5. Воровство лейтенанта Махмуди

(беловая версия)

Переправившись через Красную реку* в Йенбай, пленные направились через Аннам на север. Однажды ночью на особенно длинном этапе они вышли на R.C.2**. В лунном свете виднелся указатель: «Ханой 161 километр», затем показался ещё один: «Ханой 160 километров».

*. Красная река (вьет. Хонгха, кит. Юаньцзян) — река на юге Китая и севере Вьетнама. — Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.**. R.C. — Route Coloniale, букв. «Колониальная дорога», т.е., вероятно, проложенная властями Франции.

Эти указатели с их французскими мерами расстояния, старые добрые километры Иль-Де-Франса, Нормандии, Гаскони и Прованса — точно спасательные круги, за которые они могли цепляться несколько драгоценных секунд, прежде чем кошмар снова унесёт их.

«Ханой 157 километров». Они свернули с ханойской дороги на боковую тропу, ведущую к Светлой реке*. По дороге, перерезанной рвами шестилетней давности, похожими на клавиши пианино, змеилась тропа для пешеходов и велосипедистов.

* Светлая река (вьет. Ло, кит. Паньлунцзян) — крупный приток Красной реки.

На следующую ночь они пересекли Светлую реку на лодках. Деревня Бакнянг на дальнем берегу оказалась цела.

Голос приказал эвакуировать больных в госпиталь, и Лескюра забрали с ними, а потом в качестве «меры снисхождения» освободили от пут всех связанных офицеров за исключением Буафёраса.

На заре колонна не сделала привычной остановки. Извилистыми тропками она двигалась, пока не достигла огромного открытого пространства, обрамлённого галечным ручьём. На опушке леса выстроились несколько колонн пленных, разделённых по расам: французы, североафриканцы, чернокожие. Чуть в стороне стояла группа старших офицеров из Дьен-Бьен-Фу, которые месяц назад покинули Мыонг-Фан на грузовике.

Для наблюдения за генералом де Кастром откомандировали небольшой отряд бо-дои.

Жара давила.

У реки тянулась вверх наблюдательная вышка. На платформе, затенённой узкой циновкой, установили камеру на штативе. Рядом стоял белый мужчина в пальмовом шлеме, окружённый группой кан-бо. Он был высок и светловолос, одет в рубашку, брюки цвета хаки и лёгкие военные ботинки.

– Они собираются снимать нас для новостной хроники, — сказал Пиньер.

– Они просто хотят нас прикончить, — сказал Мерль, который умирал от усталости, жары и жажды.

Вода у всех кончилась, а черпать из реки им запрещали.

– Им… им…

Бо-дои становились всё вспыльчивее и злее. Они привели себя в порядок и почистили оружие. Пока пленные стояли, прижавшись друг к другу, переминаясь на самом солнцепеке, Голос с важным видом расхаживал среди кан-бо, что окружали режиссера.

В конце концов кан-бо вернулись к своим частям. Они выставили пленных на открытой местности, образованной речным наносом, и построили в одну сплошную колонну глубиной в двенадцать человек с офицерами во главе и одиноким генералом де Кастром впереди.

Чтобы создать впечатление беспредельной массы, иллюзию, что число пленных бесконечно больше, последние ряды спрятали за излучиной реки, и казалось, что эти тысячи людей были просто авангардом огромных пленённых армий Запада.

Белый человек руководил сценой, отдавая приказы на французском языке, который лишь слегка искажался русским акцентом, его голос был торжественным и мелодичным:

– Вперёд… медленно.

Громада колонны качнулась вперёд, когда он сфокусировал камеру.

– Назад на пару шагов…

Было важно не показывать задние ряды.

– Передвиньте «голову» колонны на пару шагов влево… Вперёд… Отставить… Начнём снова…

Этот мрачный балет побеждённых продолжался до полудня. Эсклавье и де Глатиньи, опустив головы от стыда, маршировали бок о бок в центре одной шеренги, обоих подавляло одно и то же чувство унижения.

– Камера, перед которой проходят побеждённые, — сказал де Глатиньи. — Современное ярмо, но более унизительное. Нас увидят под этим ярмом тысячи и тысячи раз в каждом кинотеатре мира.

– Проклятые ублюдки, — пробормотал Эсклавье, закипая от ярости.

Советский кинорежиссер Кармен, известная фигура на Каннском фестивале и в барах Парижа, расслабленный, улыбающийся и профессиональный, забавлялся с пределами выносливости своих братьев по расе ради политической пропаганды.

– Грязный предатель, — прошипел Эсклавье. — Если бы я только мог схватить его за шею и медленно задушить…

Для него советский режиссёр сравнялся с его зятем, маленьким Вейль-Эсклавье с влажными ручками, который отнял у него всё, даже имя — именно Вейля он мечтал задушить.

– Отставить… Начнём снова… Вперёд…

В тот вечер трое офицеров умерли от истощения.

Однажды в поле зрения показались известняки, и де Глатиньи понял, что не ошибся. Их вели, чтобы присоединить к пленным из Каобанга в четырехугольнике Наханг-Накок, где французским ВВС было приказано не действовать. Однажды пилот, возвращаясь с задания, чтобы не приземляться полностью загруженным, сбросил бомбы на кучку хижин, где видел, как двигались какие-то люди, и, не зная об этом, убил нескольких своих товарищей. Теперь главнокомандующие были настороже, опасаясь легкомысленности пилотов ВВС.

Ночные марши закончились.

На рассвете, 21 июня, пленным выдали рисовый паёк. Потом колонна двинулась по широкой, «лёгкой» дороге, которая поднималась на пологий склон, прямая как стрела, без единого изгиба. По колонне прошёл слух, что они вот-вот прибудут, и люди сразу ощутили прилив сил, хотя несколько мгновений назад готовы были падать от усталости.

Дорога теперь проходила мимо опрятных деревушек с приземистыми вьетнамскими хижинами. Повсюду были красные флаги и транспаранты, придавая всему яркую карнавальную нотку.

Пара-тройка китайских торговцев, чьи лотки стояли на улицах, украсили их коммунистическим флагом Китая и фотографией Мао Цзэдуна, который казался толстым и самодовольным.

– Наконец-то гражданские, — радостно заметил Мерль. — Мы возвращаемся к цивилизации. Там, где китайцы, есть и надежда.

Буафёрас, всё ещё связанный, тоже прошёл мимо лотков. Запах кантонских специй, вид свиных пузырей, звуки языка, который он знал даже лучше вьетнамского, вдохнули в него новую жизнь. Буафёрас любил Китай и порядком презирал Вьетнам.

Великий Китай переживал период перемен, и его флаг уже развевался над Тонкином и Аннамом. Он затопит Малайю, Бирму, Индию и Ост-Индию, и в один прекрасный день этот прилив повернёт вспять, возможно, под атомной бомбардировкой. Но поток наберёт новую мощь. Китай был океаном, скованным мощными силами, и, несмотря на упорство, усердие и жестокость презренных и претенциозных хозяев этих сил, которые думали, что могут управлять им, их постигнет та же участь, что и других захватчиков: гуннов, монголов, маньчжуров. Их джонки на миг или два проплыли над пучиной этого океана, который звался китайским народом, и они наивно воображали себя его хозяевами.

И неуверенно ковыляя между тремя часовыми, Буафёрас на чистом мандаринском языке Мао Цзэдуна прочёл стихотворение нового хозяина Китая:

Впереди возвышается древний хребет.

Водрузить предстоит там победное знамя,

А иного решения попросту нет.

Повинуемся зову хребта и закону —

Свяжем лапы верёвкой седому дракону.*

*. Отрывок из стихотворения Мао Цзэдуна «Люпаньшаньский хребет». Перевод Ю. М. Ключникова.

Мао ошибся. Китай был не чудовищем, драконом «со ста тысячами ртов и ста тысячами когтей», но океаном, который нельзя было крепко связать верёвкой или подчинить силой оружия.

Колонна остановилась возле рощицы, где росли банановые деревья. Подавленность Эсклавье исчезла после переправы через Светлую реку в Бакнянге, и теперь он весь кипел желанием действовать и бунтовать.

– Мы ещё не померли, — сказал он. — И на этот раз вышли сухими из воды. Теперь покажем этим грязным маленьким ублюдкам из чего мы сделаны. На тех деревьях есть сколько-то свинячих бананов*. Давайте возьмём их. Ну же, Пиньер, Мерль, Глатиньи.

* Т. е. бананов овощного сорта — несладких, с толстой шкуркой, требующих обработки. В те времена считались пищей для бедняков и скотины. Сегодня больше известны под названием «плантан».

Офицеры подошли к часовому и попросили разрешения облегчиться. Бо-дои проводил их до банановых деревьев и, поскольку принадлежал к пуританской республике Вьетнам, отвернулся, когда четверо мужчин присели на корточки.

«Гоу!» — крикнул Эсклавье, словно прыгая с парашютом, и они, похватав бананы, рассовали их по карманам. Но часовой развернулся и поймал неповоротливого Пиньера с поличным. Вне себя от ярости, маленький зелёный карлик принялся колотить рыжеволосого гиганта, гнусного империалиста, укравшего народную собственность.

– Только не дури! — крикнул Пиньеру Эсклавье. — У него всё по уставу!

Пиньер трясся от гнева и, чтобы совладать с собой, застыл по стойке смирно, пока бо-дои продолжал колотить его жалкими маленькими кулачками.

– Бананы у тебя? — спросил его Эсклавье.
– Да.
– Это самое главное.

Пару небольших бананов Мерль отдал лейтенанту Махмуди, который мучился лихорадкой и хандрил. Но Махмуди обиделся:

– Зачем вы даёте мне эти бананы?

Мерль пожал плечами:

– Ты как-то не в форме, знаешь ли. Недостаток витаминов — вот почему тебя лихорадит. Ты опасаешься есть дикую траву, как мы, так что поддерживай силы бананами. Похоже, худшее позади, и мы не хотим видеть, как ты околеешь.

– Почему?

– Послушай. Ты алжирец и мусульманин, а я — резервист и, если уж на то пошло, противник войны. Вояки мне до слёз надоели. Армии не хватает взрослых, да, именно так, взрослых людей. Но для нас с тобой это пустяки, как и для Глатиньи и Буафёраса, для Пиньера и Эсклавье и даже для Лакомба. Мы — пленники, так что все в одной лодке, и должны выжить — надо чтобы наши тела протянули сколько надо, но и личности наши должны уцелеть. Мы должны беречь то, что делает нас разными людьми, каждого со своей причудой, своим бунтарством, ленью, пристрастием к выпивке или девушкам. Мы должны защититься от этих насекомых, которые пытаются выдавить из нас все различия. Эсклавье прав, мы должны показать из чего мы сделаны. А когда покажем, то сможем свести уже собственные счёты, как люди одного мира.

– Есть только два мира, — мрачно ответил Махмуди, — мир угнетателей и мир угнетённых, колонизаторов и колонизированных, а в Алжире — арабов и французов.

– Ты ошибаешься, — сказал малыш Мерль, подняв палец в притворном осуждении. — Есть те, кто верит в человека и может без всякого вреда вывернуть себе кишки, и те, кто бросает вызов человеческому роду, чтобы отрицать индивидуальность. Последние заразят тебя проказой, едва ты их тронешь.

Они пересекли ещё одну деревню, где прошли мимо китайского лотка, перед которым стоял большой глиняный кувшин с чёрной патокой.

– Махмуди, а как бы ты украл немножко патоки?
– Украсть патоку?

Он удивился. Этот парнишка Мерль в самом деле приводил в замешательство, резко перескакивая с темы на тему, показывая, что после целого месяца житья бок о бок способен к собственным идеям и размышлениям, несмотря на повадки балованного ребёнка. Украсть патоку… украсть… Слово растравило ему память. Это случилось в Лагуате, в базарный день весной, когда серые с голубым горлышком голуби воркуют на пальмах, а ручьи мчат свободно и стремительно, будто жеребята. Стайка босоногих мальчишек спускалась с гор, неся в капюшонах своих поношенных джеллаб горсть фиников в дорогу. На площади, где расположились верблюды кочевников из Чёрных Шатров, они собрались вокруг торговца пирожками. Двое сделали вид, что дерутся, а остальные опрокинули прилавок и убежали — их руки были липкими от засахаренных пирожков.

– Мерль, — сказал Махмуди, — кажется, я знаю как. Давайте, например, устроим драку перед лотком китайца. Вы назовёте меня вором, я пойду за вами, а остальные парни смогут пощипать патоки.

– Почему я должен называть тебя вором?

Махмуди усмехнулся, и улыбка придала его вытянутым чертам странную загадочность и красоту.

– Это напомнит мне… торговца выпечкой!

Сцену разыграли безупречно.

– Грязный вор! — завизжал Мерль.

Махмуди бросился на лейтенанта, и оба повалились на землю перед прилавком. Часовые пытались их разнять, а пленные столпились вокруг. Китаец скакал на месте, раскинув руки, толстый и разъярённый, как индюк.

– Ди-ди, мау-лен!– Гоу! — закричал Эсклавье.

Пустые жестянки вынырнули из карманов и погрузились в кувшин с патокой. На следующем привале Лакомба назначили распределять краденое между остальными членами группы. Эта задача была как раз по нему.

Когда Голоса уведомили о происшествии, он послал за Махмуди.

– Я слышал, — сказал он, — что один из ваших товарищей безобразно вас оскорбил, и что все остальные пленные встали на его сторону из расовой ненависти. Если вы скажете мне, кем был этот товарищ, он будет сурово наказан.

Махмуди мягко покачал головой.

– Это чисто личное недопонимание, расизм тут ни при чём.

Голос неожиданно отбросил свой безличный тон. Его речь стала горячей, неистовой:

– Вы наивны. Расизм у них всегда и везде. Эти ваши друзья — они делают вид, что ваши братья, что считают вас равным, но если вы действительно захотите смешать свою кровь с их кровью, например, жениться на их женщине, они выставят вас вон, как будто вы совершили какое-то святотатство. Что за товарищ там был?

– Не знаю.

– Не нужно быть солидарным с ними — они колонизаторы, которые держат ваш народ в подчинении, те, кого разгромили в Дьен-Бьен-Фу. Дьен-Бьен-Фу — победа всех арабских народов, которые всё ещё находятся под пятой Франции. Ваш долг — сказать мне, кто из них оскорбил вас.

Губы Махмуди пересохли. Он почувствовал, как его охватывает дрожь…

– Ваш долг как алжирца, угнетённого французским империализмом…

Тонко очерченное, привлекательное лицо Голоса вновь обрело великолепие жреца — и пленительность, ведь он был победителем армии, которой Махмуди всегда восхищался.

Лишь глаза жили на этой золотой маске, лейтенант чувствовал, что за ним наблюдает создание с безграничным терпением. Чтобы освободиться от чар этих глаз, он сознался:

– Эту потасовку, господин офицер, устроил я, чтобы мои товарищи — он подчеркнул это слово с какой-то яростью, что не ускользнуло от Голоса, — могли украсть немного патоки у китайского торговца.

– Вас следует наказать… Но я вас отпущу. Уходите.

Голос наблюдал, как Махмуди уходит. Он удержался от ужасной ошибки отправить его обратно со связанными руками. Накажи он его, и араб ощутил бы ещё большее единство с остальными пленными, а партийные инструкции на этот счёт были четкими: используйте все средства, чтобы отделить негров и североафриканцев от французов.

Лейтенанту Махмуди недоставало спокойной мощи Диа — чернокожего капитана медицинской службы с густым утробным смехом. Он был тревожней, нерешительней. Но из-за этого слабоумного тайная рана в сердце Голоса вновь открылась.

Это было во времена адмирала Деку. Фам тогда был студентом в Ханое и принадлежал к движению «Спорт и Юность», которое основал капитан первого ранга Дюкоруа. Впервые в Индокитае белую молодежь и молодых вьетнамцев можно было встретить вместе в одних и тех же палаточных лагерях одной и той же организации. Голые по пояс, в шортах цвета хаки, перемешавшись друг с другом, как братья, они стояли на закате и отдавали честь спуску французского флага, пока вся Азия Белого человека рушилась под ударами японцев, которые уже взяли аэродромы в Тонкине.

Именно там Фам познакомился с Жаком Селье — одним из лидеров отряда, парнем девятнадцати лет с крепкими икрами и коротко стриженными волосами, который носил значок скаута. Селье создал культ предводительства, традиций, Церкви, личной гигиены, физической подготовки и прямоты, которую называл преданностью.

Неистовое восхищение влекло Фама к этому принцу, который незнамо как очутился в лагере. Та горячая привязанность, которую все они, и белые, и жёлтые, питали к нему, была совершенно естественной.

Жак Селье, скорее чутьём, чем доводами рассудка, умел сделать так, чтобы его дружбу ценили по достоинству.

На его столе — несколько досок на двух козлах, стоящих под большим корейским кедром, — были всего лишь рис и говядина, поданные в металлических манерках. Но мальчик, которого он сажал справа от себя, потому что тот проявил особенную выносливость на испытательном марше, или потому, что собственными руками построил плот из лиан и бамбука, или убил змею, даже не позвав на помощь товарищей, — этот мальчик, гость Принца, чувствовал себя полностью вознаграждённым за свои усилия и мужество.

Фам часто сидел справа от Жака. Хотя он ненавидел физподготовку, он стал гибким и сильным. Хотя он получал удовольствие от изысканной беседы и облагораживания реальности поэтическими фантазиями, он стал практичным и даже немного грубым.

Когда они покинули лагерь, Жак Селье — сын колониального чиновника, пригласил Фама к себе домой. Жизнь неимущего студента изменилась. Семья Селье была чрезвычайно приветлива — они считали, что их религия возлагает определённые обязанности по отношению к другим, и, подобно англосаксонским священникам, были склонны играть роль чего-то среднего между духовником и тренером. У них было семеро детей — младшую дочь звали Беатрис. Она не была такой уж хорошенькой, но обладала неуловимым подростковым очарованием. Каждое утро Фам вместе с другом отправлялись на пробежку вокруг Большого озера* — домой они возвращались, тяжело дыша, порядком усталые.

*. Большое озеро (Тонлесап) — самый большой водоём Индокитайского полуострова. Большую часть времени занимает не слишком большую площадь, но во время сезона дождей способно разлиться на 16 000 км², затопляя соседние поля и луга.

Беатрис обычно говорила:

– Вы похожи на пару щенков, которые носились за ветром и вернулись ни с чем. Завтра я хочу от вас цветочков…

Фам принёс ей немного цветов. Она улыбнулась и поцеловала его в щеку.

Молодой вьетнамец влюбился в Беатрис и не скрывал своих чувств.

Однажды Жак сказал:

– Давай не пойдём сегодня на пробежку. Приходи прогуляться в сад.

Фам до сих пор помнил пламенеющие огненные деревья*, бледно-серый цвет неба и кисловатый аромат грушевых леденцов в утреннем воздухе.

*. Огненное дерево (Делоникс королевский) — листопадное тропическое дерево с большим количеством крупных ярко-красных цветов.

Жак стоял, опустив голову и засунув руки в карманы шорт, подкидывая носком теннисной туфли песок на дорожке.

– Фам, родители попросили поговорить с тобой о Беатрис. Ты знаешь, ей всего семнадцать, она просто беззаботная попрыгунья... и о том, что ты женишься на ней не может быть и речи.

– Почему?

– Мы католики и считаем, что все равны и одинаковы, независимо от расы... по идее... но...

Фам почувствовал как его обдало холодом, но глубоко внутри тлел жар. Жак продолжал:

– Мне будет сложно видеться с тобой какое-то время. Слушай, да не переживай ты так. Видел бы ты своё лицо! В конце концов всё будет нормально. Ты забудешь Беатрис и женишься на своей соотечественнице.

Фам ушёл, не сказав ни слова. Его дружба с Жаком и то, что он считал любовью к Беатрис, превратились в глубоко укоренившуюся тайную ненависть ко всем белым, особенно тем, кто пытался преодолеть пропасть между двумя расами, а затем начинал сторониться.

В то время к нему обратились некоторые из его друзей из ханойского университета, которые состояли в индокитайской коммунистической партии. После запрета в 1940 году Центральному комитету пришлось перебраться в Китай, и студенты немного вышли из-под его руки. Они заботливо пестовали свои обиды и смутно мечтали о независимости своей страны, а также прекрасных судьбах для себя. Фам последовал за ними. У него было то же чувство негодования, то же честолюбие и ни капли политического образования.

Но однажды утром из Тяньцзяня прибыл человек. Он собрал студентов и ознакомил их с последними международными директивами Коминтерна.

– Отныне Коммунистическая партия должна возглавить каждое национально-освободительное движение и объединить максимальное число националистических и социалистических организаций в борьбе против фашистского империализма.

И Фам оказался тем, кого посланец Центрального Комитета назначил ответственным за посвящение своих товарищей в программу Вьетминя, разработанную в глубинах Китая неким Нгуен Ай Куоком, который теперь был известен под именем Хо Ши Мин.

Он мог процитировать наизусть три пункта этой программы:

• Мы должны избавиться от французских и японских фашистов и вернуть независимость Вьетнаму.
• Мы должны создать демократическую республику Вьетнам.
• Мы должны заключить союз с демократиями, которые выступают против фашизма и агрессии.

Для Фама фашизм принял облик крепкого мускулистого Жака Селье.

Но Жак Селье умер не как фашист. Во время наступления японцев он и двое других скаутов присоединились к партизанскому отряду, организованному лейтенантом-полукровкой. Жак был ранен, и низенькие кривоногие солдаты Микадо прикончили его. Такой благородный конец Фам тоже никогда ему не простил.

Он уже сделался настоящим коммунистом и чувствовал, что вне Партии не может быть ни надежды, ни героизма.

Стоянка была до полудня. Капитан де Глатиньи — похититель бананов и кадровый офицер Генштаба, растянулся на траве. Он видел во сне смутные, неясные образы, своих товарищей и покинувшего их Лескюра.

Накануне отправки Лескюра в госпиталь де Глатиньи сидел рядом с сумасшедшим, который дразнил сверчка травинкой. Внезапно капитану почудилось, что Лескюр восстанавливает связь с реальным миром. Он окликнул его, точно на строевом плацу:

– Лескюр! Лейтенант Лескюр!

Лескюр, продолжая играть со сверчком, мягко ответил, не поднимая головы:

– Подите к чёрту, господин капитан. Я не хочу ничего знать, я не хочу, чтобы со мной говорили, и со мной всё отлично, спасибо.

Быть как Лескюр! Отбросить все тревоги, все проблемы, которым нынешняя жизнь непременно подвергает каждого офицера, принять изречение горячо любимое всеми бюрократами: «Я ничего не хочу знать» — как это было бы успокаивающе!

Пленным пришлось сойти с тропы, чтобы преодолеть несколько маленьких скользких глинистых насыпей, что тянулись между ярко-зелёными прямоугольниками рисовых полей, мимо зарослей бамбука и деревьев манго, бананов и гуавы. Начала сгущаться тьма, отчего воздух приобрёл кристальную ясность и прозрачность.

Именно тогда появились двое — возникли из-под полога леса. Оба были обнажены по пояс, прикрыты только дешевым ке-куаном неопределённого цвета, и, чтобы не поскользнуться, шли, расставив пальцы ног, точно утки. С собой они несли чёрную свинью весом в 60 килограмм, подвешенную на бамбуковом шесте, двигаясь чрезвычайно быстро, гибкой рысцой всех вьетнамских крестьян. Но эти были намного выше ростом, а кожа была не оливковой, но сероватой и матовой. Один носил на голове что-то вроде тёмного берета, другой — уродливую шляпу из рисовой соломы.

Мужчины догнали колонну короткой дорогой, опустили шест со свиньёй на землю, обогнули бо-дои, который пытался заставить их двигаться дальше, и глазели на жалкую вереницу пленных с глубоким интересом и нескрываемым удовольствием.

– А ведь это Эсклавье, — сказал обладатель берета. — Что ты тут делаешь, дурашка?

Эсклавье узнал этот хрипловатый голос и слово «дурашка», но не человека с прозрачной кожей, чьё тощее тело весило не больше 60 кг. Однако, это был никто иной, как лейтенант Леруа из 6-го батальона, пропавший без вести в битве при Каобанге, спортсмен, выигравший армейский чемпионат по лёгкой атлетике, несмотря на свои 80 кг.

Эсклавье провёл языком по пересохшим губам.

– Только не говори, что это ты, Леруа?

– Это точно я, а парень на другом конце свиньи — Орсини из третьего парашютного батальона Иностранного Легиона. Мы вас уже несколько дней ждём.

– Далеко мы от лагеря?

– Километра три-четыре. Ну бывай, дурашка, мы зайдём к тебе сегодня вечером. О чём, так его дери, думает этот клятый мелкий бо-дои так нагло со мной обращаясь? А что же насчёт мира для всех людей, мартышонок? Ваш долг перевоспитать нас, ладно, но это не значит, что вам позволено вести себя по хамски.

– Им! Им!

Бо-дои, сбитый с толку потоком слов и уверенностью двух бывалых служак, спокойно позволил им взять свою свинью на шесте и двинуться дальше. Быстрой рысцой они вскоре оставили колонну позади и скрылись за деревьями.

Показалась деревня Тхо с домами, стоящими на сваях.

– Стой!

Колонна остановилась. Каждый старший группы получил приказ сосчитать своих людей, а затем пойти и доложить Голосу. Его сопровождал ещё один вьет, приземистый и кривоногий точно японец. С его тощих ягодиц свисало что-то вроде планшетки. Его звали Трин, и он был главным надзирателем — главным надзирателем Лагеря №1. Он был безжалостен, жесток и деловит, и Голос знал, что может полностью на него положиться.

Голос был чувствителен, и некоторые обязанности отталкивали его, но Трин взял их на себя. Голос был чистой совестью мира Вьетминя, Трин же — его народным судом.

Голос начал речь:

– Вы достигли лагеря для интернированных. Бесполезно пытаться бежать. Некоторые из ваших товарищей, взятых в плен в Каобанге, пытались это сделать не один раз. Это не удалось никому, а нам пришлось принять суровые дисциплинарные меры. Теперь они пришли в себя и пересмотрели своё поведение. Вы здесь для того, чтобы получить новое образование. Вы должны воспользоваться этим пребыванием в Демократической республике Вьетнам, чтобы научиться новому, осознать злостность своих ошибок, покаяться и стать борцами за мир. С этого момента вашими руководителями станут некоторые из ваших бывших товарищей. Мы отобрали самых способных из них.

– Бараны! — процедил Эсклавье сквозь зубы.

– Вы должны повиноваться им, следовать их указаниям… Также у меня есть прекрасное известие, которое я должен сообщить. Новый премьер-министр Франции, господин Мендес-Франс, похоже, руководствуется самими благими намерениями с целью подписания перемирия.

– Что за парень этот Мендес? — спросил Пиньер у де Глатиньи.

– Несуразный тип, который всегда выступал за то, чтобы покинуть Индокитай. Я лично считаю его чем-то вроде Керенского, только не таким притягательным.

– Я знаю его, — сказал Эсклавье, — просто встречал в Англии раз или два, когда он был там с де Голлем. Дёрганный, самодовольный урод, но он хотя бы воевал, что среди политиков встречается довольно редко, он умён — что попадается ещё реже, и у него есть характер, что просто необыкновенно.

– Но такой человек никогда не подпишет перемирие, — уныло сказал Лакомб.

– Он еврей, — презрительно сказал Махмуди, — а еврей может сделать всё, что угодно. Здесь, среди нас, нет евреев.

– Ошибаешься, — сказал Эсклавье, — на деле их двое: капитан, который отлично сражался и ничем не отличается от нас, и чокнутый лейтенант, который мечтает жрать пирожные и работать в Национальной библиотеке, чтобы провести остаток жизни за чтением.

Все команды расквартировали в хижинах на сваях. На дальнем берегу притока Светлой реки, который вздулся и был полон грязи после последней бури, пленные видели аккуратные ряды хижин Лагеря №1.

Офицеры, взятые в плен в Каобанге, жили там последние четыре года — из них выжили девяносто человек.

Лакомб с глубоким вздохом опустился на койку:

– Ну наконец-то добрались: мы можем извлечь из этого всё, что сумеем. Я правда думал, что мне конец, и уверен, если бы не Пиньер и вы все…

– Да иди ты, — пробормотал лейтенант. — Что ни говори, а ты часть армии и наш товарищ, вот почему мы тебе помогли.

– Интересно, что случилось с Буафёрасом? — спросил де Глатиньи.

– Буафёрас выбирался из переделок похуже, чем эта, — ответил Эсклавье. — Однажды он три недели пробыл в руках япошек… и не раскололся. Я как-то раз имел дело с Гестапо, мы сравнивали наш опыт. Он пережил... скажем так, чуточку более изысканные вещи.

Вскоре появились лейтенанты Леруа и Орсини, всё такие же беззаботные, как и прежде. Из карманов они выгребли несколько бананов, табак и старый экземпляр «Юманите».

– «Юманите» не для чтения, — сказал невысокий, крепкий смуглый Орсини, — это на самокрутки.

– Где вы раздобыли всё это барахло? — спросил Мерль.

– А ты как думаешь? Конечно мы это стянули!

– В интересах взаимных прав, — пояснил Орсини.

– Резюмирую, — сказал Леруа. — Похоже, у вашей команды изрядно плохая репутация, потому что в руководители вам выбрали крошку Маренделя, который как нельзя лучше справляется с такой работой.

– Марендель! — восхитился Орсини. — Большего плута и не сыскать.

– Сволочь? — спросил де Глатиньи. — Имя кажется знакомым.

– Коллаборационист? — спросил в свою очередь Пиньер.

– Наш лучший друг, — сказал Леруа. — Официальный коллаборационист номер один, но на самом деле его можно назвать главой Сопротивления.

– У него верная идея, — Орсини почесал подмышку и выудил вошь, которую раздавил между большими пальцами. — Чтобы получить от вьетов самое лучшее, вы должны ублажать их и вселять в них уверенность, что вам можно доверять. Он двойной, тройной, четверной агент. Всё самое лучшее у него: вьеты, командир лагеря, Метеор, мы и, возможно, он сам.

– Вам лучше передать это всем, — продолжал Леруа. — Потен, ещё один руководитель группы, — коммунист. Стал коммунистом здесь. Он верит во всё это совершенно искренне, но старается вести себя прилично и подавать хороший пример. Менар, с другой стороны, полный ублюдок и отъявленная свинья.

– А поступим мы по-разному, — сказал Орсини. — Потена мы, конечно, расстреляем, но сначала пожмём ему руку, а потом позаботимся о его жене и детишках. Зато Менара будем убивать медленно, а потом бросим в нужник.

– Фаберу на всё наплевать, лишь бы его оставили в покое и не было никаких неприятностей. Трезек — святоша и скучный зануда: всегда проповедует, но ради собственной религии, а не ради вьетов. Женьез — единственный педераст в лагере, но это не его вина. Так что он идейный. Большинство людей его терпеть не могут, но я видел, как он дрался — как лев.

– А вот идёт наш милый маленький ублюдок Марендель.

Они скорчили новоприбывшему рожу, встали и быстро исчезли.

© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021–2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

В 1946 году последовало предложение построить для раннего радарного обнаружения 411 радарных станций и 18 центров управления — за 600 миллионов долларов. Первоначально предполагалось построить все это еще и «для обнаружения и противодействия немецким ракетам типа А-4» - это Фау-2. Все эти объекты предполагалось связать между собой телефонными линиями для организации и управления. Восторга в Конгрессе такое предложение не вызвало. Слишком дорого и нет повода тратить деньги.

Уже в тот момент было понятно, что эта система управления работать не будет. Слишком много людей нужно, слишком много информации, слишком велика вероятность ошибки, и слишком медленна скорость передачи и обработки информации. Военным снова нужна была помощь «яйцеголовых». Они обратились к ученым.

Массачусетский Технологический Институт (МТИ) является образцовым ВУЗом технического направления на территории США, неким мерилом качества (в СССР раньше таковым служила «Бауманка», к примеру). Как полагается приличному заведению, МТИ регулярно помогал воспитывать лучшие кадры и предлагал лучшие технические решения.

Во время Второй Мировой войны на базе МТИ была создана MIT Radiation Laboratory, Массачусетская лаборатория излучений, которая, взяв за основу британский базис знаний о радарах, начала работать по данному направлению. Часть сотрудников лаборатории перешли потом в Лос-Аламос и Беркли. В общем, это было убежище ученых, гениев и талантливых администраторов, которые породили множество технических новинок и окупили каждый вложенный цент. После начала Холодной Войны в 1950м году двое сотрудников-ветеранов этой лаборатории (Айвен Геттинг и Луис Риденур) настаивали на создании лаборатории, которая послужит делу улучшения противовоздушной обороны США. ВВС США предполагали, что уже имеющийся опыт ПВО (а разработанный в лабораториях МТИ один тип радара обеспечил уничтожение на подлете 70 процентов Фау-1 над Лондоном, к примеру) обеспечит соответствующее улучшение процедуры обнаружения и уничтожения воздушных целей.

Джеймс Киллиан, президент МТИ, был не в восторге от того, что его ВУЗ может участвовать в работе системы ПВО. Он предложил ВВС провести первоначальное исследование на тему целесообразности создания новой лаборатории и оценки ее необходимого размера. Это предложение было одобрено, и исследование (проект Чарльз, в честь протекающей через МТИ реки) проходило с февраля по август 1951 года. По итогам доклада выходило, что Соединенным Штатам пригодится исследовательский опыт и знания МТИ для улучшения своей противовоздушной обороны. Место для лаборатории было выбрано на поле Лоуренса Хэнскома, в точке пересечения городов Бедфорд, Линкольн и Лексингтон. Поскольку название Бедфорда уже использовалось для проектов противолодочной обороны, а Лексингтон было забронировано для самолета на ядерной тяге, использовали последнее оставшееся — Линкольн.

Но это, так сказать, душа проекта, а кто же отвечал за его длинные руки?

С 1946 года компания «Боинг» (на подряде у ВВС) изучала возможность создания беспилотного перехватчика (термин, который в будущем будет заменен на управляемую ракету ПВО). К 1950 году «Боинг» произвел около ста пусков различных вариантов ракет, и к 1951 году Мичиганский Аэрокосмический Исследовательский Центр (MARC) присоединился к этой программе, которая в итоге должна была стать F-99 ракетой дальнего радиуса действия с прямоточным реактивным двигателем, вооруженная ядерной боеголовкой, для уничтожения высотных бомбардировщиков противника. Испытания ракет продолжались с 1952 по 1955 год, но испытывалась только ходовая часть ракеты, без устройств наведения. В октябре 1955 года обозначение еще раз сменилось на IM-99. К октябрю 1957 года состоялся первый полет прототипа на максимальную дальность с устройством наведения. К этому моменту «Боинг» уже подписал контракт на производство ракет-перехватчиков IM-99 Bomarc A (BOeing+MARC тип А). Это была ракета длиной 14,2 метра, весом семь тонн, с радиусом полета 320 километров, которая на взлете разгонялась жидкотопливным ракетным двигателем до скорости два маха (две скорости звука, 680 м\с), после чего включались прямоточные ракетные двигателя (работавшие на 80 октановом бензине), которые работали до конца полета и ускоряли ракету до скорости в 2,8 маха.

Ракеты хранились горизонтально в укрепленных контейнерах (конечно, прозванных гробами), после приказа на старт крышка соскальзывала в сторону и ракета приводилась в вертикальное положение. За две минуты жидкое двухкомпонентное топливо заливалось в ракету, и та запускалась в нужном направлении. За 16 километров (10 миль) до цели к наведению подключался собственный радар ракеты и направлял ее в расчетную точку перехвата (она могла быть новой, поскольку цель маневрировала). После чего в точке подрыва производилась инициация 10 килотонной боеголовки W40.

А как ракета узнавала, что она за 16 километров от цели?

Придется вернуться в прошлое, чтобы поведать о системах радарного обнаружения. Первой полноценной системой такого рода стала британская «Чейн Хоум», которая худо-бедно справлялась с налетами немецкой авиации на британские острова. Минусом было требование огромному числа персонала, задействованного в процессе — операторы самих радаров, прокладчики (plotters), которые отображали движение сил, и операторы, которые отслеживали движение сил и информировали о них остальных участников процесса. Более того, высокие требования к персоналу (как количество требуемых сотрудников, так и квалификационные требования к ним) добавочно усложняли возможное расширение системы. Что касается технической стороны вопроса, то для скоростей 360 километров/час отслеживание было еще возможным, и погрешности могли быть небольшими, а вот для реактивных бомбардировщиков со скоростью 970 километров в час, вероятность ошибок возрастала в разы, как и сложность отслеживания. Ко концу войны появились первые аналоговые компьютеры, которые автоматически отображали данные радара на карте (вычеркиваем две специальности), но все эти системы работали максимум в масштабах города. А здесь требовалась система, которая должна была бы работать в масштабах страны!

Более того, была особенность наземных радаров. Бомбардировщик, приближающийся к радару засекал его излучение раньше, чем мог быть засечен самой станцией (импульс радара который долетит до самолета будет намного мощнее, чем импульс который отразится и долетит обратно до радара. Формула силы импульса это дробь и в знаменателе там квадрат расстояния. При расчете силы импульса эха уже будет деление на учетверенноый квадрат расстояния. Не говоря уже о том , что фюзеляж самолета отразит обратно лишь ничтожную часть излучения. В итоге датчик в самолете уловит излучение намного раньше, чем радар уловит отраженное эхо). Предполагалось, что бомбардировщик снизится ниже уровня радарного горизонта, чтобы избежать обнаружения. И хотя это радикально увеличит расход топлива, по расчетам выходило что за весь полет это увеличит расход топлива всего на 10 процентов, что считалось допустимым перерасходом. Соответственно, нужна была сеть прикрывающих друг-друга радаров, которые бы выдавали информацию для систем ПВО. Еще в апреле 1949 года свежесозданные ВВС США выпустили техническое задание на создание автоматической системы радарного обнаружения и системы ПВО, которая будет работать без участия людей (то есть автоматическая!).

К этому моменту в СССР уже строили бомбардировщики, атомная бомба последовала, и США оказались перед лицом угрозы.

К сентябрю 1950 года прототип системы на базе Хэнском был отработан. Пролетающий мимо самолет был засечен радаром, который был подсоединен к компьютеру «Ураган I» (разработка начата в 1949 году, полностью закончен в 1951 году, оценочная стоимость одного изделия - 5 миллионов долларов 1950 года), и информация была графически отображена. Сама идея оказалась жизнеспособной. Оставалось ее соответствующим образом масштабировать. 20 апреля 1951 года данные из радара впервые попали в компьютер по телефонным проводам, что позволило планировать инфраструктуру развития системы далее. Да, речь идет о предшественниках нынешних модемов.

В 1952 году предполагалось, что система будет состоять из радаров с перекрывающими зонами обнаружения, для предотвращения появления слепых зон, компьютеров, которые будут обрабатывать эти данные и выдавать их уже авиационным наводчикам. В 1953 году приняли решение, что управление BOMARC’ами будет производиться тоже с помощью этих компьютеров.

Не стоит думать, что степень секретности вокруг проводимых работ защищала их от любопытных взглядов. Например в декабре 1953 года (номер Christian Science Monitor от 12 декабря 1953 года) появилась заметка о том, что проект «Линкольн» будет исследован проверяющими от сенатора Маккарти на предмет подрывной деятельности. Более того, указывался предмет исследования: улучшение системы ПВО США с помощью исследовательских лабораторий МТИ, и постройка радарного заслона вокруг США, стоимостью 50 миллиардов долларов США. Рассказывается, что проект имеет первоочередную важность для США, поскольку обеспечивает защиту от ядерного нападения. Ну и что проект осуществляется с августа 1951 года, но только с марта 1953 стал более-менее известен широкой публике. Как вы понимаете, с секретностью у ученых было плохо.

С 1952 года по 1957 год для ADC (Aerospace Defend Command) строились радарные станции, которые вначале назывались «ручные системы ПВО» (manual air defence system), потому что в них использовались плексигласовые доски на которые вручную наносились данные прокладчиками (то есть опять не заменили машиной человеческий разум). С 1953 года начала использоваться автоматизированно-компьютерная система SAGE (Semi Automatic Ground Enviroment). К 30 июня 1957 года в системе было 119 стационарных радаров «Конус», 29 радаров для засечения низковысотных полетов, и 23 контрольных центра. И потом их число еще увеличивалось, как в части радаров, так и в части контрольных центров (они же станции управления).

До этого, с 1 июня 1950 года работала система Lashup, которая состояла из 44 радарных станций, разбросанных по территории США (радары на Аляске были в отдельной сети). В августе 1950 появилась прямая телефонная линия между управлением ВВС в Пентагоне и Белым домом. С января 1951 года кулак ADC представляли 21 эскадрилья перехватчиков (бывшего Континентального Воздушного Командования), и еще 37 эскадрилий Национальной Гвардии, которые могли быть призваны на активную службу. С 1953 года сеть наземных радаров была дополнена еще двумя авиагруппами раннего обнаружения, самолетами RC-121 Локхид Уорнинг Стар, которые позволяли отодвинуть порог обнаружения самолетов противника на 300-500 миль, что в тех условиях означало выигрыш еще минимум получаса времени.

А что с Аляской спросите вы? Ведь с началом Холодной войны Аляска оказалась на передовой, и должна была стать первым рубежом обнаружения и перехвата советских бомбардировщиков, летевших через Северный Полюс (по кратчайшему пути). По нему, кстати, до 1960х годов летали американские самолеты разведчики, которые занимались радиоразведкой и производили фотосъемки местности, а еще выполняли шпионские миссии. К 1950 года там была запланирована стройка 10 радаров раннего обнаружения. Однако проблемы строек на Крайнем Севере одинаковы что в странах загнивающего капитализма, что в странах процветающего социализма (или наоборот, как вам угодно). Низкие температуры, погода, условия грунта — все это затягивало стройку, и последние радарные станции вступили в строй только к 1954 году.

Мозгом системы должен был стать компьютер разработанный в Лаборатории Линкольна при участии производителя IBM: AN/FSQ-7, или для краткости просто Q7. Это был в некотором роде потомок «Урагана I» - но если тот весил 9 тонн и внутри было около 5000 радиоламп, то этот весил около 250 тонн и состоял из 60 000 радиоламп, потребляя около 3 мегаватт энергии.

Некоторые опытные пользователи немедленно зададут вопрос о надежности системы — насколько часто лампы выходили из строя? «Ураган I» отработал с июня по ноябрь 1955 года в режиме 24/7 с надежностью 97,8 процента. Согласитесь, очень близко к военной надежности.

Всего было построено около 48 таких компьютеров — потому что в итоге было построено 24 центра, по два компьютера на центр. С 1953 года шла разработка и доработка самого компьютера, в 1955 году был построен прототип, в этом же году началось обучение персонала ВВС силами компании IBM, и в этом же году началась опытная эксплуатация 4620 Крыла Воздушной Обороны в Лаборатории Линкольна.

