Почему поддержка власти на Украине и в России имеет мало общего с демократией или авторитаризмом

by Back in USSR
Почему поддержка власти на Украине и в России имеет мало общего с демократией или авторитаризмом

Потеря общего языка в разговорах о политике происходит не только в результате идеологических усилий власти

13 марта в МВШСЭН с лекцией о «Драматургии государственной власти в Украине и России в условиях современного капитализма» выступила Джессика Пизано из Новой школы социальных исследований (Нью-Йорк). Republic публикует сокращенную версию выступления. 

В попытках описать изменения политического порядка в XXI веке политологи обычно обращаются к таким очевидным понятиям, как «демократия» и «авторитаризм». Или же к слову «либерализм» и его антиподам: «консерватизм», «республиканизм», «популизм». Но насколько адекватно вышеозначенные понятия способны передать, как отдельно взятый человек, будь то в Америке или в Восточной Европе, ощущает на себе государственную власть? Не настало ли время модернизировать наш понятийный аппарат?

Проблема теории

Большая ⁠часть ⁠литературы по социальным наукам, посвященной взаимоотношениям между людьми и государством, ⁠опирается на дуализм, который признает ⁠только две разновидности политической субъектности индивидуумов. Первое проявление субъектности ⁠представляет собой колонизированное сознание, зомби, ⁠якобы бездумного коллаборациониста, лишенного всяческой индивидуальной автономии и соглашающегося ⁠с проектами авторитарных лидеров. Второе проявление – либерала или колонизированного субъекта, который доблестно поднимет сжатые кулаки, протестуя против проектов подавляющего его государства.

Этот дуализм лично я воспринимаю как остро стоящую как моральную, так и аналитическую проблему. Предполагая, что сторонники партий власти в любом национальном контексте представляют собой зомбированные массы, вы лишь поддерживаете дискурс партии власти, которая разделяет общество на «своих» и «чужих» и отторгает либеральную оппозицию, отказывая ей в полноценном членстве в демосе.

Предлагаемый нами теоретический подход нацелен на глубинный анализ политэкономии поддержки партий власти. Он позволяет объяснить, при каких условиях люди соприкасаются с агентами власти и в чем для индивидов состоит действительный смысл выборов и других форм политического участия. В качестве примеров для этого текста я возьму эмпирическое исследование одного из юго-западных регионов Украины, который мы изучали в период с 2004 по 2014 год.

Закат колхозов и усиление зависимости

Во время проведения исследования я жила на участке женщины пенсионного возраста. Ее дом находился в небольшой, исторически принадлежавшей Венгрии деревне в нескольких километрах от границы с Евросоюзом. Двадцать лет назад участие в выборах в этом сообществе означало единогласное голосование за партию власти. Например, на знаменитом Всеукраинском референдуме 2000 года более 90% местного населения поддержали предложения президента Леонида Кучмы.

Подобно тому, как это до сих пор происходит в некоторых областях промышленно развитого востока Украины, организация экономических институтов там способствовала такому сотрудничеству. На тот момент колхозы еще не подверглись реформе по распределению земельных паев. Люди зависели от сети взаимодействий и ресурсов, прикрепленной к месту работы, профсоюзу, церкви и другим организациям. Вместе с руководителями правительств, начиная с глав региональных администраций и заканчивая членами сельсоветов, эти коллективы активно и успешно поощряли своих членов и избирателей оказывать поддержку действующим должностным лицам. Они давали понять, что отсутствие поддержки приведет к потере экономических выплат, пособий и услуг, которые в советское время люди воспринимали как должное.

К 2010 году организация экономической жизни в данных местностях подверглась глубоким трансформациям. На месте колхозов появлялись частные лизинговые компании, в основном полагающиеся на наемную рабочую силу. Хозяйства все больше зависели от денежных переводов членов семей, работающих на стройках в Польше, Венгрии и в Крыму. В результате при недостатке рабочей силы и из-за нерентабельности мелкого сельскохозяйственного производства животноводство на многих личных подсобных хозяйствах постепенно исчезло. Люди начали работать в сфере услуг, получая дневную оплату. Все больше и больше давление рыночных сил на сельское хозяйство, будь то на крупных частных предприятиях или в сельских дворах и на участках, подвигало аграрные сообщества к новому экономическому строю, делая их зависимыми от продажи товаров, произведенных за тысячи километров, оставляя хозяйства зависимыми от изменений в мире далеко за пределами их деревень.

Если в первые годы после независимости Украины люди в этих сообществах в основном опасались ранних заморозков, весеннего наводнения или засушливого лета, то теперь по их жизням ударяли трансформации пограничных режимов, инфраструктурные изменения и погода на мировых рынках. По мере того, как экономические отношения становились все более децентрализованными и фрагментированными, то же происходило и с механизмами, которые заставляли местных жителей сотрудничать с агентами власти, занятыми переизбранием действующих политиков.

