Тайный канон Китая

С древности в Китае существовала утонченная стратегия коммуникации и противоборства, которая давала возможность тем. кто ею овладел, успешно манипулировать окружающими людьми - партнерами, подчиненными, начальниками. Эта хитрая наука держалась в тайне и малоизвестна даже в самом Китае. Теперь русский читатель может ознакомиться с ней в заново исправленных переводах одного из ведущих отечественных китаеведов. В.В.Малявин представляет здесь три классических произведения из области китайской стратегии: древний трактат "Гуй Гу-цзы", знаменитый сборник "Тридцать шесть стратагем" и трактат Цзе Сюаня "Сто глав военного канона".

Введение

Заглядывать в древнюю мудрость другого народа и соблазнительно, и страшно — получится ли хоть что-то понять (и не пойдет ли во вред неправильно понятое), не нарушится ли привычный ход вещей и есть ли чужой старинной мудрости применение в современном мире, тем более в таком рациональном деле, как бизнес и коммуникации? Ведь нам обещают именно это: тексты, написанные много веков назад, в иной культуре, окажутся практически полезными и более соответствующими повседневной жизни, чем руководства успешных людей, известных в нашей цивилизации и в нашем веке.

Составитель «Тайного канона Китая» словно посмеивается над нами: то говорит, что всю эту непостижимую китайскую премудрость мы уже знаем, заключаем в себе, то вдруг заявляет, что к восприятию мы не готовы, точнее, готовность к восприятию определяется не так, как мы привыкли, не какими-то сданными экзаменами, усвоенными методами, а собственным внутренним состоянием, которое мы как раз и не умеем определять, а чтобы его определять, нужна эта древняя мудрость... Порочный круг, с точки зрения западной логики, а для китайской мудрости — первооснова, цикл бытия и постижения.

Хорошо, мы это приняли, цикл — образ известный, спираль развития. Начинаем движение по спирали, хотим проверить, на какой стоим ступени — и вновь нас огорошивают. Нет верха и нет низа, подъем может оказаться спуском, чтобы стоять на месте, нужно бежать — нет, неверно, бежать, чтобы стоять, это западная анти-логика, из «Алисы в стране чудес». Мудрость Востока не требует лишних усилий. Чтобы продвигаться, нужно стоять. Сидеть в позе лотоса. Спать и видеть сны. Бабочке снится, что она — Лао-Цзы, или китайскому философу снится, что он — бабочка? Или снится бабочке, что она — Лао-цзы, которому снится, что он бабочка, которой снится, что она — Лао-Цзы? Где верх и низ в такой системе отношений с миром? Все равноценно, все легче бабочки, легче вздоха, все возможно.

Эта странная книга предлагает научиться тому, чему вроде бы и нельзя научиться — легкости. Множество парадоксов снова и снова указывают на сердцевину восточной мудрости: не делай лишних движений. Вслушивайся в собеседника, дай ему пройти навстречу тебе, не бросайся наперерез. Используй силу противника. Живи и наслаждайся каждым мгновением, всматривайся в раскрывающийся цветок возможностей, не торопись.

В какой-то момент мы привыкаем и — опять-таки по привычке сопоставлять новое знание с ранее приобретенным — поддакиваем: использовать силу противника, этому и детей на единоборствах учат. В коммуникации то же самое, понятно. Лишних движений не делать, не суетиться, растить свою внутреннюю жизнь — тоже хорошо. И в тот момент, когда мы, как нам кажется, расслабляемся, раздается окрик сэнсэя: не напрягайтесь! В тот момент, когда мы утешаем себя мыслью о легкости, о бабочке — нам вдруг напоминают знакомую и западному человеку притчу о бабочке, взмахнувшей крылом на одном конце мира и вызвавшей цунами на другом. Чаще всего Владимир Малявин произносит формулу, знакомую нам по христианской традиции (то есть нечто наше, внутреннее) — «могущий вместить да вместит». Услышав знакомые слова, мы вновь понимаем, как незнакомо нам то, о чем говорится в книге.

Чтобы вместить, нужно опустошить себя. Отказаться от известного. Отойти от самого себя. Растянуть мгновение так, чтобы настоящего не стало, но проступило будущее. Если получится исполнить такое упражнение, то книга уже принесла пользу.

1. Риторическая стратегия и стратегическая риторика

1.1. Европейские (греческие) трактаты о риторике не уступают древностью первому из включенных в канон текстов — Гуй Гу-Цзы. Важность искусства убеждать очевидна родоначальникам европейской мысли так же, как и родоначальникам мысли китайской. А дальше китайская мудрость велит нам, признав общую основу, вглядываться в отличия.