3 мая 1956 года представитель ВВС генерал Партридж презентовал Оперативный Концепт Управления оружием ПВО, а в июне 1956 года на специальном симпозиуме утвердили каскадную модель (модель Водопад) для разработки программного кода для этого суперкомпьютера.

В каждом центре управления SAGE стояло два компьютера (дуплексный принцип работы) между которыми можно было переключиться в случае ошибки, неисправности. Такой принцип обеспечивал удобство регламентного техобслуживания (один компьютер в работе, второй в регламенте). Переключение между компьютерами — основной/вспомогательный — осуществлялось каждый день.

Как вы помните, постройка прототипа промышленностью была завершена к середине 1955 года, а целиком прототип был размещен к октябрю 1955 года (кроме отображающих дисплеев, их было 91 в каждом центре).

Для обслуживания системы SAGE «Вестерн Электрик» и «Белл Телефоун Лабораториз» сформировали Инженерную службу Противовоздушной обороны (Air Defense Engineering Service), которая начала работу в январе 1954 года. IBM поставило свой первый прототип компьютера XD-1 (полноценная половина компьютера) в Лаборатории Линкольна, а в Кингстоне установили второй прототип XD-2, в июне 1956 года. Оценочно каждый дуплексный компьютер стоит 18 миллионов долларов, а всего только контракт с IBM оценивается в 500 миллионов долларов (напомню, что ядерный проект США обошелся в 2 миллиарда долларов). Компьютер обладал 256 Кб RAM (ферритовая память), мог выполнять 75000 операций в секунду, и мог отображать данные от радаров на 150 консолях.

Минута лирического отвлечения: я не сомневаюсь, что обнаженную женщину или ее запчасти наши человеческие предки нарисовали через секунду после того, как выяснили что могут это сделать. Но на компьютерном экране? Представьте себе пинап девушку на девятнадцатидюймовом мониторе. После 1956 года (оригинальная картинка 1956 года) рядовые и офицеры ВВС увидели программу, которая отображала пинап барышню на экране, как часть тестирующей программы - передачи данных с основного компьютера на резервный. Если изображение отображалось корректно, передача данных проходила без ошибок. Если нет, нужно было искать и исправлять ошибки. Возможно, она была написана для того чтобы заинтересовать 18-24 летних компьютерных новичков профессионалами-компьютерщиками IBM.

База ВВС МакГвайр, Нью-Джерси, стала первым местом, которое начало полноценно функционировать (после установки дисплеев) в августе-октябре 1956 года. Первый полноценный перехват был осуществлен на испытательном полигоне Мыса Канаверал 7 августа 1958 года, причем перехватом управлял компьютер из Кингстона, Нью-Йорк, в полутора тысячах миль от места.

Будет довольно интересно отметить, что 1 марта 1957 года Сесил Комбс, бригадный генерал ВВС США (отвечавший за подготовку и обучение персонала) написал письмо достопочтенному Аллену Даллесу, директору ЦРУ, в котором сообщил ему, что завершено формирование программы ознакомления с системой SAGE (продолжительностью неделя) для высокопоставленных гражданских чиновников, которым по роду деятельности требуется понимание принципов программы и ее отделений.

Сама эта программа должна была работать на территории Армейского госпиталя Мёрфи, Валтхэм, Массачусетс, без посещения объектов SAGE. Вам, впрочем, будет интересна программа из 19 пунктов, поскольку она дает представление и о программе в частности.

1) Введение

2) Необходимость системы SAGE в ПВО

3) Система SAGE

4) Механизмы системы ПВО SAGE

5) Организация и функционирование центра управления

6) Фильм-экскурсия по прототипу центра управления

7) Обмен информацией в системе

8) Ввод данных вручную

9) Рассмотрение базового устройства радара

10) Передача радарных данных

11) Электронный компьютер (Electronic Computer)

12) Компьютерное программирование

13) Программирование для ПВО

14) Отношения человека и машины

15) Электронное противодействие ( Electronic Countermeasures)

16) Развитие мер борьбы с электронным противодействием (Electronic Counter Countermeasures Developments)

17) Развитие ПВО (Trends in Air Defense)

18) Вопросы и ответы

19) Тур по центру управления в Кейп Коде.

Если вы спросите почему в Кейп Коде — потому что это место, выбранное из-за близости к лаборатории, стало полигоном для системы. Оно представляло собой маленький испытательный полигон, в котором были все необходимые элементы, работу которых надо было проверять. Это и радар AN/FPS-3, вспомогательные радары, линии передачи данных.

С 1955 по 1957 года проходили испытательные перехваты в Кейп Коде для тестирования системы. От нескольких Б-29 до 32 Б-47. Система справлялась с ними на отлично.

К 1959 году количество симуляций перехватов, осуществленных с помощью компьютера Q7 составило 2000. Понятно, что по мере развития техники на систему навешивали новые функции и пытались расширять ее функционал.

А вообще какую человеческую работу пытались заменить бездушной машиной? Тут вообще подойдет история о том, что одну и ту же работу может делать или машина, или 50 человек определенной квалификации (цыгане дружною толпою толкали жопой паровоз!).

Была такая семейная контора в Чикаго (Г. Фельсенталь & сыновья на 1940 год, Г. Фельсентал & сыновья, Инкорпорейтед на 1950 года, Фельсенталь Пластик, Инкорпорейтед на 1971, и Фельсенталь Инструмент Ко. на 1972 год) которая в течение Второй Мировой войны производила пластиковые расчетные инструменты для армейских ВВС (75 процентов имеющихся инструментов) и для флотской авиации (более 90 процентов инструментария). После войны они производили все тот же разнообразный пластиковый инструмент для коммерческих и технических расчетов, в частности Фельсенталь CPU-73 A/P Air Navigation Attack Computer. Это пластиковый инструментальный диск для расчета пилотом перехватчика курса перехвата диаметром 9 дюймов (23 сантиметра).

Вот примерно такой диск, с вкраплениями системы управления огнем (по типу Martin AN/FSG-1) и пытались реализовать в центрах SAGE на всей территории, которую требовалось защитить США.

Получалось, что данные с радаров по всей стране стекаются в центры управления, где они отображаются, выдаются огневые решения для пуска ракет ПВО и направления эскадрилий перехватчиков. Тут новость еще в том, что данные с ракет ПВО и эскадрилий перехватчиков тоже автоматически вносятся в систему, поскольку те оснащены ADL (automated data link). В частности, такого рода решение позволяло отслеживать какие цели уже попадают под перехват, а какие еще требуют огневого решения, что позволяло избежать дублирующих решений (повторный запуск ракеты, направление второй эскадрильи перехватчиков). Ракету запускают в прогнозируемую точку перехвата, которую рассчитывает компьютер, а там уже у нее срабатывает ее автономный радар (предположим, что с 16 километров радар ракеты мог рассмотреть цель одиночную типа бомбардировщик), чтобы не затруднять систему управлением на последнем этапе перехвата.

Более того, благодаря новым техническим решениям, отображение информации тоже стало более наглядным и технически верным (экраны электронно-лучевых трубок, световое перо, световая пушка).

Данные о гражданском траффике (и прочих неожиданностях) вносились вручную (была возможность внесения данных вручную с отдельного пульта), потом была подключена автоматическая система вноса данных от распознавания радарных данных.

Более того, чуть позже система бронирования билетов SABRE по заказу American Airline была реализована IBM именно по такой схеме — управление через центральный компьютер (все тот же, как ни странно).

Даже в теории данная система ПВО звучит очень смело и новаторски. На практике возникла необходимость построить систему связи (и управления) — поскольку данные со всей страны нужно было собирать в центрах управления и обеспечивать обмен данными. К примеру, проект Арктическая башня, который предназначался для размещения радара и сопутствующего оборудования в суровых условиях. К примеру, он должен был выдерживать 2 дюйма обледенения (6 сантиметров льда), ветер до 200 км/час, и поддерживать внутри температуру и влажность (21 инфракрасная лампа для предотвращения замерзания системы внутри на 375 ватт и откачка 37 литров воды в час). Более того, были установлен анемометр и термометр, что позволяло собирать данные с удаленных точек. В общем, для 1950-1960 годов — вполне себе хайтек, отличное и передовое инженерное решение, предназначенное для сложных окружающих условий.

Как видим, потребовалось множество новых и оригинальных технических решений (для радаров, для станций управления, для узлов связи, для ракет и летной техники), чтобы система начала функционировать хотя бы в дежурном режиме.

Хорошо, мы очень вкратце узнали о планируемом решении США для защиты своих границ от своего нападения — и поверьте, очень-очень вкратце. Практически каждый абзац можно расписать на несколько страниц подробной информации.

Но теперь то вы захотите узнать, а как оценивалась эта система? Как она работала? Другими словами, насколько уровень технической реализации соответствовал уровню ТЗ?

Ну что же, к 1960 году основные элементы системы уже были построены, запущены и связаны между собой. Более того, с 1958 года система уже считалась рабочей, хотя и постоянно улучшалась, дорабатывалась и совершенствовалась в связи с новыми техническими решениями.

В конце июля 1960 года Министерство Обороны США приняло решение о проведении глобальных учений ПВО — предполагалось что на 12 часов весь воздушный трафик от Полярного круга до Мексики будет остановлен. 10 сентября 1960 года учения «Небесный щит» (Sky Shield) планировались с часу ночи до семи утра. В них участвовало 360 бомбардировщиков Б-47 и Б-52, имитировавших нападение со стороны Советского Союза. На перехват вылетали 360 истребителей-перехватчиков. На земле США в это время томилось около 1000 коммерческих самолетов с 37 000 пассажиров и 700 не пассажирских рейсов. В Канаде было отменено 310 рейсов с 3000 пассажиров, а 31 полет из-за рубежа был отменен. Это обошлось индустрии примерно в полмиллиона долларов, но Управление Гражданской Авиации поддержало НОРАД (систему противовоздушной защиты Северной Америки). Более того, граждане поддерживали такого рода учения, направленные на повышение обороноспособности страны. Единственное замечание — попросили уведомлять о будущих учениях минимум за 90 дней, и проводить их, желательно, в ночь пятницы в трехдневные праздники (пятница, суббота, воскресенье). По итогу учения окончательно кончились 15 сентября, в том числе по настоянию премьер-министра Канады.

Вторые учения проводились в 1961 году, и были гораздо лучше организованы. О них заранее уведомили всех участников (в августе!). На указанный период октября около 2900 рейсов с 125 тысячами пассажиров было отменено. Сами учения начались 14 октября в 11 утра, и продлились до 11 вечера. Участвовало 250 бомбардировщиков против 250 ракетных пусковых, и 1800 перехватчиков сделали больше 6000 вылетов. Участвовали британские Вулканы, вылетевшие с Бермуд (4 штуки) и Шотландии (тоже 4 штуки). Они летели на высоте 17 километров, на 13 километрах летели Б-52, а еще ниже летели Б-47 (около 11 километров), имитируя атаку советских реактивных бомбардировщиков с ядерным оружием. По итогу три Вулкана с Бермуд обеспечили четвертого радиоэлектронным прикрытием и тот избежал встречи с перехватчиками, и благополучно приземлился на авиабазе Платтсбург, Нью Йорк. Те Вулканы, что летели из Шотландии доложили только об одном радарном контакте с перехватчиками и приземлились в Ньюфаундленде. Во время учений был потерян один Б-52 над Атлантическим океаном, погибло все 8 членов экипажа. Всего в учениях участвовало около 250 000 человек (из них 100 000 — вспомогательного персонала). День простоя гражданской авиации оценивался в 1 миллион долларов.

К сожалению, итоги доклада (который был рассекречен только в 1997 году!) оказались весьма неутешительны. По его итогам получалось, что половина бомбардировщиков, которые прорывались к целям на малой высоте избежала обнаружения, а из тех, которые были обнаружены, сорок процентов ушло от слежения, меняя высоту, курс или построение. По итогам из 250 бомбардировщиков было перехвачено не более четверти (63 машины). Радарная система SAGE смогла отследить только треть маршрута «вражеских машин» в своей зоне покрытия радаров. Радиоэлектронная борьба (в том числе элементарная постановка физических помех) создала столько проблем радарной системе, что НОРАДу пришлось вернуться к ручной прокладке вместо новой системы прокладки, используемой в SAGE, что позволило бомбардировщикам выйти к цели.

Должен отметить, что были люди, которые извлекли непосредственную пользу из такого рода учений. Авиакомпании «Пацифик Саузвест» и «Американ Эирлайнс» устроили для персонала обед с вечеринкой у бассейна. Учитывая, что стюардессы тех лет проходили строгий отбор (рост не ниже 157 сантиметров, вес не более 58 килограмм, не замужем и без детей), мы можем только порадоваться за людей, принимавших в этом участие. Самые простые фото прилагаются.

Однозначно оценить результат программы улучшения ПВО США в тот период мы не можем (с точки зрения бытовой логики мы можем увидеть отсутствие эффективности). Фактический результат учений показывает эффективность на уровне 25% (а тут даже один бомбардировщик может привести к смертельному результату). С другой стороны, это было гораздо лучше, чем отсутствие этой системы. Более того, затраченные инвестиции в радиоэлектронику, развитие систем связи и управления наверняка принесли значимый результат. Да, это не прямые инвестиции в науку и производство, но столь крупные суммы, вкладываемые в развитие электроники, программирования. Сама система работала в США до 1984 года, что, конечно, свидетельствует о ее долгом (для лампового оборудования) сроке жизни, с другой стороны — о достаточной эффективности, поскольку не была списана или выведена из строя в кратчайшие сроки, как это бывало с устаревающим оборудованием.

С 1953 по 1958 год в Москве, Московской области и соседних областях велось строительство системы ПВО (это С-25 Беркут). 14 станций РЛС (10 РЛС А-100Д и 14 РЛС А-100Б), 56 пусковых ЗРК, два командных пункта (основной и запасной). Количество поражаемых целей теоретически целей на 1955 год — одновременно — до двадцати. Соответственно, сопровождение одновременно до 20 зенитных ракет. Практически же получалось 14-16 целей и ракет на одну систему Б-200 с дальностью обнаружения 50 километров для цели типа Б-29 (то есть Ту-4). При этом точность указания была такова, что на сбитие самолета типа Ту-4 или Ил-28 требовалось 2-3 ракеты.

Понятно, что система совершенствовалась, но на приведенных ниже иллюстрациях видно, что она была далека от совершенства.

По расчетам получалось, что одновременно на всех направлениях (56 полков ЗРК) могло сопровождаться 896 целей и 896 ракет. Это при условии кругового налета. Фактически же должен был подавляться сектор ПВО, что приводило к насыщению помехами и многочисленными целями, что приводит к некоторым вопросам о ее надежности.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Планы операции по захвату проливов Босфор и Дарданеллы, уже долгое время принадлежавших Османской империи всплывали в головах генералов многих стран. Над ними размышляли и в русском Генштабе, и в Лондоне, ведь прямая связь между Средиземным и Чёрным морями давала мощный толчок к торговле. Для нас был важен прямой проход в Средиземноморье, где можно было бы торговать с огромным количеством стран, а англичанам нужно было найти более короткие пути для связи с Ираном, приносившим Британской империи большие деньги с добычи нефти. При этом никто долгое время не решался на реализацию операции по захвату проливов во многом из-за того, что система оборонительных укреплений, выстроенная на берегах, просто не позволяла взять их штурмом, а осада со стороны моря была невозможна, поскольку к обороняющимся по суше можно было бы безостановочно подвозить боеприпасы и снабжение. Тем не менее к осени 1914 года данная идея вновь всплыла в головах командующих, после чего уже 2 января 1915 года Великий князь Николай Николаевич запросил у Лондона начало данной операции, чтобы Союзники своей атакой оттянули часть сил турецкой армии с Кавказского фронта. 3 января произошло совещание Уинстона Черчилля (на тот момент Первого Лорда Адмиралтейства) и Горацио Китченера (военного министра), на котором было принято решение поддержать инициативу Петрограда. Уже к 11 числу был готов окончательный план операции, содержавший четыре фазы:

- Уничтожение внешних оборонительных систем проливов;

- Разминирование минных полей, поставленных турками;

- Уничтожение внутренней системы фортов;

- Прорыв через пролив Босфор в Чёрное море.

Скажу сразу, что не знаю, на что надеялись вояки из Лондона, но эта операция была чистейшим самоубийством и флота, и армии. Из всех 45 надводных кораблей, способных участвовать в артиллерийской атаке на форты, все надежды были возложены на один единственный линкор «Queen Elizabeth», обладавший 15-дюймовыми орудиями. Орудия остальных кораблей скорее всего не смогли бы пробить стены большинства фортов. При этом самых современных тяжёлых корабля в штурмовой эскадре было целых два. Кроме линкора был ещё один линейный крейсер «Inflexible», построенный незадолго до войны. Весь остальной состав эскадры был представлен 5 лёгкими крейсерами, 22 эсминцами, 16 броненосцами, подлодками, тральщиками и даже авианосцем. Золотая коллекция рухляди Союзников, представленная 16 броненосцами, была направлена именно сюда, поскольку британское морское командование прекрасно понимало, что в борьбе с немецким Флотом открытого моря у них точно возникнут некоторые проблемы. Уж лучше старинные броненосцы, созданные ещё до русско-японской войны, чем просто ничего.

«The price to be paid in taking Gallipoli wd no doubt be heavy, but there wd be no more war with Turkey (Цена, которую мы заплатим за захват Галлиполи, однозначно будет высока, но при этом больше не будет и войны с Турцией) » - Уинстон Черчилль, 1915.

Чтобы совсем лишить операцию шансов на успех 28 января 1915 Военный совет принял решение, что флот при попытке прорыва будет действовать без поддержки армии. Подобный выстрел себе в ногу вынуждал флот своими собственными силами подавлять все батареи и форты турецкой армии, расположенные по обоим берегам Дарданелл, что было действительно большой проблемой, учитывая что неповоротливые линкоры и броненосцы становились лёгкой добычей в достаточно узком проливе. Самый сок в том, что о подготовке операции узнали и в Стамбуле, начав переброску дополнительных артиллерийских частей к зоне предполагаемого прорыва.

Во второй половине февраля британцы прощупывали силу оборонительных линий турок, параллельно пытаясь убрать минное заграждение, для того чтобы в пролив можно было завести тяжёлые корабли, но особого успеха достичь не удалось. К середине марта у турецких артиллеристов начались перебои с поставками снарядов, из-за чего было принято решение о том, что операция начнётся 18 марта. Изначально командовал эскадрой адмирал Саквилль Карден, однако из-за сильного стресса 57-летний командующий был сменён Джоном де Робеком. Он и повёл на убой силы англо-французской эскадры.

Утром 18 марта 1915 года союзные силы вошли в пролив. Сразу же на них обрушился град артиллерийских снарядов, некоторые корабли подорвались на минах, вскоре после чего был объявлен приказ об отходе сил Союзников. При этом стоит отметить, что эскадра оборонялась достойно, выведя из строя системы связи, дороги и часть орудийных расчётов крепостей, что позволило им сократить возможные потери, которые они могли понести при отступлении. Как итог, в ходе боя были потеряны два французских броненосца «Bouvet» (подорвался на мине и перевернулся, унеся с собой на дно 639 из 674 членов экипажа) и «Galois» (подорвался на мине и был выброшен на берег) и ещё два британских «Irresistible» (подорвался на мине и затонул) и «Ocean» (был отправлен на помощь «Irresistible», но подорвался на мине и был оставлен экипажем, после чего затонул). «Suffren», «Agamemnon» и «Inflexible» получили серьёзные повреждения и покинули пролив ещё до приказа об отводе кораблей. Причиной множественных подрывов на минах стало то, что на многих минных тральщиках команды состояли из гражданских (да, ваши глаза вас не подводят, именно гражданских), которые начали бегство после первых же залпов турецких береговых батарей. Именно из-за этого не было своевременно обнаружено одиннадцатое минное заграждение, поставленное параллельно азиатскому берегу Дарданелл одним единственным минным заградителем и похоронившее оба французских броненосца.

Тут до британского командования неожиданно доходит, что нужно сначала подавить батареи, а потом уже лезть в артиллерийский мешок. В связи с этим была начата подготовка десанта на обе стороны пролива, в которой должны были участвовать войска не только Франции и Соединённого Королевства, но и Индии, Сенегала и АНЗАК (Австралийский и новозеландский армейский корпус). Общая численность сформированного Средиземноморского экспедиционного корпуса составила порядка 80 тысяч человек и 178 орудий. Его задачей была высадка на оконечность Галлиполийского полуострова с последующим прорывом к батареям, которые должны были быть уничтожены пехотой.

25 апреля началась первая волна десанта. Англоязычные бойцы высадились на европейский берег, где, понеся большие потери, они всё-таки смогли закрепиться. Французы же атаковали укрепления на азиатском берегу, где им закрепиться не удалось, и начиная с 26 апреля все основные боевые действия происходили только на европейской стороне пролива. Интересно отметить, что во французском десанте принимала участие штурмовая группа крейсера «Аскольд», ветерана русско-японской войны, когда-то входившего в состав 1-ой Тихоокеанской эскадры и пережившего ту войну благодаря интернированию в Шанхае. Этот крейсер вместе с другим ветераном русско-японской «Жемчугом» вскоре после начала Первой мировой по инициативе командующего Сибирской флотилией контр-адмирала фон Шульца был включён в состав объединённой международной эскадры, действовавшей в Индийском и Тихом океанах, где они смогли поучаствовать в охоте на немецкий «Эмден». После чего их пути разделились: «Аскольд» ушёл в Средиземное море, а «Жемчуг» конвоировавший торговые суда был подло потоплен во время ночной атаки «Эмдена» в гавани Пинанга, что в Малайзии.

Вернёмся к десанту в Галлиполи. После первого дня операции Средиземноморский экспедиционный корпус потерял, вы только вдумайтесь, 18 тысяч солдат убитыми, ранеными и пленными. На Omaha beach 6 июня 1944 года было потеряно 10 тысяч бойцов, а здесь целых 18. На этом моменте, я думаю, уже можно было задуматься о целесообразности происходящего, но пока что операция продолжалась. Десант на мысе Хеллес можно считать одним из самых удачных за всю операцию, поскольку в ходе штурма удалось отодвинуть турок от берега на расстояние до 4 миль, после чего наступление завязло и попытки взять деревеньку Крития, являвшуюся важным опорным пунктом на мысе, так и не увенчались успехом.

Похожим образом шли дела и у АНЗАКа, который смог захватить небольшой плацдарм на побережье, но гористая местность, обороняемая турками, не позволяла его быстро расширить. Из-за этого большое количество союзных войск буквально шло широкой волной в горы. Стоит отметить, что несмотря на сложные условия Союзники понесли меньшие потери, чем отряды под командованием Мустафы Кемаля (того самого будущего Ататюрка) и смогли удержать позицию вплоть до эвакуации в декабре 1915. Здесь убитыми и ранеными австралийцы и новозеландцы потеряли 8,7 тысячи солдат, в то время как турки более 14 тысяч.

Несмотря на постоянно растущие потери британско-французское командование решает попытать удачи ещё раз и после переброски дополнительных подкреплений решает организовать высадку в бухте Сувла. Именно здесь во весь голос прозвучат два имени: Мустафы Кемаля и Норфолкского полка. Мустафа Кемаль сможет героически отбросить Союзников от захваченных во время высадки позиций на прибрежных высотах, а тот самый полк погибнет в практически полном составе 12 августа. О том, что же на самом деле произошло с полком мы поговорим в следующий раз, а пока скажу, что все надежды, возложенные на операцию в бухте Сувла, так и не оправдались, а вплоть до декабря 1915 года на Галлиполийском полуострове стороны не предпринимали активных попыток вести боевые действия. В конце декабря союзным командованием было принято решение об эвакуации оставшихся солдат и сворачивании операции. 9 января 1915 года последний солдат Антанты покинул берега Босфора, отправившись на запад к новым трагедиям и потрясениям.

Более 300 тысяч солдат Союзников погибли или получили ранения во время Дарданелльской операции. На 50 тысяч меньше пострадало со стороны Турции.

Уинстон Черчилль подал в отставку с поста Первого Лорда Адмиралтейства в ноябре 1915. Мустафа Кемаль сделал себе имя на поле боя. Скоро имена этих двух персонажей будут звучать чуть ли не на каждом углу, но пока что они ещё лишь делают свои карьеры. Самое интересное ещё впереди.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

4. Фарфор из Летнего дворца

Рассвет наступил, когда колонна с трудом пересекала перевал. R.P. 41 обезлюдела, и пленные снова остались одни после хаоса и смятения ночи. Рёв грузовиков затих в свисте ветра с вершины, а дневной свет, казалось, заставил вьетминьских термитов юркнуть обратно в норы.

Голос продолжал ходить по колонне взад и вперёд, и на его гладком лице почти не видно было следов усталости. Несколько раз он отдавал бо-дои приказы ускорить шаг, но безуспешно.

На исходе утра пленных, измученных, умирающих от жажды, со сбитыми ногами, остановили в узкой маленькой долине, которая тянулась через середину гор.

Группками они плюхались в грязь под прикрытие зарослей кустарника. Так провели остаток дня, распростёртые в одиночестве, не имея возможности заснуть или провалиться в беспамятство, и не находя облегчения для сведённых судорогой конечностей.

Они достигли того предела абсолютной усталости, за которым существуют только полный распад и смерть. Весь остаток похода им предстояло нести на себе тяжесть этой безмерной усталости.

Ночь за ночью продолжалась под проливным дождём муссона голгофа жалкого стада, гонимого мрачными бо-дои. Пленные делали шаг вперёд, спотыкались, и делали ещё один шаг, не зная хватит ли у них сил сделать третий, давно забыв, зачем и куда они шли в этой удушающей штормовой темноте, сквозь которую, как гигантские медузы, проплывали чудовищные видения.

Именно во время одного такого кошмара они наткнулись на ПИМов из Дьен-Бьен-Фу.

Колонна пленных остановилась на обочине дороги, чтобы пропустить их. ПИМы двигались медленно — убогая процессия калек с Двора Чудес, чьи сомнительные повязки слабо белели в темноте, и хромых, тащившихся на костылях. От них исходил сладковатый запах падали и скисшего риса, их раны гнили от гангрены, а рваньё было покрыто гноем. Вьеты обращались с ними даже хуже, чем с французами, хотя те имели «ту же политическую ценность», что и солдаты Народной Армии. Так сказал Голос.

Офицеры молча смотрели на эту процессию призраков. Из четырёх тысяч кули, шестью месяцами ранее доставленных в Дьен-Бьен-Фу, выжило четыреста или пятьсот.

«Голос был не так уж далёк от истины, — раздумывал Пиньер. — Без сомнения, они были бы только рады вырвать нам кишки, будь у них такая возможность».

Многие думали о том же.

Вдруг один из ПИМов узнал Буафёраса и бросился к нему:

– Капитан, капитан! Моя — ПИМ быть в четвёртая рота…

Он схватил капитана за руку и, пользуясь случаем, сунул ему пачку табаку. Он тёрся об него, как домашняя зверушка. Проходя мимо, другие ПИМы узнали своих офицеров, несмотря на темноту. Они прорвали оцепление, бросились через дорогу за спину бо-дои и, не говоря ни слова, пожимали руки французам, суя им маленькие бесформенные пачки с табаком и немного еды из их собственного скудного пайка или того, что им удалось «добыть».

Де Глатиньи дали немного патоки, завёрнутой в газету, а Пиньеру — лежалый витаминный шоколад из коробки с сухпайками.

– Какая чертовская расточительность! — воскликнул Пиньер. — Все эти люди могли бы быть с нами. Даже без оружия мы могли бы столкнуть всех этих вьетминьских ублюдков через границу в Китай, всего лишь несколькими хорошими пинками под зад.

Буафёрас расспросил своего ПИМа по-вьетнамски и узнал, что их отправляют на тяжёлые работы в лагерь для перевоспитания. Они собирались силой вбить им в головы, что дружба между людьми разных рас запрещена, что пленный не может любить хозяина, если этот хозяин не коммунист, иначе это будет измена.

Трое из тех ПИМов были награждены Воинской медалью* за героизм при Дьен-Бьен-Фу, но они исчезли.

* Воинская или Военная медаль (фр. Médaille militaire) — награда, вручаемая за героизм, и уступающая по статусу только Ордену Почетного Легиона.

Голос отдал бо-дои приказ держать ПИМов и пленных отдельно друг от друга. Впервые вьеты начали бить офицеров прикладами винтовок.

Колонна ПИМов исчезла из кошмара, в него вплыл Голос. Он обратился к французам:

– Я говорил вам проявлять уважение к своим жертвам и не провоцировать их. Вы не стали слушать, и мы были вынуждены спасти вас от их праведного гнева.
– Тварь, — пробормотал Пиньер, сжимая кулак.
– Вовсе нет, — ответил Буафёрас, — он рассуждает логично. Согласно марксисткой теории колонизированный не может брататься с колонизатором. Это категорически невозможно. Но поскольку братание только что состоялось, он просто отрицает этот факт.

Холодный ливень продолжался без перерыва. Однажды ночью пленные миновали конвой грузовиков, увязших в грязи. Кули кишели вокруг них, а двигатели стучали и ревели, не в силах вытянуть машины из выбоин. R.P. 41 наконец-то стала непроходимой, сезон дождей оказался эффективнее французских пилотов… но было уже слишком поздно.

Словно в лихорадке де Глатиньи продолжал бороться с фантомами, принимавшими форму планов штаба, отмеченных красным и синим, отчётов, конфиденциальных команд, срочных, секретных, совершенно секретных…

Он представил себе крупномасштабную карту в штаб-квартире ВВС в Ханое с красными крестами, указывающими, где была перерезана дорога. Проходима в течении тридцати шести часов, проходима в течении сорока восьми часов, не проходима совсем. Это было двумя месяцами ранее.

Дорога так никогда и не была перерезана, термиты работали быстрее, чем бомбы, и Дьен-Бьен-Фу пал. Большая чёрная артерия, набухшая кули, каждую ночь приносила живительную кровь в подразделения Зяпа.

Дорогу необходимо было вывести из строя, и если бомбы оказывались неэффективными, вместо них должен был пойти дождь. Но сухой лёд, который они разбросали самолетом по тяжёлым чернильно-чёрным облакам, ничего не дал. Метеоролог, которого прислали из Парижа, отбыл обратно, оставив отчёт сивиллы: «Цикл муссонов на северо-востоке Индокитая настолько нарушен, что любой прогноз дождей должен рассматриваться как случайный».

Теперь метеоролог благополучно спал с открытым ртом в своей уютной квартирке в Париже, надежно защищённый от голода и усталости, от безысходности и проклятия поражения. Меж тем дождь каждый день лил на побеждённых, барахтавшихся в грязи.

– Господи Исусе, так его растак, — ругнулся Мерль, спотыкаясь о де Глатиньи, — если бы генерал так побегал в кустики, как я… Мне снова нужно туда, опять живот прихватило. Вот, сумку мою возьмите.

Между спазмами его мысли перелетели к прекрасной Мишлин с её родинкой и причёской в стиле восемнадцатого века. «Если бы ты только могла увидеть своего парашютиста, моя красавица!» А потом: «Всё-таки я не собираюсь умирать на обочине дороги, как обездоленный нищий, только потому, что хотел продлить себе каникулы. Такое не может случиться!»

Оливье Мерль вырос в Туре среди множества стариков. Все в его окружении были старыми: отец, мать, тёти, двоюродные братья и даже его юная сестра с тощей куриной шеей. Оливье ушёл на военную службу. Там он обнаружил молодость и веселье, но не сумел отличить регулярную армию от той, где служили молодые гражданские — последние длинные каникулы перед тем, как жизнь начнётся всерьёз. Чтобы продлить собственный праздник, малыш Мерль, окончив службу, подписал контракт на два года в Индокитае. В Туре это посчитали довольно легкомысленным поступком с его стороны.

Оливье часто вспоминал тайную радость, которую испытал, вернувшись домой в отпуск после выпуска из Сен-Мексана*. Без ведома родителей он прошёл в школе курсы парашютистов, а затем был командирован в юго-западный батальон. Его красный берет стал первым ярким пятном в старом доме на берегу Луары.

* Сен-Мексан (Сен-Мексан-л'Эколь) — коммуна на западе Франции. Известна школой подготовки сержантов (фр. École Nationale des Sous-Officiers d’Active, ENSOA). — Здесь и далее примечание переводчика, если не указано иное.

– Что это значит? — спросил его отец.

– Это значит, что я семь раз прыгал с самолёта, привязав к спине парашют, и каждый раз тот открывался.

– В нашей профессии к чудакам относятся неодобрительно. Нотариус по прыжкам с парашютом! Что подумают в Туре? Это не принесёт нам никакой пользы.

– Если бы твоя практика состояла исключительно из рабочих, отец, это вполне могло бы так и быть, но большинство твоих клиентов — верхушка среднего класса и торговцы.

– Совершенно верно, рабочий класс не возражает против подобной чепухи, но средний — возражает.

– Но разве в целом армия, и парашютисты в частности, не доблестные защитники привилегий среднего класса?

– Они не доверяют таким защитникам даже больше, чем своим врагам, и вполне могли бы обойтись без них. Ты можешь быть радикалом или коммунистом, и всё, что они скажут: «Он это перерастёт, это просто юношеский период». Но парашютист!.. Будем надеяться, что нам удастся как-то сохранить это в секрете.

Но сестра ласково погладила его берет со значком крыла и кинжала. Никогда прежде Оливье не видел такого блеска в её глазах.

– Я рада, что ты вступил туда, — сказала она ему. — Ты первый, кто спасся из нашей крысиной норы. Однажды ты должен вернуться и забрать меня отсюда.

Оливье Мерль остался в военной форме, отчасти наперекор отцу, отчасти, чтобы угодить сестре, но больше всего — чтобы шокировать буржуазию Тура, и вечером он отправился в ночной клуб с компанией друзей.

– Месье стал сутенёром? — с усмешкой спросил его малыш Безег из «Магазен-Реюни»*.

* Сеть универсальных магазинов.

Безег чувствовал себя раздосадованным. В своём кружке он слыл за авантюриста. Однажды он украл чью-то машину на несколько часов, и его безнравственность стала притчей во языцех. Но Оливье своим поступком намного превзошёл его.

Оливье был смутно влюблён во всех девушек, которых знал, но прежде они просто использовали его, чтобы заставить своих парней ревновать, и встречались с ним только если под рукой никого не было.

Во время своего двухнедельного отпуска Оливье пользовался большим спросом. Все называли его «пара»*, и девушки глядели на него с тайной тоской и восхищённым благоговением, как будто он уже убил двух или трёх богатых рантьерш.

* Сокращение от «парашютист».

Он провёл несколько дней с Мишлин — самой красивой из всех, той, что задавала тон в компании, поскольку говорила о жизни, любви и смерти без всяких иллюзий. Ей было девятнадцать, и в Швейцарии она сделала аборт, который добавил ей престижа.

Однажды Мишлин спросила его, как будто это была самая обыденная вещь в мире:

– Ты когда-нибудь убивал?

Она была явно разочарована ответом.

Перед его отъездом в Индокитай Мишлин приехала в Ванн и провела с ним неделю. Она выкрасила волосы в белый цвет и носила в уголке подбородка мушку, что делало её похожей на маркизу восемнадцатого века.

Мишлин уведомила его, как будто это само собой разумелось, о своём браке с Безегом, и Оливье понял, что больше не проходит на роль будущего мужа. Это было лестно и в то же время удручало.

У Мишлин вошло в привычку регулярно писать ему в Индокитай; она рассказывала ему о своих любовных похождениях, о маленьких изменах здесь и там, о поездках в Париж. Однажды он ответил: «Я кого-то убил, и теперь всё по-другому». Потом он окончательно перестал ей писать.

Су-лейтенант (а позже и лейтенант) Мерль, который не имел особого стремления к военной карьере, к своему изумлению, чрезвычайно преуспел и был высоко оценён за мужество и стойкость. Среди наград, которые были массово розданы защитникам Дьен-Бьен-Фу, когда стало известно, что с гарнизоном уже наверняка покончено, он получил орден Почётного легиона, и все считали, что вполне заслуженно.

Пиньер тогда сказал ему:

– Теперь ты можешь остаться в армии и стать кадровым.

Мерль, у которого не было ни малейшего желания становиться кадровым военным, мгновенно покраснел, став того же цвета, что и его орден Почётного Легиона.

На одной из стоянок он потащился к военврачу.

– Я совершенно высох, — сказал он, — умираю от жажды. Я не могу идти дальше.
– У меня тоже дизентерия, — сказал ему военврач, — и мне нечего от неё принимать. Эметин — вот, что нам нужно, но, по словам вьетов, им не хватает даже для себя.
– И что?
– Ничего… Ждите. Это может пройти. Попробуйте выпить рисового отвара, это народное средство. Мне оно никак не помогло… Возможно, потому, что как врач я не верю в такие средства.

Мерль становился всё слабее и слабее, и его товарищам приходилось помогать ему. Он повторял снова и снова: «Это вам не шутки, это вам не шутки…»

Лакомб плавал в собственном жире, который становился жидким, как масло. Ему всё снились огромные тарелки варёной говядины, тушёной баранины и жареной телятины, а голод бывал порой настолько навязчивым, что ему чудились пикантные запахи изобильной кухни.

Лескюр, изолированный в своём безумии, неторопливо шёл между де Глатиньи и Эсклавье — расхлябанная слепая марионетка, привязанная к жизни несколькими тонкими ниточками.

Но когда они подошли к Сонла, где пришлось перейти вброд небольшой ручей, он отказался войти в воду и начал упираться.

– Я знаю это место. Оно усеяно минами, и вьеты заняли позиции на том берегу. Нам придётся обогнуть горы.

Он схватил перепуганного бо-дои:

– Иди и скажи майору, мау-лен. У меня есть для него кой-какая информация. Вьеты…
– Ты ошибаешься, — мягко поправил его Эсклавье. — Это наши партизаны удерживают дальний берег.

Мгновенно успокоившись, Лескюр последовал за своим капитаном в воду.

В ночь с 27 на 28 мая они прошли через старый укреплённый лагерь в Нашане.

Голос объявил стоянку, которая продолжалась несколько часов. Дождь прекратился, небо очистилось — теперь оно светилось молочной белизной. Они стояли у подножия зубчатого пика, который всё ещё венчали остатки ржавой колючей проволоки и штабеля пробитых мешков с песком.

– Я три месяца удерживал этот опорный пункт, — сказал Эсклавье де Глатиньи. — Он был набит трупами вьетов, они доходили прямо до моего блиндажа. Я думал, что Нашан неприступен. Я думал, что и Дьен-Бьен-Фу неприступен…

– Все думали, что Дьен-Бьен-Фу неприступен, — ровным голосом ответил де Глатиньи, — капитаны, полковники, генералы, министры, американцы, лётчики и даже моряки, которые ничего об этом не знали. Все, ты понимаешь? Никто не сомневался в этом ни на мгновение. Я был особенно хорошо осведомлён об этом.

Тихое безветрие молочной ночи, воспоминания о битвах при Нашане, которые для него были победами, на время сделали Эсклавье терпимым, и он забыл своё суровое представление о войне и любимую аксиому: «Человек, который проиграл, виновен и должен быть ликвидирован».

– Почему мы так сглупили? — спросил он безучастно.

В этот момент де Глатиньи понял, что рассказав о Дьен-Бьен-Фу, он сможет избавиться от угрызений совести.

Буафёрас подошёл и, не говоря ни слова, сел рядом с ними.

– Мы должны были защитить Лаос, — пояснил де Глатиньи, — с которым Франция только что подписала договор о взаимной обороне. Лаос был первой страной, присоединившейся к Французскому союзу*.

*. Французский союз (фр. Union française) — форма государственного объединения французской метрополии и её бывших колониальных владений в рамках конституции Четвёртой республики (1946–1958). В 1958 году, после образования Пятой республики, Французский Союз был преобразован во Французское сообщество.

Мы должны были остановить основное наступление Вьетминя на дельту Тонкина, Ханой и Хайфон. Чтобы выиграть время, Дьен-Бьен-Фу выбрали для привлечения их внимания.

– В ста километрах от наших баз? — вставил Эсклавье.

– Вьеты тоже находились в шестистах километрах от них, и у них не было воздушных сил. Их единственной линией снабжения была эта второстепенная дорога R.P. 41, эта пуповина, которую, как утверждали наши лётчики, они могли вывести из строя в любой момент. Во всяком случае именно это они постоянно твердили.

– Только это было неправдой, а Дьен-Бьен-Фу — котловина.

– Конечно, но самая большая в Юго-Восточной Азии — шестнадцать километров на девять. Мы смогли обустроить там несколько посадочных полос для наших современных самолётов. Хребты, которые возвышаются над ним, за пределами дальности орудий Вьетминя. Поэтому, чтобы обстрелять укреплённый лагерь, вьетам пришлось бы разместить свою артиллерию либо на переднем склоне, либо на равнине. Вот так, мы могли бы дать отпор, уничтожить его нашими превосходящими орудиями, нашими самолётами и нашей бронетехникой… Но вьеты устроили для артиллерии подземные укрытия, спустились на равнину, чтобы вступить в бой, а на равнине мы удерживали высоты. Поэтому вьеты штурмовали высоты и захватили нас.

Буафёрас прервал его:

– Мы ошибались от начала до конца, потому что пытались увидеть войну с точки зрения Сайгона или, самое большее, Парижа, заставив себя поверить, что можно изолировать Вьетнамский полуостров от остального азиатского и коммунистического мира, и что можно спокойно приступить к нашей маленькой операции по колониальной реконкисте. Полнейшая глупость! Мы должны были смотреть на эту войну глазами Москвы или Пекина. Так вот, Москве и Пекину было наплевать на Вьетнам — это тупик, который никуда не вёл, — но они по-настоящему заботились о Дьен-Бьен-Фу и очень тщательно.

Я порядочно знаком с Юго-Восточной Азией. Это уже почти моя страна, я живу здесь уже много лет, я сражался здесь против японцев и китайцев. Я также прочитал довольно много коммунистической литературы. Что говорит Ленин? «Ответственность за будущее мировой революции лежит на огромных народных массах Азии». Китай — коммунистический, но всё ещё остаётся Индия, которая закрыта для Китая Гималаями, а для России — Памиром и гористым Афганистаном. Единственная точка проникновения — через Бенгалию и Юго-Восточную Азию.

Среди бурлящих народов Дальнего Востока, которые едва ли можно сосчитать, есть только одна этническая группа, представляющая какой-либо исторический или политический интерес: таи. У них есть история, они построили империю. В Бирме их называют шанами и каренами; их также можно найти в Таиланде и Лаосе. В Тонкине они составляют три пятых населения, а ещё они обосновались в Юньнани. Столица этой тайской империи — Дьен-Бьен-Фу.