Децентрализация и фрагментация изменили взаимоотношения людей с государственной властью, однако это не транслировалось в свободу от давления со стороны ее агентов. Напротив, те кто оставались встроенными в сельскую экономику, подверглись уже новым механизмам принуждения и убеждения.

Политические и экономические изменения, которые перестроили экономику многих сельских хозяйств, также создали новые возможности для местных лидеров. К 2010-м в этом приграничном районе оформились три группы фигур с доступом к удовлетворению целого ряда базовых потребностей: мэр деревни, крупный землевладелец и местные религиозные институты. До 2013 года все они были напрямую или косвенно связаны с Партией регионов Виктора Януковича. Сегодня я остановлюсь на примере мэра деревни.

Мэр и земля

Говорят, мэр являлся крестным отцом ребенка крупного регионального политического деятеля. Обесславленного жителями деревни мэра терпели потому, что в качестве альтернативы выступали аутсайдеры – российские граждане, которые переехали в регион в течение последних нескольких лет и теперь хотели баллотироваться на государственную должность. Действующий мэр многократно побеждал на местных выборах – порой видимость конкуренции была здесь даже тогда, когда ее не было на общеукраинских выборах.

Одной из обязанностей мэра было осуществление контроля за пользованием и владением усадьбами и пастбищами. Он тщательно следил за тем, чтобы поддерживать в жителях деревни постоянный страх перед угрозой отчуждения земли. Такое беспокойство казалось им оправданным в свете длинной истории постепенного размывания границ общей собственности. Причем новые границы каким-то удивительным образом всегда оказывались частью богатства семьи мэра.

Раз за разом мэр расширял свои земельные владения, передвигая и включая в свою собственность новые пастбища, деревенские дома и пастушьи тропинки. Учитывая сложность и высокую стоимость оформления права частной собственности на жилье, даже возможность людей оставаться в своих домах, которые их деды и бабки строили или восстанавливали после войны, могла зависеть от прихоти мэра.

Когда непосредственно перед выборами секретарша мэра подкатывала к их воротам с наличными деньгами от Партии регионов, большинство людей, по рассказам, принимали деньги. У некоторых – например, пожилых женщин без взрослых сыновей и мужей – потребность в деньгах стояла очень остро. Но для многих других главным фактором подобного соглашательства становился страх вызвать раздражение мэра, который мог в любой момент найти их приусадебный участок привлекательным, в то время как для них эта земля являлась средством к существованию и последним оплотом против экономического кризиса, единственной вещью, из-за которой «люди будут убивать друг друга». Тому, кто слышит, как люди это говорят, покупка голосов перестает казаться фактом коррупции и представляется скорее предложением, от которого нельзя отказаться.

Гарантии независимости

В то же самое время другие жители того же села были защищены от давления со стороны агентов государства. Так, скромную пожилую пару со взрослыми детьми, которые имели безопасную работу за границей, нельзя было купить, а партийные агенты в процессе распределения наличных денег регулярно пропускали их дом. Акушерка с платной клиентурой в региональной больнице также могла избежать местного давления – даже несмотря на то, что ее главврач мог гарантировать, что она, как и любой другой работник здравоохранения, у избирательной урны будет вести себя как нужно. И начальники молодых людей, продававших китайские подделки в киосках туристам из Словакии, не особенно беспокоились о том, голосуют ли их подчиненные на выборах.

Таким образом, соседи, живущие на первый взгляд в похожих обстоятельствах, на самом деле существовали в совершенно разных мирах, когда дело касалось их опыта соприкосновения с государством. Некоторых призывали на сцену политического театра, а других – нет. Это главное отличие от ситуации в начале 2000-х, когда большая часть советских экономических институтов все еще оставалась более или менее нетронутой, и фактически все без исключения подвергались давлению со стороны начальников, которое осуществлялось посредством этих институтов.

Сегодня некоторые живут в страхе потерять средства к существованию, в то время как других оставили в покое (в особенности тех, кто задействован в частном секторе услуг или имеет источники дохода за рубежом). В результате некоторые жители этой отдельно взятой деревни ощущали себя политически свободными, в то время как их непосредственные соседи чувствовали давление государства в большинстве сфер своих жизней.

То, как люди переживают принуждение и убеждение, – отдельная зона политической жизни. От этого зависит тип общественного договора, в рамках которого они существуют. Из-за этого люди, живущие в одном и том же месте, вырабатывают радикально разные убеждения о роли государства и даже разные понимания его легитимности.

Капитализм, а не популизм

Какие выводы мы можем из этого сделать?

Во-первых, стимулы, побуждающие людей следовать требованиям агентов государства участвовать в политическом театре, распределены по территории неравномерно. На территориях Украины и России опыт людей при взаимодействии с агентами государства меняется от улицы к улице, от семьи к семье. В некоторых административных регионах гораздо больше учреждений и политических институтов, которые призывают граждан к участию в политическом театре. Однако и в таких случаях даже у соседей зачастую разный опыт: кто-то является объектом принуждения или убеждения, а кто-то нет.

