«Сегодня необходима такая политика, в которой демократии было бы меньше»

Можно ли считать упадком то, что сегодня происходит с западноевропейскими демократиями

Демонстрация против выхода Великобритании из ЕС. Фото: Darren Staples / Reuters

Во всех сложившихся демократиях Западной Европы происходит падение явки на выборах и неуклонно снижается популярность партий. Тенденция находит отражение в бесчисленных экспертных дискуссиях, работах политологов и публицистов, с некоторыми из которых Republic уже ранее знакомил читателя (см., например, «Против выборов» Давида Вана Рейбрука). В книге ведущего ирландского политического ученого Питера Майра «Управляя пустотой: размывание западной демократии» (недавно вышла в Издательстве Института Гайдара) исследуется та же проблема. Автор с глубокой озабоченностью пишет о выхолащивании демократических процессов в Европе и растущей индифферентности избирателей. Между тем безразличие, как замечает Майр, «всегда было одним из наименее исследованных элементов взаимосвязи между гражданами и политической системой». О том, как в новых условиях меняется суть и форма демократии – в выбранном нами фрагменте.

Возможно, справедливо предположить, что мир сегодня более благоприятен к демократии, чем когда-либо прежде. В 2000 году около 63% от числа всех независимых режимов, при которых жило 58% мирового населения, были демократиями.

Полвека назад, несмотря на непродолжительный оптимизм, связанный с послевоенным восстановлением, только 28% независимых государств, население которых составляло 31% от мирового, можно было отнести к демократическим. Еще раньше, в 1900 году, полноценных демократий не существовало вовсе, а такие страны, как Великобритания и Соединенные Штаты, все еще сочетали распространенные демократические практики в работе государственных учреждений с жесткими ограничениями на использование права голоса.

В результате более и менее устойчивых волн демократизации за последние сто лет демократия смогла прижиться и широко расцвести. Неудивительно, что XX век был назван «демократическим веком». В своей речи по случаю открытия Нобелевского симпозиума Аксель Хадениус высказал мысль: «Принципы демократического правления… торжествуют». Возможно, более важным было то, что к концу столетия эти принципы казались совершенно бесспорными. «После падения Берлинской стены, – как отметил на той же встрече Хуан Линц, – ни одна антидемократическая идеология не рассматривалась ни политиками, ни интеллектуалами, ни религиозными лидерами в качестве альтернативы демократии».

О какой именно демократии шла речь? Еще в 1980-е годы такой вопрос мог бы показаться странным. Тогда, и особенно в самый разгар холодной войны, мир был разделен на три лагеря: страны первого мира, к которым относились капиталистические и в основном демократические государства; страны второго мира, представленные Советским Союзом, Китаем, а также остальной частью коммунистического лагеря; страны третьего мира, которые не были ни демократическими, ни могущественными, однако их обхаживали и за влияние над ними боролись страны первого и второго мира. В подобной международной политической обстановке демократия была «просто демократией». И хотя для ученых и политиков было важно проводить различие между демократическими и недемократическими режимами, особенно в условиях холодной войны,а также выделить типы недемократических режимов, демократический лагерь, как правило, оставался недифференцированным.

Только после 1989 года различия между типами демократических режимов вышли на передний план. Прежняя категория стран первого мира, которая теперь стала как никогда расплывчатой, вскоре была заполнена до отказа, и становилось все более очевидно, что не все демократии похожи друг на друга. К примеру, Ларри Даймонд и Фарид Закария в своих работах указывали на различия между зрелыми либеральными демократиями, давно установившимися на Западе, и более ограниченными «электоральными» и «нелиберальными» демократиями, которые появились тогда в странах бывшего второго и третьего мира. Другие исследователи выделяли популистские или делегативные демократии.

К концу XX века эта область исследований заметно расширилась, так что появилось более пятисот различных интерпретаций демократий.

Словом, к тому ⁠времени, ⁠как политическое пространство стало открытым для демократии и демократов, как ⁠заметил Линц, дать определение самой ⁠демократии становилось все сложнее: общие очертания внезапно стали более размытыми, ⁠границы сделались менее четкими. В частности, ⁠стало понятно, что определение демократии посредством базовых процедур, ⁠особенно связанных с электоральным процессом, а также с идеей народной демократии, перестало быть актуальным. Обращаясь к традиционному мэдисоновскому или конституционному подходу к демократии, различные теоретики и влиятельные исследователи стали приуменьшать важность или центральное значение принципа народного голосования и вместо этого делать акцент на необходимости институционального плюрализма, а также взвешенного и экспертного способа принятия политических решений.

«Выборы – существенное, но не единственное достоинство государственной системы, – утверждает Фарид Закария и добавляет: – Сегодня нам необходима такая политика, в которой демократии было бы не больше, а меньше». Другими словами, хотя выборы и другие формы народной демократии остаются важными в определении демократии конца XX столетия, они все же больше не служат единственными гарантами легитимности. Более того, складывается впечатление, что структуры власти и принятия решений должны быть защищены от народа и от чрезмерного «внешнего влияния» (input). Кажется необходимым создать «сферу, которая была бы защищена от перераспределительных целей» и которая «служила бы цели демократии, ограждая демократически установленные цели государства от хищнических посягательств со стороны временной политической элиты».