Коммунисты решили поработать над таями, чтобы силой вторгнуться в Индию. Из тайского большинства в Юньнани они создали автономную народную республику, и могу вам сейчас сказать, что именно этим делом я и занимался. Китайцы хотят объединить вокруг своей народной республики всех остальных таев. Как только это будет сделано, всё, что нужно — небольшой толчок, чтобы вся Юго-Восточная Азия рухнула. Тогда будут открыты все ворота в Индию. Поэтому им нельзя было допустить, чтобы историческая и географическая столица таев была захвачена западными антикоммунистами. Мао Цзэдун приказал овладеть Дьен-Бьен-Фу, пока Зяп ещё только мечтал о дельте.

– Дьен-Бьен-Фу был единственной низиной, где могли взлетать большие современные бомбардировщики, — заметил де Глатиньи, — и американцы подумали об этом с целью…
– С какой целью? — осведомился Буафёрас.
– Видимо, с целью нападения на Китай.
– Никто никогда не упоминал о такой возможности, — сказал Эсклавье.

Де Глатиньи испугался, что высказался слишком откровенно, и попытался поправиться.

– Ходили слухи на этот счёт, я не в курсе каких-то секретных международных переговоров…

Но внезапно забота о секретности показалась ему абсурдной.

– И всё же, — продолжал он, — американцы очень настаивали на том, чтобы мы выбрали Дьен-Бьен-Фу. И Зяп послал на смерть тридцать тысяч своих бо-дои, чтобы угодить китайцам. Но взамен он получил от них двадцать четыре 105-мм орудия, восемнадцать 75-мм, сто 12,7-мм крупнокалиберных пулемётов, ещё восемьдесят 37-мм и все боеприпасы, какие только мог пожелать.

– А также ему обещали добровольцев, если потребуется, — встрял Буафёрас. — Коммунисты абсолютно логичны. От Дьен-Бьен-Фу зависела сама их жизнь. Это вот американцы не смогли увидеть.

– Действительно, американскому мнению, которое традиционно антиколониальное, было бы трудно поддержать конфликт, который вся их пресса осуждала как колониальный, вплоть до военного вмешательства. И всё же Дьен-Бьен-Фу был одним из тех сражений, которые рассорили два блока. Только французы оказались лицом к лицу со всей коммунистической машиной в одиночку.

Де Глатиньи откинулся на влажную траву и посмотрел в небо: облака в лунном свете сверкали, как нити искусственных драгоценных камней.

Он летал над этой долиной в комфорте генеральского самолёта и присутствовал на инструктажах, где хитроумные штабные офицеры анализировали войну в деталях, но не понимали её в целом. В том же самолете он сопровождал тех жалких маленьких министров, которые время от времени выезжали сюда с инспекцией. Они находились в десяти тысячах километров от очага и дома, и могли рассматривать этот конфликт только с узкой точки зрения муниципальных советников су-префектуры. Как они могли представить себе другой мир, в котором громадные толпы людей голодали, жаждая хоть малюсенького кусочка пищи, и сходили с ума от надежды?

После этой остановки и передышки Голос заставил пленных идти ещё быстрее, как будто хотел заставить их искупить свою победу при Нашане, и многие из них, оглушённые усталостью, легли и умерли на обочине дороги.

Мерлю становилось всё хуже и хуже. В результате какого-то изощрённого тайного торга Буафёрасу удалось раздобыть у одного бо-дои несколько таблеток стоварсола. Он заставил лейтенанта принять их, и Мерль почти сразу почувствовал себя лучше.

Позже он спросил Буафёраса:

– Достать эти таблетки было, наверное, непросто?

– Нет.

– Полагаю, больше ты не сможешь достать?

– Они закончились.

– А что если тебе, или де Глатиньи, или кому-то ещё вдруг понадобится немного?

– Нам придётся обойтись.

Теперь все пленные жили в помрачении сознания, витая на грани между кошмаром и реальностью, их воля и мужество развалились, а личные качества и всё, что способствовало их индивидуальности, растворилось в однородной серой массе, упорно пробиравшейся сквозь грязь.

Голос, словно учёный-химик, дозировал их голод, усталость и отчаяние, чтобы довести до той точки, когда он наконец сможет поработать над ними, сломленными и невменяемыми, и натаскать против их прошлого, сосредоточившись на том, что всё ещё осталось в них — простейших рефлексах страха, усталости и голода.

Он продолжал непрерывно собирать их на «сеансы обучения». И однажды начал яростно поносить французское командование, которое только что отказалось принять раненых из Дьен-Бьен-Фу.

Как бы в подтверждение его слов, налетели французские ВВС и разбомбили дорогу.

После ночного марша, который был утомительнее обычного, он продолжал рассказывать им своим ровным, безличным, безжалостным голосом:

– Мы обязаны заставить вас идти ночью, чтобы защитить вас от бомбардировок вашей собственной авиацией. Вот к чему ведёт капитализм с его внутренними противоречиями.

Это Пиньер просто не смог переварить. Он повернулся к Буафёрасу и спросил:

– Что, чёрт возьми, он имеет в виду под «внутренними противоречиями капитализма»?

– Не осмеливается вести такую войну, которая необходима для самозащиты. Не перестраивается и не переделывает себя, чтобы перенести войну во вражеский лагерь; запирается в башнях из слоновой кости; не сражается по ночам; нанимает наёмников — таких как мы, например, — вместо того, чтобы бросать в бой всех, кто стремится к выживанию капиталистической системы; использует деньги и технологии как замену веры, забывая, что народ — главная движущая сила всех стремлений; развращает его современными удобствами вместо того, чтобы сохранять их стойкость и бдительность, предлагая ему какую-то обоснованную цель в жизни…

Бледный и измождённый Мерль сердито возразил:

– Народ тоже любит комфорт. В Европе он открыл для себя холодильник и телевизор. Арабы тоже пристрастились к комфорту и индусы, и китайцы, и патагонцы. Когда я вернусь во Францию, я лягу на спину и буду просто плавать в этих удобствах. Я стану пить только охлаждённое и лежать в кровати только с милыми чистыми девчушками, которые моют свой зад ароматической водой.

– Цивилизация холодильника и биде, — усмехнулся Эсклавье.

Седьмого июня Эсклавье украл у одного из бо-дои штык, а восьмого они переходили реку вброд. Несколько сотен кули работали в темноте, ремонтируя мост при свете бамбуковых факелов, и каждая артель с помощью лозунгов и песен поддерживала иллюзию лихорадочной активности.

Звук самолёта над головой заставил их остановиться, и все факелы мгновенно погасли. Полная тишина воцарилась как среди кули, так и среди пленных.

Внезапно Лескюр разразился безумным хохотом.

Два офицера из соседней группы попытались прорваться к нему, но их быстро вернули, сбили с ног прикладами винтовок и потащили перед товарищами.

Казалось дни снисхождения закончились, и Лакомб, который отошёл в подлесок, чтобы облегчиться, оказался связан, как будто тоже пытался бежать.

Он скорбным голосом заявил о своей невиновности и был избит за свои стенания.

Буафёрас, внезапно ощутив беспокойство, подслушал разговоры часовых — Женевская конференция провалилась. Число связанных пленных увеличивалось с каждым днём.

Тонкин теперь уступил место Аннаму. Стало чрезвычайно жарко, на сцене, кроме бесчисленных и прожорливых москитов, появились пиявки.

Ни разу дни и ночи не менялись в своей рутине. Дневной свет означал возню с рисом и время отдыха среди туч москитов; как только наступала ночь, бо-дои зажигали факелы и возобновляли свой поход через лес и рисовые поля.

Лакомб, чьи руки были связаны за спиной, всё время спотыкался — гротескный Христос с отвислыми щеками, похожими на зад старой карги. Он даже больше не просил Пиньера помочь ему. Несправедливость, чьей жертвой он стал, поразила его настолько, что лишила сил протестовать. Должно быть в делах Вседержителя что-то серьёзно пошло не так, если вьеты поверили, что он способен на такую неправильность, как попытка к бегству! И всё же он был готов полюбить Вьетминь и поверить во всю их чепуху. В первую очередь он всегда выступал за всеобщий мир. Интендантство не имело никакого отношения к войне, офицер снабжения был просто бакалейщиком в распоряжении армии, и после отставки он всецело намеревался открыть магазин в Бержераке, где жила семья его жены.

Он почувствовав, как чья-то рука позади него ослабила путы. Это Махмуди сжалился над ним.

– Они увидят, — запротестовал Лакомб, настояв на том, чтобы вынести наказание, хотя оно и было несправедливым, чтобы показать свой благожелательный настрой.

– Оставь его в покое, — сказал Пиньер. — Разве ты не видишь, что ему это нравится? Он играет во всё это.

По колонне прошёл бо-дои, и Лакомб вывернулся из рук Махмуди, глубоко вздыхая, чтобы часовой услышал и сам заметил глубину его страданий. Он продолжал идти, семеня по дороге.

Многие были измучены дизентерией и «ходили» кровью. Голос велел оставить их в деревнях, через которые они проходили.

– Наша санитарная служба позаботится о них, — пообещал он.

Но ни одного из этих пленных больше никто не видел. Они незаметно умерли в углу какой-то соломенной хижины, измученные дизентерией и гнойными ранами.

Поход теперь казался бесконечным, он длился и длился, под дождём и в грязи, среди москитов и пиявок — казалось, так будет продолжаться до самого Китая, пока все пленные не умрут от дизентерии на обочине дороги.

Однажды ночью, менее тёмной, чем обычно, много времени спустя после переправы через Чёрную реку на пароме из Такхоа, они заметили, что дикая растительность вокруг них сменилась подобием возделанности. Тропа, широкая и прямая, но окаймлённая высокой травой, вела к небольшому пригорку. На вершине возвышались почерневшие развалины большого колониального дома с верандой. Между каучуковыми деревьями и кофейными кустами виднелись широкие открытые пространства, и подлесок ещё не вторгся туда.

«Жалкая печать белого человека», — сказал себе Буафёрас.

Какой-то крестьянин однажды приехал сюда с гор Оверни или берегов Гаронны, какой-то упрямый крестьянин с кулаками, похожими на окорока. Он расчистил землю и построил себе дом, набрал кули, иногда пинками под зад, но остался в этой долине, единственный в своём роде, как средневековый барон-разбойник. Он сражался с климатом, лихорадкой, джунглями, которые шаг за шагом заставлял отступать, а также против людей, которых заставлял работать в соответствии со своими методами и жить в соответствии со своим темпом.

Французские колонисты пришли в Индокитай в те времена, когда белые люди всё ещё заслуживали называться хозяевами мира, благодаря своему мужеству, выносливости, энергии, гордости за свою расу, чувству собственной силы, превосходства и отсутствию угрызений совести.

Буафёрас не принадлежал к этой категории, он был мародёром. Люди его типа заполонили Китай. Он оглянулся на свою юность, как на серию мерцающих образов, как на выцветший документальный фильм, которому лихорадка придала быстрый и страстный ритм необузданного джаза.

Шанхай. Канонерские лодки на Вампу*, вечера в Спортивном клубе, красивые русские беженки из Харбина и кривоногие япошки, заползающие в концессии и высаживающие свои войска…

* Сегодня называется Хуанпу — река и порт.

Его отец коллекционировал старый нефрит и маленьких китайских проституток, и официально трудился в качестве политического советника Торговой палаты — ему нравилось играть роль загадочного человека. Возможно, именно от него Жюльен Буафёрас унаследовал свою склонность к тайной деятельности, которая только и могла объяснить его присутствие в армии этой «второстепенной» страны, среди несчастных пленных.

Войска Чан Кайши стучали в ворота Города на Илистом берегу*. Жюльену Буафёрасу было десять лет, а его отец и ещё несколько старых акул подобного сорта тайно встречались с китайским генералиссимусом. Они убедили его, что коммунисты задумали убийство, чтобы получить полный контроль над Гоминьданом.

* Город на илистом берегу — местное название Шанхая.

Чан поверил им или притворился, что поверил. Он пришёл к соглашению: набил карманы долларами, а его войска уничтожили коммунистов и окунули тощих маленьких студентов Кантона* в кипящие котлы.

* Сегодня город Гуанчжоу.

Жюльену Буафёрасу — восемнадцать. Он спал с девушками и находил это скучным, играл в покер и чувствовал, что не стоит играть, если не поставишь на карту всю свою жизнь и душу. Он подружился с несколькими молодыми коммунистами и неким Луаном, который со своей группой действовал на территории Международной концесии*. Он снабжал их информацией и деньгами, которые раздобывал дома.

* Речь о Шанхайском международном сеттльменте (англ. Shanghai International Settlement) — территория Шанхая, находившаяся под международным управлением с 1842 по 1943 годы. Была открыта Китаем для международной торговли в рамках Нанкинского договора после поражения в войне с Великобританией. Кроме британского сеттльмента включала также французский и американский.

Его старик не спал ночами и с удовольствием обучал сына различным аспектам подпольной политической деятельности в Китае. Однажды ночью Жюльен спросил его:

– Это правда о заговоре против Чан Кайши?

Арман Буафёрас ответил просто:

– Где есть коммунисты, всегда есть заговор. Чан это понял.

– Это не та информация, которая нам нужна, — сказал Жюльену Луан. — С этим уже покончено, и нам наплевать. Твой отец встречался с генеральным консулом Японии, что Чан сказал ему позавчера? Подобные вещи нам нужны.

В другой раз отец объяснил:

– Баланс в мире зависит от разобщённости Китая. Объединённый Китай в руках единственной группы, единственной партии способен поджечь мир. Коммунизм — это большая опасность, потому что только коммунисты способны объединить Китай, у них есть все необходимые качества: бесчеловечность, нетерпимость, целеустремленность, и они сумасшедшие…

– Снова болтовня твоего отца? — сказал тогда Луан. — Нам она не интересна ни в малейшей степени. Но нам понадобится оружие… И через него ты мог бы раздобыть его для нас.

Жюльену девятнадцать. Отец вызвал его в свой офис в Торговой палате — он слышал о его связях с коммунистической партией. Старик не стал читать мораль — это было не в его стиле — он оставил сына без гроша и выставил из дома.

– Ты можешь вернуться, когда покончишь с этой ерундой.

Но Луан бросил Жюльена. Тот больше не жил с отцом, поэтому не представлял для него интереса. Луан не верил в обращение сыновей тайпанов*. Их отцы разграбили Китай, а их сыновья думали, что смогут загладить вину, проявив раскаяние и выплатив небольшую контрибуцию. Это не сработало. С доброжелательными молодыми белыми можно было работать только до тех пор, пока они были полезны, а затем их выбрасывали, как бумажную салфетку. В конце концов, они были почти одного цвета, консистенции и хрупкости.

* Тайпан (общ. кит. дабань) — местное название чиновника, управляющего делами иностранной фирмы.

Жюльену двадцать. Он примирился со своим отцом, и старик отправил его в Гарвард, американский университет, обучаться коммерции. Во Франции наступило перемирие 1940-го года. Жюльен чувствовал, что это неприятно, но не был глубоко задет этим. Он считал себя не гражданином маленькой западной страны, а белым человеком с Дальнего Востока, и внутренние раздоры Европы казались ему смехотворными.

Последовало нападение японцев на Перл-Харбор, которое заставило его принять какое-то решение. У него имелся французский паспорт, он жил в Америке, его отец был в Китае. Следовательно он поступил в британскую армию.

В двадцать два года у него уже был орден «За выдающиеся заслуги», амёбная дизентерия, абсцесс печени и малярия. Шесть месяцев его латали в больнице в Нью-Дели. Его отец в это время находился в Чунцине, исполняя обязанности официального советника Чан Кайши. Жюльен отправился туда и присоединился к нему.

Старика всё ещё окружала свита из полицейских, агентов разведки, проституток, контрабандистов, банкиров и генералов. Он был похож на некоторые грибы, ему нужен был весь этот навоз, чтобы жить. Старик по-прежнему гнался за излюбленными идеями, наслаждаясь трубкой опиума и укладываясь в постель с девушками, которые становились всё моложе и моложе.

Он считал, что настоящие враги Китая — коммунисты, а не японцы, которых американцы вскоре подомнут под себя. Он понуждал Чана использовать предоставленные США оружие и технику против солдат Мао Цзэдуна и Чжу Дэ, пока те ещё плохо организованы. Но тут возмутилась американская общественность. Вашингтон мог иметь дело только с одной войной за раз, и коварный тайпан Буафёрас был отправлен в изгнание.

Жюльен вступил во французскую армию и был направлен в Пятую миссию в Куньмине. Он отправился в Юньнань, добрался до Тонкина и впервые вступил в контакт с партизанами Вьетминя.

Выполняя свою задачу, он убедил коммунистических лидеров, что пришёл как защитник демократии, а не авангард колониального завоевания. Он и без того считал Вьетминь эффективным и опасным. Его нередко посылали в Китай. Каждый раз, возвращаясь в Индокитай, он замечал, что Вьетминь организовывается и развивается по тем же методам, что и Коммунистическая партия Китая.

Когда он отправился в Сайгон, то остановился у директора Индокитайского банка и установил тесные связи с крупными китайскими банкирами Шолона*. Американские и китайские службы на Формозе** неоднократно приглашали его работать на них, но деньги его не интересовали. Французская разведка лучше соответствовала его темпераменту и задаче, которую он имел в виду. Неорганизованность и сложность этой разведки полностью развязали ему руки.

* Сегодня Тёлон.
** Сегодня Тайвань.

У него были старые счёты с Луаном, а для этого удобнее было продолжать носить форму…

Когда в Шанхай вошли коммунисты, его отец остался там, чтобы договориться с новым режимом о некоторых коммерческих сделках. У этого старого ублюдка хватило мужества! Но переговоры закончились неудачей, не осталось никого, кого можно было подкупить — разве что весь режим, да и то не получилось бы сразу. Четыре года тайпан Арман Буафёрас, лишённый опиума и маленьких девочек, оставался заложником в руках коммунистов, а затем вернулся во Францию. Коммунисты отказали ему в навозе, на котором он жил — удивительно, что он не умер.

В Китае же отныне занимались только искусственным разведением бесполых муравьев в химически чистой среде.

Утром один из бо-дои пришёл за Буафёрасом. Голос наблюдал за приближением капитана. Предложив сигарету, он странно улыбнулся.

– Похоже, вы не очень пострадали от этого трудного похода, господин капитан.

А потом вдруг заговорил по-вьетнамски.

– Мне сказали, что вы очень хорошо говорите на нашем языке… как могут говорить только те, в чьих жилах течёт наша кровь. Вы ведь евразиец, не так ли, возможно, во втором или третьем поколении?

– Меня воспитывала вьетнамская няня, и я выучил ваш язык раньше, чем свой родной.

– Что вы делали в Дьен-Бьен-Фу?

– Я отвечал за ПИМов, благодаря знанию вьетнамского языка. Я уже говорил вам об этом.

По знаку Голоса бо-дои схватили капитана. Они связали ему руки за спиной куском проволоки, рывком подтянув локти вверх.

– Это ложь, капитан Буафёрас. Вы принадлежали к организации G.C.M.A.* и дошли до Дьен-Бьен-Фу только в течение последних нескольких дней. До этого вы были к северу от Фонг-Тхо, где командовали группой партизан. Вы были одним из тех негодяев, которые пытались поднять горское меньшинство против вьетнамского народа.

*. Groupe de Commandos Mixtes Autonomes — организация, занимавшаяся созданием партизанских отрядов в тылу Вьетминя. — Прим. автора. От переводчика: мне не удалось найти сведения об организации с такой расшифровкой аббревиатуры G.C.M.A., но есть Groupement de Commandos Mixtes Aéroportés (Смешанные группы парашютистов), которые занимались примерно тем же самым.

Буафёрас всего лишь проходил через Фонг-Тхо. Он отправился дальше на север, чтобы разобраться с таями Юньнани. Голос спутал его с офицером-квартероном, который принадлежал к этой организации и пытался сформировать партизанскую группу из горцев и нескольких китайских головорезов. Офицер был убит из засады, устроенной его собственными людьми: была какая-то возня из-за девушки, денег или опиума. Вьетминь не имел к этому делу никакого отношения.

Буафёрас понял, что быть спутанным с этим евразийцем весьма в его интересах.

– Признаю, я солгал.

– Я ценю вашу откровенность, пусть и запоздалую. Мой долг — наказать вас. Вы будете связаны до конца похода. Вам категорически запрещено говорить что-нибудь часовым. Но если вам так хочется попрактиковаться во вьетнамском, вы всегда можете прийти ко мне. Тогда мы могли бы обсудить, что вы делали к северу от Фонг-Тхо.

– Моё задание там провалилось…

– Так и должно было быть. Мы проведём расследование, чтобы выяснить, совершили ли вы какие-либо военные преступления. До тех пор вы будете находиться под особым наблюдением.

Буафёрас завершал поход отдельно от своих товарищей и под пристальным наблюдением трёх часовых, которые тыкали ему в ребра стволами автоматов, едва он открывал рот. Его охрана менялась каждый день.

Привязанный между двумя бо-дои, Буафёрас маршировал в конце колонны. Проволока впилась ему в запястья, его распухшие фиолетовые руки были парализованы. Он потерял прежнюю ловкость и запинался за каждое препятствие на пути. Иногда в его ушах, гудящих от лихорадки, эхом отдавался грохот тяжёлых подкованных сапог, топающих по тонкому фарфору, пронзительные крики насилуемых женщин и треск рвущегося холста. Перед его мысленным взором возникла та прекрасная картина на шёлке, которая когда-то была в доме его отца в Шанхае и которая появилась там после разграбления Летнего дворца*. Она изображала три камыша и уголок озера в лунном свете.

* Летний дворец (Парк Ихэюань) — летняя резиденция императоров последней китайской династии, расположенная в Пекине. В 1860 году в конце Второй опиумной войны войска французов и англичан разграбили его, а затем дворец снова пострадал при подавлении Боксёрского восстания в 1900 году. Скорее всего отец Буафёраса говорит о втором разграблении.

«Они разбили всё, — рассказывал ему отец, — сапогами или прикладами винтовок — самые красивые и самые старые вазы в мире. С ними был лейтенант колониальных войск, который внезапно обнаружил, что у него есть вкус к китайским предметам. Он ломал только то, что не мог украсть — это был твой дед, мой мальчик».

По мере того как усталость Буафёраса возрастала, звук бьющегося фарфора становился всё громче и оглушительнее, пока ему не пришлось стиснуть зубы.

У него было смутное ощущение, что его заставляют страдать, дабы искупить грабёж своего деда. Осознав это, он пришёл в ярость при мысли, что его так глубоко затронуло христианское или коммунистическое чувство греха — первородного у христиан, классового у коммунистов.

Затем он попытался высвободить руки. После долгих и терпеливых усилий, которые отняли три дня, ему удалось снять проволоку с запястий. За те несколько часов стоянки он сумел пошевелить пальцами, сведёнными судорогой, и восстановить кровообращение.

Когда вечером часовой пришёл проверить его путы, Буафёрас намотал их снова, и всё выглядело так же туго, как прежде.

С тех пор он больше не слышал звона бьющегося фарфора в Летнем дворце.

© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021–2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Если вы пропустили предыдущую статью, вкратце напомню основные тезисы:

1. Из наших источников нихрена не понятно, как «на уровне глаз» происходила битва, только общее представление.
2. А, наверное, всё.

Т.е., иначе говоря, у нас есть описание вида «пехотинцы атаковали рыцарей и победили», ну либо наоборот. Но нет внятного понимания, а как это физически произошло – как действовали оружием. Попробуем разобраться.

История войны – это история противостояния снаряда и брони. Прекрасное пафосное начало статьи, которое охрененно далеко от истины.

Обязательный, но скучный исторический контекст

XIV век. Европа. По старому военно-историческому ЛОРу это эпоха, когда тяжелая конница (еще) господствовала на полях сражений [1], но теперь еще и получила в свое распоряжение пластинчатые доспехи.

В результате ее бесспорное военное превосходство на полях статей популяризаторов должно было ощутимо вырасти. Однако вместо этого полетело в пизду. Дело в том, что XIV-XV век – это так называемый период пехотной революции, когда в разных областях Европы всадники терпели тяжелые поражения от пеших. Самыми нетерпеливыми оказались швейцарцы, которые не захотели дожидаться, пока «рыцарство» героически падет под мощью огнестрела, да еще в руках испанских стрелков при Павии (1525). Вместо этого ополчение вчерашних козопасов и овсеевых загнало мощь тяжелых всадников под ближайший холм при Лаупене (1339) на почти две сотни лет раньше и продолжило это делать это и в XV веке.

Ну, а на вопрос «как?» средневековые авторы оставили нам ответ типа «подобно Самсону, будто разорвав оковы всякого страха». Естественно, перед историками и популяризаторами наших столетий возникла проблема, а как все это объяснить. Решение нашли в понятной человеку XIX-XXI веков логике – в оружии.

В результате чего на свет родился секрет побед пехоты в виде алебарды:

Нет, не так…

АЛЕБАРДА

Сейчас всё объясню. Как я уже говорил, что у нас практически нет внятного описания действия оружия в бою [2]. В итоге историки имеют примерный образ тяжелого всадника от оружиеведов, облик пехотинца и результат битв, где конные огребли.

И вот как это объясняет, например, Чарльз Оман [1]:

Английские лучники, швейцарские копейщики и алебардисты представляли эти два крупных вида боевых средств в их простейших, самых первоначальных формах. Посредством одного полагались на возможность отразить атаку противника путем скорой и точной стрельбы. Посредством другого можно было гнать намного превосходившего численностью противника неудержимым ударом и мощным нажимом сомкнутой колонны, ощетинившейся частоколом алебард и копий. Испытанные в схватках с прежде господствовавшей в Европе закованной в броню конницей, оба этих способа оказались достаточными, чтобы обеспечить победу тем, кто их применил. С этого времени вся средневековая военная система претерпела основательные изменения. До сих пор неоспоримое превосходство конной атаки было подвергнуто сомнению, вследствие чего произошла череда удачных и неудачных экспериментов с сочетаниями действий конницы и пехоты, тактики рукопашного боя с тактикой использования метательного оружия. Позже усложненная применением огнестрельного оружия, эта борьба продолжается по сей день.

Пока для простоты уберем коня, чтобы пояснить, в чем виделась революционная составляющая алебарды:

Картина боя представлялась просто: раз персонаж справа победил, значит, он каким-то образом преодолел доспехи бойца слева. Ну а способ, на первый взгляд, только один – уебать от души, что мы и видим в классических работах по военной истории.

Вот, например, как ярко описывает действие алебарды Эварт Окшотт:

В мгновение ока набросились они [швейцарцы] на дрогнувших рыцарей, поражая их страшными алебардами и разрубая шлемы с такой легкостью, словно те были сделаны из картона. Швейцарцы без труда отрубали рыцарям руки и ноги, защищенные только кольчугами, обезглавливали благородных коней.

Это образное описание битвы при Моргартене (1315) года.

Забегая вперед – это отнюдь не его выдумка, у этого текста есть исторический прообраз, но о нем чуть ниже.

Причем в другой книге Эварт прямо связал военную мощь швейцарцев с оружием[4]:

«Именно алебарда позволила швейцарцам занять столь видное место на полях сражений Европы к концу XIV века<…>»

Механику действия алебарды современные популяризаторы описывают через высокую энергию удара. Можно прочесть такие обороты как «высокая угловая скорость», «огромный радиус удара» или даже «Удар <…> развивал энергию до 800-1000 джоулей».

Для нас, живущих спустя столетие после того, как были написаны данные строки, это звучит вполне логично. Современная массовая культура продвигает схожие мысли, давайте глянем на этих персонажей:

Понятно, что в их руках явно гипертрофированное оружие, и я не буду доказывать, что такого в природе не существовало – это понятно и так. Однако создатели этих молотов и мечей работали с визуальными образами, и их задачей было быстро сформировать в голове готовую ассоциацию. И это сработало – мы интуитивно понимаем, что каждая из этих дур в руках воинов способна наносить огромный урон за счет того, что… Позовем еще одного персонажа для наглядности:

Тяжесть — это хорошо, тяжесть — это надежно. И в принципе, глядя на колотушку того же Даина, мы субъективно понимаем, что как фэнтези-персонаж он без труда сможет с ней управляться. А если ему вдруг встретиться эльфийская принцесса, которая захочет наложить маникюр на сокровища гномьего народа, то его можно хорошенько охреначить, и никакие доспехи лесную фею не спасут.

Опять-таки для нас с вами соревнование снаряда и брони — абсолютная норма военных реалий. А то, что у каждого оружия есть свои характеристики эффективности - обыденность. Даже у холодного оружия, мы это видим в компьютерных играх — в показателях урона, в фильмах, где главный герой получает «особый» меч, или даже в рекламе, где финка НКВД сделана из легендарной стали.

Но откуда же взялось это яркое описание действия алебарды при Моргартене? Все дело в короткой заметке Иоанна Винтертурского, который был сыном свидетеля сражения [4].

Перевод исследователя древкового оружия Джона Вальдмана на первый взгляд близок к тому, что писал Эварт Окшотт[7]:

Швейцарцы имели в руках ужасное оружие, называемое в просторечии алебардой, которым они прорезали доспехи противника, как бритвой, и разрывали его на куски.

Однако можно встретить и другие варианты перевода, например, Адриан Башунг — историк и директор музея Altes Zeughaus в Золотурне, в своей статье «Появление универсального оружия» этот фрагмент приводит уже в другом виде:

Солдаты Швица также имели в своих руках некие орудия убийства — глефы (глефа = древковое оружие с широким железным лезвием), на их собственном языке называемые «Helnbartam», чрезвычайно страшные, которыми они разрезали на части даже самых хорошо вооруженных противников, как бритвой.

Сейчас надо немного потерпеть скучный разбор, но потом будут мемы

Разница обусловлена словосочетанием firmissime armatos, в классической латыни формулировка означает не доспехи, а «вооружение» в широком смысле. Но это классическая латынь, в средневековье же термин имел более широкий смысл. Так, в Анонимной хронике «Historia regum Hierusalem Latinorum» термин служит для обозначения «военного люда» в широком смысле [10]. В одном месте как отдельное наименование всадников: «В третьей же битве, [Балдуин], имея с собой 500 вооруженных воинов [armatos] и 2 тысячи пехотинцев [peditum], он мужественно одолел военачальника египетского султана» [11]. А в другом уже в отношении сарацин: «Они обнаружили в святом граде Иерусалиме 40 тысяч вооруженных [armatorum] сарацинов, не считая другого бесчисленного народа» [12]. В английских документах термин уже означает категории ополченцев на смотрах, где armatos занимают следующую ступень (ниже перед пехотой) за латниками [13]. К чему я так душню – дело в том, что на несчастном отрывке стоит вся современная концепция о противодоспешных свойствах алебарды, по крайней мере именно его вы встретите в популярных книгах и работах. И если уточнить, что в действительности речь шла о том, что швейцарцы словно бритвой разрезали [concido] крепко вооружённых [firmissime armatos] врагов на части, то большой вопрос, во что они были облачены. Потому что «разрезать словно бритвой на части» металлический доспех можно разве что, если у вас в руках джедайский меч. Доспех можно пробить, но латинский текст подразумевает некое «разделение» в стиле Санкт-Петербургских интеллигентов. С другой стороны, самый часто встречающийся доспех среди швейцарских смотров в XIV веке, а именно акетон [14], можно и рассечь.

Что имел в виду автор, мы уже никогда не узнаем, с большой долей вероятности мы ковыряем риторические впечатления от битвы, где приведен собирательный образ того, что вокруг видел Иоанн – трупы, части тел и мертвые австрийские «рыцари», которых не спасли самые «крепкие доспехи». Т.е. сама фраза Иоанна «Швейцарцы также имели в руках некие смертоносные орудия [наподобие] копий (gesa), на их местном наречии называемые алебардой (helnbartam), весьма устрашающие, которыми они своих крепчайше вооруженных противников [firmissime armatos] рассекали, словно бритвой [concido], и разрубали на куски» - это не документальный отчет о битве, а смесь популярных топосов, или, если по-русски, он написал «порвали на куски». Естественно, можно попробовать перевести и как пробили доспехи, важно лишь, что фундамент под противодоспешной концепцией алебарды — это неясный перевод одного отрывка. А современные рассуждения об использовании алебарды как противодоспешном оружии — это популярная гипотеза, но именно что гипотеза с цепочкой рассуждений [9].

Как убить рыцаря в XV веке

Но фиг с ним, с Моргартеном, все-таки начало XIV века, Окшотт так и вовсе рыцарей облачил в кольчуги, с чем и связал такие тяжелые потери. Но что делать с XV веком, где доспехи обрастают пластинами, постепенно превращая воина в железную статую? По любопытному совпадению, этот же период знаменует еще больший взлет популярности швейцарской пехоты.

Попробуем выяснить, как на вопрос преодоления брони смотрели сами тяжеловооруженные воины. Источником нам тут могут послужить фехтбуки – казалось бы, аутентичный учебник по фехтованию, настоящий кладезь полезной информации. Но не все так просто, затык в практическом применении – фехтбуки собирали приемы для судебных поединков, дуэлей и прочих драк по правилам. Как вы понимаете, ситуация, при которой два рыцаря вдруг решают огородить небольшой участок и потыкать друг в друга железками под чутким вниманием судей, не так часто встречаются на поле боя. Но как некий ориентир, что делать в условиях идеального поединка один на один, они дают.

Каноничный трактат по фехтованию с алебардой доспехов не предполагает, ну а зачем знати оружие черни.

Зато есть родственник – полэкс [15].

Тут стоит сделать ремарку, что нынешний фанатизм в использовании «правильных» терминов для каждого вида оружия – это по большей части следствие, опять-таки современных работ антикваров. Авторы довольно вольно использовали термины и понять по источникам, о каком именно оружии идет речь "с клювом" или "с лезвием" с трудом можно по контексту. В фехтбуках обычно речь идет о версии с молотом, но бывают и с лезвием.

Оружие чрезвычайно любимо среди современных популяризаторов, однако, с точки зрения исследователей, роль полэкса сильно «гуляет». Начнем с описания приемов, к сожалению, мастера фехтования использовали весьма специфический язык «для своих», поэтому есть некоторые сложности в интерпретации. Тем не менее, примерно ясно, что любимой поражаемой зоной было лицо, причем речь идет не о молодецком ударе с размахом, а о попытках укола сквозь забрало.

Фиоре деи Либери «Цветок битвы»

Le Jeu de la Hache или «Игра с топором»

Во французском трактате «Игра с топором» (создан после 1460 года) описан такой прием [16]: «Если он идет на тебя лицом вперед. Ты можешь ударить его в лицо острием топора или в его ногу, которая не имеет защиты; или ты можешь нанести несколько других ударов».

Удары же непосредственно по броне нужны, чтобы сорвать пластину:

И если можешь, не наноси этот удар ниже брони: но по броне или выше, так что если не сможешь его опрокинуть, то сможешь лишить его какой-нибудь части его набедренника.

Если же просто консолидировать частотность описанных ударов и визуализировать их, то получится такая картина

Как можно видеть, лидирует "лицо" или попросту говоря забрало, причем в него предлагается не просто бить, а именно колоть. Если обратиться непосредственно к описаниям поединков, то мы увидим, что рыцари колотят друг друга от души без особого ущерба [19]. Например, поединок Лалена и Диего де Гусмана:

«они наносили друг другу такие сильные удары, что от их хорошо закаленных доспехов летели искры. Лален, как обычно, с открытым лицом, ударил Гусмана по закрытому забралу, и удар был настолько сильным, что трижды ранил его в лицо «la point de sa hache d'en bas»

Далее Лален бросил топор и достал меч, на чем король остановил бой - с этим оружием дело бы уже дошло до смертоубийства.

А вот в поединке Жака де Лалена и Гаспара де Дуртена однако случилось повредить сталь:

«У Дуртена был бацинет с закрытым забралом. Когда они вступили в бой, Лален обрушил на забрало противника множество ударов, но в конце концов сломал шип на его топоре, после чего Дуртен удвоил свои атаки. Так они долго сражались, используя все доступные позиции и преимущество солнца»

Кстати, в "Игре с топором" сам навык владения этим оружием рассматривается как воинское искусство полезное в поддержании спортивной формы, но прямой связи с военным делом автор не проводит.

Фехтбух Паулюса Каля (CGM 1507)

Что касается впечатляющего вида «клюва», то, судя по описаниям, предполагается не пробивать им дырки в броне молодецким размахом, а использовать в качестве крюка для зацепа. Тут весьма нагляден фехтбук Паулюса Каля (семь манускриптов, созданных между 1470 и 1514 годами, самые ранние — его, остальные — копии) [17]:

Если он делает замах молотом сверху, держи свой у левой ноги острием вниз, древком поперек тела. Отбей его удар хвостом (нижней третью) оружия, который ты держишь наверху. Сам же ударь снизу так, чтобы зацепить его под правым коленом и потяни на себя, чтобы повергнуть его на землю

Если он хочет зацепить тебя сверху. Когда крюк его топора приблизится к тебе, ударь по нему изнутри и вместе с этим зацепи его за ногу своим топором и потяни на себя, как описано выше

Теперь наноси удары по его телу молотом и не давай ему подняться. Ищи возможность зацепить его острием и берегись, если он будет бить снизу. Ищи открытие под локтем или подмышкой и в него направь острие

И финал

Ханс Тальхоффер

Аналогичный подход виден в работе Ханса Таллхофера (Talhoffer) [18]:

Еще один прием и переходим к мемам:

« [Если] ты стоишь в нижней стойке, а он в верхней, и он наносит тебе прямой удар, то шагни вперед правой ногой и задним острием [копьецом на пятке древка] войди в него снизу вверх и парируй удар. Приставь плоскость твоей алебарды спереди к его шее и брось его через левую ногу, и работай ему [бей его] в лицо. Это завершающий прием».

По итогу таких описаний, исследователи делают довольно смелые выводы [16]:

Хотя визуально они выглядят впечатляюще, полэксы не кажутся особенно эффективными в руке; и трудно устоять перед впечатлением, что они были разработаны в основном для эффектных боев на ристалище: мнение, подкрепленное рассказами о боях пятнадцатого века, где рыцари безжалостно колотили друг друга, оставляя вмятины, прокалывая и даже отбивая куски доспехов друг друга, и все же в конечном итоге выходили невредимыми и часто даже не задыхаясь. Это говорит о том, что доспехи были очень эффективны, а топоры — нет.

В описаниях поединков встречаются повреждения брони, но сам воин при этом оставался невредимым после 50-60 ударов. Как вы понимаете, в условиях реального боя полагаться на несколько десятков ударов, которые ничего не гарантируют, — не самая эффективная стратегия дожить до старости. Саму идею, что это было чисто турнирное оружие, я не разделяю, оно встречается как в смотрах вооружения, так и есть описание боев с ним, например, у Оливье де ла Марша:

«Был там рыцарь из Пикардии по имени Мессир Робер де Савёз, который первым ступил на мост... и сражался один против большой толпы гентцев; и держал он "клюв сокола" [bec-de-faucon] в руке, которым наносил сильные удары, и убил двух или трех своих врагов, и сбросил их в воду»

Гентцы в данном случае, представляли собой простое ополчение, поэтому об их доспехах можно сказать…

Это он, конечно, преувеличивает, но для мема допустимо)

Так какое же тогда оружие было эффективным против брони? Короткое:

По описанию фехтовальных приемов понятно, что ключевым инструментом победы в поединке, воины видели способ уронить, дальше же ткнуть чем-то острым в сочленение.

Хотя мне еще понравился один прием у школы Лихтенауэра

Запомни: если ты стоишь в верхней позиции, то нанеси ему оттуда явный укол в лицо. Если он парирует мечом перед своей левой рукой и остается острием перед твоим лицом, намереваясь провести встречный укол, то перехвати его меч левой рукой за острие, крепко его удерживай, а правой рукой с силой коли его в яйцо [stehe im zu den hoden]

Картинка просто иллюстративная, прием на ней описан другой

Возникает вполне резонный вопрос, а с чего тогда такая популярность древкового оружия у тех же швейцарцев? Цена и универсальность. Если посмотреть на ранние алебарды XIV века и сравнить с обычным сучкорубом (крайний слева), то можно увидеть, что это изделия примерно одного уровня сложности. Деревенский кузнец, изготавливающий обычные сельскохозяйственные инструменты, легко, а значит и дешево, мог сделать наконечник для алебарды.

Ну и изображений такого добра, у нас с горкой

А вот ютубе есть видео...

Что касается возможных реконструкций и экспериментального колочения по современным деталям брони. Если видео с экспериментом не начинается с длинного предисловия о том, как авторы подбирали аналоги по металлографиям брони и оружия (а если авторы это делали, то они охотно расскажут о проведенной подготовке), то, Хьюстон, у нас проблемы. Современные легированные стали, которые пускают на реконструкцию оружия превосходят древние образцы по твердости и ударной вязкости в несколько раз.

С точки зрения состава я уже приводил в прошлых статьях металлографию двух алебард – это металл низкого качества, который будет мягче брони, с которой он мог бы встретиться.

Мечи того же периода, металлографию которых я анализировал, обычно имеют заметно более высокую планку качества. Короче, говоря, алебарды по своему составу является максимально дешевым ковырялом, которое мог изготовить любой сельский кузнец. Соответственно - это оружие, доступное самым широким слоям населения.

Как отмечает люцернский историк Элгер [20]: &quot;в богатых домах – доспехи (Harnische, вероятно, просто корпусная защита сообразно доходу), шлем, железные башмаки и арбалет; в бедных домах - шлем, перчатки (Handschuhe, видимо, подразумевает сталь или кожу) и алебарды (Hellebarden); в самых бедных домах – алебарды"

При этом для того, чтобы сражаться непосредственно с всадниками, когда они на конях, алебарды было более чем достаточно. Я в прошлой статье приводил примеры того, как швейцарцы отбивали наскоки конницы алебардами в XIV веке, а в XV уже сами переходили в атаку на нее. Показательна тут битва при Арбедо (1422), где швейцарцы сначала алебардами нарубили 400 коней, а потом их противники спешились и разбили уже самих горцев. Впоследствии поражение привело к конференции, на которой было принято постановление, что нужно переходить дружно на пики. Швейцарцы же среагировали на это традиционно.

Ну, ладно – не ваще пахую, но переход на пики все же был, хотя медленным и тяжелым, даже вопреки постановлениям типа «кто может носить пику, должен вооружиться пикой», она была не так удобна в походе, ибо длиннее. А поскольку регулярного снабжения, равно как и регулярной армии на тот момент не существовало, каждый воин в отдельности заботился в первую очередь о своем комфорте. Вплоть до того, что в 1512 году швейцарцам пришлось одалживать пики у своих миланских союзников, поскольку сами они предпочли взять с собой слишком много алебард [26].

