Настоящая цифровая экономика. О чем говорит рекордный рост ВВП?

Mожет, мы настолько не знаем страну, что она сама выживет, несмотря на попытки руководства ее угробить?

Фото: Владимир Астапкович / РИА Новости

Рекордный за 6 лет показатель роста ВВП – 2,3% в 2018 году – говорит о серьезных успехах цифровой экономики. Не той цифровой, которая описывается в планах «прорыва» и должна стать двигателем российской автаркии, а настоящей – отчетной, «палочной» экономики, которая только и имеет значение для российской системы управления. И которая все менее связана с реальной экономикой.

Как отчитаться

Напомним, что после непонятного пересчета Росстатом экономика в 2018 году выросла на 2,3%, тогда как самые оптимистичные прогнозы Минэкономразвития ограничивались 2%, а эксперты предрекали 1,0–1,8%.

Конечно, многие видят в этом руку министерства, которому с недавних пор Росстат подчиняется (вопреки рекомендациям международных организаций). Буквально накануне объявления о суперросте сменился руководитель статистического ведомства. В условиях тотального недоверия к власти и недостаточной прозрачности отчетов конспирология естественна – а такие действия Росстата только усиливают недоверие.

Действительно, Минэкономразвития отвечает за рост экономики – перед президентом, не перед обществом. И если президент ставит задачи вырасти до определенной цифры (а мы должны обеспечить 3–3,5% роста ВВП ежегодно), нужно стараться соответствовать, то есть на очередном совещании называть цифры, хотя бы обозначающие позитивную динамику.

Тут можно ⁠вспомнить, ⁠что цифры, называемые президентом в ходе посланий или общения с народом ⁠или журналистами, все более расходятся ⁠с действительностью. Но гражданам от этих цифр ни жарко ни ⁠холодно – ситуация в экономике явлена им ⁠в объективной реальности снижающихся 6 лет доходов. Поэтому какая разница, ⁠что говорит президент? Если он скажет, что экономика выросла на 10%, ничего по существу не изменится – граждане привычно покрутят пальцем у виска и вернутся к ежедневным заботам.

Свежая новость о реальной и постановочной экономике: учебник «Экономика» для 10–11-х классов, написанный Игорем Липсицем, не включен в федеральный перечень учебников. Министерство просвещения заказало экспертизу учебника, в результатах которой есть следующие формулировки: «Вопросы для обсуждения не способствуют любви к Родине», «Приведенные примеры не способствуют любви к Родине». Издательство предлагает автору включить в учебник «материалы о планах ближайшего экономического прорыва» и «об импортозамещении как одном из направлений современной экономической политики, формирующих у обучающихся чувство гордости за страну».

Избыточное население

Однако расхождение официальной и реальной экономики имеет более серьезную основу. Как считает большинство экспертов, рост ВВП в 2018 году был обеспечен главным образом экспортерами – именно они внесли наибольший вклад. Рост цен на нефть и девальвация рубля привели к такому успеху. При этом, как замечает, например, директор аналитического департамента «ЛОКО-Инвест» Кирилл Тремасов, в отличие от 2000-х сверхдоходы от экспорта сегодня почти не просачиваются в остальную экономику. Бюджетное правило сейчас более жесткое, правительство сильно экономит в ожидании долгой жизни под санкциями, а сами экспортеры гораздо меньше инвестируют внутри страны, выплачивая рекордные дивиденды (не зря в прошлом году их попросили «поделиться» – но, похоже, эта просьба закончилась в основном предоставлением им новых льгот).

Экономисты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон в своей известной книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные» различают экстрактивные и инклюзивные государства: в первых военная элита и трудовое население разделены, но зависят друг от друга – элита охраняет население и собирает с него доходы; во вторых сословных границ нет, элита формируется на принципах меритократии, что благотворно сказывается на экономическом росте. Историк Александр Эткинд предложил третий термин – суперэкстрактивное государство – для описания стран с сырьевой зависимостью. В них элита эксплуатирует ресурсы почти без участия населения, собирая доходы в виде прямой ренты. Население для такой модели становится избыточным и зависит не от своего труда, а от благотворительности элиты.

Эткинд написал это в 2013 году, и примерять к российской ситуации его теорию можно было и тогда. Сегодня мы наблюдаем развитие ситуации – она становится более, что ли, откровенной. На благотворительность у элиты денег уже нет, население становится все менее нужным.

К слову, как пишет «Коммерсантъ», неплохой вклад в рост ВВП внес и рост потребительского кредитования – при том что само потребление стагнирует: темпы роста конечного потребления замедлились до 1,9% в 2018 году против 3% в 2017 году, а доля конечного потребления в ВВП за год снизилась более чем на 3 процентных пункта. То есть граждане потихоньку залезают в долговую кабалу, что позитивно сказывается на статистике ВВП (но угрожает финансовой стабильности, по мнению Центробанка).

Невидимый мир

Странное подобие оптимизма в этой ситуации может быть связано вот с чем. Наравне с конспирологией резкий пересмотр Росстатом данных объясняют крайне низким качеством статистики. Давно известно, что федеральная и региональная статистика не совпадают; «палочная» система на местах порой принимает совсем причудливые формы; госзаказ на «правильную» статистику в последнее время растет (спросите у медиков, например) – все это приводит к предположению, что модели Росстата на самом деле описывают какую-то другую экономику, не связанную с реальной. Это то, о чем во всех выступлениях говорит профессор НИУ ВШЭ и научный руководитель фонда «Хамовники» Симон Кордонский: мы совершенно не знаем, что происходит в России, как живут в ней люди, как работают и сколько их вообще.

Так вот, может, мы настолько страну не знаем, что она как-то сама по себе выживает и выживет, несмотря на активные попытки угробить ее, предпринимаемые наверху?

Андрей Синицын Шеф-редактор «Мнений»