1.2. Античный оратор не видит ограниченности своего культурного кода, поэтому нам зачастую требуется комментарий. Китайский мудрец опирается на универсалии: любой читатель сразу же понимает, как и почему действует тот или иной прием из арсенала мудреца. Сноски переводчика поясняют смысл терминов, а не реалии и не реакции.

Знаменитая сцена у Шекспира, когда Антоний взывает к толпе («Римляне, сограждане, друзья»), натравливая чернь на убийц Цезаря, интуитивно понятна: знатный человек притворным равенством обольстил простолюдинов. А как тем же словом «сограждане» Цезарь образумил войско, отказывавшееся идти в бой? Тут требуется комментарий: солдаты привыкли к обращению «товарищи», назвать их «гражданами» — лишить статуса воина, разорвать символическую связь с полководцем.

В европейской культуре символом выступает слово. Китайский мудрец считает слово пустым: если удается похвалой или посулами добиться от немудрого партнера нужных действий, это чистая прибыль, «что-то за ничто». Насыщенная китайская символика охватывает действия, происходящие на тайном уровне реальности перемен.

Место оратора в китайском трактате занимает мудрец, тот, кто способен не только говорить, но и улавливать реальность, а также ее изменять. Вождь (государь) вообще не выступает в качестве оратора, нет аналогов приведенному выше примеру с Цезарем и Антонием. Государь являет дела, и народ признает мудрость этих дел.

1.3. Универсальность человеческих ситуаций, культурных кодов и реакций проистекает из предполагаемой китайской философией единой природы человека. Первой задачей мудреца становится самопознание: знание себя поможет понимать других. Единство человеческой природы не отменяет деления на «своих» и «чужих», несовпадения интересов и тонкого различия между многочисленными типами людей.

Это одна из особенностей, которую следует учитывать при ведении переговоров с китайцами. В западной практике переговоров рекомендуется эмпатия, поиск точек сближения, умение поставить себя на место собеседника и проявить готовность учитывать его интересы, уступить во имя согласия. Все это издавна применяется в Китае, но как «военная хитрость». Тот, кто умело (и искренне) проявляет сочувствие, не уступает, а, напротив, готовится подавить волю собеседника и манипулировать им.

Следующий шаг после работы самопознания — вслушиваться в собеседника. В отличие от европейской, китайская риторика уделяет большое внимание молчанию.

Также и эта особенность (и в целом китайское умение выжидать, и «управлять недеянием») сбивает с толк�� европейских партнеров, которые стремятся к активному спору и молчание воспринимают как уступку. Китайский мудрец молчанием побеждает.

Китайское искусство убеждать подчинено определенному ритму: сначала открываться партнеру по переговорам, делая предложения, выявляя желания партнера и ободряя его надеждой на достижение поставленных целей, потом «закрываться», то есть отказывать, проверяя, насколько эти желания подлинны и сильны.

Цзе Сюань в трактате о военном искусстве то же самое советует применительно к противнику: разведывательные атаки и отступления, притворные уступки.

1.4. В европейской риторике действует оратор, обученный убедительной речи, в том числе лжи. В китайском каноне действует мудрец, постигший бытие и применяющий ложь наравне с истиной. Самая большая проблема для западного партнера: то, что мы бы назвали притворством, обманом, дурным делом, в китайской философии естественная часть бытия. Обман следует за правдой, как свет за тенью, китайский мудрец вникает в чужой обман и создает свой, еще более замысловатый и еще более точный. Его интерес к противнику и сочувствие, то есть умение поставить себя на место другого, искренни.

1.5. Китайская риторика неразрывно связана со стратегией. Приемы убеждения основаны не на искусном владении речью, а на умении вызнать слабые места противника и его намерения, внушить ему ложные представления и надежды, поэтому переговоры уподобляются войне. С другой стороны, война в китайской философии также состоит в большей степени из хитростей, подобных тем, которые используются в переговорах.

1.6. «Война хитростей» имеет несколько преимуществ перед «открытой честной дракой».

• Война хитростей — единоборство с минимальным ущербом для людей и имущества.

• Война хитростей вынуждает постигать противника, стремиться сделать его в результате победы «своим», а не уничтожить. Ее цель — благой мир.

• В войне хитростей побеждает достойнейший — мудрый и сострадательный, что в итоге будет благом и для проигравшего.

Составитель сборника предполагает, что в современных войнах, тотальных (охватывающих все стороны бытия и весь мир) и происходящих главным образом на уровне пропаганды, в головах людей, а не в плоскости «реальности», китайская риторическая стратегия и стратегическая риторика окажутся наиболее выигрышными.