Но это порождает другой вопрос, если «рыцарь» (я использую этот термин как «конный воин в доспехах») в доспехах неуязвим даже против алебарды, а единственный надежный способ его расковырять, найти стык в броне, то каким же образом в XV веке они потерпели такие тяжелые поражения? Ведь очевидно, что даже, если швейцарец завалит коня, исход поединка все равно будет выглядеть как-то так:

Но тут есть нюанс…

Пехотинцев тупо больше.

Для примера, можно посмотреть на черепушку Ричарда III Йорка, погибшего 22 августа 1485 года на Босвортском поле (Лестешир Англия) [22]:

Она демонстрирует поверхностные секущие порезы, нанесенные голове без шлема и финишный удар. Куда делся шлем подсказывает его челюсть:

Видите порез сбоку?

Характерный след свидетельствует о том, что сначала перерезали ремень, держащий шлем, а потом уже колотили по голове.

В целом это сходится с немногочисленными описаниями атаки «рыцарей» на пехотный строй, где всадник сначала разматывает коня о пики и ебашит сальтуху в сторону вражьего знаменосца, где его и принимают как родного. С одной стороны, конечно, он был облачен в дорогой доспех, который его защищал. С другой, то, что доспех был дорогой, являлось следствием того, что такой рыцарь получал массу внимания от пехотинцев, которые видели его так:

А рыцарь пехоту уже так:

Как сказал бы Иоанн Люксембургский "не вижу ничего смешного". Не только потому, что был слепым, но еще и потому что ему при Креси ткнули ножом в глазницу [23]. Спасибо ему, что обогатил своими останками науку:

После чего, срезали с ног шпоры и с рук перстни

Специфический порез на пятке может свидетельствовать о том, что срезали золотые шпоры

Интересно, что Эварт Окшотт для иллюстрации эффективности алебарды ссылался на Филиппа де Коммина, где он описывал, как рыцарю голову топором (сельскохозяйственным) прорубили. Но в оригинале, его смогли запинать только толпой [21]:

Нас сопровождало множество слуг и лакеев, и они, окружив итальянских кавалеристов, перебили многих из них – ведь они все были с топорами в руках, которыми рубили деревья для устройства лагеря, и ими они разбивали забрала шлемов и сильными ударами в голову убивали их, ибо иначе убить кавалериста было очень трудно, настолько шлемы были прочными, и я не видел, чтобы кого-либо из них убили иначе, как только втроем или вчетвером

Ну и коротенько про всякое вот такое, а то многие разбежались из статьи уже на переводе Винтертурского:

Традиционно про него пишут «получает распространение» — это фирменное словосочетание, которое я тоже люблю. Это когда хрен его знает, сколько их там было, но в музеях встречается.

Если обращаться к смотрам вооружения, то это добро не встречается. Для примера вот Монбельяр:

Или Невшатель (XV век):

На травмах тоже встречается нечасто:

Пожалуй, выделяется тут Алжубаррота (14 августа 1385 год), где был(и) бодрый молотобоец(ы) набивший 58 фрагов [24]:

Что сказать-то хотел?

Ключевой вопрос не в том, что эффективно против брони, а в том, считали ли воины пробой доспехов задачей, под которую нужно было вооружаться. Судя по всему, нет — вопросы универсальности, доступности и простоты освоения оружия были намного важнее эффективности против доспехов. Причина, в общем, на поверхности — лавинообразный рост численности армий XV-XVI веков привел к тому, что основным противником пехотинца был другой пехотинец, а степень их «одоспешенности» позволяла лупить особо не целясь. Полностью одоспешенный рыцарь в дорогой броне был малоуязвим для молодецких ударов древковым оружием с размахом от жопы, но это же и превращало его в дорогой штучный товар, который в условиях увеличения размеров армий становился ценным лутом, потому что фехтовать один на один с ним никто не собирался.

В целом же концепция «оружия, которое всё изменило» работала в средневековье совсем не так, как сейчас — ни английский лук, ни швейцарская алебарда, ни фламандский годендаг не были главной причиной их побед. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Примечания

1. Оман Ч. «Военное искусство в Средние века» - М., Центрполиграф , 2007. Стр. 103
2. Hall B. S. Weapons and warfare in Renaissance Europe. – Johns Hopkins University Press, 2002. P. 134
3. Окшотт Э. «Рыцарь и его доспехи» - М., Центрполиграф , 2007. Стр. 109
4. «Habebant quoque Switenses in manibus quedam instrumenta occisionis gesa, in vulgari illo appellata helnbartam, valde terribilia, quibus adversarios firmissime armatos quasi cum novacula diviserunt et in frusta conciderunt»
5. Oakeshott E. European weapons and armour: from the Renaissance to the industrial revolution. – Boydell Press, 2012. P. 51
6. https://www.e-manuscripta.ch/zuz/content/pageview/1469474
7. Waldman J. Hafted weapons in medieval and Renaissance Europe: the evolution of European staff weapons between 1200 and 1650. – Brill, 2005. – Т. 31. P.22
8. https://sammlung.nationalmuseum.ch/de/list/collection?detail...
9. Waldman J. H, 2005, P. 100-101
10. Buck A. D., Edgington S. B. The anonymous Historia regum Hierusalem Latinorum ad deplorationem perditionis Terrae Sanctae accommodata: a new edition, translation, and commentary //Crusades. – 2023. – Т. 22. – №. 2. – С. 141-190.
11. «In tertio quoque prelio habens secum ccccc armatos, ii milia peditum principem militie Soldani Egyptiorum cum xxii milibus hominum iiii millibus ex ipsis occisis viriliter superavit, et ipsum in fugam convertit.»
12. «...invenerunt in sancta civitate Iherusalem xl milia saracenorum armatorum, excepto alio populo innumerabili.»
13. 'Rymer's Foedera with Syllabus: August 1419', in Rymer's Foedera Volume 9, ed. Thomas Rymer (London, 1739-1745), British History Online https://www.british-history.ac.uk/rymer-foedera/vol9/pp785-7... [accessed 16 May 2026].
14. Schmid R. The armour of the common soldier in the late middle ages." Harnischrödel" as sources for the history of urban martial culture //Acta periodica duellatorum. – 2017. – Т. 5. – №. 2. – С. 7-24.
15. Oakeshott E. European weapons and armour: from the Renaissance to the industrial revolution. – Boydell Press, 2012. P. 49
16. Anglo S. V. Le Jeu de la Hache. A Fifteenth-Century Treatise on the Technique of Chivalric Axe Combat //Archaeologia. – 1991. – Т. 109. – С. 113-128.
17. https://vk.com/@longsword_club-rycarskii-topor-mastera-paulu...
18. Fight Earnestly - the Fight-Book from 1459 AD by Hans Talhoffer. Transcription, translation and commentary by Jeffrey Hull The Fechtbuch (Fight-Book) from 1459 AD by Hans Talhoffer
19. Dillon. Barriers and foot combats //Archaeological Journal. – 1904. – Т. 61. – №. 1. – С. 276-308.
20. Elgger C. Kriegswesen und Kriegskunst der schweizerischen Eidgenossen im 14., 15. und 16 //Jahrhundert. Luzern. – 1873. P. 83-84
21. Де Коммин Ф. Мемуары / Ф. де Коммин. – 1986. – Гл. XI.
22. Appleby J. et al. Perimortem trauma in King Richard III: a skeletal analysis //The Lancet. – 2015. – Т. 385. – №. 9964. – С. 253-259
23. Vlček E. Jak zemřeli: významné osobnosti českých dějin z pohledu antropologie a lékařství. – Academia, 1993. P. 97-104
24. Cunha E., Silva A. M. War lesions from the famous Portuguese medieval battle of Aljubarrota //International Journal of Osteoarchaeology. – 1997. – Т. 7. – №. 6. – С. 595-599.
25. O'Flaherty R., Gilchrist M. D., Cowie T. Ceremonial or deadly serious? New insight into the function of Irish Early Bronze Age halberds //Uckelmann, Marion; Modlinger, Marianne (eds.). Bronze Age Warfare: Manufacture and Use of Weaponry. – 2011.

26. Bangerter O. The Swiss pike //Medieval Warfare. – 2015. – Т. 5. – №. 1. – С. 44-48.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

3. Муки совести лейтенанта Пиньера

Во второй половине дня 15 мая, когда шло «время обучения», человек, которого Эсклавье называл «Голосом», уведомил пленных, что на следующее утро они отправятся в Лагерь №1. Их разделили на четыре группы, первая состояла из старших офицеров и раненых. Припасы и снаряжение — несколько огромных котлов с рисом, прикреплённых к бамбуковым шестам, сколько-то кирок и лопат — распределили между младшими офицерами трёх оставшихся групп. Также им выдали трёхдневный рисовый паёк. Но поскольку не было мешков, чтобы нести его, некоторые пожертвовали своими штанами, которые превратили в мешки, связав вместе концы брючин.

Лакомб хотел, чтобы они избавились от сумасшедшего и отправили его с первой группой. Но столкнулся с ожесточённым противодействием не только со стороны Эсклавье и де Глатиньи, но и всех остальных. Они цеплялись за Лескюра как за своего рода языческий фетиш — за ним присматривали, хорошенько заботились и заставляли его есть рис, забывая таким образом о собственном несчастье.

Крик Лескюра: «Цыплят! Уток!» стал неким сплачивающим сигналом; в их собственном сознании он уже связывался не с кодовыми названиями миномётных мин, а с реальными цыплятами и утками, которых они надеялись раздобыть во время перемещения лагеря.

– Для заключённого всё оправдано, — заявил Эсклавье, — воровство, ложь... С того момента, как его лишают свободы, ему предоставляются все права.

Буафёрас спросил:

– А если режим, политическая идеология, лишит свободы весь мир?

– Тогда не существует запрещённых приёмов.

Каждый отряд должен был выбрать себе «старшего». Де Глатиньи предложил «начальника продовольственной службы» — Лакомба. Он сам назначил себя руководителем выборов.

– У Лакомба есть вся необходимая квалификация, — пояснил де Глатиньи. — Он знает как постоять за себя и заботится о будущем… Посмотрите на эти банки…

Бывший макизар Пиньер сразу же понял в чём дело:

– А ещё у него мерзкая морда предателя. С вьетами он будет играть роль Лаваля*… а мы будем Сопротивлением!

*. Пьер Жан Мари Лаваль (фр. Pierre Jean Marie Laval) — французский политик, бывший премьер-министр Франции. Глава и активный деятель коллаборационного «правительства Виши» во время Второй мировой войны. — здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

Таким образом, Лакомба назначили старшим отряда. После совещания произвели тщательный обыск. Бо-дои не ограничились тем, что обыскали карманы пленных и швы их одежды, а настояли на раздевании догола.

До сих пор Буафёрасу удавалось прятать свой кинжал — тонкий стилет, который он носил примотанным к внутренней стороне ноги клейкой лентой так же, как серебряный пиастр, отданный Эсклавье.

Он понял, что его обнаружат и, пока Мерль, стоявший перед ним, подвергался обыску, вытащил кинжал и помахал им перед носом унтер-офицера, бывшего велорикши из Ханоя, переполненного чувством собственной важности:

– Я, само собой, оставлю его себе — это согласовано с начальником. Он сказал, что каждый отряд имеет право на нож, чтобы резать дикие травы.

Оправившись от удивления, вьет на мгновение задумался и дал согласие, но тут внезапно понял, что пленный положил обратно в карман смертоносное оружие.

– Нет, вы не поняли — отдайте мне нож.

Де Глатиньи умудрился спрятать два серебряных пиастра, сунув их в рот, а Пиньер — маленькое зеркальце с щербинкой посередине, которое позволяло послать солнечный зайчик в кабину самолета, чтобы предупредить пилота.

Затем, 18 мая, с первыми лучами солнца, отряд отправился в Лагерь №1, с котлом для риса, подвешенным на бамбуковом шесте, со своим сумасшедшим, который тихо следовал за ним, как пудель, Буафёрасом, который как обычно был босиком, де Глатиньи и Эсклавье, Мерлем и Пиньером, Лакомбом и Махмуди.

– Лагерь разбили недалеко от Дьен-Бьен-Фу, — сказал им Лакомб, — чтобы быть поближе к посадочной площадке. Как только в Женеве будет подписано перемирие, нас смогут забрать самолеты.

– Я в это не верю, — ответил Эсклавье. — Они заставят нас спуститься в Хоа-Бинь на краю дельты и сдадут нас в Ханое. Или, может, нам придётся дойти до Сон-Ла, а оттуда нас заберёт грузовик.

– Это слишком далеко, — сказал Пиньер. — Мы почти в ста милях от Сон-Ла.

Де Глатиньи счёл за лучшее промолчать. На Рождество, в качестве пропагандисткого шага, Вьетминь освободил четырёх офицеров, взятых в плен под Као-Бангом в 1950 году. Главнокомандующий назначил его ответственным за их допрос, и один из них сказал ему, что Лагерь №1, где содержались пленные офицеры, находился в известняках на северо-востоке, в районе Баккана, то есть примерно в пятистах милях от Дьен-Бьен-Фу.

Здоровье большинства пленных было плохим, и они вряд ли выдержат этот путь.

В первый день похода пленные прошли около двадцати миль в северо-восточном направлении, в сторону Китая. Старшие офицеры и раненые проехали мимо на грузовиках.

Распеги сидел в кузове последнего грузовика, свесив с края босые ноги. Вьетминьскому часовому было поручено следить за ним. Разве главнокомандующий Зяп не заявил, что его поимка была самой важной из всех? Распеги и его батальон неоднократно ускользали от двух самых мощных дивизий Вьетминя, и однажды даже уничтожили командный пункт одной из них.

Распеги помахал отряду и крикнул:

– Берегите силы, марш вам предстоит долгий.

Ему бы хотелось быть рядом с ними, подбадривать их и заставлять держаться, и он бы им показал, что хоть и полковник, но может быть в лучшей форме, чем самый молодой из них.

Он бросил дружелюбный взгляд на часового — вероятно придётся убить его при побеге — потому что он собирался бежать и намеревался добиться успеха там, где Эсклавье потерпел поражение.

Пленные теперь двигались вместе с основной массой вьетминьских батальонов, грузовиков и кули. Они больше не существовали сами по себе, они были частью огромного человеческого потока.

Начали сказываться жара, усталость, отсутствие воды. На третий день они достигли Туан-Зяо, перекрёстка R.P. 41*, ведущей из Ханоя в Лай-Тяу. Окрестный лес кишел солдатами, кули и грузовиками, был набит складами провианта и штабелями боеприпасов. Это оказалась большая, замаскированная база армии, атаковавшей Дьен-Бьен-Фу. Пленных разместили в полумиле от дороги, в крохотной тайской деревушке на холме, окруженном зарослями бамбука. Там им предоставили двадцатичетырёхчасовой отдых, в котором они остро нуждались.

*. R.P. — Route Provinciale в отличие от R.C. — Route Coloniale. — Прим. автора. От переводчика: мне не удалось в точности выяснить что понимается под терминами «провинциальная» и «колониальная» дороги, но, вероятно, речь идёт о разнице между местными (провинциальными) дорогами и дорогами, выстроенными за счёт французского правительства (колониальными).

Отряд ещё не спаялся в единое целое. Позже, принадлежавших к нему стали называть «Л.З.» или «Лукавые змии», поскольку они оказались на редкость невосприимчивы ко всем формам пропаганды, имели ярко выраженный вкус к воровству и спорам и стали своего рода гениями использования любых слабостей Вьетминя.

В то время, когда начался их долгий поход, они ещё не достигли этой стадии.

Лакомб обращался к часовым всё более и более подобострастно и называл их «господин» — форма обращения, которую они тщетно требовали от других пленных.

Эсклавье немедленно оскорбился на это.

Буафёрас, казалось, жил только для себя. Он никогда не оказывал товарищам ни малейшей помощи и ограничивался тем, что нёс котёл с рисом, когда наступала его очередь — без всяких усилий шагал по тропе, и его босые ноги с цепкими пальцами впивались в грязь.

Де Глатиньи изредка напускал на себя вид. Лейтенант Мерль однажды попросил помочь ему с каким-то делом:

– Ты не поможешь мне, Глатиньи?

– Дорогой мой лейтенант, я привык, чтобы мои подчинённые обращались ко мне по званию, а не с фамильярным «ты», особенно когда моя форма состоит из пары грязных шорт, а мои привилегии сводятся, подобно вам, к подчинению забавному зелёному человечку, который полгода назад был велорикшей.

Махмуди говорил мало, но не раз, когда раздавали еду, товарищи замечали негодование в его глазах, как будто он думал, что они смеются за его спиной, потому что он алжирец и мусульманин.

Для всех пленных Лагерь №1 представлялся чем-то вроде земли обетованной, где в тени гигантских манговых деревьев они проведут несколько дней в ожидании освобождения, куря приторный табак, поедая рис и сушёную рыбу, и подрёмывая во время каких-то невнятных лекций Голоса.

Небо затянули тяжёлые чёрные тучи, предвещавшие сезон дождей. Они скрыли горные вершины за тёмно-зелёным одеялом, которое простиралось до самого горизонта.

Однажды, ближе к вечеру, они услышали гул самолётов — это оказалась большая группа бомбардировщиков. Они сбросили бомбы на горы, и взрыв эхом разнёсся по долинам, как далёкий гром.

На джипе подъехал Голос и немедленно собрал пленных, чтобы сообщить им о вероломстве французского высшего командования:

– До падения Дьен-Бьен-Фу вьетнамская делегация в комиссии по перемирию предложила французскому командованию прекращение воздушных налётов, чтобы облегчить эвакуацию раненых и транспортировку пленных. Французское командование дало своё согласие. Но вчера, без всякого предупреждения, это временное перемирие было нарушено. Французский главнокомандующий в своём сайгонском дворце ни в грош не ставит раненых или пленных среди своих войск. Всё, чего он хочет — продлить войну в интересах разжиревших колонизаторов и банкиров. Вчера колонна французских пленных, состоящая из ваших унтер-офицеров и солдат, была разбомблена вашим самолетом. Несколько человек погибли. Чтобы избежать этой опасности, мы собираемся провести вас через нагорье мяо ночью. Отправимся на закате.

– Должен сказать, что это немного чересчур, — заявил Лакомб. — После всего, через что нам пришлось пройти, взять и сбросить на нас бомбы!

– Через что тебе пришлось пройти? — требовательно спросил Эсклавье. – Ты всё время просидел в штабе, обжираясь пайками, которые должны были прислать нам.

Изрядно бледный де Глатиньи вмешался в разговор:

– Я очень хорошо знаю генерала. Если он счёл нужным нарушить временное перемирие и возобновить воздушные бомбардировки, то по очень веской причине.

Но он чувствовал, что никто с ним не согласен, и услышал издевательский голос лейтенанта Мерля:

– Генерал сидит изрядно далеко в Сайгоне. Сегодня вечером, скорее всего, он даст отсосать своему бою или какой-нибудь конгай*, пока мы будем пробираться через высокогорье мяо.

*. Конгай (вьет. con gái, букв. «девушка»). В Индокитае жаргонное название проститутки из местных.

Затем и Пиньер высказал своё мнение:

– Будь у генерала хоть капля порядочности, он пошёл бы с нами или пустил бы себе пулю в лоб.

Де Глатиньи захотелось закричать вслух:

«Но я здесь, с вами, разве нет? Неужели вы не понимаете, что я здесь, как и Лескюр, который пришёл на место своего брата — потому что генерала тут быть не могло?»

Буафёрас только отметил:

– Не в этом дело — в любом случае это совершенно не важно.

Из своих жилищ пленные видели долину, дорогу, которая вилась через рисовые поля, и высокую траву, опоясывающую опушку леса.

За час до заката эта мёртвая долина начала оживать. Из леса хлынули батальоны и, подобно притокам рек, добавили своё число к основному зелёному потоку. Несколько грузовиков в клубах дыма из выхлопной трубы медленно двигались в середине этого потока, подпрыгивая на выбоинах.

Колонна чёрных кули, ПИМов Дьен-Бьен-Фу, выстроилась у обочины дороги. Они замаршировали прочь и вскоре встречное движение поглотило их. Голос отдал последние приказы собравшимся пленным:

– Сегодняшний поход будет весьма напряжённым. Вы должны продолжать идти без жалоб и быстро выполнять любую команду. Вам встретятся вьетнамские солдаты, ваши победители при Дьен-Бьен-Фу. Вам не разрешается разговаривать с ними и вы должны оказывать им все знаки уважения. Возможно, мы наткнёмся на колонну людей, которых вы называете ПИМами, тех депортированных гражданских лиц, которых вы оторвали от их семей и мирных крестьянских работ, чтобы превратить в кули. Теперь они свободные люди, которые возвращаются к своим очагам и домам. Страдания, которые вы им причинили, таковы, что они полны негодования против вас. Я советую относиться к ним с особым уважением. Мы здесь для того, чтобы защитить вас от их праведного гнева, но не провоцируйте их, иначе мы не сможем нести за это ответственность.

Солнце уже садилось, когда пленные начали подниматься по первому склону перевала. Лес покрывал склоны гор, как плесень, и распространялся прямо по ущельям. Но выше, намного выше, вершины были совсем голыми, за исключением однообразного одеяла трана — высокой травы с острыми краями бледной, как колосья кукурузы, которая колыхалась под ветром мягкими волнами.

Они остановились в кювете, чтобы дать дорогу колонне бо-дои, которая по два двинулась вверх по склону ритмичной рысцой пехотинцев, только их шаг был ещё быстрее и резче. Их отягощали рюкзаки, холщовые «сардельки» с рисом за плечами, и оружие. Тяжело дыша, обливаясь потом, задыхаясь, они каким-то образом умудрялись издавать нечто, что можно было принять за походную песню. В их вытянутых лицах не было радости. Многие несли дополнительное оружие: русские автоматы или ручные пулемёты «Шкода», принадлежавшие их товарищам, погибшим в битве за Тонкин. Это оружие пригодится в дельте, чтобы вооружить ожидающих новобранцев.

– Нет смысла убивать их, — уныло заметил Эсклавье. — Они как черви — ты разрезаешь их пополам и думаешь, что им конец, но ты просто удвоил их количество и каждая отдельная половина обрела собственную жизнь. Они собираются размножиться в дельте и прикончить то, что осталось от трупа нашего Экспедиционного корпуса*.

*. Экспедиционный корпус — временное воинское формирование, переброшенное на территорию другого государства для выполнения каких-то военно-политических задач.

За ними следовала длинная колонна таев. Таи были в традиционной одежде. Женщины, стройные, как тростинки, в своих длинных узких юбках и коротких лифах, казалось, утратили прежнее ленивое очарование и чувственную походку. Разделившись на небольшие группы позади кан-бо, которые походили на призраков в своих слишком больших зеленоватых мундирах, они тоже выкрикивали лозунги по их примеру — у каждой был пустой и застывший взгляд фанатика.

Де Глатиньи пихнул Буафёраса локтем:

– Смотри, термиты поглотили беззаботных людей долин и речных земель, обратили их в рабство, призвали в армию моих таев — вот уж чего я от них не ожидал!

– И что?

– Когда я впервые приехал сюда, то прожил в Лай-Тяу шесть месяцев. Я думал, что нашёл рай на земле среди этих дружелюбных, праздных, весёлых мужчин и милых, нежных женщин, всегда готовых к удовольствиям или любви. Эти женщины заставили меня оценить радости тела — я занимался с ними любовью на маленьких песчаных полосках берегов Чёрной реки, в их домах на сваях… и ни разу, ни разу у меня — католика и немного пуританина — не было ни малейшего чувства греха, потому что, видишь ли, таи, в отличие от любой другой расы на земле, не имеют понятия о первородном грехе. А теперь эти парни заразили их всех своей грязной болтовнёй!

Ночь опустилась внезапно как театральный занавес. Зажгли несколько бамбуковых факелов, которые отмечали изгибы дороги на чёрном склоне горы. Вслед за тем Лескюр разразился громким хохотом, и все они слушали его в священном ужасе. Как будто какой-то дьявол, воспользовавшись его безумием, овладел им и говорил его устами. Бессвязный поток слов порождал сумасбродные видения.

Это была великая процессия проклятых, направлявшихся к месту Страшного суда, и ангелы зажгли свои факелы, чтобы никто не мог убежать в темноте. Высоко над ними восседал на троне бог с огромным животом и круглыми, как жернова, глазами. Скрюченными, похожими на когти руками он горстями хватал людей и рвал их зубами на части: праведных и неправедных, чистых и нечистых, верующих и неверующих — всех одинаково. Всё было угодно ему, ибо он жаждал плоти и крови. Время от времени он внушительно рыгал, и ангелы аплодировали с криком: «Да здравствует президент Хо!» Но он всё ещё был голоден, и поэтому начал пожирать уже их, но, даже когда он ломал их кости зубами, ангелы продолжали кричать: «Да будет его жизнь долгой!»

Совсем рядом прогремел взрыв, полыхнуло красное, и отражённый звук усилился отголосками прямо через гору.

– Господь Всемогущий, — сказал де Глатиньи, — самолёты сбросили несколько бомб замедленного действия, а мы должны идти в ту сторону.

Бомбы замедленного действия были одной из его идей. В ходе нескольких воздушных разведок он заметил, что едва заслышав звук самолета, вьеты немедленно исчезали, бросая свою работу на устраиваемой тропе. Они не возвращались до темноты. Он сказал об этом генералу, и тот дал ему свободу действий. И теперь пятьдесят процентов бомб оснащались взрывателями с задержкой от двух до десяти часов.

Бомбардировка была около 11 часов утра. Таким образом большинство бомб взорвётся между десятью и двенадцатью часами ночи. Он поискал взглядом часы на запястье, забыв, что их у него отобрали. Теперь у него было только обручальное кольцо. Вьеты конфисковали и обручальные кольца, но пленные сказали, что это религиозные предметы, и поэтому их вернули обратно. В его случае это действительно было так.

Всю свою жизнь он провёл под знаком Христа, который проповедовал мир, милосердие и братство… и в то же время он организовал установку бомб замедленного действия на аэродроме Кат-Би в Хайфоне.

– Что у тебя на уме? — добродушно спросил Эсклавье. — Ты женат?

– Да, у меня жена и пятеро детей.

– Образцовая жена и пятеро детей, обучающихся у иезуитов?

– Нет, только двое у иезуитов, остальные — девочки.

– Это прекрасно, твоя жена будет терпеливо ждать, пока ты вернёшься, и тогда наберётся ровно полдюжины.

– Ты слышал бомбы?

– Ну и что из того? Идёт война, и мы не можем допустить, чтобы Ханой был захвачен.

Колонна снова тронулась в путь. Сквозь просвет в облаках луна несколько минут освещала длинную вереницу пленных, поднимавшихся на холм, их наклонённые вперёд тела. Посреди дороги неподвижно и молчаливо стояли грузовики, буксировавшие артиллерийские орудия калибра 105-мм с надписью «Сделано в США». Проходя мимо, де Глатиньи считал их. Их было ровно двадцать четыре — отчёты разведки снова оказались верными. Орудия стояли в оригинальных чехлах, их буксировали короткобазные «Джи-эм-си» или «Молотовы», которые лучше подходили для грязи. Американцы передали эти пушки Чан Кайши; коммунисты либо купили их у генералов, либо забрали во время большого поражения Гоминьдана, а затем отправили Вьетминю, чтобы продолжить ту же войну.

Во главе колонны партия солдат, освещённых дымными бамбуковыми факелами, очевидно, руководила движением. Дальше дорога была перерезана.

– Мау-лен! Мау-лен! — Крик переходил от человека к человеку и обратно.

Дорога, вырубленная в склоне горы, обвалилась на пятьдесят метров. Тысячефунтовые бомбы были весьма эффективны, и вьетминьский муравейник закипел, как будто его разворошили палкой. Тайские мужчины, женщины и дети, орудуя кирками, корзинами и даже голыми руками, деловито переносили землю, чтобы заполнить воронки, и укладывали камни вдоль внешнего края, чтобы удержать землю на месте. Их было около тысячи, они пришли из деревень, расположенных в нескольких днях пути отсюда. Ими руководили несколько кан-бо — они продолжали петь патриотические песни и скандировать лозунги сначала на тайском, а затем — вьетнамском языках. Руководитель подавал реплику, и они все повторяли за ним, продолжая работу.

– Да здравствует президент Хо!
– Да здравствует генерал Зяп, который привёл нас к победе!
– Да здравствуют славные воины Народной Армии!

Ниже, на краю свежей воронки, лежали пять искалеченных тел — жертвы взрыва бомбы замедленного действия. Но де Глатиньи был единственным, кто их видел, ибо кули, зачарованные заклинаниями, совсем забыли о них, а другие пленные, не чувствующие ничего, кроме собственного изнеможения, не потрудились посмотреть — их это не касалось.

– Боже милосердный…

Де Глатиньи не знал, чего хотел от Бога, его молитва была смутной и сбивчивой. Ему хотелось быть рядом с кули, разделить с ними опасность. Ещё одна бомба взорвалась посреди массы женщин, мужчин и детей, и взрыв сбил пленных с ног. Таец с раздробленной ногой завизжал в темноте, как дикий зверь; несколько окровавленных тел, покрытых землёй, больше не двигались. Скандирование прекратилось. Но вдруг зазвучало снова, сначала слабо, потом всё громче и громче: «Хо Ти Тить, муон нам… Зяп, муон нам».

– Мау-лен, мау-лен!

При свете факелов пленные проходили мимо трупов и раненых, за которыми ухаживали санитары с повязкой из белой марли, натянутой на нос и рот. Скандирование преследовало их и гнало вперёд.

Де Глатиньи перекрестился и почувствовал на плече дружеское пожатие руки Эсклавье:

– Мы все страдаем от угрызений совести и сожалений — вот почему мы проигрываем.

В течении ночи прогремели ещё три взрыва. Каждый раз Глатиньи вздрагивал, каждый раз он чувствовал руку друга на плече.

Внизу снова послышался шум автомобильного движения. Теперь грузовики могли проехать, и их рёв на каждом повороте становился громче, по мере того как конвой постепенно приближался к колонне пленных. Французам приказали отойти на обочину, и чёрные машины, похожие на огромных неуклюжих жуков, неспешно прогрохотали мимо них.

Склоны становились всё круче, люди скользили и пошатывались на тропе, пот капал им в глаза. Некоторые упали, и товарищам пришлось помочь им снова подняться. Махмуди, положив руку на плечо Лескюра, помогал ему, как в чаду. Пиньер, скорчив зверскую рожу, взял вещмешок Лакомба, который бесстыдно захныкал:

– Я никогда не годился для того, чтобы быть солдатом, меня не учили таким вещам.

– Тогда какого чёрта ты пошёл в армию? — резко спросил Пиньер, подталкивая его вперёд.

– У меня двое детей…

Неся котёл с рисом на бамбуковом шесте, Буафёрас плёлся вместе со всеми, легко и ритмично двигая плечами, двигаясь как вьетнамец — это позволяло ему амортизировать вес при каждом шаге. Эсклавье на другом конце шеста всё так же спотыкался и ругался — на плече, которое было всё в синяках и кровоточило, стёрлась кожа. Каждые десять шагов он перекладывал шест с одного плеча на другое — руки болели до кончиков пальцев.

Де Глатиньи подошёл, чтобы сменить его. Буафёрас жестом показал, что может продолжать. Он знал цену молчанию во время любых длительных усилий и сосал стебелёк травы, чтобы отогнать жажду.

Перед отправлением Голос посоветовал пленным наполнить водой все ёмкости, которые у них были, но те уже давно были пусты. Языки пересохли, дыхание стало тяжёлым. Ходили слухи, что любого, кто упадёт на обочине дороги, прикончат в качестве возмездия за воздушные налёты… Даже самые слабые старались идти дальше.

Хриплый, настойчивый голос Буафёраса донёсся до их ушей:

– Сорвите травинку и сосите её, чёрт возьми, но только короткие, толстые стебли, где есть влага: другие расстроят ваш желудок.

На каждой остановке ветер с вершины морозил их потные тела, а когда они снова трогались в путь, их мышцы так деревенели, что они едва могли двигаться.

Вершина горы с каждым поворотом казалась немного ближе. В конце концов, они добрались до неё, но за ней возвышался второй пик — более высокий и более далёкий, чем небо, а дальше — несколько безлесных, неровных гребней, простирающихся без перерыва до самого горизонта. За ними лежали Сон-Ла, На-Сан, Хоа-Бинь и Ханой с его кафе, наполненными ледяными напитками — «Риц», «Клуб», «Нормандия» — его беззаботными, рисковыми лётчиками, его сдержанными и уклончивыми штабными офицерами, что вдохновенно общались со сворой журналистов и заказывали им выпивку. Там китайские танцовщицы напрокат* танцевали друг с другом посреди зала, ожидая клиентов. Говорили, что большинство из них были лесбиянками и жили вместе как супружеские пары. На гражданском аэродроме в Зиа-Лам «Ди-Си-4», направляющийся в Париж, будет прогревать свои двигатели.

*. Танцовщица напрокат или танцовщица-такси — платная партнёрша для парного танца в клубе. Каждый танец оплачивался отдельно.

Мерль, который был на последнем издыхании и чувствовал, что не может сделать больше ни шага, вдруг пронзительно завопил:

– Да чтоб они сдохли, ублюдки!

Его обида на тех, кто не страдал вместе с ним, придала ему сил продержаться ещё немного.

Пленные стремились выжить, а для этого им нужно было о чём-то думать, во что-то верить. Но всё, что они могли найти в своих опустошённых умах, было бесполезно. Это были мирные видения: отдых в траве на берегу реки, со стрекозами, скользящими над водой; чтение детективного романа при мягком свете лампы, когда жена в ванной комнате по соседству готовится ко сну, а радио играет какую-то безвкусную мелодийку, сочащуюся ностальгией…

Но постепенно каждого из них охватило более сильное воспоминание, чем любое другое, которое они отчаянно пытались подавить — их тайный и тяжкий грех. Он должен был остаться с ними до конца их трудного похода, и лучшие из них нашли бы какой-то смысл в своих страданиях и расплате. Остальным, тем, у кого ничего не было, суждено было оставить свои кости на обочине дороги.

Пиньер всё ещё шёл позади Лакомба, помогая ему подняться и ругаясь. Он не мог забыть, что сказал «поставщик провианта»: «У меня двое детей».

Ребенок Пиньера умер ещё до рождения, мать этого ребёнка тоже умерла, прийдя на встречу у Водопада в Далате — она знала, что её ждёт и была задушена. Так Вьетминь наказывал предателей. Это случилось вскоре после того, как он впервые прибыл в Индокитай, около трёх лет назад. Пиньер вступил в ряды парашютистов и добровольно вызвался в Индокитай, чтобы полностью порвать с прошлым, которое было скорее политическим, нежели военным. В тот день он предпочёл армию политике. С тех пор он больше не имел ничего общего со своими бывшими товарищами-маки.

Его отправили в парашютный батальон из Лай-Тхьеу — деревни между Сайгоном и Тху-Дау-Мот. Они защищали дорогу снаружи Лай-Тхьеу и отвечали за контроль передвижения. Его заместитель, пожилой аджюдан, отличался деловитостью и добросовестностью, и поэтому он мог раз в неделю ездить в отпуск в Сайгон. Там он встречался со своими сослуживцами в баре; они все вместе обедали в какой-нибудь местной забегаловке, а затем ехали на рикше на улицу де Марен в Шолоне. Весь вечер они бродили из одного борделя в другой и порою разбивали одно-два окна. Пиньер не находил это особенно забавным, но взял за правило копировать манеры и поведение сослуживцев. Он пришёл из маки, не учился в военном училище и по профессии был учителем — всё это ему не терпелось скорее оставить позади.

Его сослуживцы всё ещё оставались несколько сдержанными по отношению к нему, но их замкнутость начала таять, и скоро он действительно станет одним из них. Тогда он вступит в жизнь, которая ему подходит — членство в том тайном братстве парашютистов, которое ещё только зарождалось.

Однажды утром, когда он возвращался из Сайгона в Лай-Тхьеу в рейсовом автобусе — старой колымаге, состоящей из отдельных частей от дюжины разных транспортных средств, еле ползущей на потёртых шинах, — лейтенант заметил юную вьетнамскую девушку, спокойно сидящую возле клетки с курами. Одетая в чёрные брюки и свободную тунику из белого шёлка, с длинными волосами, собранными на затылке заколкой, как у любой другой студентки или школьницы в Кохинхине, она сидела со спокойным и в то же время оживлённым лицом греко-буддийской девы. От её тонких черт исходило таинственное очарование, смешанное с непорочностью и спокойной созерцательностью, а талия девушки была такой тонкой, что Пиньер мог бы полностью обхватить её своими сильными ладонями.

Пиньер был сыт по горло девицами в борделях и, чтобы вытерпеть их, много выпил. Одним ударом огромной лапищи он отправил клеть с курами в полёт — тут же завопила какая-то крестьянка. Затем сел рядом с этой юной девушкой. Всё, чего он хотел от неё — улыбку, чтобы стереть воспоминания о шлюхах, которым только что платил.

Но девушка отпрянула от него с жестом отвращения и прижалась к обшарпанной стенке автобуса.

Пиньер не был красавцем со своим красноватым веснушчатым лицом, грубыми, массивными чертами и терпким запахом, но производил впечатление стихийной силы, а глаза у него были той небесной голубизны, что бывает у новорождённых.

В его характеристиках всегда были фразы: «Сильная личность. Способен как на подвиг, так и на преступление». Но он редко совершал проступки, чаще — наоборот.

– Не бойтесь, — сказал ей Пиньер.

Но он никогда не умел контролировать свой голос.

– Оставьте меня в покое, — крикнула она, — уходите!

Все в автобусе обернулись, чтобы посмотреть на них, включая водителя, который при этом чуть не съехал в кювет.

– Я скажу отцу.

Пиньер, который начал выходить из себя и чувствовал, что выставляет себя дураком, грубо ответил:

– К чёрту твоего отца.

– Мой отец — доктор Фу-Тинь, он друг верховного комиссара*, который часто приглашает его для консультации…

*. Верховный комиссар (Верховный комиссар Республики) — правительственная должность во Франции для управления зависимых территорий, которые, однако, не являются колониями страны. В обязанности Верховного комиссара входило обеспечение безопасности территории и гарантия соблюдения французского законодательства.

Он заметил у неё по бриллиантику в мочке каждого уха.

У девушки перехватило дыхание. Она порылась в сумочке.

– У меня есть самый свежий пропуск — посмотрите, вы сами можете убедиться — подписанный верховным комиссаром. И если вас это интересует, я на самом деле гражданка Франции…

– Я только хотел поговорить с вами…

Она оглядела его с головы до ног:

– Такие, как вы, умеют говорить только руками, ступайте и найдите себе другое место.

– Простите.

Он выполнил её желание, пока все вокруг хихикали.

В Лай-Тхьеу девушка вышла из автобуса вместе с ним. Там её ждала одетая в чёрное старая ассам, которая понесла её книги.

Лейтенант навёл справки: девушка, которую все называли Ми-Уа*, была единственной дочерью доктора Фу-Тиня — офицера ордена Почетного легиона, — который, как говорили, был порядочным человеком, очень влиятельным и всем сердцем поддерживал французов.

*. Дорогая, милая. — Прим. автора.

Ми-Уа была воспитана в Далате монахинями монастыря Нотр-дам-дез-Уазо и теперь училась на первом курсе Сайгонского университета — насколько было известно, мужчины в её жизни не было.

Пиньер скоро совсем забыл о девушке. Теракты достигли пика, и, допрашивая пленного, командир сектора обнаружил, что большая часть оружия и взрывчатки попала в Лай-Тхьеу через лес, а оттуда была отправлена в Сайгон.

Пиньеру доводилось заниматься терроризмом во Франции. Ему осталось только опереться на свои воспоминания, методы, которые он сам использовал для доставки оружия, и в четырёх отдельных случаях он перехватывал предметы оснащения, перевозимые водителями грузовиков с плантаций или пешими кули. Ручные гранаты прятали среди куч риса или даже внутри рыбы.

Вот тогда он снова увидел Ми-Уа. Однажды утром она прошла мимо почтового отделения, одетая в белое, а за ней следовала её чёрная ассам. Он коротко отсалютовал ей, на что она ответила насмешливой улыбкой. В тот же вечер он пошёл сказать ей пару слов. На следующий день он ждал её на автобусной остановке. Ассам не появилась, и он проводил девушку домой, неся для неё книги.

Она спросила о его жизни, и он рассказал о своих школьных годах. Они обнаружили, что оба предпочитают Ламартина Виктору Гюго. Он отважился пригласить её поужинать в Сайгоне — потом отвёз бы её домой на своем джипе. Она согласилась без всяких затей. Кажется, её отец, — с удивлением подумал он, — предоставил ей уж слишком много свободы. Но, возможно, французское гражданство привело его к либерализму.

В ресторане «Вье-Мулен», возле моста Дакао, она была то насмешливой, то ласковой, то кокетничала, а на террасе отеля «Ким-Лонг», куда они ходили танцевать, её тоненькое тело прижималось к его телу. За каждым столиком шептались при виде стройной вьетнамской девушки, почти утонувшей в объятиях большого рыжеволосого варвара.

На обратном пути, в джипе, Ми-Уа позволила ему поцеловать себя. Она чмокнула его в губы, как птичка, клюющая зерно. И не возражала против того, чтобы вернуться с ним в его комнату. Их первые объятия оказались сплошным разочарованием. Пассивная и отстранённая, она лежала без всякой реакции, лишь чуть вскрикивая, когда он был с ней груб. Сам он чувствовал себя неуклюжим и смущённым — до сих пор он общался исключительно с конгай и думал только о собственном удовольствии.

Но после того как она уснула, он долго лежал под москитной сеткой размышляя над её обнажённым телом, таким обнажённым, какой может быть только азиатка, и для него эта золотистая девушка была одним из тех подарков, которые Золотые короли древности предлагали варварам-захватчикам в знак уважения к их могуществу.

У Ми-Уа вошло в привычку каждый вечер встречаться с лейтенантом в его комнате и оставаться там до утра.

Неделю спустя сезон дождей начался жестоким штормом. Пиньер ласкал её бесчувственное тело, и его желание смешивалось с яростью оттого, что он был так близко к этой гладкой юной плоти, которая никогда не трепетала. Сильный дождь сменился настоящей стеной дождя, порыв ветра приподнял москитную сетку, и внезапно он почувствовал, как Ми-Уа ожила. Её острые ногти впились ему в плечо, тонкая тростинка тела попыталась ускользнуть от него, затем прижалась ещё теснее, и девушка тихонько всхлипнула. Когда всё закончилось, она продолжала цепляться за него, и впервые именно она вызвала его желание. Совершенно изменившимся голосом, в котором удивление смешивалось с нежностью и робостью, она спросила:

– Как твоё имя?

– Серж.

До сих пор она не удосужилась выяснить это.

Ми-Уа бросила университет и переехала жить к нему. Одетая в чёрное ассам переехала в соседний дом, и с тех пор Пиньер перестал обедать в столовой со своими товарищами.

