«Может, повторим?» Почему итоги Первой мировой удалось подвести только в 1960-х

by Back in Future...
«Может, повторим?» Почему итоги Первой мировой удалось подвести только в 1960-х

Война была побеждена, только когда холодильник появился на каждой немецкой кухне и наполнился продуктами

Немецкие солдаты, 1915 год. Фото: DPA / TASS

«Я боюсь того, что Германия так и не узнает, что мы ее сокрушили. Если бы нам дали еще одну неделю, мы бы научили их». Эти слова генерал Першинг, главнокомандующий американскими войсками в Европе, произнес 11 ноября 1918 года. В день заключения перемирия, ознаменовавшего конец мировой войны – к несчастью человечества, оказавшейся лишь Первой. Порой кажется, что сто лет назад и впрямь не хватило пары-тройки недель боев, чтобы Вторая мировая никогда не состоялась.

Хитрый план Людендорфа

Уже в сентябре 1918-го генерал-квартирмейстер Генштаба Эрих фон Людендорф, фактически руководивший боевыми действиями Германии, пришел к выводу, что война проиграна. Тогда же в его голове родился план по спасению «чести армии»: в умах нации проиграть должна не она, а правительство, желательно с социалистами. И германской социал-демократии была предложена отравленная приманка: власть в обмен на признание своего соучастия в поражении.

В политической системе II Рейха социал-демократы были ведущей парламентской партией, раз за разом выигрывавшей выборы в рейхстаг. Но сам рейхстаг был изолирован от принятия принципиальных решений даже в мирное время, никак не влияя на формирование кабинета. А уж во время войны армия и вовсе получила полномочия, близкие к абсолютным. И вот теперь военные добровольно готовы были открыть рейхстагу двери к реальной власти, и искушение этой «революцией сверху» оказалось слишком велико, чтобы отказаться. Но, встав во главе Германии, именно политикам предстояло оформить ее катастрофу за столом переговоров с Антантой.

При этом ⁠ситуация ⁠1918 года не имела аналогов в военной истории: никогда еще поражение ⁠не было так искусно замаскировано. ⁠Несмотря на крах всех союзников Германии, главный Западный фронт ⁠трещал, гнулся, медленно откатывался под ⁠натиском дивизий Антанты, но… держался. Немецкое командование не допустило ⁠оперативных прорывов, ни один солдат неприятеля так и не ступил до перемирия на немецкую землю. Лишь высший генералитет знал, что армия держится на последнем издыхании, для обывателя же, убаюканного сдержанным оптимизмом военных сводок, 11 ноября выглядело не капитуляцией разгромленной армии, а стачкой на манер рабочих забастовок. Ведь фронт сражался, пока в тылу к власти не пришли «политиканы» и не заголосили о мире.

Так родилась легенда об ударе пораженцев в спину непобежденному немецкому солдату. Ударе, приведшему к унизительному, поистине «карфагенскому» миру.

На Германию возложили всю вину за мировую бойню – этому был посвящен отдельный параграф Версальского договора. Для немцев это звучало издевкой: ведь выстрел в Сараево, с которого начался приведший к войне Июльский кризис, сделал сербский террорист, а точкой невозврата стала всеобщая мобилизация русской армии. При чем же тут Германия? Но Антанта не желала слушать никаких аргументов. Настолько, что даже запретила Австрии публикацию документов из ее собственных архивов, касающихся отношений с Сербией.

Между тем статус агрессора влек за собой вполне конкретные материальные последствия: Германия должна была выплатить по репарациям умопомрачительную сумму в 114 млрд золотых марок (и это уже в урезанном варианте, сначала было больше). Вкупе с территориальными потерями и аннулированием Брестского мира это, как тогда виделось, обрекало страну на роль вечной парии Европы.

Да, формально по Версальскому договору Германия потеряла не так много от границ 1914 года. Но ситуация выглядит по-другому, если вести отсчет от достижений II Рейха к осени 1918-го. Вся Восточная Европа после краха России и Брестского мира была в его полной власти. И немцев грела надежда, что при любых перипетиях на Западном фронте Германия выйдет из войны равной Британии и США по объему контролируемых природных ресурсов, а значит, с перспективой на процветание и достойную жизнь. И вот все рухнуло.

Как снискать хлеб насущный?

Тут надо сказать, что вопреки расхожим представлениям, довоенная Германия была по нынешним меркам весьма небогатой страной, а Веймарская представлялась зажиточной разве что в сравнении с российской разрухой. Да, перед войной Германии удалось достичь небывалых успехов в модернизации страны. Но даже в пиковом 1913 году производительность труда немецкого рабочего составляла 57% от американского и 81% от британского. Уровень жизни в Германии 1920-х оценивался в половину от уровня жизни в США и не выше 80% от достигнутого в Англии.