2. Разрывы реальности и реальность разрывов

2.1. Конечной целью самопознания оказывается отрешение личности от себя. Индивидуальный опыт обобщается до понимания человеческой природы, а затем снова конкретизируется, но уже применительно к другому человеку, его желаниям и реакциям. Целью познания становится отрешение от реальности, осознание разрывов и пустот.

Восточная философия заходит в постижении (не)реальности глубже греческой диалектики: диалектика оперировала равнозначными противоположностями и наиболее отважные, как Гераклит, доходили до утверждения, что единое, «расходясь, само с собою сходится», но не допускала бытие небытия и избегала пустоты.

Неспособность признать реальное существование «пустоты», потребность как-то ее оформить, надолго задержала развитие европейской физики, особенно динамики. Всякая попытка описать поступательное движение натыкалась на необходимость перемещать предмет не в «пустоту», а в «оформленное пространство», что-то вытеснять.

2.2. Реальность китайской философии состоит из разрывов примерно так же, как западная материя — из молекул (сосредотачиваться на пустотах между молекулами, а тем более внутри атома, и на взаимодействиях, а не частицах, западная наука научилась чуть более ста лет тому назад). Разрыв — потенциальное бытие, то есть то, которое в большей степени должно интересовать человека, поскольку на потенциальное бытие человек умеет влиять. Китайский мудрец оперирует в разрывах реальности, работает с потенциальными возможностями, открывая путь тому, чего нет и что именно потому может стать.

Эти категории лучше передаются многозначным китайским иероглифом, чем западной терминологией, требующей подробного анализа. Роль иероглифа в нашей культуре играет поэзия. У Пастернака «цель творчества — самоотдача»; самоотдача без самозванства способна «привлечь к себе любовь пространства, услышать будущего зов».

2.3. Пустота — это возможность перемен. Реальность — бездна превращений, реальны только превращения. Ни о чем нельзя сказать, что оно «есть», лишь что оно становится или перестает быть. Бытие субъекта или объекта утверждается в момент трансформации.

Человек также рассматривается в становлении, его главная обязанность — опустошив себя, дать место переменам. В том числе такова роль ученика в традиции, сына в роду.

2.4. В отличие от «объективной» западной философии, сосредоточенной на содержании сознания и соотносящей это содержание с реальностью, китайская мудрость интересуется движением сознания, происходящими в нем переменами, не вопрошая о том, насколько они иллюзорны. В пределе вся реальность может оказаться иллюзорной, как сон бабочки. Это не имеет никакого значения, поскольку важны перемены, отличия текущего момента.

2.5. Единство бытия подразумевает единое стремление, цикл рождений, жизни и смертей, но вовсе не отменяет тончайших деталей. Зная общую основу, мудрец пристально всматривается в особенное, постигает конкретный момент в его потенции и развитии, стараясь «услышать будущего зов». Китайская мудрость не проповедует аскетический отказ от живой жизни, напротив, жизнь-то и интересует мудреца во всех подробностях и в каждый момент.

Если мы вновь обратимся к тому же стихотворению Пастернака, мы обнаружим и «пробелы в судьбе», и «окунаться в неизвестность и прятать в ней свои шаги», и «пораженья от победы ты сам не должен отличать» и — финальным аккордом: «быть живым, живым и только, живым и только до конца».

2.6. Полнота знания включает в себя и общее, и частное. Постижение движется от общего знания (мудрости, понимания форм, осознания реальности как пустот и потенциалов) к сбору сведений (например, о войске противника): сочетание общего знания с системным анализом конкретных сведений дает полноту знания и возможность принять решение. Основа китайской мудрости — настичь и постичь момент и реализовать его потенциал.

3. Перемены и стратагемы: игра в жизнь

3.1. Общая истина и индивидуальное качество бытия, разрывы между уровнями понимания, «пустота», содержащая в себе неисчерпаемый потенциал, иллюзорность и подлинность — все это наилучшим образом передают такие разделы китайского канона, как знаменитая «Книга перемен» или вошедшие в сборник В. Малявина «36 стратагем».

Между «36 стратагемами» и гексаграммами «Книги перемен» настолько выражено типологическое сходство, что древние комментаторы помимо толкования и примеров из древности приводят для каждой стратагемы гексаграмму. И гексаграммы, и стратагемы описывают типические ситуации и предлагают решения. Стратагемы описывает реальные ситуации, в которые попадает полководец (вернее, предлагают ему сопоставить ситуацию с этой типовой формой), а гексаграммы — фигуры из шести черт, которые выпадают при гадании. Впрочем, можно и без гадания интуитивно опознать в своей жизни угрозу или возможность, предусмотренную гексаграммой, — это отличие не столь уж принципиально, тем более для Китая, где иллюзия выше реальности.