В этот период, когда число терактов в Сайгоне только возросло, отделению Пиньера не повезло, и ему не удалось перехватить ни одного конвоя с оружием. Тем не менее, все разведданные сходились в одном: Вьетминь всё ещё пользовался дорогой Лай-Тхьеу.

Однажды вечером, после ужина, Ми-Уа сказала лейтенанту:

– Серж, мне приказали убить тебя сегодня. Не волнуйся: ты же знаешь, что теперь я никогда не смогу этого сделать. В час дня пост будет атакован, чтобы через него мог проехать грузовик, нагруженный взрывчаткой, оружием и листовками. Прежде чем начнётся атака, я должна устранить тебя. Последние два года я принадлежала к Нам-Бо — организации Вьетминя. Это они приказали мне лечь с тобой в постель, ты слишком преуспел в обнаружении нашего оружия. Я так и сделала и сперва ненавидела это. Потом была та ночь, когда начались дожди… Иди и предупреди своих людей.

Нападение произошло ровно в час ночи. Вьетминьцы были отбиты с тяжёлыми потерями, а их грузовик — взорван.

Пока шло сражение Ми-Уа тихо сидела на краю походной кровати, не двигаясь, и когда её возлюбленный вернулся весь в поту и забрызганный кровью её соотечественников, удовольствие, которому она с ним предавалась, сопровождало чувство умиротворения, более глубокое, чем сама смерть.

На следующий день Пиньер привел её к офицеру разведки зоны. Она последовала за ним, не сказав ни слова.

– Теперь говори, — сказал он ей.

Она рассказала им всё, что знала, не моргнув глазом, и выдала всю террористическую сеть в Сайгоне, её лидеров, склады оружия и места явок. Когда капитан неправильно написал имя, она собственноручно исправила его.

– Хорошенькое шоу, Пиньер, — сказал офицер разведки. — Это лучшее, что мы сделали с тех пор, как приехали сюда. Меня отправляют обратно во Францию, не хотите ли заменить меня?

– Нет, спасибо.

Чтобы уберечь Ми-Уа от мести Вьетминя, Пиньер и капитан решили отправить её в Далат. Они нашли для неё комнату в Нотр-дам-дез-Уазо, где она выросла. И снова она не стала возражать.

Каждый месяц Пиньер ездил в Далат с конвоем, а Ми-Уа на три дня присоединялась к нему в ветхом китайском отеле, где игроки в маджонг всю ночь стучали фишками из бамбука или слоновой кости.

Однажды он получил от Ми-Уа коротенькое письмо:

Не осмеливалась сказать тебе раньше, но я жду от тебя ребёнка. Что ты намерен с этим делать? Мы, вьетнамцы, не придаём, как вы, такого значения ребёнку, который ещё не родился. Потом мы с этим справляемся даже лучше. Что бы ты ни решил, всё будет хорошо, потому что я люблю тебя.

С тех пор как Ми-Уа предала террористическую организацию Вьетминя, Пиньер часто вспоминал один случай: во время освобождения Франции он приказал своим людям выбрить голову красивой, немного вульгарной девице, которая открыто щеголяла связью с немецким офицером. Во время этой операции она смотрела ему прямо в глаза:

– Я любила его, моего боша, он был частичкой меня. Я всего лишь женщина. Мне плевать на войну и политику. Он мог быть негром, американцем или русским, мне было бы всё равно, и чтобы защитить его, я бы продала вас всех, точно так же, как сражалась бы на вашей стороне, если бы случилось влюбиться в одного из вас. Но с такими мордами, как ваши, особого риска не было…

Пиньер хлестал её по щекам, пока она не упала, а его люди продолжали насмехаться над ней. Позже он искал эту женщину, чтобы вернуть конфискованные драгоценности, но она уже уехала в Германию.

Целую неделю он обдумывал этот вопрос, а потом принял решение. Ребёнок должен родиться. Если это будет девочка, он отправит её в женский монастырь, если мальчик — в школу для солдатских детей. Он сам сообщит Ми-Уа о своём решении. Что касается её… Он даст ей немного денег, чтобы она уехала.

«Что этот бош сделал со своей бритоголовой француженкой? Женился ли он на ней?»

В тот день, когда конвой, который он должен был принять, отправился в Далат, сам Пиньер был на операциях. Четыре дня и ночи он выслеживал банду партизан и поджёг деревню, которую они использовали как укрытие. В его ноздрях всё ещё стояло зловоние горящей плоти. Когда он вернулся, не очень гордый этим вынужденным заданием, он решил жениться на «предательнице» Ми-Уа. Для неё было бы слишком ужасно предать свой народ только для того, чтобы в конце концов потерять его; кроме того, он любил её, а также ребёнка, который вот-вот должен был родиться и который не пойдёт ни в монастырь, ни в солдатскую школу.

Он взял следующий конвой и, так как не смог уведомить Ми-Уа о своём прибытии в Далат, то отправился прямо в Нотр-дам-дез-Уазо. Её комната была пуста, девушка исчезла. На столе он нашёл письмо на вьетнамском языке и попросил кого-нибудь перевести его.

Управленческий комитет Нам-Бо просил «младшую сестру» явиться к Водопаду в Далате, чтобы сообщить одному из их представителей некоторые подробности. Она должна была быть там после наступления темноты и одна.

Её тело было найдено на следующее утро, она была задушена шелковой парашютной стропой.

Лакомб снова споткнулся и попросил Пиньера помочь ему подняться.

– Ты можешь встать сам.

– У меня двое детей.

Ублюдок обнаружил его слабое место и собирался использовать его, выехать за счёт этого подобно скулящему нищему.

Пиньер наклонился над ним, помог встать, а когда подошла очередь капитана нести котёл с рисом, он занял его место.

© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Дрезден уже долгое время является административным центром Саксонии и одним из самых важных и богатых городов всей Германии. Не переставал играть он эту роль и во времена Третьего Рейха, когда стал удобной базой для переброски войск и техники по территории восточной Германии. В городе размещалось более ста заводов. К концу 1944 – началу 1945 года в город хлынула волна беженцев из Восточной Европы, бежавших от надвигающегося фронта советских войск. На момент начала февраля 1945 года в городе, в котором до войны было чуть больше 640 тысяч жителей, находилось по разным оценкам от 0,8 до 1,2 миллиона человек. Из них на упомянутых выше заводах работало порядка 50 тысяч человек, так что бомбардировки немецкое командование особо не ожидало, ведь Дрезден был лишь седьмым городом страны по численности населения (если рассматривать довоенные цифры). Однако у командования Королевских воздушных сил и лично Уинстона Черчилля были несколько другие планы.

В самом конце января 1945 года советская армия вышла к Одеру, критически приблизившись к Берлину. Был захвачен город Бреслау, из которого началось спешное отступление немецких войск. 25 января в ответ на отчёт разведки о том, что советской стороне может понадобится помощь с воздуха в разгроме отступающих войск, Черчилль потребовал разработать план атак бомбардировочной авиации по территории Восточной Германии. В изначальном ответе на данный запрос было предложено произвести рейды на ряд нефтеперерабатывающих заводов, причём используя лишь штурмовую авиацию с малых высот в прифронтовых зонах. Премьер-министр Соединённого Королевства был раздражён столь ограниченным планом и потребовал проработать высотные бомбардировки крупных городов на территории восточной Германии: Берлин, Дрезден, Лейпциг, Хемниц. 27 января приказ уже был готов. Оставалось только дождаться подходящего момента.

Он настал 4 февраля. Именно в этот день началась Ялтинская конференция при участии делегаций СССР, Соединённого Королевства и США. Одним из первых вопросов, обсуждавшихся на ней стал вопрос поддержки советского наступления в восточной Германии. Необходимо было максимально затруднить переброску частей путём уничтожения транспортных коммуникаций в Берлине и Дрездене. На этом этапе уже возникает одна несостыковка в документах: ни в одном из протоколов нет прямой просьбы СССР бомбить Дрезден, хотя в американских сообщениях, передававших нашу просьбу, город уже фигурирует в списке основных целей.

8 февраля Дрезден был официально включён Верховной ставкой экспедиционного командования войск союзников в Европе в список бомбардировочных целей, о чём были уведомлены Королевские ВВС (RAF), ВВС США (USAAF) и советская сторона. Через 5 дней английские пилоты получили меморандум: «Dresden, the seventh largest city in Germany and not much smaller than Manchester is also the largest unbombed builtup area the enemy has got. In the midst of winter with refugees pouring westward and troops to be rested, roofs are at a premium, not only to give shelter to workers, refugees, and troops alike, but to house the administrative services displaced from other areas. At one time well known for its china, Dresden has developed into an industrial city of first-class importance.... The intentions of the attack are to hit the enemy where he will feel it most, behind an already partially collapsed front... and incidentally to show the Russians when they arrive what Bomber Command can do (Дрезден, седьмой крупнейший город Германии, чуть меньше Манчестера, является крупнейшим не подвергавшимся бомбардировкам городом. В середине зимы, наполненный беженцами, бегущими на запад, и войсками, находящимися в поисках зимних квартир, крыши являются роскошью, ведь требуется разместить не только жителей, беженцев и военных, но и весь административный корпус. В своё время, известный своим фарфором, Дрезден смог вырасти до важнейшего промышленного центра… Целями атак являются: нанести удар противнику там, где это будет больнее всего, то есть в тылу рушащегося фронта, … и показать русским, на что способна бомбардировочная авиация [Соединённого Королевства])».

Первый ход в начинающейся кровавой партии был за восьмой воздушной армией USAAF, однако, погода не позволила им вовремя нанести удар, и вся инициатива перешла в руки британского командования. У этих ребят были очень масштабные планы по рассеиванию сил немецкой противовоздушной обороны:
- 360 тяжёлых Ланкастеров и Галифаксов атаковали завод по производству синтетического масла в Бойлене, располагающийся в окрестностях Дрездена;
- средние Москито бомбили Магдебург, Бонн и Мисбург.

При этом все тяжёлые зенитные орудия были изъяты на восточный фронт, оставив город без хоть сколько-нибудь значимой защиты. Таким образом прикрыть город ночью могло лишь 28 тяжёлых истребителей BF 110, обладавших специальным оборудованием для использования в ночных условиях. И что они вообще могли сделать, когда на город уже шла первая волна из 254 Ланкастеров, нёсших в себе около 500 тонн фугасных и 375 тонн зажигательных (с напалмом) бомб? Первые из них упали на город в 22:14. Часть города исчезла в мареве пожаров. Дальше было только хуже. Через три часа пришла вторая волна (в сумме 1800 бомб всех типов). Как раз в тот момент, когда пожарные команды тушили горящие дома и искали выживших.

К полудню до города добрались и американские самолёты с истребительным прикрытием. На город упала ещё 771 тонна бомб, а на следующий день ещё 466.

Всё это время центр города был объят пламенем пожаров. В отдельных местах возникал огненный шторм, буквально испепелявший всё на своём пути благодаря температуре, доходившей до 1500 градусов Цельсия (почти что температура плавления железа). Подобный ад был обусловлен особой тактикой ВВС Союзников. Самыми первыми сбрасываются фугасные бомбы, уничтожающие крыши и коммуникации, затем зажигательные, которые очень быстро превращают в пепел деревянные дома, а затем всё это довершается ещё волной фугасных, чтобы спасатели и спасающиеся не смогли уйти. При этом в городе банально не хватало нормальных бомбоубежищ. В основном люди спасались в подвалах, которые были соединены с подвалами соседних домов. Таким образом, если пламя проникало в один из них, то вскоре оно добиралось и до соседнего, заставляя людей в панике бежать или ещё дальше по лабиринту подземелий, или на улицу, где они могли элементарно погибнуть под обломками здания, задохнуться в огненном лабиринте или просто сгореть заживо, став очередной безымянной жертвой британских бомбардировщиков (американцы в основном атаковали сортировочную станцию на железной дороге). При этом стоит особо подчеркнуть, что заводские кварталы, располагавшиеся не в центральной части города, стояли абсолютно целыми вплоть до 17 апреля 1945 года. То есть становится очевидно, что одной из целей этого налёта было уничтожение мирного населения города, а вовсе не обширных промзон.

Воспоминания очевидцев:
- Цитируется по материалам сайта timewitnesses.org. Перевод выполнен автором статьи.

«It is not possible to describe! Explosion after explosion. It was beyond belief, worse than the blackest nightmare. So many people were horribly burnt and injured. It became more and more difficult to breathe. It was dark and all of us tried to leave this cellar with inconceivable panic. Dead and dying people were trampled upon, luggage was left or snatched up out of our hands by rescuers. The basket with our twins covered with wet cloths was snatched up out of my mother's hands and we were pushed upstairs by the people behind us. We saw the burning street, the falling ruins and the terrible firestorm. My mother covered us with wet blankets and coats she found in a water tub.

We saw terrible things: cremated adults shrunk to the size of small children, pieces of arms and legs, dead people, whole families burnt to death, burning people ran to and from, burnt coaches filled with civilian refugees, dead rescuers and soldiers, many were calling and looking for their children and families, and fire everywhere, everywhere fire, and all the time the hot wind of the firestorm threw people back into the burning houses they were trying to escape from.

I cannot forget these terrible details. I can never forget them.

(Это невозможно описать! Взрыв за взрывом. В это невозможно было поверить, хуже самого ужасного кошмара. Так много людей было сожжено и ранено. С каждой минутой становилось труднее дышать. Было темно, и мы пытались покинуть этот подвал в неописуемой панике. Мёртвые и умирающие были затоптаны, вещи забыты или выдернуты из рук спасателями. Корзина с нашими близнецами, укрытая мокрой одеждой, была вырвана из рук моей матери, и мы были вытолкнуты наверх людьми, напиравшими сзади. Мы увидели горящие улицы, падающие развалины и ужасный огненный шторм. Моя мать укрыла нас мокрыми одеялами и куртками, которые нашла в ванне.

Мы видели ужасные вещи: кремированные взрослые, высохшие до размеров маленьких детей, куски рук и ног, мёртвые, чьи семьи погибли в огне, горящие люди, пробегавшие мимо, сгоревшие автобусы, наполненные беженцами, погибшие спасатели и солдаты. Многие кричали и искали своих детей и семьи. И везде огонь, везде огонь и всё время горячий ветер огненного шторма отбрасывал людей обратно в горящие дома, из которых они пытались бежать.

Я не могу забыть эти ужасные детали. Я никогда не смогу их забыть)».

- Лотар Метцгер

«To my left I suddenly see a woman. I can see her to this day and shall never forget it. She carries a bundle in her arms. It is a baby. She runs, she falls, and the child flies in an arc into the fire.

Suddenly, I saw people again, right in front of me. They scream and gesticulate with their hands, and then—to my utter horror and amazement—I see how one after the other they simply seem to let themselves drop to the ground. [Today I know that these unfortunate people were the victims of lack of oxygen]. They fainted and then burnt to cinders.

Insane fear grips me and from then on I repeat one simple sentence to myself continuously: "I don't want to burn to death". I do not know how many people I fell over. I know only one thing: that I must not burn.

(Слева я неожиданно увидела женщину. Я отчётливо вижу её и сейчас и уже никогда не забуду. Она несёт в руках свёрток. Это ребёнок. Она бежит. Она падает, и ребёнок по дуге улетает в огонь.

Неожиданно я увидела людей прямо перед собой. Они кричат и размахивают руками, а затем, к моему глубокому ужасу и удивлению, я вижу, как они ложатся на землю. [Сейчас я понимаю, что тем людям не повезло и они стали жертвами нехватки кислорода.] Они теряют сознание и сгорают.

Охваченная безумным ужасом я начинаю повторять одно простое предложение раз за разом: “Я не хочу сгореть”. Я не знаю о скольких человек я споткнулась. Я знаю лишь одно: я не должна сгореть).

- Маргарет Фрейер

Цитируется по рассказу Петера Кирстена «Бомбардировка Дрездена – воспоминания об аде». Перевод на русский выполнен Натальей Пятницыной.

«Тогда я пережила что-то страшное. Я жила в центре города, в доме, где я жила, почти все погибли, в том числе и потому, что боялись выйти. Мы ведь были в подвале, примерно шестьдесят три человека, и там я сказала себе — нет, так здесь можно погибнуть, так как это не было настоящим бомбоубежище. Тогда я выбежала прямо в огонь и перепрыгнула через стену. Я и еще одна школьница, мы были единственными, кто вышел. Тогда я пережила нечто страшное, а потом в Гроссен Гартен пережила еще больший ужас, и мне понадобилось два года, чтобы его преодолеть. По ночам, если во сне я видела те картины, я всегда начинала кричать.» - Грет Палукка.

«Гроссен Гартен, простиравшийся вплоть до центра города, пострадал в ночь с 13-го на 14-е февраля. Жители Дрездена искали спасения от огненного смерча в нём и прилегающем к нему зоопарке. Английский ас-бомбардировщик, круживший над целью, увидел, что большая территория непосредственно возле центра города не горит, как все остальные его части, и вызвал новую колонну бомбардировщиков, которая превратила в огонь и эту часть города. Многочисленные жители Дрездена, искавшие убежища в Гроссен Гартен были убиты фугасными бомбами. А животные, бежавшие из зоопарка, после того как их клетки были разрушены, — как писали потом об этом газеты, — блуждали по Гроссен Гартен.» - Вольфганг Фляйшер – историк Музея военной истории Бундесвера в Дрездене.

Как показал дальнейший анализ случившегося половина жилых зданий города была полностью уничтожена, ещё 30% серьёзно повреждены, в то время как промышленность лишилась только 23% производственных мощностей в городе. При этом железнодорожные коммуникации были непригодны для использования на протяжении ещё нескольких недель, что безусловно помогло Красной армии в продвижении на запад. Но вот насколько была высока цена для обеих сторон?

Английская сторона потеряла 7 бомбардировщиков, из которых только два были уничтожены немецкой противовоздушной обороной. Остальные были потеряны из-за технических неполадок или столкновения с союзным самолётом.

Потери немецкой стороны продолжают быть дискуссионным вопросом и в наше время, потому что самой первой оценочной цифрой было 100-200 тысяч человек, названная рейхсминистром просвещения и пропаганды Геббельсом в конце февраля 1945 года. При этом буквально через месяц муниципальные власти города выпускают Tagesbefehl no. 47, в котором сообщают о подтверждённых 20204 и общих 25000 жертв. Дальше всё становится очень странно. В послевоенных исследованиях, зачастую ссылающихся на Геббельса, называются числа от 135 до 250 тысяч, хотя почему исследователи называют такие цифры мне не очень понятно. Дальше, начиная с 60-х годов оценочные потери начали неуклонно падать, а в 2008 году благодаря решению специальной комиссии из 13 профессиональных историков в споре была поставлена официальная точка: от 18 до 25 тысяч погибших. При этом интересно отметить причину созыва данной комиссии: в 2004 на выборах в Парламент Саксонии Национал-демократическая партия (идейные приемники НСДАП) получила несколько мест, после чего начала откровенно оправдывать нацизм, холокост, называя цифры вплоть до миллиона погибших.

Но, по моему мнению, 25 тысяч погибших мирных жителей на самом позднем этапе войны, когда разгром Германии уже был очевиден – слишком высокая цена. Хотя и с эффектом, который возымела данная атака на позиции Третьего рейха трудно спорить. Оживлённые дискуссии на данную тему возникли в самом Соединённом Королевстве уже буквально через несколько дней:

- Позиция коммодора британских ВВС Колина МакКея Гриерсона, высказанная на пресс-конференции Верховной ставки экспедиционного командования войск союзников в Европе:

«First of all they [Dresden and similar towns] are the centers to which evacuees are being moved. They are centers of communications through which traffic is moving across to the Russian Front, and from the Western Front to the East, and they are sufficiently close to the Russian Front for the Russians to continue the successful prosecution of their battle. I think these three reasons probably cover the bombing».

(Во-первых, они [Дрезден и близлежащие города] являются центрами эвакуации. Они являются центрами коммуникация, через которые траффик идёт к русскому фронту, и с западного фронта на восток. К тому же они достаточно близки к русскому фронту, благодаря чему русские теперь смогут успешно продолжить своё продвижение. Я думаю, эти три причины могут оправдать бомбардировку).

- Первая реакция премьер-министра Уинстона Черчилля, который, во многом, и устроил эту бойню:

«It seems to me that the moment has come when the question of bombing of German cities simply for the sake of increasing the terror, though under other pretexts, should be reviewed. Otherwise we shall come into control of an utterly ruined land… The destruction of Dresden remains a serious query against the conduct of Allied bombing. I am of the opinion that military objectives must henceforward be more strictly studied in our own interests than that of the enemy. The Foreign Secretary has spoken to me on this subject, and I feel the need for more precise concentration upon military objectives such as oil and communications behind the immediate battle-zone, rather than on mere acts of terror and wanton destruction, however impressive.

(Мне кажется, наступил момент, когда вопрос о бомбардировке немецких городов только ради повышения уровня страха, хоть и под другими предлогами, должен быть пересмотрен. В ином случае мы просто придём на полностью выжженную землю… Уничтожение Дрездена остаётся серьёзным доводом против продолжения бомбардировок, проводимых авиацией Союзников. Я считаю, что в дальнейшем военные объекты должны быть изучены в значительно большей степени в наших собственных интересах. Я обговорил данный вопрос с министром иностранных дел и думаю, что мы должны больше сконцентрироваться на военных объектах, таких как нефтяная промышленность и коммуникации рядом с зоной боевых действий, а не на устрашении и беспричинном уничтожении, в независимости от того, насколько они впечатляющие)».

- Чёткая, но от этого не менее циничная, позиция маршала RAF Артура Харриса:

«I ... assume that the view under consideration is something like this: no doubt in the past we were justified in attacking German cities. But to do so was always repugnant and now that the Germans are beaten anyway we can properly abstain from proceeding with these attacks. This is a doctrine to which I could never subscribe. Attacks on cities like any other act of war are intolerable unless they are strategically justified. But they are strategically justified in so far as they tend to shorten the war and preserve the lives of Allied soldiers. To my mind we have absolutely no right to give them up unless it is certain that they will not have this effect. I do not personally regard the whole of the remaining cities of Germany as worth the bones of one British Grenadier. <…> The feeling, such as there is, over Dresden, could be easily explained by any psychiatrist. It is connected with German bands and Dresden shepherdesses. Actually Dresden was a mass of munitions works, an intact government center, and a key transportation point to the East. It is now none of these things.

(Я полагаю, что спорная точка зрения звучит как-то так: бесспорно, что мы раньше оправдывали бомбардировки немецких городов, но делать так было ужасно, да и к тому же сейчас немцы почти разбиты, поэтому мы можем прекратить подобные атаки. Это решение, под которым я не подпишусь ни при каких обстоятельствах. Бомбардировки городов, так же, как и любое другое военное решение, являются безнравственными, если не оправданы стратегически. Но они оправданы стратегически, они сокращают войну и спасают жизни солдат Союзников. Я думаю, что у нас нет совершенно никакого права смягчать напор, пока не увидим реальный результат. Я лично не верю, что все оставшиеся города Германии стоят жизни одного британского гренадёра. <…> Все споры, связанные с Дрезденом, могут быть элементарно объяснены любым психиатром. Они связаны с немецкой музыкой и дрезденскими пастушками. В целом, Дрезден был огромным складом боеприпасов, неповреждённым правительственным центром и ключевым узлом коммуникаций на востоке. Сейчас он не является ничем из перечисленного)».

В завершение лишь хочется сказать, что все военные действия можно рассматривать с совершенно разных точек зрения, от чисто практических до глубоко моральных, но при этом мирное население, не принимающее участия в войне, не должно страдать в той степени, как это было во времена Второй мировой войны, Тридцатилетней войны и других крупных конфликтов. Хотя я прекрасно понимаю, что войны будут всегда и мирные граждане тоже продолжат гибнуть лишь ради устрашения, но всё-таки хочется, чтобы наш мир был добрее и гуманнее, ведь сколько судеб уже было сломано за прошедшие века ради чьих-то зачастую корыстных интересов.

До встречи в новых частях моих рассказов о войнах и запоминающихся личностях прошлого!

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

2. Самокритика капитана Эсклавье

(беловая версия)

Растянувшись на рисовом поле, где грязь смешивалась с примятой стерней, десять человек прижались друг к другу. Время от времени они засыпали, просыпались, вздрагивая от сырости, и снова погружались в кошмары.

Эсклавье держал лейтенанта Лескюра за брезентовый ремень. Лескюр был не в себе; он вполне способен был встать и пойти прямо вперёд, вопя: «Они атакуют, они атакуют! Пришлите цыплят… несколько уток!*» Он не подчинился бы требованию вьетминьского часового остановиться и был бы застрелен.

*. Кодовые обозначения для миномётных мин калибра 60 и 81 мм. соответственно. — Прим. автора.

Но сейчас Лескюр был совершенно спокоен, только время от времени тихонько поскуливал, будто щенок.

Где-то в темноте можно было слышать как скользит на грязной дороге джип, его двигатель работал рывками, газуя и затихая. Он походил на муху, которая билась об оконные стёкла в закрытой комнате.

Двигатель заглох, но проснувшийся Эсклавье с надеждой ждал, когда снова раздастся знакомый шум.

– Ди-ди, ди-ди, мау-лен.

Приказ часового сопровождался парой лёгких и «снисходительных» ударов прикладом винтовки, которые привели в движение бесформенную массу пленных.

Но теперь голос обратился к ним по-французски:

– Подъём! Подымайтесь! Вы должны пойти и толкнуть джип Вьетнамской народной армии.

Тон был терпеливым, уверенным, что его послушают. Слова были отчетливы, а произношение удивительно и в то же время тревожно безупречно. Лакомб со вздохом поднялся на ноги, и остальные последовали его примеру. Эсклавье знал, что Лакомб всегда первым проявит послушание и рвение, что он подставит другую свою дряблую, по-детски розовую щёку, чтобы снискать расположение охранников. Он будет до такой степени образцовым пленным, что превратится в стукача. Он будет льстить вьетам, ради некоторых привилегий, но прежде всего потому, что удача была именно на их стороне, и потому, что он всегда подчинялся более сильным. Чтобы оправдаться в глазах товарищей, он попытается убедить их, что дурачит тюремщиков и извлекает выгоду для всех.

Эсклавье слишком хорошо знал этот тип людей по лагерю Маутхаузен. Там все узники, имевшие индивидуальность, точно погружались в некую ванну с негашёной известью, и всё, что оставалось — обнажало самое существенное. Затем этих упрощённых существ можно было отнести в одну из трёх категорий: рабы, дикие твари и те, кого Эсклавье с некоторой долей презрения называл «прекраснодушными». Сам Эсклавье был дикой тварью, потому что хотел выжить. Истинная личность Лакомба была рабом, «лакеем», который никогда не стал бы даже воровать у хозяина, никогда не сделал бы ставку на свободу. Но он носил форму капитана французской армии, и нужно было научить его, как себя вести, даже если это убьёт его.

Невысокая фигурка в пальмовом шлеме возвышалась над Эсклавье, и голос, звучавший бестелесно, благодаря своей точности, снова заставил обратить на себя внимание:

– Разве вы не собираетесь помогать товарищам толкать джип?
– Нет, — ответил Эсклавье.
– Как ваше имя?
– Капитан французской армии Филипп Эсклавье. А ваше?
– Я — офицер Народной армии. Почему вы отказываетесь выполнять мои приказы?

Это был не столько упрёк, сколько констатация необъяснимого факта. С кропотливой тщательностью добросовестного, но ограниченного в своих возможностях школьного учителя офицер Вьетминя пытался понять выходку большого ребёнка, лежащего у его ног. Этот метод был вдолблен в него в учебных заведениях коммунистического Китая. Сначала надо было проанализировать, затем объяснить и, наконец, убедить. Этот метод был непогрешим; он был неотъемлемой частью огромного совершенного целого, которое представлял собой коммунизм. Он удавался со всеми пленными Као-Банга. Вьет склонился над Эсклавье и с оттенком снисходительности пояснил:

– Президент Хо Ши Мин отдал приказ Народной армии Вьетнама применять политику милосердия ко всем пленным, сбитым с пути империалистическими капиталистами...

Лескюр как будто бы начал просыпаться, и Эсклавье крепче ухватил его за ремень. Лейтенант не осознавал и, возможно, никогда не осознает, что французская армия потерпела поражение при Дьен-Бьен-Фу; если он проснётся внезапно, то может задушить вьетминьца.

Кан-бо* продолжал:

– С вами хорошо обращались и будут хорошо обращаться, но ваш долг — подчиняться приказам вьетнамского народа.

*. Кан-бо (вьет. cán bộ) — чиновник, должностное лицо, офицер. — Здесь и далее прим. переводчика, если не указано иное.

Кипя от возмущения, Эсклавье ответил резким, звонким голосом, пронизанным яростью, гневом и иронией, так, что услышали все:

– Мы живём в Демократической Республике Вьетнам всего несколько часов, но уже можем оценить вашу политику милосердия. Вместо того, чтобы достойно нас убить, вы позволяете нам умереть от истощения и холода. И вдобавок требуете, чтобы мы были полны признательности к старому доброму президенту Хо и Народной армии Вьетнама.

«Этот слабоумный ублюдок убьёт всех нас, — подумал Лакомб. — Было достаточно сложно убедить его сдаться, и теперь он начинает всё сначала. Но всё, о чём я прошу — понять эту их народную республику. Это единственный выход теперь, когда всё кончено, и мы ничего не можем с этим поделать».

Эсклавье на этом не остановился. На этот раз, к счастью, он говорил только за себя:

– Я отказываюсь толкать джип. Можете считать это моим личным выбором. Я предпочитаю быть убитым на месте, чем медленно умирать, унижая себя и, возможно, развращаясь в вашей ограниченной вселенной. Так что, пожалуйста, будьте так любезны — отдайте приказ немедленно прикончить меня.

«Ну вот и всё, — сказал себе Лакомб. — Двое часовых прикладами винтовок заставят его встать на ноги, оттащат в ближайший овраг и всадят пулю в голову. Это положит конец наглости капитана Эсклавье».

Но кан-бо не потерял самообладания: он был выше того, чтобы гневаться.

– Я офицер Народной армии Вьетнама. Я должен следить, чтобы приказы президента Хо выполнялись должным образом. Мы бедны, у нас мало медицинских учреждений, одежды или риса. Прежде всего мы должны обеспечить своих бойцов провиантом и амуницией. Но с вами будут обращаться так же, как с людьми нашего народа, несмотря на ваши преступления против человечности. Президент Хо попросил народ Вьетнама простить вас за то, что вы сбились с пути, и я отдам приказы солдатам, охраняющим вас…

Эта речь была настолько безличной, такой механической, что напоминала голос старого священника, читающего мессу. Лескюр, который когда-то был мальчиком из церковного хора и только что проснулся, вполне ожидаемо ответил: «Аминь». Затем разразился долгим пронзительным смехом, который перешёл в какое-то судорожное дыхание.

– Мой товарищ сошёл с ума, — сказал Эсклавье.

Вьетминец испытывал первобытный ужас перед безумцами, про которых говорят, что их мозг пожрали ма-куи*. Народная демократия и декларации президента Хо неожиданно потеряли для него всякую ценность. Темнота вдруг наполнилась всеми нелепыми фантомами его детства, той клокочущей массой, которая населяет воды, землю и небеса, и ни на миг не оставляет человека в покое. Ма-куи проскальзывают через уста детей, они пытаются украсть души умерших.

*. Ма-куи — злые духи вьетнамского фольклора. — Прим. автора.

Он был напуган, но, чтобы не показывать страха, сказал несколько слов одному из часовых и вернулся к джипу. Он включил двигатель — пленные вокруг начали толкать. Колеса выскочили из канавы, двигатель загудел, и все ма-куи тьмы были немедленно изгнаны успокаивающим звуком машины, этой безжалостной музыкой марксистского общества.

– Ди-ди, — сказали часовые, ведя пленных обратно, — теперь можете спать.

Ма-куи сожрали мозг Лескюра. Всю неделю, предшествовавшую капитуляции, лейтенант не переставал принимать таблетки макситона*, которые входили в рацион, и ел очень мало нормальной пищи. Лескюр был тощ и долговяз, с угреватой кожей и тусклыми волосами. Ничто не делало его годным для военной карьеры. Но он был сыном полковника, убитого на Луаре в 1940 году. Один из его братьев был казнён немцами, а другой — приговорён к инвалидной коляске с тех пор, как сломал позвоночник под Кассино.

* «Макситон» — тактический препарат из группы метамфетаминов.

В отличие от отца и двух братьев, военных до мозга костей, Ив Лескюр наслаждался сладким безначалием. Он любил музыку, общество друзей, старые книги в красивых переплётах. Желая быть верным памяти отца, он пошёл в военное училище Кэткидан, и из тех двух лет, проведённых в сырых болотах Бретани среди нескольких ограниченных, но эффективных и дисциплинированных существ, он вынес только угнетающее воспоминание о бесконечной череде розыгрышей и чрезмерных физических усилий. Это оставило у него впечатление, что он никогда не сможет справиться с задачей, к которой имел так мало склонности. Но чтобы угодить жертве Кассино, чтобы тот мог продолжать воевать через него, он вызвался добровольцем в Индокитай и без всякой предварительной подготовки бросился в Дьен-Бьен-Фу — подвиг, который его брат-инвалид хотел совершить, если бы мог. Лейтенант Лескюр не получил от этого опыта особого удовольствия.

Эсклавье видел, как он прибыл в один из тех чудесных вечеров, которые бывают как раз перед сезоном дождей — похожий на груду костей в мундире, забывший личное оружие и с выражением крайнего недоумения на лице.

Тяжёлые вьетминьские минометы били по Веронике II, и низко плывущие в хмуром небе облака были окаймлены золотом, как цыганские шали.

Он доложил Эсклавье:

– Лейтенант Лескюр, господин капитан.

Бросив к ногам рюкзак — с книгами, но без смены одежды, — он посмотрел на небо.

– Красиво, не правда ли?

Эсклавье, у которого не было времени на «мечтателей», коротко ответил:

– Да, конечно, очень красиво. Парашютный батальон, которым я командую, две недели назад насчитывал шестьсот человек; теперь нас девяносто. Из двадцати четырёх офицеров только семь ещё в состоянии сражаться.

Лескюр сразу же извинился.

– Я знаю, что я не парашютист, у меня мало талантов для такого рода войны, я неуклюж и неумел, но постараюсь сделать всё, что в моих силах.

Через несколько дней Лескюр, который до смерти боялся, что не сможет «сделать всё, что в его силах», взялся за макситон. Он принимал участие в каждой атаке и контратаке, скорее рассеянный, чем храбрый, живя в своего рода помрачении сознания. Однажды ночью он ушёл на ничейную полосу, чтобы спасти раненого в ногу аджюдана.

– Почему вы это сделали? — спросил его капитан.

– Мой брат поступил бы так, только он больше не может. Сам по себе я даже не попытался бы это сделать.

– Ваш брат?

И Лескюр объяснил очень просто, что в Дьен-Бьен-Фу был не он сам, а его брат Поль, которого возили по Ренну в инвалидном кресле. Его храбрость принадлежала Полю, но неуклюжесть, закаты, страх — все они были его собственными.

С тех пор капитан начал присматривать за ним, как это уже давно делали унтер-офицеры и рядовые его роты.

Для Вероники и всех остальных позиций, которые ещё держались, «прекращение огня» вошло в силу в семнадцать ноль-ноль. Именно тогда Лескюр вышел из строя, крича:

– Быстрее, «уток», «цыплят»! Они атакуют!

Эсклавье продолжал смотреть за ним.

Среди ночи их разбудили, и пришлось сменить полутьму рисового поля на непроглядный мрак леса. Они шли по тропе через джунгли. Ветки хлестали их по лицу, вязкая земля то уходила из-под ног, то вдруг вспучивалась твёрдым бугром, о который они обдирали голени. Было ощущение, что все они ходят и ходят по бесконечному кругу.

– Ди-ди, мау-лен, — продолжала кричать охрана.

Темнота начала рассеиваться. С первыми лучами солнца они вышли в долину Мыонг-Фанг.

У первой хижины Эсклавье узнал фигуру Буафёраса. Ему развязали руки, и он курил в бамбуковой трубке тхюок-лао — очень крепкий табак, выдержанный в чёрной патоке. Он получил трубку от часового, обменявшись с ним парой шуток на родном ему диалекте.

– Хочешь немного? — спросил Буафёрас своим хриплым голосом.

Эсклавье сделал несколько затяжек, которые оказались настолько едкими, что он закашлялся. Лескюр начал выкрикивать свой боевой клич:

– «Цыплят», «уток»!

И бросился к часовому, чтобы отобрать оружие. Эсклавье вовремя удержал его.

– Что с ним такое? — спросил Буафёрас.
– Он сошёл с ума.
– И ты играешь роль сиделки?
– Что-то вроде... Где тебя разместили?
– В хижине с остальными.
– Я присоединюсь к вам.

Лескюр успокоился, и Эсклавье держал его за руку, как ребёнка.

– Я возьму с собой Лескюра. Я не могу оставить его одного. За последние две недели этот мальчик из церковного хора, эта мокрая тряпка, превзошёл даже самого себя. Он совершил больше мужественных поступков, чем все мы вместе взятые, — и знаешь почему? Чтобы угодить калеке, который живёт за десять тысяч миль отсюда и никогда ничего об этом не узнает. Как тебе это?

– И чтобы спасти его шкуру, ты не пытался сбежать?

– Теперь меня ничто не остановит, остальные позаботятся о Лескюре. Мы могли бы попробовать вместе. Джунгли — тебе дом родной. Я помню лекции, которые ты нам читал, когда нас должны были высадить в Лаосе во время японской оккупации. Ты говаривал: «Джунгли не для самых сильных, а для самых хитрых, самых выносливых, тех, кто умеет не терять головы». И все мы знали, что ты говорил это по личному опыту. У тебя есть какие-нибудь идеи?

– У меня есть идеи на любой вкус, но я не собираюсь пытаться сбежать, по крайней мере пока…

– Если бы я не знал тебя, то сказал бы, что ты боишься. Но я не сомневаюсь, что в своём заковыристом китаёзном мозгу ты выдумаешь какую-нибудь сумасбродную затею! Я не думал, что ты в Дьен-Бьен-Фу. Что ты там делал? Мне казалось, ты никогда не вляпаешься в подобную заваруху.

– Я начал кое-что на севере, на границе Юньнани. Кое-что, что могло разозлить китайцев. Оно дало осечку… Я ретировался в Дьен-Бьен-Фу пешим ходом.

– Такие же сумасбродные приёмчики, как с твоими пиратскими джонками в бухте Халонг, на которых ты собирался мародерствовать у берегов Хайнаня?

– На этот раз оно было связано с колониями прокажённых.

Эсклавье расхохотался. Он был рад, что снова наткнулся на Буафёраса, стоящего босиком в грязи и окружённого бо-дои, но такого же непринуждённого, как и год назад на шатком мостике тяжёлой джонки с пурпурными парусами, во главе отряда пиратов, набранных из остатков армии Чан Кайши.

Другая из его «опрометчивых затей» была в том, чтобы вооружить Чина и Нага, бирманских охотников за головами, и забросить их в тыл японской армии. Буафёрас, который тогда служил в британской армии, оказался одним из немногих выживших в этой операции и был награждён орденом «За выдающиеся заслуги».

Буафёрас был именно тем человеком, который требовался ему для компании при побеге. Он был очень изобретателен, хороший ходок, привык к климату и знал языки и обычаи многих народностей Тонкина.

– Ну давай, попробуем вместе.
– Нет, Эсклавье, я за то, чтобы ждать. И тебе бы тоже советовал.
– Я не могу. Однажды я провёл два года в концлагере и, чтобы выжить, вынужден был делать вещи, которые ужасают меня всякий раз, когда я думаю о них. Я поклялся, что никогда не позволю себе оказаться в том положении, когда мне придётся делать это снова.

Эсклавье присел на корточки у ног Буафёраса и невольно принялся выводить бамбуковой щепкой фигуры, изображавшие горы, реки, а также длинную извилистую линию, протянувшуюся между этими реками и горами — таков был предполагаемый путь побега.

Нет, он не смог бы снова стать пленным...

Первая боевая задача, которую Эсклавье выполнил ещё курсантом, прошла без сучка и задоринки. У него сохранились тёплые воспоминания о ночном прыжке с парашютом. Это случилось в июне месяце, и глубоко погрузившись в богатую, благоуханную почву Франции, он ощутил себя заживо погребённым среди высокой травы и диких цветов,

Его ждали трое мужчин: крестьяне Туреня, которые проводили его и радиста в большую усадьбу. Там их поселили в чулане над сараем.

Из этого укрытия они могли наблюдать за главной дорогой и мгновенно докладывать о передвижениях немецких конвоев. Из окрестностей Нанта прибывали связные с сообщениями и информацией, которую нужно было закодировать и передать. Ни Эсклавье, ни радисту не разрешалось выходить из дома, но все ароматы весны проникали на чердак.

Весёлая служанка, маленький зверёк с живыми жестами и румяными щеками, приносила им еду, иногда букет цветов и всегда немного отменных фруктов.

Однажды днём Филипп обнял её; она не сопротивлялась и отвечала на его поцелуи с неуклюжей горячностью. Он договорился встретиться с ней в сарае внизу — и встреча состоялась. В пьянящем запахе сена, настораживаясь при малейшем шорохе, словно звери в засаде, они обняли друг друга, и внезапно их унёс бушующий поток желания.

Время от времени летучая мышь в стремительном полете задевала их сплетённые тела. Филипп почувствовал, как задрожали ляжки девушки, и новая волна желания захлестнула его.

Когда он приковылял обратно в чулан, обмякший от усталости, с запахом растёртой соломы и здоровых любовных утех в ноздрях, радист передал ему ориентировку: это был приказ ликвидировать агента Абвера, бельгийца, выдававшего себя за беженца, которого взяли работником на несколько ферм.

Крестьяне были болтунами; они любили поговорить о своих делах и намекали, что их сараи используются не только для хранения сена. Трое из них только что были арестованы и расстреляны. За это стоило благодарить бельгийца из Абвера.

Радист тоже был увлечён служанкой и завидовал успеху Филиппа. Он хихикнул:

– Всё в один день — кровопролитие, экстаз и смерть!

Радист был образованным человеком — лектором в Эдинбургском университете.

Бельгиец работал на соседней ферме. После ужина хозяин пригласил его выпить, чтобы дать двум другим работникам время выкопать могилу за навозной кучей.

Филипп ждал у двери в гостиную, прижавшись к стене. У него сосало под ложечкой от волнения, а кинжал скользил в потной ладони.

Он никогда не сможет убить этого бельгийца. Как он умудрился встрять в это проклятое дело? Ему следовало послушать отца и остаться с ним, укрывшись за книгами, вместо того, чтобы играть в наёмного убийцу.