ЕС, пожалуй, занимает здесь особое положение. Он не является ни национальным государством, ни привычной формой наднациональной или международной организации; это не часть национальных политических систем Европы и не самостоятельная политическая единица. Это явление видится исключительным в том смысле, что в нем отсутствует «демос» – следовательно, по определению (или по утверждению экспертов) ЕС является системой, которая не может функционировать демократически. Карлхайнц Нойнрейтер в данной связи довольно пессимистичен: «Нет никакого шанса на построение демократии в ЕС, потому что нет никакого европейского народа, нет никакого демоса. Нет демоса – нет демократии, здесь все просто». Со временем, конечно, по мере дальнейшего обучения и социализации такой европейский демос может появиться, и тогда можно будет говорить о конструировании настоящей демократии внутри того, что сейчас называется Европейским союзом. Однако до наступления этого момента мы должны ��удем иметь дело не с народной демократией, а с чем-то иным.

Конечно, политическую систему Европейского союза едва ли можно назвать антидемократической: она открыта и доступна для представительства различных интересов, она благоприятствует участию и сотрудничеству со стороны различных лобби, коалиций интересов и иных игроков, а ее парламент действительно эффективно, хотя и не всегда намеренно, обеспечивает представительство. Но даже если система не антидемократична, она все же недемократична по крайней мере в привычном послевоенном европейском смысле этого слова: в системе ощущается нехватка демократической подотчетности, ориентации на легитимность на «входе» и неизбираемость лиц, принимающих решения.

Иначе говоря, у нас есть право участвовать в принятии решений на европейском уровне, даже если сейчас мы им редко пользуемся; у нас есть право быть представленными в Европе, даже если подчас трудно понять, как и когда осуществляется это представительство; однако у нас нет права на организацию оппозиции внутри европейской политии. В Европе отсутствует институциональная связь власти и оппозиции именно на уровне ЕС. Мы знаем, что если оппозиция такого рода не будет представлена, то это может привести либо к (a) упразднению значимой оппозиции и к более или менее полному подчинению, либо к (б) мобилизации принципиальной оппозиции по отношению к политической системе в целом – к антиевропейской оппозиции и евроскептицизму. И естественно, что это верно и для национальной политики, где растущий вес ЕС и его непрямое влияние на национальную политику усугубляет демократический дефицит и тем самым сужает возможности для классической оппозиции на национальном уровне. Поэтому и здесь тоже мы можем ожидать упразднение оппозиции или мобилизацию новой (возможно, популистской) принципиальной оппозиции.

Отчасти проблема еще и в том, что очень сложно провести грань между «европейским» и «национальным». Иными словами, с продолжением процесса евроинтеграции становится все сложнее и сложнее рассматривать государства-члены как одну сторону мнимого разделения, а некий особый наднациональный союз – как другую. Вместо этого обычно мы видим обе стороны вместе и в одно время. Так, например, один из подходов в литературе о ЕС посвящен тому, как ЕС «бьет по странам», тогда как другой, поновее, уделяет большее внимание тому, как «страны» – национальные государства – «бьют по Европе». В действительности они «бьют» друг по другу; ЕС –это также и государства-члены. Однако на практике становится очень сложно отделить европейское от национального; два понятия становятся тесно связанными друг с другом, и неудовлетворенность Европой неизбежно перерождается в нечто более общее – скептицизм по отношению к политической системе. Другими словами, когда мы говорим о евроскептицизме и об оппозиции в Европе, мы иногда говорим о скептицизме и оппозиции по отношению к национальным институтам и формам управления. Это скептицизм по отношению к тому, как нами управляют, и он, на мой взгляд, по крайней мере частично, обусловлен возрастающей изоляцией оппозиции внутри системы – европейской, национальной или же той и другой одновременно.

Это также является одной из причин того, почему наша политическая среда стала такой благодатной почвой для нарождающегося популизма. В какой-то степени это предвидел Роберт Даль полвека назад, когда говорил об упадке оппозиции и «избытке консенсуса» и о типе оппозиции, которая может развиться в западных демократиях в будущем. Размышляя о будущем, он предсказывал возможное появление «принципиальной оппозиции», направленной против самой существующей формы правления. Под сомнение могут ставиться не только конкретные политические решения или политические персоны, но и само политическое устройство:

Одним из возможных источников отчуждения в западных демократиях, которые могут порождать новые формы структурной оппозиции, служит сам новый демократический Левиафан. Под демократическим Левиафаном я понимаю такой тип политической системы, который является продуктом долгой эволюции и жесткой борьбы, ориентированным на благополучие, централизованным, бюрократическим, прирученным и управляемым посредством конкуренции хорошо организованных элит и, с точки зрения простых граждан, несколько отстраненным, дистанцированным и обезличенным… Политика этого нового демократического Левиафана – это прежде всего политика компромисса, приспособления, переговоров, торга; она держится на профессиональных и квазипрофессиональных лидерах, которые составляют лишь небольшую часть всеобщего гражданского организма; это политика, которая отражает приверженность добродетелям прагматизма, умеренности и постепенных изменений; политика, которая неидеологична и даже антиидеологична. Этот новый Левиафан [рассматривается многими гражданами] как слишком отдаленный и бюрократизированный слишком приверженный переговорам и компромиссу, [и] слишком похожий на инструмент политических элит и технократов.

Политическая оппозиция дает голос. Теряя оппозицию, мы теряем голос, а теряя голос, мы теряем контроль над нашими политическими системами. И совершенно не ясно, как этот контроль можно вернуть в Европе или в национальных государствах и как мы можем в конечном итоге вернуть смысл этой важной вехе на пути к построению демократических институтов.

Republic