3.2. С рациональной европейской точки зрения стратагемы либо очевидны («Имея двух врагов, столкни их лбами»), либо слишком специфичны — непонятно, как применить эту военную хитрость в бизнесе (разве что свести к чему-то гораздо более общему: «Чередуй приемы, не повторяй одну и ту же уловку», «Накопи силы» и т. д.). И зачем тратить лишние усилия на поиски сходств и различий между конкретной своей проблемой и этими древностями? Но смысл заключается именно в поиске таких неочевидных сходств.

• Включается механизм осознания реальности — поиск общего (при подборе подходящей стратагемы) и выявление конкретики (при сопоставлении описанной в стратагеме ситуации с реальной).

• Укрепляется сосредоточенность на текущем моменте и восприятие реальности как череды перемен: если сейчас ситуация соответствует такой-то стратагеме, то при определенных действиях (или бездействии) она приобретет иную форму.

• Возникает возможность выбирать, по-разному раскрывать потенциал ситуации (можно ее сопоставить с такой-то стратагемой, а можно — с другой).

• Актуализируется основной вопрос китайской стратегии: не «что делать», а «когда».

3.3. При таком запасе типовых форм, уловок, примеров из прошлого у внимательно всматривающегося в реальность китайца едва ли возникает вопрос, какими приемами он мог бы воспользоваться. Главная проблема в том, чтобы не упустить момент действия и не нарушить слишком поспешно бездействие. Уловить ритм.

«Если настал момент, брось палочки, выскочи из-за стола и беги, потому что пока ты доешь, момент уже пройдет». Этот совет чрезвычайно помогает китайцам и в игре на бирже, и в ведении переговоров: верно угадать момент, когда приоткрывается щелочка, и быть к этому готовым.

3.4. Китайцы обладают определенным преимуществом в угадывании подходящего момента в переговорах и биржевой игре именно потому, что относятся к ним как к иллюзии и даже игре. Европейская логика тормозит, переспрашивая: «Что стоит за цифрами? Каков реальный урожай? Каков прогноз? Что скрывают эти улыбки?» А для китайца за цифрами, улыбками или иными внешними явлениями ничего не стоит, они — иллюзия и самая живая жизнь, очередной ход в игре, на который надо ответить.

3.5. Приверженность стратагемам и гексаграммам подчеркивает игровой характер отношения к реальности. Гексаграммы используются для гадания, то есть вместо того, чтобы анализировать ситуацию, сводя ее к типовой форме, китаец бросает монеты и определяет свой следующий ход. Жизнь превращается в игру человека с судьбой.

Мы снова можем провести параллель с античным миром, где войско не выступало в поход, пока авгуры не проведут гадание. И греки, и римляне, как издревле китайцы, были азартными игроками: игра, гадание — самоотдача течению жизни, ход предоставляется богам или «реальности». В самый ответственный момент своей жизни (и в переломный момент европейской истории) Цезарь произнес буквально: «Кости брошены». Однако европейская мысль расчислила в итоге вероятности выигрыша и проигрыша, западный человек тщательно составляет портфолио, покупает фьючерсы и хеджирует риски, а китаец и сейчас может бросить жребий, изучить гексаграмму и принять решение.

Спонтанный выбор стратагемы и тем более принятие решения на основе случайно выпавшей гексаграммы дает еще одно преимущество: непредсказуемости. И война, и переговоры понимаются как поединок изощренных умов. Если один из противников придумывает соответствующую ситуации уловку, то второй, скорее всего, сумеет ее разгадать. Гексаграмма или выбранная наугад, а не по очевидному сходству, стратагема помогает увидеть ситуацию с иной стороны (в любой стратагеме и в любой гексаграмме есть сходство с любой ситуацией, нужно только его увидеть) и сделать неожиданный для противника (поскольку не привязанный к очевидной для обоих ситуации) ход.

В таких детских играх, как «Угадай, в какой руке», запас уловок быстро исчерпывается, и равного противника уже трудно обмануть — в голове напряженно бьется мысль: «Покажи на левую, покажи не левую», а настроившийся на ту же волну («проникшийся сочувствием», как с��азали бы китайцы) противник уже считывает и уверенно тыкает пальцем в правую руку, где зажата монетка. Умелый игрок прячет монетку случайным образом и «опустошает сознание», стараясь забыть, в какой руке ее зажал. Если противник тоже выбирает руку спонтанно, это похоже на китайскую игру. И в этот момент пора вновь пускать в ход уловки, состязаясь в хитрости.