Мужчина, спотыкаясь, вышел, подгоняемый толчком хозяина фермы. Повернулся спиной к Филиппу, и тот прыгнул вперёд, вонзая кинжал между лопаток, как учили во время подготовки спецназа. Но удар был недостаточно силён. Филиппу пришлось повторить его несколько раз, пока крестьянин сидел у мужчины на пояснице, чтобы тот не сопротивлялся. Грязная резня! Они опустошили карманы бельгийца. Имелось распоряжение отправить его бумаги обратно в Лондон. Затем тело сбросили в яму возле навозной кучи.

Филипп подошёл к невысокой ограде и его вырвало.

Кровопролитие, экстаз и смерть...

Вернувшись на ферму, он застал радиста совокупляющимся со служанкой. В объятиях этого рыжего коротышки она испускала те же вздохи удовольствия, что и с ним час или два назад. Поначалу чувства Филиппа были задеты, но он решил быть циничным и договорился с радистом, что каждый будет использовать девушку по очереди.

Филипп Эсклавье преуспел во втором задании, которое выполнил самостоятельно, но его арестовали ещё до того, как он смог приступить к третьему.

Его сбросили со старшим сержантом Бёденом. Немцы, узнавшие об операции, ждали их на земле. Бёдену, приземлившемуся в ручей, удалось спастись, но Филиппу застегнули наручники на запястьях раньше, чем он успел сбросить парашют и выхватить револьвер.

Он был немедленно доставлен в префектуру Ренна и предстал перед гестапо. После пыток его депортировали в лагерь Маутхаузен.

В его бараке жил тощий маленький еврей без семьи и родины, который встал на сторону коммунистов ради хоть какой-то защиты. Именно это и спасло его от газовой камеры. Его звали Мишель Вейль. Коммунистическая организация в лагере поручила ему добыть информацию о новоприбывшем.

– Он агент «Свободной Франции» из Лондона, который был сброшен с парашютом, — однажды вечером доложил Вейль ответственному за этот конкретный отсек в бараке — некоему Фурне.

– Тогда его вполне можно оставить в списке отряда, который отправляется на соляные копи.

Вейль предупредил новичка. Тогда Эсклавье отправился к Фурнье и сказал ему, что он сын профессора из Народного фронта.

Фурнье был потрясён. Имя Эсклавье всё ещё пользовалось большой славой среди левых и радикально-левых сил. Но чтобы не показать своего удивления, он ответил:

– Социалисты — партия мягкой буржуазии. Если вы хотите, чтобы мы вам помогли, вам нужно вступить в наши ряды, в коммунисты.

Филипп Эсклавье согласился на это, и его имя было вычеркнуто из списка. Но, пока длился его плен, он продолжал служить коммунистам, которые составляли единственную эффективную иерархию в лагере.

То, что от него требовали, иногда противоречило всем правилам общепринятой морали. Как коммунист он мог считать себя свободным от грехов по причине высших интересов дела, за которое боролся. Но он никогда не был коммунистом, он обманывал только для того, чтобы выжить; всё, чем он был — грязным ублюдком.

Резкий скрипучий голос Буафёраса вернул его в долину Мыонг-Фанг:

– Замечтался, Эсклавье? Не следует заключённому искать убежища в прошлом. Он теряет хватку и волю к жизни. Пойдём, я покажу тебе, где мы обретаемся.

Эсклавье и вновь прибывшие добрались до хижин и опустились на бамбуковые койки. Все облегчённо вздохнули. Там было сухо, чисто и тепло.

Когда вошёл Эсклавье, де Глатиньи приподнялся на локтях.

«Эй, — сказал он сам себе, — а вот и эта гордая скотина без своего кинжала и длинноствольного кольта... и на этот раз без Распеги».

Эсклавье узнал де Глатиньи. Он слегка согнулся в поясе с показной элегантностью светского человека.

– Эй, а вот и вы, мой милый друг. Как поживает главнокомандующий? И его дочь, славная девушка Мартина?

Де Глатиньи подумал, что рано или поздно ему придётся врезать Эсклавье по физиономии, но момент сейчас едва ли подходящий. Однажды вечером в Сайгоне он всё-таки чуть было не сделал этого, когда помешал Мартине, дочери генерала, пойти с капитаном. Эсклавье заставил бы её слишком много выпить и, может быть, отвёл в опиумный притон, потом переспал бы с ней, а на следующее утро рассмеялся в лицо, как великовозрастное хулиганьё, каким он и был.

Де Глатиньи плюхнулся обратно на койку, а Эсклавье подошёл и лёг рядом.

– И всё же я удивился, — продолжал парашютист, — если не сказать, изумился, что ты приехал сюда и присоединился к нам.
– Это значит, что?..
– Это значит, что ты не просто штабная марионетка или дуэнья этой милой Мартины, но ещё и...
– Да?
– Но ещё и, возможно... офицер...

Эсклавье вскочил на ноги и пошёл за Лескюром, который стоял неподвижно с пустыми глазами и болтающимися руками.

С бесконечной осторожностью, если не сказать нежностью, Эсклавье уложил его и подложил под голову вещмешок.

– Он буйнопомешанный, — сказал он. — Ему повезло — не понимает, что французская армия была разбита горсткой жёлтых карликов из-за глупости и бездействия её руководства. И ты сам, Глатиньи, должно быть почувствовал это так сильно, что бросил их и присоединился к нам, готовый посвятить себя нашему обществу.

Лескюр резко сел и, вытянув руку, начал бормотать:

– Вот они идут, вот они идут, все зелёные, как гусеницы! Они кишат повсюду, они нас сожрут! Быстрее, чёрт возьми — цыплят, уток... И раз уж вы об этом, почему бы не взять куропаток, дроздов, фазанов и зайцев. Мы должны пустить в ход всё, что у нас есть, чтобы раздавить гусениц, которые собираются проглотить весь огромный мир!

Сразу после этого он заснул, и его лицо снова стало лицом мечтательного, незрелого юноши, который любил Моцарта и поэтов-символистов. И из глубины его безумия до него донеслись первые такты «Маленькой ночной серенады».

Дневной свет преобразил абсурдный, враждебный мир прошлой ночи, и запах горячего риса витал в неподвижном утреннем воздухе. Пленные, которых сейчас насчитывалось около тридцати, собрались вокруг корзины из плетёного бамбука, наполненной белоснежным рисом, нежно дымящимся на солнце. В пустые жестянки из-под солонины им налили немного чаю, но это был просто настой из листьев гуавы. Теперь, когда их желудки так сильно сжались, несколько горстей риса было достаточно, чтобы утолить голод.

Бо-дои ели тот же самый рис и пили тот же самый чай. Казалось, они забыли о своей победе, чтобы сообща участвовать в этом предначальном ритуале. Солнце в оловянно-сером небе поднималось всё выше и выше, слепящий свет становился мучительным, жара удушающей. Где-то вдалеке отбомбился самолёт.

– Война всё ещё идёт, — с удовлетворением заметил Пиньер.

Своей большой ручищей он продолжал давить москитов на поросшей рыжими клочками груди. Он посмотрел на часового, будто страстно хотел его задушить — эта тощая шея была искушением… Война всё ещё продолжалась.

Бессознательно бо-дои напряглись и возобновили неприветливое отношение; утреннее перемирие подошло к концу.

Лакомб отошёл с большой пригоршней риса, завёрнутой в банановый лист, пытаясь припрятать её. Толчком локтя Эсклавье заставил его уронить рис, который упал в грязь.

– Это мой рис, если на то пошло, — заныл Лакомб.
– Постарайся в будущем вести себя прилично.

Часовой сердито двинулся на капитана парашютистов, подняв приклад винтовки, чтобы ударить его, но сдержался — лозунг политики милосердия остановил его как раз вовремя. Тогда он обратил внимание остальных солдат на рассыпанный рис и что-то яростно затараторил. Эсклавье понял, что он говорит что-то о колониализме и народном рисе.

Де Глатиньи не мог не восхищаться своим товарищем за попытку навязать группе определённую норму поведения.

Затем он снова погрузился в свои сны наяву и попытался вспомнить: он был пленником уже два дня, так что сейчас 8 мая. Что Клод стала бы делать в Париже? Она любила запахи рынков и цвет фруктов. Он представил себе, как она остановилась на мгновение перед ларьком на улице де Пасси. С ней была Мари, потому что в глазах старой кухарки, Клод осталась маленькой девочкой и до сих пор не могла самостоятельно управлять своей жизнью. Слегка выпячивая нижнюю губу, Клод вежливо поинтересовалась ценами низким изысканным голосом. А Мари жужжала у неё за спиной:

– У меня есть кой-какие деньги, мадам, позвольте мне заняться этим.

Клод повернулась к ней:

– Но, Мари, предположим, я не смогу вернуть вам долг; о моём капитане по-прежнему нет никаких вестей.
– Я останусь с вами. Найду какую-нибудь работу в ресторане. Тогда у них будет приличная еда. Дети дороги мне так же, как и вам.

Бородавка над губой Мари задрожала от негодования.

Мальчишка-газетчик прошёл мимо и выкрикнул последнее известие: «Дьен-Бьен-Фу пал; никаких вестей о семи тысячах пленных или трёх тысячах убитых».

Маленькая графиня с глазами лани вдруг отвернулась и беззвучно заплакала. Прохожие смотрели на неё с удивлением. Мари с яростью в сердце повернулась к ним — ей хотелось вонзить в них зубы, крикнуть им в лицо, что в этот самый момент её капитан мёртв… или, может быть, хуже, чем мёртв.

Днём они наблюдали за прибытием трёхсот офицеров, взятых в плен в Дьен-Бьен-Фу. У личного состава или тех, кто был схвачен в ставке генерала де Кастра, было время сделать кое-какие приготовления. Все они были одеты в чистую форму, а в рюкзаках у них лежала сменная одежда и провиант. Они создавали впечатление, что их присутствие здесь, среди всех остальных, было какой-то ошибкой.

Внезапно раздался мощный голос Распеги. Он только что заметил одного из своих офицеров, в запачканной куртке и с грязной повязкой на ноге, привязанного к дереву за то, что толкнул часового Народной Армии.

– Сволочи! А как насчёт законов войны? Что вы делаете, связывая моих людей, как чёрных свиней, которых везут на базар?

Неожиданно Распеги начал находить некоторую пользу от законов войны, которые сам никогда не соблюдал. Как известно, порой он заканчивал свои приказы кратким наставлением: «Будьте гуманными». На самом деле он всегда писал свои директивы после окончания операций и исключительно в ожиданиях своего начальства.

За ним следовал генерал де Кастр, удручённый тем, что не смог умереть и перейти в царство легенд.

Его щёки ввалились, черты лица осунулись, а рубашка цвета хаки, висевшая на плечах, казалась больше на несколько размеров. На нём было красное кепи марокканских спаги и шарф Третьего полка. За ним шёл «Усач», его ординарец, огромный бербер с усищами, как у янычара.

Генерал добрался до небольшого ручья с чистой водой, протекавшего между илистыми берегами на подступах к лагерю. Вьетнамцы верили, что эта вода способна убивать. Потребовались коммунизм и война, чтобы побудить их отправиться в эти проклятые горы с чистыми реками.

Усач имел за плечами семнадцать лет службы и знал своё дело. Из рюкзака он достал чистую, хорошо отглаженную форму, рубаху и брюки, а также кожаный несессер с туалетными принадлежностями.

Де Кастр снял с себя рубашку. Услышав за спиной шум, он обернулся. Это был де Глатиньи. Они уже долгое время знали друг друга, а их семьи в разные эпохи заключали браки.

Генерал прошепелявил с большим достоинством и бесстрастностью:

– Как фидишь, старина, фсе коншено. Фчера, в семнадцать часов, я отдал приказ прекратить огонь. Марианна IV пала в дефять утра. Фьеты растянулись фдоль реки на фосток. Там не осталось нишего, кроме центрального опорного пункта с тремя тысяшами раненых, сваленных кушей ф блиндаже, не говоря уже о трупах. Я доложился ф Ханой ф тринадцать тридцать. Наварр уехал ф Сайгон, и я сфязался с Коньи, который сказал: «Што бы ни слушилось, никакого белого флага, но фы впрафе принять любое решение, которое соштёте нужным. Фы фсё ещё думаете, што прорыф невозможен?» Это безумие. Они никогда не понимали, што происходит. Они должны найти какое-нибудь решение ф Женефе. Шерез три месяца нас осфободят.

Любопытно, как это слово «Женева» вдруг показалось преисполненным надежды. Де Глатиньи повторил его себе под нос и обнаружил, что в самом звуке есть что-то волшебное.

Генерал закончил бриться. Он протянул де Глатиньи кисточку для бритья, всё ещё покрытую пеной, и тот вдруг понял, какой он грязный и заросший, и до какой степени забыл, насколько важен для кавалериста внешний вид. В 1914 году кавалерийские офицеры брились перед боем. В современных военных действиях все эти ритуалы были смехотворны; мало быть родовитым, умным и чистым — прежде всего надо было победить.

«Скоро я буду думать точно так же, как Распеги и Эсклавье», — сказал себе капитан.

Но де Кастр уже передавал ему бритву и металлическое зеркальце.

– Им! Им! — выкрикнул часовой позади них. — Молчать! Вам запрещено разговаривать с генералом!

Де Кастр не обратил внимания, что его прервали.

– Видишь ли, все дивизии, которые мы сдерживали в Дьен-Бьен-Фу, теперь хлынут в дельту, которая прогнила насквозь. Ханой может оказаться в окружении до того, как начнутся дожди.
– Им! Им! — Часовой начал терять терпение.
– Мы должны прийти к соглашению. Американцы могли вмешаться раньше, но теперь уже слишком поздно.

Де Глатиньи наслаждался ощущением пены на лице, скольжением бритвы по коже. У него было ощущение, что он сбросил маску и наконец смог вернуться к собственной личности.

Кан-бо, офицер или унтер-офицер с неприятным акцентом служителя борделя, резко перебил их:

– Никаких разговоров с генералом: ты там, немедленно возвращайся к товарищам, мау-лен.

Де Глатиньи закончил бриться. Де Кастр протянул ему зубную щётку и тюбик зубной пасты, но он не успел ими воспользоваться; понуждаемый своим начальником, часовой толкнул его. Де Глатиньи присоединился к своим товарищам: Буафёрасу, который подслушивал разговор бо-дои; Эсклавье и Распеги, которые выглядели странно похожими: поджарые, жилистые тела, невозмутимое выражение лица, лёгкое напряжение во всех мускулах.

Распеги любезно оскалился:

– Значит вам снова удалось найти себе подобных?

Пленные оставались в долине Мыонг-Фанг две недели. Они были разделены на отдельные группы, и таким образом капитаны де Глатиньи, Эсклавье, Буафёрас и Лакомб, а также лейтенанты Мерль, Пиньер и Лескюр несколько месяцев были вынуждены жить вместе. Вскоре к ним присоединился другой лейтенант, алжирец по имени Махмуди. Замкнутый и молчаливый, он дважды в день молился, встав лицом в сторону Мекки. Буафёрас заметил, что он сделал пару ошибок и простирался ниц не вовремя. Поэтому он спросил:

– Вы всегда молились?

Махмуди с удивлением посмотрел на него.

– Нет, я не делал этого с тех пор, как был ребёнком. Я начал снова, только попав в плен.

Буафёрас уставился на него своими почти бесцветными глазами.

– Я хотел бы знать причины возобновления вашего рвения — сугубо личный интерес, можете поверить.

– Если бы я сказал вам, господин капитан, что не знаю себя или, по крайней мере, не знаю ясно, и что вам не понравится то, что я чувствую...

– Я совсем не против послушать...

– Что ж, мне кажется, что это поражение при Дьен-Бьен-Фу, где вы, — он сделал особенное ударение на «вы», — были разбиты одной из ваших бывших колоний, будет иметь серьёзные последствия в Алжире и станет ударом, который разорвёт последние связи между нашими странами. Сейчас Алжир не может существовать отдельно от Франции. У него нет прошлого, нет истории, нет великих людей — нет ничего, кроме религии, отличной от вашей. Именно через нашу религию мы сможем дать Алжиру историю и личность.

– И только для того, чтобы иметь возможность сказать «вы, французы», вы дважды в день падаете ниц в молитве, которая абсолютно бессмысленна?

– Полагаю, более-менее так. Но я хотел бы, даже в этом поражении, иметь возможность сказать: «мы, французы». Вы, ваши люди, никогда мне этого не позволяли.

– А теперь?

– Теперь уже слишком поздно.

Махмуди, казалось, обдумывал этот вопрос. У него была длинная узкая голова с волевым подбородком, слегка крючковатым носом и спокойными глазами, а остриженная бахрома чёрной бороды придавала ему сходство со стереотипным берберийским пиратом.

– Нет, возможно, ещё не поздно, но что-то надо делать быстро — если, конечно, не произойдёт чуда.
– Вы не верите в чудеса?
– В ваших школах постарались уничтожить во мне всякое чувство чуда или веру в невозможное.

Махмуди продолжал молиться Всевышнему, в которого больше не верил.

Де Глатиньи также приобрёл привычку дважды в день вставать на колени и молиться своему Богу, но у него была вера, и это было совершенно очевидно.

Подполковник Распеги, который чувствовал себя неловко со старшими офицерами, приходил и присоединялся к ним всякий раз, когда мог. Его стихией было общество младших офицеров, капитанов и унтер-офицеров. Он всегда ходил босиком, как утверждал — для тренировки, с целью дальнейших операций. Но никогда не упоминал, какого рода операции имел в виду. Присаживаясь на край койки, рисовал бамбуковой щепкой на земляном полу загадочные фигуры. Восклицая при этом время от времени:

– Какого чёрта им понадобилось сваливать нас в эту проклятую котловину? Господь Всемогущий, это немыслимо...

Однажды де Глатиньи попытался выдвинуть теорию Верховного командования, что Дьен-Бьен-Фу — ключ ко всей Юго-Восточной Азии и был таковым с незапамятных времён.

– Послушайте, — сказал ему Распеги, — вы совершенно правы, что вступились за своего повелителя и господина, но теперь вы с нами, на нашей стороне, и больше ничего ему не должны. Дьен-Бьен-Фу был промашкой. Доказательство тому — мы проиграли.

Иногда полковник подходил к Лескюру, а потом поворачивался к Эсклавье и спрашивал:

– Как твой псих? Лучше?

Он смотрел на своего любимого капитана с некоторым недоверием и задавался вопросом, не присматривает ли тот за сумасшедшим только для того, чтобы лучше подготовить побег, навострить лыжи, даже не дав ему знать об этом.

Во время капитуляции Распеги хотел предпринять последнюю попытку прорыва; ему было отказано в этом. Тогда он собрал своих красных беретов и сказал:

– Всем вам я даю свободу. Отныне каждый сам за себя. Я, Распеги, не готов командовать пленными.

Эсклавье в это время стоял лицом к нему, и полковник заметил странный блеск в его глазах:

– Значит вы даёте мне свободу, не так ли? Что ж, вы увидите, если я не воспользуюсь этим... сам по себе.

Если бы у него был сын, Распеги хотел, чтобы тот походил на капитана: «такой же крепкий как они все», колючий и неуправляемый, с сильным чувством товарищества и так напичканный медалями и боевыми подвигами, что если бы Распеги немного не обуздал его — их было бы больше, чем у него самого.

Он подошёл к Эсклавье и положил руку ему на плечо.

– Филипп, не будь таким дурнем. Война ещё не закончилась, и ты мне ещё понадобишься.
– Каждый сам за себя, господин полковник, вы сами так сказали.
– Мы займёмся этим вместе позже, когда будем готовы, когда всё будет в порядке.

На третье утро, когда пленные ещё находились в Мыонг-Фанг, пошёл дождь. Вода начала капать через соломенную крышу на койки.

Лакомб проснулся и заявил, что голоден. Затем, обернувшись, заметил, что место Эсклавье пустует. Он почувствовал неладное и открыл рюкзак, куда спрятал шесть банок консервов из сухпайка. Не хватало трёх. Он разбудил остальных.

– Кто-то украл мой паёк; я отложил его... для всех нас... на всякий случай. Должно быть их забрал Эсклавье, он сбежал.
– Придержи язык, — тихо сказал Буафёрас. – Он решил попытать удачи. Мы будем скрывать его отсутствие как можно дольше.

К ним подошёл де Глатиньи:
– Он забрал не все банки?
– Почти все, — сказал Лакомб, чьи дряблые щеки дрожали.
– Он не хотел нагружать себя. И всё же я советовал ему взять весь рюкзак.
– Но...
– Разве ты не говорил, что отложил эти банки для всех? Что ж, одному из нас они особенно нужны...

Пиньер был в ярости. Он повернулся к Мерлю:

– Эсклавье мог бы дать нам знать, мы могли бы пойти вместе! Но ты же знаешь, какой он: абсолютно несговорчивый, всегда всё делает в одиночку и не доверяет никому, кроме себя.

Махмуди, сидящий на своей койке, скрестив ноги, не сдвинулся с места. Он даже не пытался уклониться от воды, капающей ему на шею. Лескюр тихонько напевал странную песенку про сад под дождём и про мальчика с девочкой, которые любили друг друга, но не понимали этого.

Гроза разразилась посреди ночи, и та внезапно стала чёрной, как смола, а гром прокатился по долине, словно артиллерийский залп. Небо рассекли две или три вспышки молнии.

Эсклавье вскочил на ноги и подкрался к койке Буафёраса.

– Буафёрас!
– Что?
– Я пошёл.
– Ты чокнулся.

– Я больше не могу это терпеть. Понимаешь, во время моего путешествия из Компьеня в Маутхаузен была такая же буря. Был момент, когда я мог бы выпрыгнуть из поезда через плохо запертое окно вагона, но я ждал, надеясь на более удобный случай.

– Ты редкостный дурак. Могу я чем-нибудь помочь?

– Вот мой план: если я пойду прямо на юг, то за пару ночей смогу добраться до деревни мяо над Бам-Оу-Тио. Я как-то осматривал эту часть страны, и мяо всегда были дружелюбны. Они связаны с Тоу-Би — главой Сиангкуанга. Они дадут мне провожатого. Следуя по гребням гор, примерно за две недели я смогу добраться до долины Нам-Бак, и именно там должна быть операционная база колонны Кревкёр. Если её там нет, я отправлюсь в Муонг-Сай. Все мяо между На-Моу и Муонг-Сай на нашей стороне.

– Нет, они против нас.

– Ты ошибаешься. В феврале прошлого года они эвакуировали всех выживших из 6-го лаосского стрелкового батальона, включая раненых, прямо через линию 308-й дивизии. Вьеты могут удерживать долины, но мяо держат нагорья.

– Это было в феврале. С тех пор вьеты захватили нагорье и мобилизовали мяо. Твой план осуществим, но есть вьеты, с которыми надо считаться, весь этот вьетминьский мир — партийный аппарат Вьетминя, разведка Вьетминя...

– Это не может быть правдой. Ни один мяо никогда не служил никому, кроме собственных капризов, и никогда не предавал гостя.

К ним подошёл де Глатиньи, который проснулся и услышал шёпот.

– Я пойду, — сказал ему Эсклавье. — Буду признателен, если вы позаботитесь о Лескюре вместо меня.
– Могу я пойти с вами?
– Никак нет. Есть только самый отдалённый шанс на успех, даже для одного единственного человека. Буафёрас считает, что мне это не сойдёт с рук, и, возможно, он прав.
– У вас есть какая-нибудь провизия?
– Нет.

Без звука де Глатиньи пошёл и взял вещмешок Лакомба.

– Это может пригодится. Та жирная свинья никогда не будет нуждаться в нём при попытке к бегству.
– Слишком тяжёлый, — сказал Эсклавье.

Он взял только три банки. Буафёрас протянул ему серебряный пиастр, который носил прикреплённым к ноге клейкой лентой.

– Это единственные деньги, которые признают мяо. Тебя либо убьют, либо поймают. Удачи.
– Я присмотрю за Лескюром, — сказал де Глатиньи. Если увидите Мартину раньше меня, передайте ей привет.

Эсклавье похлопал его по плечу.

– Ты трахнуть её хотел, ублюдок, играя в защитника добродетели. Прям как вьеты. Возможно, это хорошая тактика. Берегите Лескюра хорошенько, де Глатиньи. Он сделал то, чего я никогда не смог бы — сражался и проявил мужество ради кого-то, кроме себя.

Эсклавье нырнул в темноту и мгновенно промок под дождём. В хижине сторожевого поста мерцал свет. Сторожевой пост находился к северу, поэтому ему следовало двигаться в противоположном направлении и немедленно укрываться в джунглях.

– Стой!

Из дождя и темноты донесся голос.

Эсклавье ответил:

– Ту-би, заключённый, очень болит живот.

Это был пароль, который позволял им максимально использовать стыдливость Вьетминя и ночью покидать хижины, поскольку «Правило гигиены», бывшее одним из четырёх правил Народной армии, предписывало, что «естественные потребности должны отправляться в уединении».

Часовой пропустил его, и Эсклавье вскарабкался на склон. Его тут же поглотили джунгли; ползучие растения, словно щупальца, пытались обвиться вокруг него; шипы были похожи на зубы, которые пытались разорвать в клочья. Не было никакой возможности держать прямой курс; в голове у него была только одна мысль — продолжать подъём, чтобы добраться до гребня. Оказавшись там, он сможет сориентироваться.

Изредка он чуть не падал от изнеможения; веки налились свинцом; он испытывал искушение немного полежать и поспать, а чуть позже продолжить путь. Но он вспомнил окно в компьенском поезде, расправил плечи и двинулся дальше. Он был прав, что не стал ждать дольше, прежде чем сбежать. Он знал, как легко человек теряет силы в лагере, где работа тяжела, а еды недостаточно, и как быстро он может утратить храбрость в деморализующей компании брюзжащих нытиков, которые более или менее смирились со своим положением пленных.

К рассвету он добрался до гребня и смог отдохнуть. Долины больше не существовало, она терялась в тумане. Он был в стране мяо, которые живут над облаками.

В легендарные времена Нефритовых императоров, владык Десяти Тысяч гор, в Китай явился дракон, опустошивший страну. Он глотал посланные против него армии и воинов, одетых в волшебные доспехи. Тогда император пообещал, что любой, кто избавит его от дракона, получит руку его дочери и половину царства. Большой пёс по имени Мяо убил дракона и пришёл за наградой. Императору не хотелось исполнять обещание, но он боялся могучего пса. Тогда один из его советников предложил пойти на хитрость. Спору нет, император обещал полцарства убийце дракона, но не уточнил, какие именно полцарства. Почему бы не верхнюю половину? Что касается дочери, то с этим не было проблем. У императора было множество дочерей, и большую часть времени он проводил, порождая ещё больше. Таким образом пёс Мяо получил в жёны дочь императора, а в приданое — все земли, лежащие выше облаков. Его потомки — мяо — в память о нём носили серебряный ошейник. Они любили животных, жили на высокогорье и, поскольку были потомками Нефритового императора, смотрели свысока на другие расы, особенно на вьетнамцев дельт.

Эсклавье чувствовал большую привязанность к мяо, хотя те были такими грязными, что их приземистые маленькие тела с икрами, толстыми как у тибетского шерпа, всегда были чёрными, как сажа. Они никогда не смешивались с жителями низин, раболепными и льстивыми таями, они не признавали никакой социальной или семейной организации; некоторые из них даже отказались от всякой формы общинной жизни. Они держались своих горных хребтов — последние анархисты мира.

Солнце нещадно палило. Эсклавье захотел пить. Он продолжал следовать гребнем горы, и во второй половине дня над ним очень низко пролетел «Корсар» — самолет британских воздушных сил. Он отчаянно замахал рукой, но пилот его не заметил. В любом случае, что он мог сделать? Нужно было идти дальше, одному и без всякой помощи, и мысль о себе, затерянном среди слоновой травы, с пересохшим от жажды горлом, была странно притягательной.

Он миновал первую деревню мяо, что спряталась за горной вершиной. Он чувствовал, что это всё ещё слишком близко к вьетминьцам и Дьен-Бьен-Фу.

Пройдя ещё три часа, он наткнулся на рай*: часть леса была выжжена. В золе мяо посадили немного горного риса, овощей и маков. Там стояли четыре женщины, одетые в лохмотья, с корзинками на спине, их босые ноги в обмотках выглядели почти чудовищно. Женщины собирали кабачки. Эсклавье понимал, что следует идти дальше, но он был на последнем издыхании, ужасно хотелось пить, и скоро должно было стемнеть.

*. Рай (вьет. rẫy) — поле.

Он подошёл к женщинам. Они вовсе не выглядели испуганными, а издавали негромкие гортанные восклицания и поворачивали к нему широкие плоские лица. От них так ужасно воняло, что его чуть не стошнило.

«Это, должно быть, вопрос привычки, — сказал себе Эсклавье. — На Веронике II, ближе к концу, я почти не чувствовал зловония трупов».

Появился мужчина-мяо с серебряным ошейником и примитивным охотничьим луком в руке. Он был босиком, волосы падали на глаза, на нём была короткая куртка и чёрные брюки.

Эсклавье не знал, как с ним общаться. Он показал серебряный пиастр, и угрюмое лицо мяо оживилось. Капитан, шевеля челюстями, будто что-то жевал, сорвал кабачок и откусил. Тот был сочным и ароматным.

– Тоу-Ле, — сказал Эсклавье, — двоюродный брат Тоу-Би, деревня Бам-Оу-Тио.

Мяо сделал знак, что всё понял, и повёл Эсклавье за собой. Они шли пока не стемнело. Неутомимый мяо бежал рысью по горным тропинкам, которые неизменно следовали вдоль самого крутого склона. Каждые двести метров ему приходилось останавливаться и ждать француза.

Наконец они добрались до деревни — нескольких соломенных хижин на низких сваях. Маленькие лохматые горные пони, такие же неутомимые, как их хозяева, стояли головами в домах, где имелись кормушки, а остальная часть их тела торчала наружу.

Тоу-Ле был там, неотличимый от остальных, возможно, чуть более старый, чуть более сморщенный, окаменевший от возраста и опиума. Он сразу узнал Эсклавье и низко поклонился ему в знак дружбы. Капитан был спасён, ему захотелось смеяться. Мяо и нагорье всё ещё принадлежали французам. Буафёрас ошибался, чего и следовало ожидать, поскольку тот не очень хорошо знал этот регион.

Мяо забили поросёнка — он жарился на углях, источая восхитительный запах. Горячий плотный рис был пряным и подан к столу в маленьких корзиночках. Эсклавье знал обычаи страны; пальцами он скатал рис в шарик и засунул его в рот, предварительно обмакнув в красный соус.

Пламя в очаге отбрасывало мерцающие тени на внутренние стены хижины, а красные отблески отражались в глазах лошадей, когда те фыркали и трясли цепями.

Эсклавье поднял бамбуковую щепку и в золе перед очагом проложил путь, которым хотел следовать, чтобы добраться до долины Нам-Бак.

Каким-то чудом Тоу-Ле, казалось, понял его и выразил одобрение кивком головы. Затем он достал бутылку тёума. Двое мужчин залпом выпили неочищенной рисовой водки и рыгнули, как пара китайских торговцев.

Тоу-Ле предложил опиумную трубку, но Эсклавье с благодарностями отказался. Он не привык к этой дряни и боялся, что на следующий день будет слишком вялым, чтобы идти пешком. Все говорили, что опиум мяо — лучшее, что можно найти в Юго-Восточной Азии. Но парашютист никогда не позволял себе этого; этот порок был прерогативой морских или штабных офицеров. Все мяо курили опиум, для них он занял место табака и, похоже, не оказывал на них никакого вредного воздействия.

И вот, пока Тоу-Ле пыхтел трубкой в мерцающем свете масляной лампы и с довольным видом выдыхал густой едкий дым, Эсклавье забылся, растянувшись перед очагом.

В памяти всплыла строчка из стихов Аполлинера:

Под мостом Мирабо тихо катится Сена...*

*. Первая строка из стихов поэта-авангардиста Гийома Аполлинера «Мост Мирабо». Перевод Н. Стрижевской.

Однажды он, свободный человек, будет смотреть как течёт Сена под мостом Мирабо, вырвавшись из этого ада зелёных гусениц, продолжавших преследовать Лескюра. Он улыбнётся первой встречной хорошенькой девушке и пригласит её на ужин в ресторанчик на острове Сен-Луи*...

*. Остров Сен-Луи (фр. Île Saint-Louis) — естественный остров в Сене, посреди Парижа. Респектабельное место с немалым числом зданий старинной постройки.

Ласковая рука мягко трясла его. С усилием он открыл глаза. Над ним склонился бо-дои; он видел только его заготовленную заранее улыбку, узкие глаза и шлем.

Зазвучал безликий голос:

– Президент Хо хочет, чтобы французские пленные отдохнули после долгих усилий…

Кошмар пробрался в его сон. Там девушка нежно взяла его за руку; она гладила его, и ему мнилось, что в её печальных глазах виднеется готовность уступить.

Но бо-дои продолжал легонько трясти его:

– Президент Хо также озабочен тем, чтобы пленные не простудились. Возьмите это одеяло, предложенное солдатом Демократической Республики Вьетнам, чтобы после хорошего сна вы могли восстановить силы, которые напрасно потратили.

Эсклавье вздрогнул и сел. Тоу-Ле исчез, и он увидел часового, стоявшего у входа в хижину — его штык блестел в лунном свете…

Добросердечный Тоу-Ле, свободный мяо высокогорья, отдал его в руки маленьких зелёных человечков долин и дельт. Эсклавье чувствовал себя слишком усталым; всё, чего он хотел — заснуть и позволить ночи найти какое-нибудь решение или вообще никакого.

Утром Эсклавье вышел вслед за вьетами наружу и, сплюнув на пол, покинул хижину, где человек древнего закона не соблюл священные правила гостеприимства. Тоу-Ле отвернулся и сделал вид, что не заметил его. Этим вечером он выкурит ещё несколько трубок, больше, чем обычно, и будет делать так до тех пор, пока не придёт день, когда какой-нибудь политкомиссар «ради общественного блага» не запретит уже опиум. Тогда он сдохнет, именно это желал ему Эсклавье.

Четверо солдат, сопровождавших капитана, проявляли к нему всяческое внимание и любезность. Они были в приподнятом настроении: пели французские маршевые песни на вьетнамские мотивы и помогали ему преодолевать трудные места и скользкие подвесные мосты. Подобно кохинхинским партизанам, которыми он командовал полгода назад в болотистых лесах Лагны, они были живыми и проворными; их оружие было в прекрасном состоянии, они могли идти строем совершенно беззвучно, а когда снимали каски, то демонстрировали взъерошенные вихры озорных школяров.

В сумерках они добрались до главной тропы, глубоко изрытой колесами тяжёлых грузовиков. Небольшие партии солдат и кули проходили мимо них в обоих направлениях. Все они шли рысью, одной быстрой, неровной походкой.

На обочине дороги бо-дои развели костёр и принялись готовить ужин: рис и чечевичный суп с плавающими в нём двумя-тремя крохотными кусочками свинины. На банановый лист они положили несколько щепоток крупной соли и горсть дикого перца.

Все молча поели, потом один достал пачку китайских сигарет, изготовленных специально для Вьетминя. Одну предложил Эсклавье.

Маленькая группа предалась ночному покою. Наутро их предводитель неохотно оттащил себя от пламени костра. С усилием поднявшись на ноги, он поправил снаряжение, надел шлем и снова нацепил непроницаемую маску солдата Демократической Республики Вьетнам. Он повернулся к пленному.

– Теперь я должен отвести вас к офицеру дивизии, который хочет допросить вас.

Там оказалось подземное убежище с полом из гравия, освещённое карбидной лампой. За столом сидел человек, который выглядел куда изысканнее, чем большинство его соотечественников. Черты его лица казались изящно отчеканенными на очень старом золоте; руки у него были продолговатыми, тонкими и прекрасно ухоженными.

– Ваше имя?
– Капитан Филипп Эсклавье.

Эсклавье узнал этот неподражаемый голос. В первый раз он услышал его в темноте, когда тот приказал ему помочь толкать джип.

– Я не ожидал увидеть вас так скоро, господин капитан. С вами достойно обращались после нашего последнего разговора в долине Мыонг-Фанг? Однако, похоже, вы не последовали моему совету. Я рад, что ваша довольно детская выходка закончилась без всякого вреда для вас. Теперь вы сами видите, как глубоко сплочённа наша нация, как тесны узы между горцами и жителями низменностей и дельт, и это несмотря на все усилия французских колонизаторов за последние пятьдесят лет расколоть нас.

Голос умолк, посмотрел на капитана с доброжелательным любопытством и задумчиво продолжал:

– Что с вами делать, Эсклавье?

– Полагаю, вы примете против меня какие-то дисциплинарные меры. На этот раз я полностью с вами согласен. Я готов заплатить за своё поражение. Однако хотел бы сообщить вам, что побег — долг каждого пленного, и надеюсь, что моя следующая попытка будет успешной.

Это принципиальное заявление звучало несколько абсурдно; однако оно не показалось бы таковым, если бы он имел дело с немцем, испанцем, американцем — членом его собственного «братства». Это слово только что пришло Эсклавье в голову; он обдумал его внимательнее — оно не выглядело таким уж внушительным.

– Вы хотите быть мучеником, верно? Быть привязанным к дереву, избитым прикладами, приговорённым к смерти и расстрелянным? В ваших глазах это было бы средством придать вашему поступку значимость, которой он для нас не обладает. Мы хотели бы представить этот акт в его истинном свете — очевидно, что вы всего лишь избалованный ребёнок, который прогуливал уроки.

На этот раз Эсклавье удалось классифицировать этого типа. Его заученные выражения: «Я не ожидал увидеть вас так скоро» и «прогуливающий» выдали его — этот человек был школьным учителем. Со снисходительными манерами «важной шишки». Он принадлежал к расе педагогов, но ему были доверены и люди, и оружие. Какое искушение для интеллектуального пустозвона!

– Я уже оценил вашу откровенность, — продолжал Голос. — Она станет первой предпосылкой вашего перевоспитания. Во время пребывания в Демократической Республике Вьетнам у вас будет время научиться самокритике. Надеюсь, тогда вы поймёте всю необъятность своих ошибок, своего невежества, своего непонимания... На этот раз к вам не будут применены никакие дисциплинарные меры. Вас отведут к вашим товарищам. И вам придётся просто рассказать им о вашей попытке к бегству. Мы рассчитываем на вашу откровенность, чтобы дать им абсолютно точный отчёт о произошедшем.

«Время обучения» в лагере Мыонг-Фанг. Пленные офицеры, сидя на пнях, образовали полукруг вокруг своего рода бамбуковой платформы, на которой стоял «педагог», комментируя последние новости Женевской конференции. Когда он говорил на своём чуточку чересчур элегантном, чересчур изысканном французском, его глаза постоянно метались по аудитории. Ма-куи из мира термитов, он был здесь, чтобы выдолбить мозги всем этим людям, очистить их от их содержания, а затем наполнить пропагандистским мусором.

– Народ Франции питает огромную надежду... Вьетнамская комиссия по перемирию смогла установить контакт с демократическими элементами вашей страны и, наконец, уведомить ваши семьи о вашей судьбе…

Затем он зачитал статью из «Л'Обсерватёр», яростно критиковавшую непримиримую политику Жоржа Бидо, выступавшего против любых уступок. Комиссар, казалось, был искренне огорчён отчаянными усилиями этого милитариста, который всеми силами пытался помешать заключению мира и братству народов, а значит освобождению пленных. Но у него всё ещё оставалась надежда — ни один человек никогда не мог воспрепятствовать стремлению народов к прогрессу.

Он завершил лекцию, сложил «Л'Обсерватёр», и подчеркнув, что это французская газета и ни в коем случае не коммунистическая, указал на Эсклавье, сидевшего у подножья трибуны:

– Ваш товарищ, господин капитан Эсклавье, вернулся в наш лагерь сегодня утром. Теперь он расскажет вам своими словами про обстоятельства своего побега и поимки.

Среди пленных поднялся негромкий ропот, когда Эсклавье с непроницаемым выражением лица занял место комиссара на помосте. Он говорил короткими, отрывистыми фразами, не глядя ни на кого, только на небо, затянутое редкими серыми облаками.

– Иисусе, надеюсь, он не наделает глупостей, — пробормотал Распеги, наклоняясь к своему соседу, толстому полковнику.
– Например?
– Например, задушит этого маленького ублюдка, который заставляет его вести себя, как клоун. Он один из моих людей, знаете ли, крепкий орешек, который легко распалить.

Эсклавье описал все обстоятельства побега и поимки. Он ничего не упустил — ни дружелюбия женщин, ни сочного кабачка, ни запаха жарящегося на огне мяса, ни приветливого тепла очага в хижине мяо. Слушая его, все они испытывали глубочайшую тоску по утраченной свободе и мечтали о побеге, даже самые робкие.

– Единственное, о чём я сожалею, — заключил Эсклавье, — что выбрал плохой маршрут. Я советую вам не ходить по горным хребтам, которые удерживают мяо, а также по долинам, которые удерживают таи.

Затем он сошёл с помоста с тем же непроницаемым выражением лица.

Де Глатиньи наклонился к Буафёрасу:

– Он красиво вышел из положения. Внушил всем нам страстное желание освободиться. Я приятно удивлён.
– Неужели вы думали, что он просто большая похотливая скотина?
– Что ж, это одна из его сторон.
– Узнайте его получше. Попробуйте завоевать его дружбу — а это нелегко — и увидите, что он умён, чувствителен, чрезвычайно образован… но не любит этого показывать.

Лейтенант Махмуди закрыл глаза и грезил о своей родине, о засушливой земле, серых камнях, острых запахах Сахары, об овце, целиком зажаренной на вертеле, о руке, которая погружается в брюхо животного и появляется наружу, истекая пряным жиром. В глубокой синеве ночи мальчик-пастух играл берущую за душу монотонную мелодию на пронзительной тростниковой дудочке. Где-то вдалеке завыл шакал.

– Это очень порядочно со стороны Вьетминя, не правда ли? — спросил его капитан Лакомб. — Они могли бы отыграться на нас за побег Эсклавье и посадить его в одиночную камеру…

– Господин капитан Эсклавье — человек, которыми у нас в стране восхищаются, даже если нам когда-нибудь придётся сражаться с ним.

И Махмуди вспомнил пословицу чёрных шатров: «Храбрость врага делает тебе честь». Но Эсклавье не был его врагом… пока нет…

Войдя в хижину, Эсклавье заявил, что голоден, проделанная эскапада и небольшой сеанс самокритики обострили ему аппетит. Не говоря больше ни слова, он достал из рюкзака Лакомба консервную банку, открыл её и принялся за еду.

Потом протянул жестянку де Глатиньи:

– Перекусишь?

Лакомб чувствовал себя бессильным, он едва не плакал. Своими огромными чавкающими челюстями этот дикарь пожирал саму его жизнь. Все рассмеялись, даже Махмуди, чьё лицо осветилось жестоким упоением.