Если изобразить это на карте, то получится, что участие людей в драматургии государственной власти представляет собой пятнистую поверхность с контурами, прорезающими семьи, общины и административные регионы. Это помогает нам понять, почему в последние годы происходила потеря общего языка, нарушавшая отношения между друзьями, супругами и поколениями одной семьи.

Во-вторых, если отодвинуть в сторону классические политологические типологии, то можно увидеть контуры иной материальной истории. Она в меньшей степени связана с инструментами авторитарного контроля как такового и скорее отражает глобальные сдвиги в процессах формирования взаимных обязательств между государствами и индивидами. В той украинской деревне, как и в других местах на Украине и в России, деятельность агентов государства – в контекстах как конкурентных, так и неконкурентных электоральных процессов – приводит к результатам, которые могут выглядеть как некие формы авторитаризма, и именно так их в последнее время описывают политологи. Однако такой эффект достигается благодаря наличию экономической нестабильности и экономического риска.

Если взглянуть на людей не как на зрителей политического театра, но как на актеров на сцене, где происходит основное действие, то мы можем увидеть совершенно другую картину. На сцене актеры политического театра выглядят не как безмолвные участники фарса, которых обманывает или принуждает слепое и репрессивное государство, а как самостоятельные политические игроки, реагирующие на целый ряд социальных ограничений и стимулов, которые параллельно трансформируются в глобальном масштабе.

В-третьих, с позиции участников политического театра, источником угрозы их привилегиям и компенсациям являются люди, с которыми они непосредственно знакомы: их начальники и коллеги, члены их сообществ, учителя их детей. Лицо власти сегодня является локальным и лично знакомым. И расстояние от национальных столиц не означает расстояние от теплых объятий государства.

Конечно, манипулятивные тактики возникают оттого, что региональные лидеры хорошо понимают ожидания, исходящие из национальных столиц. Однако когда люди сталкиваются с государственной властью, то она предстаёт перед ними не в форме давления со стороны сидящих где-то далеко бюрократов, а как отношения с хорошо знакомыми людьми внутри локального сообщества.

Именно поэтому некоторые люди могут одновременно с презрением относиться к давлению со стороны государства во многих сферах жизни и в то же время выражать национальным лидерам искреннюю признательность.

Наконец, анализ различий в опыте людей на местах способен помочь нам увидеть, как меняется значение, которое индивиды придают политическому участию. Только так можно понять реальность, где население разделено на тех, чье понимание выборов находится в рамках либеральной модели, и тех, кто в течение последних двадцати лет пришел к пониманию выборов как к гражданскому долгу, к поводу выразить лояльность, к возможности принять участие в сделке.

В этой сделке платой за бюллетень или выход на площадь с целью демонстрации поддержки правительства является возможность избежать экономических рисков, связанных с вероятностью отчуждения земли, лишения прав собственности, эрозией системы социальной защиты. Реалии нам хорошо известны: если вы поддерживаете партию власти, вы сохраняете работу в бюджетной сфере, ваш бизнес не подвергается проверкам и закрытию, ваш ребенок имеет возможность ходить в детский сад, ваш профессор ставит вам зачет, ваша деревня получает газопровод. Для этих людей логика политического участия заключается в сохранении своего уровня жизни.

В этом контексте мы начинаем видеть очертания того, что иногда называют «популизмом». Когда лидер говорит «мы», он не просто обращается к своим сторонникам, он имеет в виду политическое сообщество, границы которого определены особым социальным контрактом. Но контуры этого воображаемого сообщества сторонников определены не приверженностью людей к идеологии, а главным образом их участием в материальном обмене. Из-за того, что лидеры любят использовать национальную риторику, иногда может показаться, что эти границы сообществ зависят от идентичности, – но на самом деле они зависят от экономики. Вне зависимости от того, какова риторика политических лидеров, их ориентация на большинство необязательно связана с этнической идентичностью или отношением к месту проживания, ее корни во взаимообменах, из которых и состоит драматургия власти. Виртуальная граница вокруг лидера отдельно взятого сообщества может быть размытой по краям: если нет quo, то нет и quid.

Сегодня политический ландшафт меняется, и, возможно, это вызов для либеральной демократии. Однако эти изменения не свидетельствуют ни о кризисе либерализма (по крайней мере, в его политическом понимании), ни о кризисе демократии, как часто приходится слышать от специалистов по политическим режимам. Эти изменения представляют собой кризис капитализма.

Видеозапись выступления.

Джессика Пизано Заведующая департаментом политических наук Новой Школы Социальных Исследований (Нью-Йорк)

April 25, 2019
Future