3.6. Игровое отношение к жизни снимает нравственную проблему, которая беспокоит не только западных исследователей китайской культуры, но и более строгих представителей самой этой культуры, например, конфуцианцев. «Канон» ближе к даосизму, к вере в иллюзорный и игровой характер жизни, чем и объясняется поощрение обмана и уловок и уверенность, что победа всегда достается лучшему. Это не европейское «цель оправдывает средства»: уловки и обман позволены мудрецу не потому, что, добившись победы, он будет править милосердно и наладит жизнь, а потому, что они составляют часть игры. «Лучший» в игре — категория жизненная, ситуативная и вненравственная, хотя китайская терминология сбивает с толку, именуя победителя «добродетельным».

В спорте, в бизнесе, в любом серьезном деле мы вправе задавать вопрос, не был ли применен обман, не способствовала ли выигрышу случайность, не использовал ли победитель нечестное преимущество. Но когда двое детей играют в «Подкидного дурака», где выигрыш на 80% зависит от случайного расклада, а на 20% — от умения отдаться течению игры, угадать момент, распознать слабость противника и внушить ложные представления о своих планах, — торжествующий вопль «Обманули дурака!» гласит, что победил лучший. В этот раз. В этой игре. Грядет очередная перемена.

Заключение

Использовать этот сборник (а тем более саммари) как ключ к китайскому мировоззрению и с уверенностью выходить после прочтения на переговоры с восточными партнерами, а тем более менять свою жизнь в соответствии с даосскими практиками, было бы так же опасно, как вступать в поединок, пролистав одну-две книги о единоборствах. И дело даже не в объеме знаний (можно прочесть и десятки книг), а в практике. Все, о чем говорит китайский канон, это не логические силлогизмы и не свод правил, а живая жизнь.

Основы игры в «Подкидного дурака» усваиваются за несколько минут. Но никто никого не научит сыграть именно конкретную партию. Что бы вы ни знали, какие бы уроки ни усвоили, отдайтесь игре и постарайтесь выиграть именно эту партию. Это общий принцип — отдаться игре, чувствовать момент, опустошить свой разум, действовать спонтанно, то хитро, то простодушно, составлять планы и отдаваться на волю судьбы, ничего не принимать как окончательное, жить внутри перемен. Этот принцип может помочь и в ведении переговоров, в бизнесе, в самой жизни, способствовать более здоровому распределению усилий и досуга. Лишь бы не вмешалась привычка всему придавать логические обоснования и устанавливать правила.

Опыт отношений с Китаем — для Европы опыт колонизаторов, а затем носителей передовых технологий, для России опыт успешного приобретения спорных территорий, а затем носителей передовой идеологии — породил опасную привычку недооценивать китайцев. Эта книга полезна хотя бы уже тем, что показывает, как умело китайская стратегия использует и собственные слабости, и самоуверенность противника.

Также полезно понимать естественность обмана и хитростей, помнить, что для китайца слова — пустое, «ничто за что-то», и договор с китайским партнером держится не на слове, а на взаимной выгоде, учете ситуации («дружить против кого-то»), и ситуация может в любой момент измениться. С другой стороны, еще более опасной ошибкой было бы считать китайского партнера нечестным. Он абсолютно порядочен — внутри собственного мировоззрения. Подозрение в непорядочности, один намек на такое подозрение — и отношения будут безнадежно испорчены, потому что игровое отношение к жизни сочетается с чрезвычайно серьезным отношением к «потере лица».

«Лицо» — это публичный имидж, который, в отличие от рыцарской «чести», проистекает не столько из поступков человека, сколько из выраженного символическими действиями отношения окружающих. Некоторые требования при этом нам могут показаться странными — так, китаец не может признаться в том, что он не знает то, что он, по мнению спрашивающего, должен знать, и лучше неправильно объяснит дорогу, чем откажется отвечать на вопрос. Выходит, и у китайцев есть слабость, которую можно использовать в переговорах. Проявите символическое (не словесное) уважение — возьмите вину на себя, когда ситуация вынуждает признаться в незнании или ошибке, и зорко следите за тем уважением, которое оказывают вам: смиренно назвав себя вашим учеником, признав преимущества капиталистической промышленности или социалистической идеологии, китайский партнер уверен, что сделал для вас уже достаточно, а теперь настает пора игры.

И всегда следует помнить, что концепция «мягкой силы», «культурной и идеологической гегемонии», «привлекательного образа, а не завоеваний», которая Западом используется с XIX века, а сам термин появился лишь в 1990 году (да, мы склоны принимать за древность то, что появилось на нашем веку), восходит к древнему учению того самого Лао-Цзы. Который бабочка.