Затем Эсклавье растянулся на койке, рядом со своим безумцем.

© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

1. Воинская честь капитана де Глатиньи

(беловая версия)

Связанные друг с другом пленные походили на шеренгу марширующих гусениц. Они вышли в небольшую низину в окружении своих вьетминьских охранников, которые продолжали кричать на них: «Ди-ди, мау-лен... Продолжайте идти, двигайтесь дальше!» Все они помнили велорикш, на которых всего несколько недель или несколько месяцев назад ездили в Ханое или Сайгоне. Точно так же они кричали кули: «Мау-лен, мау-лен... Шевелись, ублюдок, на улице Катина меня ждёт хорошенькая маленькая полукровочка. Она такая шлюха, что если я опоздаю хотя бы на десять минут, она найдёт кого-нибудь ещё. Мау-лен, мау-лен! Наш отпуск закончен, батальон поднят по тревоге, нас, вероятно, перебросят сегодня ночью. Мау-лен, поспеши пройти мимо этого клочка сада и этой тоненькой манящей фигуры в белом!»

Низина походила на любую другую в этой части страны. Тропа выбиралась из долины, зажатая между горами и лесом, и выходила к системе рисовых полей, подогнанных одно к другому как инкрустированные клетки шахматной мозаики. Геометрический узор маленьких грязевых насыпей, казалось, разделял цвета — различные оттенки ярко-ярко зелёного посевного риса.

Деревня посреди низины была разрушена. Осталось лишь несколько обугленных свай, возвышавшихся над высокой слоновьей травой. Её обитатели бежали в лес, но даже тут Политкомитет использовал эти сваи в качестве пропагандистких щитов. Там был грубо нарисованный плакат с изображением пары таев в национальной одежде — женщина в плоской шляпе, облегающем лифе и струящейся юбке, мужчина в мешковатых чёрных брюках и короткой куртке. Они с энтузиазмом приветствовали бо-дои — победоносного солдата Демократической Республики Вьетнам в шлеме из пальмового волокна и с огромной жёлтой звездой на красном фоне, приколотой к его гимнастёрке.

Бо-дои, похожий на того, что на плакате, но ходивший босиком и с автоматом в руках, подал пленным сигнал остановиться. Они повалились в высокую траву на краю тропы, извиваясь как кусочки червей, не имея возможности использовать связанные за спиной руки.

Из кустарника выбрался крестьянин-тай и бочком подошёл к пленным. Бо-дои что-то втолковывал ему резкими короткими фразами, которые звучали как лозунги. Вскоре крестьян собралась целая группа, все одетые в чёрное, они глядели на пленных французов.

Это зрелище показалось им необычайным, и они никак не могли решить, какую позу лучше принять. Не зная, что делать, они стояли молча и неподвижно, готовые удрать в любую минуту. Возможно, они надеялись вдруг увидеть, как «длинноносые» разорвут путы и собьют с ног свою охрану.

Один из таев, приняв все меры предосторожности, вежливо задал вопрос другому бо-дои, который появился только что, вооружённый тяжёлой чешской винтовкой, держа её обеими руками. Очень мягко, покровительственным тоном старшего брата, обращающегося к младшему, бо-дои ответил, но эта ложная скромность сделала его торжество ещё более невыносимым для лейтенанта Пиньера. Он подкатился к лейтенанту Мерлю:

– Тебе не кажется, что у вьета такое же мерзкое выражение лица, как у иезуита, возвращающегося с воскресного аутодафе? Они сожгли ведьму в Дьен-Бьен-Фу, и он, должно быть, всё им об этом рассказал. Этой ведьмой были мы.

Буафёрас заговорил своим резким голосом, который Пиньеру показался таким же самодовольным, как голос бо-дои:

– Он говорит, что вьетнамский народ победил империалистов и теперь они свободны.

Таец перевёл это своим товарищам. При этом он, тоже напустив на себя важность, принял покровительственный вид с величественными манерами, как будто сам факт, что он говорил на языке этих странных маленьких солдат, хозяев французов, позволял ему участвовать в их победе. Таи издали один или два восторженных возгласа, но не слишком громких — несколько сдержанных восклицаний и улыбок, — и подошли поближе к пленным, чтобы получше их рассмотреть. Бо-дои поднял руку и произнёс речь.

– Ну, господин капитан Буафёрас, — кисло осведомился Пиньер, — что они теперь говорят?

– Вьет говорит о политике терпимости президента Хо и советует не обращаться с пленными плохо, что даже не приходило им в голову. Вьет охотно подстрекает их к этому, хотя бы ради удовольствия сдерживать. Он также сообщает, что в пять часов дня гарнизон Дьен-Бьен-Фу сдался.

– Да здравствует президент Хо! — воскликнул бо-дои в конце своей речи.

– Да здравствует президент Хо! — эхом отозвалась группа бесцветным, торжественным голосом школяров.

Без всяких сумерек наступила ночь. Тучи москитов и других насекомых-вредителей садились на руки, ноги и голую грудь французов. Вьеты по крайней мере могли обмахиваться зелёными ветками.

Перекатившись вперёд, что заставило его соседей сдвинуться вместе с ним, Пиньер придвинулся поближе к де Глатиньи, который смотрел в небо, и, казалось, был погружён в свои мысли.

Именно его они должны были благодарить за то, что оказались связаны вместе, потому что он не угодил политкомиссару. Но никто из двадцати прикованных к нему людей не держал зла, за исключением, пожалуй, Буафёраса, который, однако, не осмеливался высказывать своё мнение по этому поводу.

– Скажите, господин капитан, откуда взялся этот парень Буафёрас, который говорит на их наречии?

Пиньер всем знакомым говорил «ты», кроме де Глатиньи, из уважения, и Буафёраса, чтобы показать ему свою неприязнь.

Де Глатиньи, казалось, с трудом стряхнул свои мысли. Ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы ответить:

– Я знаю его всего сорок восемь часов. Он появился на опорном пункте 4 мая, вечером, и это чудо, что он прорвался со своим конвоем ПИМов*, нагруженных минами и припасами. До этого я никогда о нём не слышал.

*. P. I. M. (Prisonniers et Internés Militaires). По сути, неблагонадёжные или даже военнопленные вьетнамцы, которых использовали как носильщиков в боевых частях, к которым они вскоре присоединились в качестве участников боевых действий. Однажды рождественским вечером, в лагере Иностранного Легиона под Ханоем, я в самом деле видел, как некоторые из ПИМов отражали атаку Вьетминя миномётным огнём. В тот вечер легионеры были слишком пьяны, чтобы сделать это самостоятельно. — прим. автора.

Пиньер что-то пробормотал и потёрся головой о пучок травы, чтобы избавиться от москитов.

Де Глатиньи очень хотел забыть о падении Дьен-Бьен-Фу, но события последних шести дней, атаки на опорный пункт Марианна II, которым он командовал, — всё это спеклось воедино в своего рода литейную форму, образовавшую твёрдый блок усталости и ужаса.

Высота была окружена на три четверти. Пехота Вьетминя атаковала каждую ночь, а их тяжёлые миномёты изводили позиции весь день. Из всего батальона остались невредимыми или легко ранеными только сорок человек. Всё прочее смешалось с грязью в воронках от мин.

Ночью де Глатиньи в последний раз связался по радиосвязи с Распеги, которого только что повысили до подполковника; больше никто не отвечал на сигналы и не отдавал приказов. Он оказался тем, кому де Глатиньи послал свой сигнал SOS:

– У меня больше нет провианта, господин подполковник, больше нет боеприпасов, и они захватывают позицию, где мы сражаемся врукопашную.

Голос Распеги, слегка скрипучий, но всё же сохранивший часть напевной интонации баскского языка, успокоил его и наполнил теплом, как бокал вина после жестокого напряжения.

– Держись, парень. Я постараюсь передать тебе кое-что.

Это был первый раз, когда великий парашютист обратился к нему на «ты». Распеги не очень-то жаловал штабных офицеров и всех прочих, кто был слишком тесно связан с генералами, а де Глатиньи когда-то был адъютантом главнокомандующего.

В очередной раз забрезжил рассвет, и на мгновение чей-то силуэт заслонил прямоугольник света, отмечавший вход в укрытие.

Силуэт наклонился, потом снова выпрямился. Человек в запачканной грязью форме осторожно положил свой американский карабин на стол, затем снял стальной шлем, который был надет поверх армейской панамы. Человек был босиком, брюки закатаны до колен. Когда он повернулся к Глатиньи, тусклый свет дождливого утра высветил цвет его глаз — светлый-светлый водянисто-зелёный.

Он представился:

– Капитан Буафёрас. У меня с собой сорок ПИМов и около тридцати раненых.

Два предыдущих конвоя были отброшены после попытки пробежать триста метров, что все ещё соединяли Марианну II с Марианной III раскисшим ходом сообщения, заполненным жидкой грязью, который находился под обстрелом вьетов.

Буафёрас вынул из кармана листок бумаги и проверил свой список:

– Две тысячи семьсот ручных гранат и пятнадцать тысяч патронов, но минометных мин больше нет, и мне пришлось оставить коробки с пайками на Марианне III.

– Как вам удалось прорваться? — спросил де Глатиньи, который не рассчитывал на дальнейшую помощь.

– Я убедил своих ПИМов, что они должны помочь.

Де Глатиньи внимательнее посмотрел на Буафёраса. Он был довольно невысокого роста, максимум метр семьдесят, с узкими бёдрами и широкими плечами. Телосложением он напоминал уроженца Тонкина: сильный и в то же время стройный. Если бы не крупный нос и полные губы его можно было бы принять за полукровку, а довольно резкий голос подчёркивал это впечатление.

– Какие последние новости? – спросил де Глатиньи.
– Завтра, с наступлением темноты, нас атакует 308-я дивизия, самая мощная из всех; вот почему я выбросил пайки, чтобы принести ещё немного мин.
– Как вы это выяснили?
– Прежде чем нагнать конвой, я немного прогулялся среди вьетов и взял пленного. Он был из 308-й и рассказал всё мне.
– Штаб меня не оповестил.
– Я забыл доставить пленного — он немного мешал, — поэтому они мне не поверили.

Говоря это, он вытер руки о панаму и достал сигарету из пачки де Глатиньи, которая была там последней.

– Огонёк найдётся? Спасибо. Могу я перебраться сюда?
– Вы не собираетесь возвращаться в Штаб?
– Для чего? Нам конец и там, и здесь. 308-я полностью реорганизована, они собираются костьми лечь и зачистить всё, что ещё действует.

Де Глатиньи стало раздражать самодовольство новоприбывшего, а также тот презрительный блеск, который он видел в его глазах. Он попытался поставить его на место:

– Полагаю, всё это вам рассказал ваш пленный.
– Нет, но пару недель назад я проходил через район базы 308-й и видел, как прибывают колонны подкрепления.
– Значит вы способны прогуливаться среди вьетов, не так ли?
– Одетый как ня-куэ*, я более или менее неузнаваем и довольно хорошо говорю по-вьетнамски.
– Но откуда вы взялись?
– С китайской границы. Я руководил там несколькими отрядами партизан. Однажды я получил приказ всё бросить и отправиться в Дьен-Бьен-Фу. На это у меня ушёл месяц.

*. Ня-куэ (вьет. nhà quê) — житель деревни, селянин, деревенщина. В современном Вьетнаме это бранное слово, означающее некультурного и грубого человека, но во времена, описанные в книге, оно, вероятно, ещё не имело такого значения. — здесь и далее примечание переводчика, если не указано иное.

В опорный пункт вошёл партизан-нунг в такой же форме, как и капитан.

– Это Мин, мой ординарец, — сказал Буафёрас. — Он был там со мной.

Он начал говорить с ним на его языке. Нунг покачал головой. Затем опустил глаза, поставил свой карабин рядом с карабином своего офицера, снял снаряжение и вышел.

– Что вы ему сказали? — спросил де Глатиньи, чье любопытство пересилило неприязнь.

– Я велел ему убираться. Он намерен дойти до Луанг-Прабанга через долину Нам-Оу.

– Вы тоже можете спастись, если попытаетесь...

– Возможно, но я не собираюсь. Я не хочу пропустить опыт, который может оказаться чрезвычайно интересным.

– Разве это не долг офицера — попытаться спастись?

– Меня ещё не захватили, и вас тоже. Но послезавтра мы оба будем пленными... или трупами, это всё есть в игре.

– Вы могли бы присоединиться к партизанам, которые окружают Дьен-Бьен-Фу.

– Вокруг Дьен-Бьен-Фу нет партизан, а если и есть, они в тесной связке с вьетами. И здесь мы потерпели неудачу, как и везде... потому что не вели правильную войну.

– Месяц назад я ещё работал с главнокомандующим. Он ничего от меня не скрывал. Я принимал участие в формировании всех этих групп и никогда не слышал ни об одной из них на границе с Китаем.

– Они не всегда держались границы, иногда даже проникали в Китай. Я получал приказы прямо из Парижа от службы при Председателе Совета. Никто не знал о моём существовании — так от меня всегда можно откреститься, если что-то пойдёт не так.

– Если нас возьмут в плен, вы можете получить от вьетов пулю.

– Они ничего про меня не знают. Я действовал против китайцев, а не вьетов. Моя война, если хотите, была менее ограниченной, чем ваша. На Западе, Востоке или на Дальнем Востоке коммунизм образует единое целое, и глупо думать, что нападая на одного из членов этого сообщества, можно локализовать конфликт. Несколько человек в Париже поняли это.

– Вы меня совершенно не знаете, но, кажется, уже доверяете до такой степени, что говорите вещи, которые я, возможно, предпочел бы не знать.

– Нам придётся жить вместе, господин капитан де Глатиньи, может быть очень долго. Мне понравилась ваша выходка, когда вы узнали, что Дьен-Бьен-Фу пропащее место и оставили главнокомандующего, человека вашего класса и ваших традиций, чтобы попасть сюда. Я истолковал это в том смысле, который вы, возможно, никогда не предполагали. На мой взгляд, вы покинули умирающий правящий класс, чтобы присоединиться к солдатам и черни, к тем, кто действительно сражается, к краеугольному камню любой армии.

Так де Глатиньи познакомился с Буафёрасом, который теперь лежал в нескольких метрах от него, такой же пленный, как и он сам.

Ночью Буафёрас передвинулся ближе к де Глатиньи.

– Эпоха героизма закончилась, — сказал он, — по крайней мере эпоха киногероизма. В новых армиях не будет ни полковых штандартов, ни военных оркестров. Они должны быть прежде всего эффективными. Вот что мы собираемся узнать, и это причина, по которой я не пытался сбежать.

Он протянул обе руки де Глатиньи, и тот увидел, что он выскользнул из пут. Но никак не отреагировал; Буафёрас даже наскучил ему. Всё доходило до него издалека, как эхо.

Де Глатиньи свернулся калачиком — вес тела приходился на выставленное плечо.

Горные хребты, окружавшие низину, отчетливо выделялись на тёмном фоне ночи. По небу плыли облака, и время от времени в тишине раздавался близкий или далёкий шум самолета.

Де Глатиньи не испытывал никаких особых побуждений, кроме очень отдалённого и очень смутного желания согреться. Его физическое истощение было таково, что возникло ощущение, будто он отрешён от мира, вытеснен за его пределы и способен созерцать себя со стороны. Возможно, именно это считал Нирваной Ле Тхюонг.

В Сайгоне буддийский монах Ле Тхюонг пытался посвятить его в тайны поста.

«Первые несколько дней, — говорил он, — ты не думаешь ни о чём, кроме еды. Какими бы горячими ни были молитвы и стремление к единению с Богом, все твои духовные упражнения, все медитации запятнаны материальными желаниями. Освобождение разума происходит между восьмым и десятым днём. Через несколько часов он отделяется от тела. Независимый от него, разум предстает в поразительной чистоте, состоящей из ясности, объективности и проницательного понимания. Между тридцать пятым и сороковым днём посреди этой чистоты, снова возникает позыв к пище: это последний тревожный сигнал, подаваемый организмом на грани истощения. За этим биологическим пределом метафизика перестаёт существовать».

В таком состоянии де Глатиньи находился с рассвета 7 мая. У него было странное ощущение, что он находится в двух разных состояниях сознания, одно из которых с каждой минутой всё больше и больше ослабевало, но всё же заставляло его отдавать определённые приказы, совершать определённые поступки, например, срывать знаки отличия, когда его схватили, в то время как другое находило убежище в какой-то тупой, угрюмой форме созерцания. До этого он всегда жил в мире, который бы конкретным, деятельным, живым или враждебным, но логичным даже в абсурдности.

6 мая, в одиннадцать часов вечера, вьеты подорвали миной вершину высоты и тотчас же бросили вперёд два батальона, которые захватили практически весь опорный пункт и, что ещё хуже, самые господствующие позиции.

Таким образом, французская контратака сорока выживших началась у подножия склона.

Де Глатиньи вспомнил замечание Буафёраса: «Всё это полный идиотизм!» — и резкий ответ Пиньера:

– Если вы нервничаете из-за этого, господин капитан, вам незачем идти с нами.

Но у Буафёраса не было нервов; он доказал это. Он просто выглядел безразличным к происходящему, как будто всецело приберегал себя для второй части драмы.

Контратака была слабой и началась с трудом. Тем не менее, с помощью ручных гранат людям удалось вернуть прежнюю позицию, блиндаж за блиндажом. В четыре часа утра последний вьет, прижатый к краю воронки, был уничтожен, но половина людей небольшого гарнизона погибли.

Наступила внезапная тишина, изолировавшая Марианну II, как остров посреди горящего моря. К западу от Сонг-Ма артилерия Вьетминя била по штабу генерала де Кастра*, и несколько секунд зарево выстрелов поочередно вспыхивало и гасло в темноте. К северу всё ещё держалась атакованная со всех сторон Марианна IV.

* Хотя традиционно фамилия генерала (de La Croix de Castries) должна читаться как «де ла Круа-де-Кастри», однако в данном случае перед нами исключение и правильно будет именно — де Кастр. Несмотря на то, что в русскоязычных источниках устоялся вариант «де Кастри», сверившись со знатоками французского, переводчик взял на себя ответственность называть генерала иначе.

Радист Сергона был убит рядом с капитаном де Глатиньи. Но его радиостанция, PCR-10*, которую он нёс на спине, всё ещё работала и тихонько потрескивала в тишине. Внезапно треск сменился голосом Портеса, командовавшего последней резервной ротой, сосредоточенной на Марианне IV. Подразделение составляли уцелевшие из трёх парашютных батальонов, пришедших на помощь Марианне II:

* PCR-10 — американская ранцевая УКВ-радиостанция послевоенного периода.

– Синий Два, повторяю. Я всё ещё у подножия Марианны II. Прорыв невозможен. Вьеты держат траншеи надо мной и швыряют гранаты прямо на нас. У меня осталось всего девять человек. Приём.
– Синий Три, я приказал вам контратаковать. Шевелитесь, во имя Христа, в нас тоже бросают гранаты. Вы уже должны были подняться на вершину к этому времени.
– Синий Два-Три, сообщение получено. Постараюсь продвинуться вперёд. Отбой.

Молчание, за которым последовал другой голос, настойчиво повторяющий:

– Синий Два-Четыре, ответьте. Синий Два-Четыре?

Но Синий больше не мог ответить; здоровяк-Портес был убит наповал при попытке занять высоту. Его огромное тело лежало, растянувшись на склоне, и крохотный вьет рылся в его карманах.

Де Глатиньи слушал этот странный разговор по радио с безразличием профессионального регбиста, ушедшего на пенсию и по привычке настроившегося на трансляцию матчей. Но это означало, что теперь никто не мог прийти на помощь Марианне II, потому что Марианна III погибла.

Де Глатиньи не мог даже собраться с силами, чтобы выключить PCR-10, который продолжал потрескивать, пока не сели батарейки. Сергона лежал, уткнувшись головой в грязь, а станция со своей антенной, походила на какого-то чудовищного жука, пожирающего его тело. Осветительная ракета, медленно плывущая вниз под парашютом, отбрасывала на высоту багровый отблеск. На противоположном склоне Глатиньи мог различить траншеи Вьетминя, которые выделялись серией сплошных чёрных линий. Они выглядели мирными и совершенно безобидными.

Его командиры взводов и рот начали один за другим возвращаться с докладом. В десяти ярдах от него сидел Буафёрас, подтянув колени к подбородку, и смотрел в вышину, словно ища знамения с небес.

Первым прибыл Мерль. Он казался ещё более долговязым, чем обычно, и всё время ковырял в носу.

– У меня в роте осталось всего семь человек, господин капитан, и две обоймы патронов. Ни слова от бесследно исчезнувшего взвода Лакада.

Следующим явился аджюдан Понтен. Щетина на его щеках побелела, казалось, он на грани обморока и вот-вот расплачется.

«Только бы он сломался один в своём блиндаже», — сказал сам себе Глатиньи.

– Осталось пять человек, четыре обоймы, — сказал аджюдан.

Затем он ушёл, чтобы сломаться.

Пиньер прибыл последним. Будучи первым по старшинству лейтенатом, он подошёл и сел рядом с де Глатиньи.

– Осталось всего восемь человек и нечем заражять винтовки.

На частоте Марианны II вьеты транслировали «Песню партизан»:

Мой Друг, слышишь ты как летят чёрные стаи над нами?Мой Друг, слышишь ты стоны нашей страны что страдает?..

– Это забавно, — с горечью заметил Пиньер, — это действительно забавно, господин капитан. Они просто взяли и спёрли это у меня.

Пиньер прошёл боевое крещение в группе маки из ФИП* и прижился в армии: он был одним из редких успехов, достигнутых в этом деле.

*. ФИП — «Франтирёры и партизаны» (Francs-Tireurs et Partisans, FTP), название коммунистической партизанской организации в движении Сопротивления, возглавляемая Пьером Виллоном.

Снова появился Мерль.

– Лучше вам пойти, господин капитан. Малыша нашли, и он умирает.

«Малышом» был су-лейтенант* Лакад, которого за три месяца до этого отправили в парашютно-десантный батальон, прямо из Сен-Сира и всего через несколько недель в тренировочной школе.

*. Су-лейтенант — звание, которое соответствует российскому званию «лейтенант». Следовательно, просто лейтенант — это российский «старший лейтенант».

Де Глатиньи поднялся, и Буафёрас последовал за ним, босой, в штанах, закатанных до колен.

Лакад получил несколько осколков гранаты в живот. Его пальцы зарылись в тёплую, грязную землю. В полутьме Глатиньи едва различал его лицо, но по звуку голоса понял, что ему конец.

Лакаду был двадцать один год. Чтобы придать себе властный вид, он отрастил светлые усы и говорил грубым голосом. Теперь это снова оказался юношеский, ломающийся голос, где высокие тона чередовались с низкими. Малыш больше не пытался играть.

– Я хочу пить, — повторял он, — я ужасно хочу пить, господин капитан.

Единственный ответ, который мог дать де Глатиньи, был ложью:

– Мы отвезём тебя на Марианну III, там есть врач.

Глупо было полагать, что кто-то, столкнувшись с потерями, сможет прорваться через позицию вьетов между двумя опорными пунктами. Даже малыш знал это, но теперь он был готов поверить в невозможное. Он слепо верил обещаниям своего капитана.

– Я хочу пить, — повторил он, — но я определённо могу продержаться до рассвета. Вы помните, господин капитан, в Ханое, в «Нормандии», те бутылки пива — такие холодные, что все запотели? Это как прикасаться к куску льда.

Де Глатиньи взял его за руку. Он скользнул пальцами вверх по запястью, чтобы нащупать слабеющий пульс. Долго страдать малыш не будет.

Лакад ещё раз или два крикнул, чтобы ему принесли пива, и пробормотал девичье имя — Алин, — имя маленькой невесты, которая ждала его в своём деревенском домике, маленькой невесты курсанта Сен-Сира, смышлёной, весёлой и совсем небогатой, которая последние два года носила по воскресеньям одно и то же платье.

Его пальцы ещё глубже погрузились в грязь. Буафёрас украдкой подошёл к де Глатиньи, который всё ещё склонялся над телом.

– Семь выпусков Сен-Сира уничтожены в Индокитае. Это слишком, де Глатиньи, когда в результате — поражение. Будет трудно оправиться от такого истощения нашей рабочей силы.
– Мальчик двадцати лет, — сказал де Глатиньи. — Двадцать лет надежды и энтузиазма мертвы. Это чертовски большой капитал, чтобы его выбрасывать, и его нелегко вернуть. Интересно, что думают об этом в Париже?
– Они как раз сейчас выходят из театров.

Вьеты атаковали снова с первыми лучами. Оставшиеся в живых на Марианне II видели, как они выходили друг за другом из отверстий в своих крытых траншеях. Затем силуэты начали появляться и исчезать, быстро перемещаясь, подпрыгивая и отпрыгивая, как резиновые мячики. Не было сделано ни единого выстрела. Де Глатиньи отдал приказ оставить остатки боеприпасов для последней контратаки.

У капитана в руке была граната Миллса. Он выдернул чеку, прижимая ладонь к рычагу.

«Всё, что мне нужно сделать, — размышлял он, — это бросить её себе под ноги, как только вьеты окажутся на мне, и сосчитать до пяти; тогда мы все вместе покинем этот мир — они и я одновременно. Я умру в истинных традициях, как дядя Жозеф в 1940 году, как мой отец в Марокко и дед у Шмен-де-Дам. Клод присоединится к чёрному батальону офицерских вдов. Её там приветят, она будет в хорошей компании. Мои сыновья отправятся в Ла-Флеш, а дочери — в Почётный легион*.

*. «…сыновья отправятся в Ла-Флеш, а дочери — в Почётный легион» — в Ла-Флеш расположено Национальное военное училище (Prytanée National Militaire), которое управляется военным ведомством и, кроме предоставления среднего школьного образования, готовит студентов для поступления в военные училища, в том числе в Сен-Сир. «Почётный легион» — Орден Почётного легиона (Ordre national de la Légion d&#039;honneur), организация по типу рыцарского ордена, принадлежность к которой является знаком особых заслуг перед Францией; владеет двумя престижными школами для девочек. И Национальное военное училище, и Орден Почётного легиона были основаны ещё Наполеоном, поэтому имеют богатую аристократическую традицию.

Суставы его пальцев, сжимавших гранату, заныли.

Менее чем в десяти метрах трое вьетов, выстроившись гуськом, только что проскользнули в блиндаж. Он мог слышать, как они подбадривали друг друга, прежде чем предпринять следующий набег, который приведёт их прямо к нему.

– Один, два, три...

Он швырнул гранату в блиндаж. Но поднял голову и плечи над линией горизонта и вызвал несколько пулемётных очередей. Граната взорвалась, и в воздух полетели куски земли, клочки одежды и мяса.

Он распластался в грязи. Рядом, справа, он услышал провинциальный говор сержанта Мансара:
– Теперь взяли они нас, ублюдки. Палить по ним больше нечем.

Де Глатиньи сорвал с себя знаки отличия, он мог хотя бы попытаться выдать себя за рядового. Будет легче сбежать... когда придёт время. Затем растянулся в яме на боку; всё, что он мог теперь сделать — дождаться опыта, который, по словам Буафёраса, был так интересен.

Взрыв гранаты в его блиндаже заставил его покинуть греко-латино-христианский цивилизованный мир. Когда он пришёл в себя, то оказался на другой стороне… среди коммунистов.

Чей-то голос кричал в темноте:

– Вы полностью окружены. Не открывайте огонь. Мы не причиним вам вреда. Поднимитесь и держите руки в воздухе.

Этот голос произносил каждый слог отдельно, как звуковая дорожка плохо дублированного ковбойского фильма.

Голос приблизился; теперь он обратился к де Глатиньи:

– Вы живы? Ранены? Мы позаботимся о вас, у нас есть медикаменты. Где ваше оружие?
– У меня ничего нет. Я не ранен, только контужен.

Де Глатиньи пришлось сделать огромное усилие, чтобы заговорить, и он с удивлением услышал собственный голос, с трудом узнавая его, как в тот раз, когда слушал запись своего выступления по Сайгонскому радио.

– Не двигайтесь, — продолжал голос, — скоро появится военный санитар.

Де Глатиньи пришёл в себя в длинном узком укрытии в форме туннеля. Он сидел, прислонившись голой спиной к земляной стене. Перед ним сидел на корточках ня-куэ и курил какой-то вонючий табак, завёрнутый в кусок старой газеты.

Туннель освещался двумя свечами, но каждый ня-куэ, проходивший мимо, то и дело включал и выключал свой электрический фонарик. Капитан распознал трёх вьетнамских парашютистов, бывших на Марианне II, те сидели в такой же позе, как и он сам, прислонившись к стене. Они мельком взглянули на него и отвернулись.

Ня-куэ был с непокрытой головой, его верхнюю губу обрамляли два симметричных пучка из двух или трёх длинных встопорщенных волосинок. На нем была форма цвета хаки без каких-либо опознавательных знаков и, в отличие от других вьетов, на ногах у него не было парусиновых туфель, а пальцы ног сладострастно шевелились в тёплой грязи убежища.

Попыхивая сигаретой, он произнёс несколько слов, и бо-дои с гибким и извивистым позвоночником боя склонился над де Глатиньи:

– Командир батальонга спрашивает вас, где находится французский майор, командующий опорным пунктом.

Де Глатиньи среагировал как потомственный офицер, он не мог поверить, что этот ня-куэ, сидящий на корточках и курящий вонючий табак, был, как и он, командиром батальона с тем же званием и теми же обязанностями. Он указал на него:

– Это ваш командир?
– Это он, — сказал вьет, почтительно кланяясь в сторону вьетминьского офицера.

Де Глатиньи подумал, что его «коллега» похож на крестьянина из Верхнего Корреза, чью прародительницу изнасиловал приспешник Аттилы. Его лицо не было ни жестоким, ни умным, скорее хитрым, терпеливым и внимательным. Ему показалось, что он увидел улыбку ня-куэ и две узкие щёлочки его глаз, которые прищурились от удовольствия.

Итак, это был один из офицеров 308-й дивизии, лучшего подразделения всей Народной армии; именно этот деревенщина с рисовых полей побил его, де Глатиньи, потомка одной из великих военных династий Запада, для которого война была профессией и единственной целью жизни.

Ня-куэ произнёс три слова, выпустив клуб вонючего дыма, и переводчик подошёл к вьетнамским парашютистам, чтобы расспросить их. Ответил только один из них, сержант, и движением подбородка указал на капитана.

– Вы капитан Клатиньи, командующий Третьей парашютной ротой, но где майор, командующий опорным пунктом?

Глатиньи почувствовал, что глупо пытаться выдать себя за рядового. Он ответил:

– Я командовал опорным пунктом. Майора не было, а я был капитаном старшим в чине.

Он посмотрел на ня-куэ, чьи глаза продолжали моргать, но выражение лица оставалось непроницаемым. Они сражались друг против друга на равных, их тяжёлые минометы были столь же эффективны, как французская артиллерия, и воздушные силы ни разу не смогли действовать над Марианной II.

От этого ожесточенного рукопашного боя, от этой позиции, которая двадцать раз переходила из рук в руки, от этой борьбы не на жизнь, а на смерть, от всех этих актов героизма, от этой последней французской атаки, в которой сорок человек смели батальон Вьетминя с высоты и выбили его из завоёванных окопов не осталось и следа на непроницаемом лице, не выдававшем ни уважения, ни интереса, ни даже ненависти.

Прошли те дни, когда победившая сторона отдавала честь побеждённому гарнизону, который храбро сражался. Здесь не оставалось места военному рыцарству или тому, что от него осталось. В беспощадном мире коммунизма побеждённый был источником зла и оказывался низведён до положения человека, осуждённого негласным законом.

Кастовые принципы оставались в силе вплоть до апреля 1945 года. Су-лейтенант де Глатиньи командовал тогда развед-взводом под Карлсруэ. Он взял в плен немецкого майора и привёл к своему командиру роты, де В..., который также был его кузеном и принадлежал к той же военной породе мелких дворян, которые в свою очередь были разбойниками с большой дороги, крестоносцами, королевскими коннетаблями, маршалами империи и генералами республики.

Командир роты разместил свой штаб в домике лесника. Он вышел поприветствовать пленного. Они отдали честь и представились — помимо всего прочего майор сделал себе громкое имя в Вермахте и доблестно сражался.

Де Глатиньи поразило большое сходство между этими двумя: такие же проницательные глаза, глубоко посаженные в глазницах, та же элегантная церемонность манер, те же тонкие губы и выдающийся клювастый нос.

Он не понимал, что и сам похож на них.

Было очень ранее утро. Майор де В... пригласил де Глатиньи и его пленного позавтракать с ним.

Немец и француз совершенно непринуждённо, так как оказались среди людей своей касты, обсуждали различные места, где они могли бы воевать друг против друга с 1939 года. Для них не имело значения, что один был победителем, а другой — побеждённым, при условии, что они соблюдали правила и храбро сражались. У них было чувство уважения друг к другу и, более того, чувство дружбы.

Де В... отвёз майора в лагерь военнопленных на собственном джипе и, прежде чем распрощаться, пожал ему руку. Как и де Глатиньи.

Командир батальона ня-куэ, слушавший «боя»-переводчика, пока тот переводил ответ де Глатиньи, теперь отдал приказ. Бо-дои положил винтовку, подошёл к капитану и достал из кармана длинный белый нейлоновый шнур —парашютную стропу. Он завёл руки де Глатиньи за спину и с большой осторожностью связал ему локти и запястья.

Де Глатиньи пристально посмотрел на ня-куэ, и ему показалось, что эти полузакрытые глаза похожи на щели в забрале, через которые на него смотрит кто-то гораздо менее властный. Триумф практически опьянил его. Ещё немного и он больше не сможет контролировать себя. Ему придётся расхохотаться или ударить пленного.

Но щели в забрале закрылись, и ня-куэ негромко заговорил. Бо-дои, снова взявший ружье, жестом пригласил француза следовать за ним.

Несколько часов де Глатиньи тащился по траншеям, по колено в грязи, двигаясь против течения колонн занятых работой специалистов-термитов. Там были солдаты-термиты, каждый со своим шлемом из пальмового волокна, украшенным жёлтой звездой на красном поле; кули-термиты мужского или женского пола, одетые в чёрное, которые рысили под вьетнамским коромыслом или тайскими корзинами. В какой-то момент он миновал колонну, несущую в корзинках горячий рис.

Все эти термиты казались совершенно одинаковыми, на их лицах не было никакого выражения, даже одного из тех примитивных чувств, которые иногда нарушают непроницаемость азиатских черт: страха, довольства, ненависти или гнева. Ничего. Единое чувство безотлагательности толкало их к общей, но таинственной цели, которая лежала за гранью нынешних боёв. Этот улей бесполых насекомых, казалось, управлялся дистанционно, как будто где-то в глубине этого замкнутого мира находилась чудовищная королева, своего рода центральный мозг, который действовал как коллективное сознание термитов.

Сейчас де Глатиньи чувствовал себя одним из тех исследователей, выдуманных писателями-фантастами, которые с помощью какой-то машины времени внезапно погружаются в чудовищную минувшую эпоху или в ещё более ужасный мир грядущий.

Он с трудом удерживал равновесие в грязи. Сопровождавший его часовой повторял: «Мау-лен, мау-лен, ди-ди, ди-ди».

Его остановили на перекрёстке двух ходов сообщения. Бо-дои переговорил с командиром поста, молодым вьетнамцем, который носил американский брезентовый ремень и кольт.

Он посмотрел на француза с почти дружеской улыбкой и спросил:

– Вы знаете Париж?

Де Глатиньи начал видеть конец своего кошмара.

– Конечно.
– А Латинский квартал? Я был студентом юридического факультета. Каждый день ходил в ресторанчик «Пер Луи» на улице Декарта и частенько сидел на террасе в «Капуладе».

Де Глатиньи тяжело вздохнул. Машина времени вернула его в мир сегодняшнего дня, рядом с этим молодым вьетнамцем, который несколько лет бродил про тем же улицам и посещал те же кафе, что и он.

– А кабаре «Цыганское» на улице Кюжа ещё осталось? — спросил его вьетнамец. — Я прекрасно провёл там время. Была девушка, которая там танцевала... и я чувствовал, что она танцует только для меня.

Бо-дои, который не понимал ни слова из этого разговора, начал терять терпение. Студент с кольтом опустил глаза и другим, резким и неприятным тоном сказал французу:

– Теперь вам пора двигаться дальше.
– Куда они меня ведут?
– Я не знаю.
– Не могли бы вы сказать бо-дои, чтобы он ослабил свои путы, пальцы совсем онемели.
– Нет, это невозможно.

Затем он повернулся спиной к де Глатиньи. Студент снова превратился в термита и ушёл, скользя по глубокой грязи.

Он никогда не выберется из этого муравейника, никогда больше не увидит Люксембургский сад весной, не увидит девушек с юбками, развевающимися вокруг бёдер, и с книгами, зажатыми под мышкой.

Пленный и его конвоир двинулись за Беатрис — опорный пункт Легиона, доминирующий на северо-восточном выходе из котловины Дьен-Бьен-Фу. Беатрис пала в ночь с 13 на 14 марта, и джунгли уже начали вторгаться в заграждения из колючей проволоки и разрушенные укрытия.

Когда они вышли из траншеи, позади разорвалась мина. В штабе генерала де Кастра всё ещё действовало единственное орудие, и теперь оно было нацелено на них.

Не останавливаясь, они вошли в густой лес, покрывавший горы. Тропинка поднималась прямо вверх по узкому оврагу, над которым образовывали плотный полог верхушки гигантских сырных деревьев.

По обе стороны тропинки в склоне были вырублены укрытия. Де Глатиньи мельком увидел несколько миномётов калибра 120-мм, выстроенных в аккуратный ряд. Слабо поблескивая в тени, они были хорошо смазаны, и он, как техник, не мог не восхищаться их техническим обслуживанием. У входа в укрытия слонялись какие-то люди в повседневной форме. Они выглядели намного выше среднего вьетнамца, и каждый носил на груди значок Мао Цзэдуна. Это была 350-я дивизия, тяжёлая дивизия, прошедшая подготовку в Китае. Разведывательный отдел в Сайгоне докладывал о её прибытии.

Когда капитан проходил мимо, люди улыбнулись. Пожалуй, они едва знали о нём, поскольку он не принадлежал к их миру.

Со связанными за спиной руками де Глатиньи не мог нормально идти и переваливался из стороны в сторону, как пингвин. Он почувствовал себя совершенно измотанным и осел на землю.

Бо-дои склонился над ним:

– Ди-ди, мау-лен, продолжай идти, тити.

Его тон был терпеливым, почти ободряющим, но он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь пленному.

Солдат возле укрытий теперь сменили одетые в чёрное ня-куэ. Прямо над тропой, в пятне солнечного света, сидел старик и ел свой утренний рис. Де Глатиньи не ощущал ни голода, ни жажды, ни стыда, ни гнева; он даже не осознавал своей усталости; он чувствовал себя одновременно чрезвычайно старым и как будто только что родившимся. Но потрясающий запах риса вызвал у него животную реакцию. Он не ел уже пять дней и, вдруг ощутив голод, бросил жадный взгляд на котелок.

– Дать моя поесть? — спросил он старика.

Ня-куэ обнажил чёрные зубы в подобии улыбки и кивнул. Де Глатиньи повернулся, чтобы показать свои путы, после чего тот скатал в шарик немного риса своими запачканными землёй пальцами, аккуратно отделил волоконце сушеной рыбы и сунул это ему в рот.

Но солдат подтолкнул капитана, и пришлось снова подниматься по тропе, которая становилась всё круче.

Солнце выглянуло из утреннего тумана; лес был тихим, густым и тёмным, как одно из тех мёртвых спокойных озёр в кратере вулкана.

Теперь де Глатиньи начал понимать, почему Буафёрас не пытался бежать, почему он хотел получить «опыт». В его теперешнем бедственном положении именно Буафёрас постоянно приходил ему в голову, а не его начальство или товарищи. Хотелось так же говорить по-вьетнамски, как и он, наклоняться к этим солдатам и кули и задавать им разные вопросы:

«Почему ты присоединился к Вьетминю? Ты женат? Ты знаешь, кто такой пророк Маркс? Ты счастлив? Что ты надеешься получить от этого?»

К нему вернулось любопытство, он больше не был пленным.

Де Глатиньи достиг вершины холма. Теперь сквозь деревья он мог видеть котловину Дьен-Бьен-Фу, а чуть в стороне, под присмотром часового, группу фигур — выживших с опорного пункта. Буафёрас спал в папоротниках, а Мерль и Пиньер о чем-то довольно горячо спорили. Пиньер всегда был склонен к вспыльчивости. Они окликнули его. Буафёрас проснулся и присел на корточки, как ня-куэ.

Но бо-дои подгонял де Глатиньи прикладом винтовки. Перед одним из укрытий стоял невысокий довольно молодой человек в чистой форме. Он жестом пригласил войти внутрь. Для разнообразия укрытие было удобным — грязи не было. В прохладном полумраке офицер заметил ещё одного молодого человека, в точности такого же, сидящего за столиком детского размера. Молодой человек курил сигарету, пачка на столе была почти полна. Де Глатиньи страшно захотелось курить.

– Садитесь, — сказал молодой человек с выговором французского лицея в Ханое.

Но стула не было. Глатиньи ногой перевернул случайно оказавшуюся там тяжёлую американскую каску, и сел на неё, устраиваясь поудобнее.

– Ваша фамилия?
– Де Глатиньи.

Молодой человек записал это в какую-то конторскую книгу.

– Имя?
– Жак.
– Звание?
– Капитан.
– Часть?
– Я не знаю.

Вьет положил шариковую ручку на стол и глубоко затянулся сигаретой. Он выглядел слегка обескураженным.

– Президент Хо Ши Мин, — он произносил «ш» мягко, как это делают французы, — отдал приказ, чтобы все комбатанты и гражданское население были терпимы, — он сделал сильное ударение на этом слове, — по отношению к пленным. С вами плохо обращались?

Де Глатиньи встал и показал ему связанные запястья. Молодой человек удивлённо поднял брови и сдержанно отдал приказ. Первый человечек показался из-за полога, сделанного из цветного обрезка парашюта. Он опустился на колени позади капитана, и ловкие пальцы развязали сложные узлы. Внезапно кровь прилила обратно к парализованным предплечьям. Боль была невыносимой: де Глатиньи хотелось выругаться вслух, но люди перед ним так хорошо себя вели, что он сдержался.

Допрос продолжился:

– Вы попали в плен при Марианне II. Вы командовали опорным пунктом. Сколько человек было с вами?
– Я не знаю.
– Вы хотите пить?
– Нет.
– Тогда вы, должно быть, голодны. Сейчас вам дадут поесть.
– Есть я тоже не хочу.
– Вам что-нибудь нужно?