К тому же в 1920-х от звонкого оптимизма вильгельмовской Германии, надеявшейся ударными темпами догнать и перегнать Америку, не осталось и следа. Миллионы немецких горожан по-прежнему жили по три–четыре человека в комнатах без электричества и ванн. Радиола, холодильник, не говоря уже об автомобиле, оставались для них несбыточной мечтой. И регулярно погружаясь в волшебный потребительский мир голливудского кино, они задавали себе вопросы: почему трудолюбивый, бережливый, талантливый немецкий народ не может обеспечить себе такую же сытую жизнь? Что для этого нужно сделать?

Ответ, который для нас лежит на поверхности, – повышать производительность труда, наращивать экспортный потенциал и так далее, – был Веймарской Германией взвешен, измерен и отброшен. Во-первых, страна была далеко не столь щедро одарена природными ресурсами, как США, не имела колониальной империи, как Британия. Во-вторых, писал Адольф Гитлер, «самое трудное состоит не в повышении производительности труда, а в расширении сбыта». И не он один так думал, коли уж классик немецкой социологии Вернер Зомбарт тоже вывел «закон сокращения экспорта».

Современник тех событий Себастьян Хаффнер объяснял позже: «Крикливые и надрывные речи Гитлера в наши дни вызывают омерзение или невольный смех, а в то время они часто имели под собой реальные факты, заглушавшие возражения у слушателей, и именно фактическое обоснование, а не крики и надрыв, принимались ими во внимание». Факты стучались в дверь: Великая депрессия, охватившая мир к началу 1930-х, заставила ключевые страны принять серию протекционистских законов. По экономике Германии, выплачивавшей за счет экспорта репарации, это било как ни по одной другой.

При этом общим местом германского послевоенного дискурса была вина «коварного Альбиона»: это английские банкиры, по мнению немцев, решили уничтожить растущего конкурента, спровоцировав Германию на войну в августе 1914-го (даром что на самом деле именно Сити в 1914-м убеждал правительство не влезать в европейскую заваруху). Что же помешает Лондону или Вашингтону еще раз подрезать жилы поднимающейся с колен стране, в любой удобный для них момент навязав Германии новую бойню? И уморить ее голодом, как в 1917–1918 годах, когда калорийность тылового пайка в Рейхе упала до 1000 ккал, а от последствий недоедания умерло от 600 до 800 тысяч человек.

Ответ Гитлера на «немецкий вопрос»

Первая мировая, таким образом, не сняла, а лишь обострила главный «немецкий вопрос» ХХ века: как самый большой и непрерывно растущий народ Европы обеспечит себе место под солнцем? Как сможет достичь чаемого уровня жизни без контроля над заморскими ресурсами и рынками, в условиях, когда страна уже сейчас не обеспечивает себя продовольствием?

Гитлеру, ставшему в 1930-х главным decision maker`ом мировой политики, ответ подсказывал Брестский мир. Там, на Востоке, Германия получит не только необходимые для конкуренции с Америкой ископаемые, но и – тут Гитлер шел много дальше творцов Бреста-1918 – зачищенную от славян землю для расселения избыточного немецкого населения. Так она обеспечит себе продовольственную автаркию, а значит, неуязвимость в грядущем межконтинентальном конфликте. Так что пусть, полагал он, лучше 3 млн солдат погибнут в борьбе за немецкий хинтерланд, чем 30 млн немцев умрут от голода.

Вот тут-то и пригодился миф об ударе в спину. Ведь получалось, что в Первую мировую немцам не хватило совсем немного выдержки. «Нам почти удалось!» – рефреном звучала мысль в мемуарах немецких военных – Гинденбурга, Тирпица, Людендорфа. «Мы должны ощущать себя великой нацией, которой просто однажды не повезло и она попала под водительство безумцев, – поминал Гитлер недобрым словом “пораженцев 1918 года”, – но ныне этот великий народ вновь свободен от прежнего неожиданного наваждения». Сейчас наваждением кажется именно его победа и то, что за ней последовало. Но тогда…

Кстати, бытует мнение, что немецкий народ требовал от Гитлера прежде всего масла, а не пушек, и фюреру удалось серьезно поднять уровень жизни страны после прихода к власти. Адам Туз в недавно вышедшей в русском переводе монографии «Цена разрушения» показывает, что это не так, а поддержка Гитлера обеспечивалась отнюдь не ростом благосостояния. «В глазах многих миллионов граждан возрождение армии представляло собой однозначно самый успешный аспект внутренней политики режима, а коллективное массовое потребление вооружений являлось более чем достаточной заменой процветания частных лиц», – пишет он.

Пушки сейчас были в глазах немцев гарантией масла (которое с 1935 года фактически нормировалось в ряде городов) в ближайшем будущем. Обыватель соглашался променять его на зрелище марширующих солдат и грохочущих танков, пока сохранялась надежда на лучшую жизнь, которую эти солдаты и танки завоюют немцам.

А когда после Сталинграда эти надежды рухнули, наворочено было уже столько, что страх коллективной расплаты заставлял весь Рейх напрягать последние силы в попытке оттянуть неизбежный конец.