Если бы ему предложили сигарету, де Глатиньи не смог отказаться, но вьетминец этого не сделал.

– Я хочу спать, — вдруг сказал капитан.
– Я могу это понять. Это был тяжёлый бой. Наши солдаты меньше и не так сильны, как ваши, но они сражались с бо́льшим мужеством, чем вы, потому что готовы отдать жизни за свою страну.
Теперь вы военнопленный и ваш долг — отвечать на мои вопросы. Каков был численный состав Марианны II?
– Я уже передал вам свою фамилию, имя, звание — всё, что мне принадлежит. Остальное не моё, и я не знаю ни одной международной конвенции, которая обязывала бы пленных офицеров предоставлять врагу информацию, пока их товарищи ещё сражаются.

Ещё один тяжелый вздох вьетминьца. Ещё одна глубокая затяжка сигареты.

– Почему вы отказываетесь отвечать?

Почему? Де Глатиньи и сам удивлялся. Должно же быть какое-то постановление по этому вопросу в военном уставе. В правилах предусмотрен каждый возможный случай, даже то, что никогда не происходит.

– Военный устав запрещает пленному давать вам информацию.
– Значит вы воевали только потому, что вас обязывали военные уставы?
– Не только.
– В таком случае, отказываясь говорить, вы, возможно, придерживаетесь чувства воинской чести?
– Можете называть это так, если хотите.
– У вас чрезвычайно буржуазное представление о воинской чести. Эта ваша честь позволяет вам сражаться за интересы разжиревших колонизаторов и банкиров Сайгона, истреблять людей, единственное желание которых — мир и независимость. Вы готовы вести войну в стране, которая вам не принадлежит, несправедливую войну, войну империалистического завоевания. Ваша честь офицера приспосабливается к этому, но запрещает вам вносить свой вклад в дело мира и прогресса, предоставляя информацию, которую я прошу.

Немедленная реакция де Глатиньи была типичной для его класса: он принял надменный вид. Отстранённый и безучастный, словно ничто его не касалось, и при этом слегка презрительный. Вьетминец заметил это; глаза его сверкнули, ноздри раздули, губы скривились, обнажив зубы.

«Должно быть, — размышлял де Глатиньи, — французское образование ослабило его совершенный контроль над выражением лица».

Вьетминец приподнялся с места:

– Отвечайте! Разве чувство чести не обязывало вас отстаивать занимаемую вами позицию до последнего человека? Почему вы не умерли, защищая «вершину ваших отцов»?

Впервые в разговоре вьетминец употребил выражение переведённое прямо с вьетнамского на французский: «вершина ваших отцов» вместо «земля ваших предков». Эта незначительная лингвистическая проблема отвлекла де Глатиньи от вопроса о воинской чести. Но человечек в зелёном упорно продолжал:

– Отвечайте! Почему вы не умерли, защищая свою позицию?

Глатиньи тоже задавался вопросом «почему». Он мог бы это сделать, но бросил гранату во вьетов.

– Я могу вам сказать, — продолжал вьетминец. — Вы видели наших солдат, которые, такие тщедушные и низкорослые с виду, шли атаковать ваши окопы, несмотря на вашу артиллерию, ваши мины, ваши заграждения из колючей проволоки и всё оружие, которое вам дали американцы. Наши люди сражались насмерть, потому что служили справедливому и общепонятному делу, потому что знали, — как знаем мы все — Правда, единственная Правда на нашей стороне. Это сделало наших солдат непобедимыми. И потому, что у вас не было этих причин — вы живы сейчас, стоите передо мной, пленный и побеждённый.
Вы, буржуазные офицеры, принадлежите к обществу, которое устарело и осквернено эгоистическими классовыми интересами. Вы помогали оставлять человечество в неведении. Вы не что иное, как обскурантисты, наёмники, неспособные объяснить, за что они воюют.
Давайте, попробуйте объяснить! Вы не можете, верно?

– Мы, мой дорогой господин, сражаемся чтобы защитить народ Вьетнама от коммунистического рабства.

Позже, обсуждая этот ответ с Эсклавье, Буафёрасом, Мерлем и Пиньером, де Глатиньи был вынужден признать, что не совсем уверен, как это пришло ему в голову. На самом деле де Глатиньи воевал только за Францию, потому что законное правительство приказало ему это сделать. Он никогда не чувствовал, что находится здесь, чтобы защищать «Плантации Тер-Руж» или «Банк Индокитая». Он повиновался приказам и всё. Но вдруг понял, что одна только эта причина не покажется убедительной коммунисту. Несколько мимолётных мыслей промелькнуло в его голове, некоторые ещё не определившиеся понятия: Европа, Запад, христианская цивилизация. Всё это внезапно пришло ему в голову, и тогда у него возникла идея крестового похода.

Де Глатиньи попал точно в цель. Прищуренные глаза, расширенные ноздри, каждая черта забавного человечка выражала теперь только чистую, безжалостную ненависть, и ему было трудно говорить:

– Я не коммунист, но считаю, что коммунизм сулит массам свободу, прогресс и мир.

Восстановив самообладание, он закурил ещё одну сигарету. Это был китайский табак, который пах свежескошенным сеном. Вьет продолжал декламационным тоном, к которому, казалось, питал пристрастие:

– Вы офицер на жаловании колонизаторов, именно поэтому вы преступник. Вы заслуживаете того, чтобы вас судили за преступление против человечности и вынесли общепринятый приговор: смерть.

Это было восхитительно. Буафёрас был абсолютно прав. Открывался новый мир, один из принципов которого гласил: «Тот, кто выступает против коммунизма, является ipso facto военным преступником за чертой человечности: он должен быть повешен, как те, кого судили в Нюрнберге».

– Вы женаты? — спросил вьетминец. — Ваши родители живы? Есть дети? Мать?
Подумайте об их горе, когда они узнают, что вас казнили. Потому что они не смогут представить, что замученный народ Вьетнама простит своих мучителей, не так ли? Они будут оплакивать своего умершего мужа, своего сына, своего отца.

Представление становилось утомительным и безвкусным.

Вьетминец замолчал на мгновение, чтобы наполнить свою душу состраданием к этой бедной французской семье в трауре, затем продолжил:

– Но президент Хо знает, что вы — сыновья французского народа, сбитые с пути американскими колонизаторами и империалистами. Французский народ — наш друг и сражается на нашей стороне в лагере Мира. Президент Хо, который знает об этом, попросил гражданское население и комбатантов Вьетнама подавить свой праведный гнев по отношению к пленным и применить политику терпимости.

«В Средние века, — размышлял де Глатиньи, — они использовали то же самое слово “применять”, но в другом смысле».

– Мы о вас позаботимся, вы будете получать те же пайки, что и наши солдаты. Вас также научат Правде. Мы перевоспитаем вас физическим трудом, который даст вам возможность исправить ваше буржуазное воспитание и искупить вашу праздную жизнь.
Вот что народ Вьетнама даст вам в наказание за преступления — Правду. Но вы должны отплатить за эту щедрость, выполнив все наши приказы.

Комиссар больше нравился де Глатиньи, когда его охватывала ненависть, потому что эта ненависть, восстанавливая нормальные реакции, по крайней мере, делала его человеком. Когда он становился таким вкрадчивым и лицемерным, он пугал и в то же время очаровывал. Этот печальный человечек, который бродил вокруг, как призрак, в одежде на несколько размеров больше, и говорил о Правде с отсутствующим взглядом пророка, снова погрузил де Глатиньи в термитный кошмар. Он был одной из антенн чудовищного мозга, который хотел превратить мир в цивилизацию насекомых, основанную на их уверенности и эффективности.

Голос продолжал:

– Капитан Глатиньи, сколько человек было с вами на вашей позиции?
– Я хочу спать.
– Мы могли бы легко это выяснить, просто посчитав мёртвых и пленных, но я бы предпочел, чтобы вы сами сказали.
– Я хочу спать.

Вошли два солдата, и один снова связал капитану руки, локти, запястья и пальцы. Они не забыли и о петле, наброшенной ему на шею. Политкомиссар презрительно посмотрел на буржуазного офицера. Имя де Глатиньи что-то напомнило ему. Он неожиданно вернулся в Ханойский лицей. Это имя он читал где-то в истории Франции. Был известный военачальник по имени де Глатиньи, человек убийства, насилия и страсти, которого король сделал коннетаблем и который умер за своего царственного господина. Печальный молодой человек был не только частью Вьетминя, винтиком в огромной машине. Все воспоминания, когда он был маленьким жёлтым мальчиком, над которым издевались его белые школьные товарищи, вернулись в его сознание и заставили его покрыться потом. Теперь он мог унизить Францию вплоть до её далёкого прошлого, и он так боялся, что этот де Глатиньи может оказаться не потомком коннетабля, — а это помешало бы ему в его странном триумфе, — что он отказался спросить его.

– Капитан, — заявил он, — из-за вашего поведения все ваши сослуживцы, взятые вместе с вами в плен, также будут связаны, и будут знать, что обязаны этим вам.

Охранники потащили де Глатиньи к глубокому оврагу в самом сердце джунглей.

Там была яма — два метра в длину, полметра в ширину, метр в глубину — классический одиночный окоп, который легко мог послужить могилой. Один из охранников проверил его путы и поставил над ямой. Другой заряжал автомат.

– Ди-ди, ди-ди, мау-лен.

Де Глатиньи шагнул вперёд и спустился в яму. Он лежал, вытянувшись на онемевших и спутанных руках. Небо над ним сквозь листву высоких деревьев казалось особенно ясным. Он закрыл глаза, чтобы умереть или уснуть...

На следующее утро они выволокли его и привязали к товарищам. Перед ним оказался сержант Мансар, который постоянно повторял:

– Мы не держим на вас зла, господин капитан.

И чтобы поддержать его, начал сквозь зубы рассказывать о Булонь-Бийанкуре, где родился, о танцполе на берегу Сены, примыкающем к бензоколонке. Он ходил туда каждую субботу с девушками, с которыми вместе рос. Но их красивые платья, их помада внезапно придали им новую уверенность, которая смущала его.

Когда де Глатиньи принял командование батальоном, Мансар был о нём невысокого мнения. Для бывшего токаря он был всего лишь аристократик, прибывший из сайгонского Генштаба. Теперь унтер-офицер с неуклюжим тактом пытался дать понять, что считает его за своего и гордится тем, что его капитан не склонил голову перед мелкими обезьянами.

Де Глатиньи перекатился в сторону Мансара, и его плечо коснулось плеча сержанта. Думая, что ему холодно, Мансар прижался к нему.

© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Один научпопер другого спрашивает:

- Как выглядело столкновение пехоты и конницы по источникам?

- Могу объяснить.

- Объяснить я и сам могу, по источникам как оно выглядело?

На позапрошлой неделе в чате авторов ГИКа прошла любопытная дискуссия насчет историчности фэнтези-романов. Ну, точнее, не историчности как таковой - откуда ей взяться в мире драконов и магии? - а достоверности изображения военной составляющей романа.

На первый взгляд, странно требовать от автора какой-то историчности там, где с небес на головы оркам могут сыпаться молнии, но фэнтези использует антураж нашего мира. Мечи, замки, всадники и доспехи – это историческая атрибутика, причем присущая как правило Средневековью, любят его авторы. И когда автор обращается к ним, то мы ожидаем, что свойства, скрывающиеся за этими терминами, будут «историчны», если (!) в книге не указано иное. И стоит автору отойти от неких правил, как из зала несется…

Проблема тут в том, что для того, чтобы обвинять писателей в недостоверном изображении чего бы то ни было, нужен некий четкий эталон и вот тут есть нюансы. Дело в том, что дать сведения на том уровне детализации, который требуется в фэнтези, историческая наука не то чтобы может.

Лицо войны

Попробую продемонстрировать мою мысль на нескольких примерах. Сама по себе дискуссия началась с того, что была упомянута сцена из чернового варианта романа, где воины с бердышами бегом атаковали конницу, причем успешно.

Опытный чтец научпопа сразу подметит нестыковки:

1. Неправильное оружие — на конницу надо ходить с пикой, а бердыш — это, считай, топор.

1. Атаковать конницу самому опасно для жизни, надо защищаться в плотном строе, ощетинившись пиками, в идеале за рвом. На стене замка.
2. Бегом?! Не чеканя шаг под барабаны, дабы никто не сломал боевую шеренгу, а бегом?

Кто-то справедливо заметит, что неясно какая конница: может, легкая (и, как потом выяснилось, так и было), но предлагаю пока не мелочиться, а взять прямо тяжелую рыцарскую из палаты мер и весов хрен знает какого века, ибо обычно в дискуссиях ее описывают туманным периодом «тогда».

Я специально не делал подборку источников по теме, поэтому чисто на бердыши примеров у меня нет – будем работать с родственниками. Начнем с топоров по порядку с битвы при Гастингсе 1066 года, Уильям Мальмсберийский — «История английских королей» (Gesta Regum Anglorum) [1]:

«Вся пехота, вооруженная топорами [bipennibus], сомкнув перед собой щиты [в оригинале отсылка к черепахе «scutorum testudine» - прим. Azirsan], образовала непробиваемый клин [cuneum =строй, не треугольник - прим. Azirsan]. Это, несомненно, принесло бы им в тот день спасение, если бы норманны, согласно своему обычаю сымитировав бегство, не заставили их расстроить плотные ряды.

<…>

Били обе стороны с величайшим ожесточением, и на протяжении большей части дня ни одна из сторон не уступала. Заметив это, Вильгельм подал своим сигнал к притворному отступлению. Англичане, попавшись на эту хитрость, с радостными криками бросились преследовать отступающих, разрушив свои плотные ряды. Однако норманны, внезапно развернув коней, ударили по расстроенным порядкам врага и обратили их в бегство»

Казалось бы, текст плюс-минус ясный, но попробуйте понять, а атаковала ли конница пехоту до притворного отступления? Если да, то как выглядела эта атака? Худо-бедно из него можно понять, что пока пехотинцы стояли в плотном строю с топорами наперевес, всадники ничего с ними не могли сделать, но как только подумали, что конница отступает, и бросились следом, их разбили. Пример скорее против фантаста. Идем дальше.

Битва при Лаупене 1339 года.

Основной источник – это анонимная Хроника «Conflictus Laupensis» [2]. Сама битва представляла собой локальный конфликт Фрайбурга и Берна, который интересен тем, что бернцы количеством 6000 человек полагались на пехоту, построенную в три баталии (в оригинале «клина»). Фрайбург же обладал конницей в количестве (по версии хроники) 1000 человек. В результате одна баталия сбежала, вторая была остановлена и окружена всадниками, в то время как третья разбила пехоту Фрайбурга, после чего атаковала конницу. Все описание складывается в несколько строчек хроники:

«<…> около двух тысяч бернцев, охваченные ужасом, обратились в бегство в сторону дремучего леса, дабы спастись от могучих рук врага; среди них были как некоторые пехотинцы [в оригинале inermes, т.е. безоружные, но это термин пехота – прим. Azirsan], так и те, кто считался сильным и крепким в бою. Остальные же бернцы, которые не видели их бегства и чьё число могло составлять до трёх тысяч мужей, стоя нерушимой стеной, остались стоять против врага.

И с одной стороны те, кто был из вышеупомянутых Лесных кантонов, были грозно окружены врагами-всадниками (рыцарской конницей), а с другой стороны сами бернцы подверглись яростному нападению фрибуржцев и остальной пехоты. Тогда бернцы, подобно Самсону, будто разорвав оковы всякого страха, приняли на себя удар наступавших фрибуржцев и тут же захватили все их знамёна, перебив их знаменосцев и многих других, а всю остальную пехоту обратив в жалкое бегство.

После этого, развернувшись на помощь своим соратникам, которые были окружены конницей, бернцы без промедления всех [всадников] либо перебили, либо обратили в бегство»

Несмотря на некое «общее» понимание происходящего, неясно ни как происходила атака конницы на пехоту, ни пехоты на конницу. Не говоря уже про вооружение. Подобные лакуны заполняются трактовками: термин «sine mora», означающий «без промедления», означает, что бернцы атаковали достаточно быстро, и, учитывая, что в других битвах делали это бегом, то, возможно, и здесь было также. Основное вооружение швейцарцев должно было составлять алебарды, поскольку именно они ассоциировались с ними, как, например, описывает Иоанн Винтертурский в битве при Моргартене (1315): «Швейцарцы также имели в руках некие смертоносные орудия [наподобие] копий (gesa), на их местном наречии называемые алебардой (helnbartam)» [3]

Сдвинемся в XV век и попробуем посмотреть еще одну битву. Сражение при Арбедо 1422 года, оно показательно несколькими аспектами:

1. Швейцарцы сами атаковали с алебардами наперевес конницу

1. Порубили коней
2. Всадники спешились и смогли разбить швейцарцев за счет преимущества в копьях
3. После этого началось перевооружение с алебард на пики (медленное, ибо торпедировалось на низах, но целенаправленное)

Это реконструкция, которая встречается в современных исторических работах, подробности же в первоисточниках куда сложнее, обратимся к «Истории Милана» современника указанных событий Андреа Бильи [3]:

«Варвары [швейцарцы], ничуть не испугавшись, атакуют [veniunt] всадников [употреблен термин armatos, который буквально переводится как вооружение, но в средневековых текстах означает всадника в противовес безоружного=пехотинца – прим. Azirsan]; поскольку они уступали им в силе, они бросаются на [подныривают под] лошадей и, нанося удары им в бока острием [в тексте оружие прямо не указано – прим. Azirsan], поражали падающего вооруженного воина, а иногда, обхватив ноги лошадей, опрокидывали разом и коня, и всадника.

<….>

Когда Анджело [Анджело делла Пергола, соратник Карманьолы, прим. Azirsan] увидел это и понял, что для падающих опасность возрастает, он сказал:

“Вы видите, соратники, что кони вашего строя гибнут, гибнет и опора вашей доблести; следуйте за мной, идущим этим путем, чтобы мы, пешие, сошлись лицом к лицу, телом к телу”.

Сказав так, он с наставленным копьем [conto] пешим идет на врага и первого же встречного пронзает насквозь оружием, пущенным в бок. Остальные по приказу делают то же самое»

В академической литературе обычно считается, что речь шла про лезвие именно алебард, ибо впоследствии поражение швейцарцев от пеших копейщиков, привело к Конференции в Люцерне, на которой было принято требование к всеобщему переходу на пики. На которые швейцарцы долгое время забивали болт, ибо маршировать с длинной пикой неудобно, но процент пикинеров все же неуклонно рос. Количество погибших в швейцарской армии и среди войск Карманьолы разнятся, но показательно, число потерь среди лошадей – 400 штук, что явно указывает на цену конных атак на пехотинцев [5].

Мне попадались некоторые трактовки битвы при Арбедо, где швейцарцы атаковали с мечами, что имеет право на жизнь, ибо термин mucrone, упомянутый в оригинале – это и оружие в широком смысле, и лезвие меча. Большое спасибо А.К. Нефедкину и Александру Клейменову за помощь с переводом.

Швейцарские мечи, это вот нечто такое, короткие колющие штучки [5]:

Мы имеем похожее описание битвы при Тигранокерте (69 г. до н.э.) римлян и армян (желающие сказать, что это совсем не такая конница, дотерпите до конца статьи):

«Взойдя на холм и встав на такое место, которое отовсюду было хорошо видно, он вскричал: “Победа наша, наша, соратники!” С этими словами он повел солдат на броненосную конницу, наказав при этом не пускать больше в ход дротиков, но подходить к врагу вплотную и разить мечом в бедра и голени — единственные части тела, которые не закрывала броня» [12]

Хотя в итоге это не понадобилось, конница разбежалась раньше, но тактический совет явно был дан исходя из опыта противодействия тяжелой коннице.

Вернемся в XV век. Лично я придерживаюсь классической версии, что речь шла об алебардах, но это показательный пример, что даже указание на тип оружия в первоисточниках может быть чрезвычайно туманным.

Кто-то может возразить: так ведь строй-то швейцарцев, поди, плотный был. А вот это интересный вопрос: а что мы знаем про строй? Ну, т. е. объяснить можем, а что в источниках-то? Собственно, источник выше, насколько плотным был строй швейцарцев, мы по нему понять вообще не можем. Точнее, явно, что плотным он не был, ибо они сами атакуют конницу, плюс свободно маневрируют вокруг лошадей, сближаясь/подныривая и поражая их сбоку. Но проблема в целом глубже, мы вообще крайне туманно можем говорить о том, что значит «плотный строй» и насколько швейцарцы могли его обеспечить в принципе по состоянию на XV век.

Вернемся ненадолго в фэнтези – здесь законы жанра подстелили комфортную соломку авторам. Итак, как изображается армия в фэнтези-романах, фильмах или играх? Обычно она довольно единообразно вооружена и обучена, плюс, конечно, они представляют собой именно армию профессиональную, т.е. воины выделены в отдельную профессию. Только посмотрите на эту мощь:

В противовес обычно выделяют ополчение – ну, помните этот распространенный троп, когда всё, хана, враг у ворот, и раздают оружие «всем, кто может его держать», и простые мужики идут останавливать угрозу. Причем иногда авторы даже стараются подсластить пилюлю, и наскоро собранные крестьяне еще и обучаются, пока местная НЕХ неотвратимо приближается. Прикол в том, что столь любимый антураж Средневековья вообще не предполагал ни обучения, ни централизованного снабжения за редким исключением. Как писал наше всё Якоб Вербрюгген, «Везде в средневековье на территории Западной Европы с шестого по пятнадцатый век не проводилось подготовки пехотинцев» [9].

Равно как и швейцарцы представляли собой старое доброе ополчение [8].

Систематической военной подготовки, организуемой и контролируемой властями, в позднесредневековой Конфедерации не существовало.

<…>

Равным образом и знаменитые боевые построения либо тактические маневры, с помощью которых конфедераты добились своих потрясающих успехов, едва ли были основаны на предписаниях командиров и ни в коем разе на муштре, а лишь на групповом инстинкте самосохранения, обычаях и самой безыскусной манере движения. Прославленный боевой порядок в виде клина, который они использовали при нападении врагов, с неизбежностью возникал за счет броска вперед толпы воинов (подобно тому, как это происходит в наши дни на старте массовых забегов) не было никакой нужды поддерживать специальными командами. Неоднократно повторяющиеся обходы противника по пересеченной местности соответствовали приемам, усвоенным еще в детстве при перегоне скота или горной охоте. Наиглавнейшей заботой командира здесь было подать боевой клич, и после этого каждый знал, что должен делать. К началу XVI века такой воинский коллектив все еще сравним со стадом баранов, бегущих друг за другом. [10]

Снабжало это ополчение само себя, степень единообразности можете сами прикинуть. На смотрах, чтобы не разбираться с тем зоопарком, с которым они пришли воевать, делили оружие на пики и «короткое оружие» [kurtz gewehr], т. е. всё, что угодно короче пики и не стреляет. Добавьте к этому то, что это вообще-то лучшая пехота своего времени, которая на тряпки порвала Ордонансовые роты (которые по бумагам регулярная армия, но это не точно) Карла Смелого. Т. е. весь остальной уровень средневековой военной организации он еще ниже, поэтому любовь авторов вымышленных миров к обученной, регулярной и снаряженной армии дает изрядную фору по сравнению с их средневековыми аналогами.

И плавно переходим к еще одному невозможному примеру из фэнтези.

ГНОМИЙ ХИРД

Строй легенда начала двухтысячных, описание принадлежит Нику Перумову. Представлял собой прямоугольник (внезапно гномов), где первую шеренгу занимают воины с топорами и щитами, следующие же шли с пиками. И что особенно важно, и что особенно калило людей — цепи. Гномы скрепляли щиты цепями для плотности строя, в результате чего логика и здравый смысл вопят: этого быть не может, ведь смерть одного гнома сразу наносит ущерб соседям, следовательно, такой стратагемы быть не могло… Но, как водится, всё несколько сложнее.

Известный российский военный историк А. К. Нефедкин провел детальный анализ подобных сообщений и выявил, что существует масса независимых сведений и примеров подобного поведения в бою. Наиболее ранние сообщения относятся к битве при Верцеллах (101 г. до н. э.) между кимврами и римлянами, по сообщению Плутарха [12].

«Большая и наиболее воинственная часть врагов погибла тут же, ибо, чтобы не разорвать строй, передовые были соединены друг с другом длинными цепями, повязанными через пояса»

Причем сведения, судя по всему, восходят к участникам битвы Л. Корнелию Сулле и Кв. Лутацию Катуллу. Позднее подобные сообщения встречаются уже в битвах персов и византийцев. И что характерно, указанные сообщения первоисточников считают вполне достоверными историки, так, например, в битве у ал-Казимы в 633 по сообщению ат-Табари персы сковали себя цепями (не помогло), Акрам А.И. в книге «Рыцарь пустыни. Халид ибн аль-Валид» отмечает, что это было проявление доблести: «Цепи использовались как символ готовности биться до конца, утверждая решимость воинов погибнуть в бою, а не спастись бегством. Они также уменьшали опасность того, что линия обороны будет прорвана кавалерией, поскольку тогда, когда группы людей были скованы цепями воедино, кавалеристам было непросто уложить несколько человек, чтобы образовалась брешь, через которую можно было бы ворваться на позиции»

Далее следует еще одна битва, где цепями скрепили свой строй уже византийцы, по сообщению Ал-Вакиди, сцепленные выдерживали атаки мусульман и успешно провели собственную [13].

Проклятый Банес [византийский военачальник Ваан], увидев смятение среди мусульман, приободрил лучников. Затем он призвал пехоту. Сцепленные цепями [воины] ринулись в атаку, что привело в ужас и без того растерянных мусульман. Георгий, Кантер и Феодор также пошли в наступление.

Банес кричал: «Будьте тверды в своем натиске и разите арабов своими стрелами!» Лучники усилили ливень стрел, а сцепленные цепями пошли вперед, и оружие в их руках сверкало подобно молнии. Они заполнили поле боя войной. Мусульмане ощутили жалость к себе из-за потери глаз и обратились в бегство.

Отталкиваясь от построения стратегикона Маврикия, можно утверждать, что первая сцепленная шеренга состояла из щитоносцев. Александр Константинович Нефёдкин приводит довольно много примеров, важен здесь общий вывод:

В общем же, свидетельств достаточно много, чтобы посчитать их всех некорректными или каким-то «бродячим сюжетом» – они происходят из источников, написанных совершенно разными народами (римляне, арабы, моголы, китайцы), и рассказывают о разных событиях, начиная со II в. до н. э. и заканчивая XVII в.

Это был пример того, что мы считаем невозможным, вполне себе могло иметь аналоги в истории.

Не знаю, имеет ли смысл давать какие-то отдельные оценки прочим аспектам строя, который представляет собой стандартную пикейную баталию, несколько адаптированную под предпочтения гномов в виде первых шеренг с топорами.

Но давайте вернемся к фэнтези и выставим против гномов… Барабанная дробь.

КОННЫЕ АРБАЛЕТЧИКИ

Род войск, который уже превратился в живой мем. В отечественном сегменте Рунета чаще всего связывается с именем Ника Перумова, хотя к моменту моего активного вовлечения в интернет в 2004–2005 ажиотаж вокруг них уже стал стихать. Первое поколение критиков, вооруженное здравым смыслом и логикой, топило за решительную невозможность таких войск, поскольку считало невозможным сам факт перезарядки верхом.

Но это поколение быстро сдуло различными изображениями, наиболее популярными были иллюстрации из Атласа Таллхофера

Впоследствии радикальное неприятие сменилось на недовольное ворчание: «В реальности использовались не совсем так, как описано у Перумова». В принципе, это тоже весьма показательная фраза, потому что ситуация с источниками по конным арбалетчикам мало отличается от вышеописанных проблем. Источники традиционно неконкретны в описании их тактики, и причина тут не в том, что они были Неуловимым Джо. Наоборот, доля конных арбалетчиков в европейских армиях могла доходить до четверти от общего количества всадников [14]. А сами конные арбалетчики действовали в связке с «сержантами», поэтому вычленить их действия довольно проблематично [14]. Тем не менее можно выделить ряд тезисов, которые из источников ясны:

Конные арбалетчики воевали верхом, это не ездящая пехота. В «Королевском зерцале» есть перечисления оружия, которым надлежит владеть всаднику:

«Теперь кажется излишним говорить далее о снаряжении людей, сражающихся верхом; есть, однако, и другое оружие, которое конный воин может использовать при желании; среди него — «роговой лук» и более легкий арбалет, который человек может легко натянуть, даже находясь на лошади, а также некоторые другие виды оружия, если они ему понадобятся» [15].

В отрывке из руководства по фехтованию XV века «Кодекса Данцига»:

«Также заметь: когда ты должен сражаться верхом, имея арбалет и меч, и хочешь удержать оба [оружия] так, чтобы не выпустить их из рук, когда стреляешь из арбалета, чтобы сохранить его при себе.

Заметь: когда ты [уже] произвел выстрел и не можешь прийти к [повторному] натяжению [тетивы], и вынужден отражать [атаки], то ударь [закрепи] свой арбалет на правой руке и потянись к мечу, или возьми арбалет левой рукой ниже ореха (спускового механизма), и держи поводья также левой рукой»

<…>

«...и если ты хочешь снова [вернуться к] натягиванию [арбалета], то заведи свой меч под свою левую ногу, под путлище (ремень стремени), и прижми ногу таким образом к боку лошади, либо просунь [зажми] меч сквозь полу своего кафтана (верхней одежды), и так ты сможешь взвести [арбалет] и удержать оба [оружия] без ущерба для себя».

По контексту в целом понятно, что авторы рассматривают арбалет тут не как одноразовое оружие, а то, что можно будет натягивать в ходе боя. Естественно, если обстоятельства боя позволяют это сделать, к примеру, в «Военной книге» Филиппа фон Зельденека, если конные арбалетчики не успевают перезарядиться, то должны переходить в рубку сразу после залпа, поскольку перезарядиться не успеют [17].

Но как только стрелки прорвутся насквозь, они должны тотчас же снова развернуться на врага и не пытаться [натягивать арбалет] или задерживаться, пока они не смогут снова его взвести; ибо это будет слишком медленно, и случится так, что прежде чем они снова взведут [оружие], на чьей-либо стороне произойдет победа или бегство.

Не буду цитировать весь пласт источников по вопросу, благо тема весьма попсовая и написано по ней немало. Интересно, как это касается фэнтези – дело в том, что хотя авторы охотно используют антураж XVI века с его пластинчатой броней, огнестрельное оружие часто (хотя и далеко не всегда) остается вне вымышленных вселенных. И вот тут роль конных арбалетчиков для фэнтези миров становится куда понятнее, ведь в нашей истории, вероятно их экологическую нишу заняли рейтары [15]. Дело в том, что в XV-XVI веках арбалеты обзаводятся весьма впечатляющими свойствами – это стальная дуга, которая была весьма требовательной к качеству материала, чтобы не сломаться нахрен, и «кранекин», реечное приспособление для взвода тетивы.

Эти свойства давали арбалету впечатляющую мощь и явный выигрыш в сроках подготовки, в отличие от лука он не требовал длительного обучения [15]. Однако, арбалет имел критический недостаток – он был дороже огнестрела, причем, судя по всему, больше, чем вдвое [19]. И вообще по смотрам ополчения конные арбалетчики относились к самой обеспеченной части населения, обладавшей лучшими доспехами [20]. Соответственно, каких-то особых условий для фэнтези мира вообще не нужно для популяризации конных арбалетчиков – отсутствие пороха, какая-никакая централизация власти и отсутствие фетиша на рыцарско-копейный бой. Зачем они нужны? Ну, вот опытный кондотьер Пьетро дель Монте считал, что против пикейного строя конные арбалетчики чрезвычайно эффективны [21]:

В наши дни немецкий строй кажется почти непобедимым, хотя, когда их мало и они вынуждены маневрировать, и у них нет другого наступательного оружия, кроме копий, тогда конные арбалетчики и тяжелобронированные рыцари весьма эффективны против них.

Далее он рассуждает о том, что пока вражий строй сохраняет плотность с ним ничего не сделать и как бы прекрасно против них показал себя построение щитоносцев и пикинеров с более длинным оружием, или, попросту говоря, хирд.

Что дозволено фанату, не позволено фантасту

И тут, наверное, можно возразить: да, пусть источники неконкретны, пусть какие-то исследователи считают возможным то, что описывают фантасты, но… Но кто они против читателя, вооруженного 10 часами видео Клима Жукова (или любого иного популяризатора), а также двумя убойными инструментами.

Человек, вооруженный этой парой и какими-то представлениями по военной истории, превращается в абсолютное оружие научного познания. Он с легкостью заполнит лакуны в источниках собственным воображением, здравым смыслом, а фантазии кабинетных ученых, некритично подходящих к трактовке источников, отбросит логичным аргументов про Геродота, что сотни тысяч персов описал. Все, что не вписывается в «логичную» картину мира, будет отброшено.

Увы, но работу по заполнению лакун в источниках уже провели первые колонисты отечественного интернета в начале нулевых. Проблема источников в профессиональной литературе решалась просто: пробелы в источниках просто обходились, а информация давалась в общем виде. Но безжалостный научпоп нулевых требовал конкретики, и молодые интернет-авторы давали ее как угля — от души и дохуя. То, что не описали историки, просто щедро заливали собственным воображением, на базе логики и здравого смысла, естественно. А они были беспощадны, страницы популярных журналов по играм или фантастике наполнялись поистине шедевральными пассажами, например, такими [17]:

«Фаланга щитников не являлась препятствием для дестриэ [коня]. Рыцарь просто пер, куда считал необходимым, оставляя за собой полосу сплошного поражения»

Поскольку популярным научпоп жанром тогда было «Военная история от Адама до Потсдама в трех абзацах», ну или в чуть сокращенном виде «От Тутанхамона до Наполеона», то теория периодизации военной истории вошла по самые помидоры. Сначала шло описание античности, периода господства пехоты, следом изобретение стремян, с помощью которых произошла революция и родили феодализм, чтобы два раза не вставать. Рыцарская кавалерия мощно скакала вновь века, чтобы почетно сложить полномочия перед силой огнестрельного оружия, а несолидные поражения от пехоты объяснялись недостатками поля боя. Ну там кустарник, грязь и канавы решительно мешали натиску стремян. В этом есть определенная ирония, что огромное количество дремучих заблуждений родилось в среде поклонников фэнтези, а потом протекло во всеобщую паутину. А затем совершило круг и укусило фэнтези за хвост в виде претензий к боевке, которая не вписывается в научпоп картину мира.

Автор этих строк потратил немало килознаков для того, чтобы объяснить, что стремянная революция натурально стоит просто на наборе ошибок, что рыцарский дестриэ по современным меркам был вообще пони, что «рыцари» не вытаптывали пехоту в современном представлении. А для объяснения, почему они тогда просто не наняли пехоту написал отдельную главу в новой книги авторов Cat_Cat.

Короче говоря, логика и здравый смысл — это вот как раз то, что нас привело к распространению мифов. Ну, то есть понятно, что не они, а простые концепции, которые нужны, чтобы объяснить 100500 процессов военной истории на горизонте в несколько тысячелетий. Желательно одним абзацем, чтобы в очередной журнал «Мира фантастики» или в статью для игр мэйл.ру вошло. Ладно, пора переходить к вопросу, который возник у тех несчастных, кто дочитал до этого места.

А что сказать-то хотел?

А мысль моя в следующем: если у нас есть набор источников, которые упоминают невозможные с точки зрения обывательской логики и здравого смысла примеры связывания воинов, которые подкреплены еще и мнением авторитетных историков, то что мы можем требовать от автора фэнтези, даже если они кажутся неверными? Если сообщение о битве при Арбедо можно трактовать как атаку на конницу с вырубанием их сбоку алебардами, то почему это не дозволено в мире орков и гоблинов?

Если исследователям приходится комбинировать разные источники по конным арбалетчикам и сделать в итоге вывод, что «При надлежащей подготовке конные арбалетчики могли использовать свое оружие верхом для многократных выстрелов, перезаряжать его в бою и должны были делать это именно на ближней дистанции. Таким образом, трудно представить конного арбалетчика исключительно как конного пехотинца или арбалет как оружие, стреляющее одним выстрелом» [14], то выходит, что Перумов за годы до этой статьи пришел к тем же выводам, используя лишь собственное воображение и картинку из книги Ральфа-Пейн-Геллвея. Да и если мы попытаемся взять характеристики каких-то родов войск из истории, то кого берем? Ну, вот у нас битва при Лаупене, три отряда пехоты – один сбежал, второй был окружен всадниками, но мог только защищаться, третий разгромил всю пехоту врага, а потом и рыцарей в придачу. Кого берем для ориентира? И это в рамках одного боя, а на дистанции в несколько столетий, вообще черт ногу сломит. Вы можете представить себе какую-то самую очевидную вещь в механике военной истории, но если начать задавать вопросы «а откуда мы это знаем?» и копать в сторону первоисточника такого убеждения, то очень скоро лопата может провалиться в пустоту. Даже на уровне терминологии - «закованная в сталь конница». Окей, как насчет, взять популярные работы по истории доспехов и найти там процент одоспешенности среди подразделений. Не оценку, не общий посыл типа «только самые обеспеченные» и даже не один-два примера, а прям исследование и сбор статистки на базе вооруженных смотров по регионам: задача, скажу я вам, не самая тривиальная, которая в профильных работах по заклепкам вообще не проводится.

Так, может, оставить авторов фэнтези в покое, пусть фантазируют, ведь наши представления о том, как правильно, стоят на весьма зыбком фундаменте трактовок расплывчатых формулировок источников. К примеру, в одном из видео обзора «Игры престолов» Клим Жуков упомянул, что фаланга у них неправильная. Ведь бьют они неправильно, с полоборота, открывая бок:

А как мы помним в гоплитской фаланге били сверху вниз, не открывая строй:

Понятно, что посыл был не столько в том, что фалангу неверно изобразили (гоплиты в Игре престолов не водятся), а в том, что в принципе такой строй нереалистичен. Но это лишь просто популярная реконструкция, в источниках есть и примеры ударов с разворотом [22].

Меня нисколько не смущают гномьи хирды, конные арбалетчики, атаки с топорами или бердышами на всадников. Да что угодно – у нас историки по сей день не могут разобраться как там англичане при Азенкуре построились. Мы слабо себе представляем как «на уровне глаз» выглядело столкновение двух строев, до сих пор сторонники толкания с противниками договориться не могут.

Возможно, кто-то заметил в тексте выпады в адрес некоего любознательного читателя, с которым я веду заочный диалог и которому адресую едкие аргументы. Отчасти, да, ведь этот читатель я сам двадцать лет назад. Тогда, когда я только начинал изучать военную историю, то точно знал, как выглядит атака одного строя на другой, как нужно изображать бой пехоты и конницы, а также сколько у них доспехов и что это за броня. Сейчас точно знаю, что не знаю, но, если источники были такими подробными и образными, как фэнтези-романы, наше представление об истории было бы куда яснее.

Примечания

1. Bacon R. Rerum Britannicarum Medii Aevi Scriptores: Or Chronicles and Memorials of Great Britain and Ireland During the Middle Ages. – Longman, 1891. – Т. 15.P. 302-303
2. Justinger C., Studer G. Die Berner-Chronik des Conrad Justinger: Nebst vier Beilagen: 1) Cronica de Berno. 2) Conflictus Laupensis. 3) Die anonyme Stadtchronik oder der Königshofen-Justinger. 4) Anonymus Friburgensis. – Wyss, 1871.
3. Baethgen F. et al. Die Chronik Johanns von Winterthur //Monumenta Germaniae historica/Scriptores/6. – 1924. P. 77
4. Billius A. Historia Mediolanensis // Rerum Italicarum Scriptores / ed. L. A. Muratorius. — Mediolani: Ex Typographia Societatis Palatinae in Regia Curia, 1731. — T. XIX. — P. 54-56
5. Liebenan T. Die Schlacht zu Arbedo nach Geschichte und Sage. – 1886.
6. Schneider, Hugo Waffen im Schweizer Landesmuseum. Griffwaffen 1.Zürich, Orell Füssli, 1980. 4°, 286 S., zahlr. Abb., OLwd. m. OU, Tadell. Erstausgabe dieses Standardwerkes. P. 58
7. Плутарх, Луккул, 28
8. Von Elgger C. Kriegswesen und Kriegskunst der Schweizerischen Eidgenossen im 14., 15. und 16. Jahrhundert. – Militäir. Verlag Bureau, 1873. P. 42-43
9. J. F. Verbruggen, translated by Kelly DeVries «The Role of the Cavalry in Medieval Warfare» // THE JOURNAL OF Medieval Military History, Volume III, p. 46-71
10. Meyer W. Hirsebrei und Hellebarde: auf den Spuren des mittelalterlichen Lebens in der Schweiz. – Walter-Verlag, 1985. P. 351
11. Нефёдкин А. К. «Скованы одной цепью»: о феномене связывания воинов в боевом построении //Псковский военно-исторический вестник. – 2016. – №. 2. – С. 79-94.
12. Плутарх, Марий, 27, 1
13. Al-Waqidi A. I. The Islamic Conquest of Syria: A Translation of Futuhusham. – 2005. P. 346
14. Gassmann J. 6 The Use of the Crossbow in Medieval Cavalry //The Horse in Premodern European Culture. – 2020. – P. 87.
15. Govaerts S. Horse archery in medieval northwestern Europe, 400-1500: a study of a forgotten military tradition //JOURNAL OF MEDIEVAL MILITARY HISTORY. – 2024. – Т. 22. – P. 1-43.
16. Larson L. M. (ed.). The King's Mirror:(Speculum Regalae-Konungs Skuggsjá). – Thorndike Press, 1917. – Т. 15. P. 219-220
17. Мир Фантастики, статья «Чудовище двуглавое, шестиногое... Кавалерия древности и средневековья»
18. Neubauer, K. Das Kriegsbuch des Philipp von Seldeneck vom Ausgang des 15. Jahrhunderts: Untersuchung und kritische Herausgabe des Textes der Karlsruher Handschrift / K. Neubauer. — Heidelberg : Ruprecht-Karl-Universität, 1963. — P. 113.
19. Hall B. S. Weapons and warfare in Renaissance Europe. – Johns Hopkins University Press, 2002. P. 97
20. Pégeot P. L’armement des ruraux et des bourgeois à la fin du Moyen Âge: l’exemple de la région of Montbéliard’ //Guerre et société en France, en Angleterre et en Bourgogne, xive–xve siècle. – 1991. – С. 237-60.
21. Moffat R. Pietro Monte’s Collectanea: The Arms, Armour and Fighting Techniques of a Fifteenth-Century Soldier, ed. and tr. Jeffrey L. Forgeng. – 2021. P. 224
22. De Groote K. R. ‘Twas When my Shield Turned traitor’! Establishing the Combat Effectiveness of the Greek Hoplite Shield //Oxford Journal of Archaeology. – 2016. – Т. 35. – №. 2. – С. 197-212.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