Лучший ревизионист стоит на кухне

В 1944–1945 годах немецкие города превратились в филиал ада на земле. На сей раз населению Германии показали, – наглядно и убедительно, – что она действительно проиграла. Это, однако, отнюдь не означает, что немцы в массе своей тут же прозрели и проснулись 10 мая антифашистами. Признав совершенные руководством III Рейха преступления (а куда после Нюрнберга денешься?), немецкие политики, указуя на развалины страны, твердили: «Мы – тоже жертвы».

В 1950-е немецкие генералы в мемуарах создали легенду о непорочном вермахте, который не СС, который не грабил и не жег, а вел «чистую войну». Когда обсуждалось название новой армии ФРГ, то поначалу поступило предложение оставить старое – и нечего тут стыдиться. Что уж говорить о Первой мировой, в отношении которой фраза «ложь о виновности в войне» стала мемом в немецком историческом сообществе.

Формула Першинга категорически не желала срабатывать: им показали поражение, они это учли, но сделали ли вывод «никогда больше»? В 1950-е никто не знал ответа.


Карта Европы, выпущенная в ФРГ в 1959 году. Обратите внимание на восточные территории, заштрихованные как временно оккупированные поляками и Советами. Пепел реванша еще постукивал в немецких сердцах

Рубежным стал 1961 год, когда появилась книга Фрица Фишера «Рывок к мировому господству», аннигилировавшая историю о белом и пушистом вильгельмовском Рейхе, которого в 1914 году заставили обороняться. Германия готовилась к войне, Германия хотела войны, Германия виновата в войне, утверждал автор. Это была не просто бомба, это было начало самой крупной послевоенной дискуссии, тотального раскола среди немецких историков и пересмотра всей концепции германской истории ХХ века. Фишера обвиняли во всем сразу, включая предательство «честных немецких парней в фельдграу» и шизофрении. Ему припомнили членство в НСДАП и пытались не выпустить из страны на научную конференцию в США. Постепенно водоворот споров вокруг «Рывка…» затягивал в себя и вопросы Второй мировой.

Арьергардные бои «старой школы» продолжались до конца 1980-х. Но в целом можно сказать, что перелом в сознании немцев случился между 1955-м, когда Аденауэр в Москве вывел из себя Хрущева, попытавшись уравнять страдания советского и немецкого народов, и 1970-м, увидевшим Вилли Брандта на коленях перед памятником жертвам гетто в Варшаве. Появись триллер Ле Карре «В одном немецком городке» в 1950-х, он прозвучал бы пророческим набатом о грядущем появлении в Германии нового Гитлера. По выходе в 1968 году он уже читался как ненаучная социальная фантастика – слишком изменилась страна.

Не хочу преуменьшать в этом заслуги Фишера и его школы, но вклад в этот перелом двух людей, никакого отношения к исторической науке не имевших, не менее весом. Это были Джордж Маршалл и Людвиг Эрхард (последний, правда, не только не испытывал к Фишеру теплых чувств, но и пытался участвовать в его травле). Именно эти люди создали материальный базис идеологической революции немецкого народа.

Каких только вариантов будущего Германии не обсудили победители к 1945 году: и разделить ее на несколько мелких государств, и расстрелять 50 тысяч немецких офицеров, и полностью деиндустриализовать. Но в итоге был запущен «план Маршалла» – один из самых масштабных и успешных проектов реконструкции в мировой истории, позволивший Эрхарду совершить его немецкое без всяких кавычек экономическое чудо.

Если в 1920-е уровень жизни проигравших немцев составлял 80% от британского, то в 1960-е дело обстояло ровно наоборот. И молодые битлы ездили на заработки из депрессивного Ливерпуля в динамичный Гамбург. К 1962 году более четверти семей в Западной Германии имели автомобиль, зарплаты стабильно росли на 5% в год. При этом ФРГ в 1953–1992 годах выплатила 90 млрд марок репараций. Да, чуть меньше, чем начислили за Первую мировую, но ведь и ФРГ была всего лишь половиной прежней Германии. И это не помешало ей стать одной из самых процветающих стран мира.

Холодильник, недостижимая мечта немцев 1920-х, к 1960-м прописался на каждой кухне, наполнился продуктами и в союзе с Фишером победил. Победил Гитлера, Людендорфа, победил легенду об ударе в спину, «ложь о виновности в войне» и прочие идеологические построения. Холодильник оказался прекрасным наглядным пособием к историческим монографиям: они доказывали, что в 1914 и 1945 годах Германия искала счастья не там и не так, он – показывал.

Запишем это как еще один урок Первой мировой: без холодильника преодолеть позиционный тупик в войне с национальными мифами прошлого – задача не легче прорыва фронта на Сомме или взятия Вердена в 1916-м. Непонятно даже, выполнима ли она вообще. Так что ответ на вопрос – научил бы Першинг немцев чему-то полезному, продлись война еще неделю, месяц, год? – не так очевиден, как кажется. Ведь в том 1918 году полковник Маршалл был всего лишь начальником оперативного отдела у Першинга и ни о каких планах реконструкции еще не помышлял.

Константин Гайворонский Военный историк

November 12, 2018
History