Хью Макманнерс. Фолклендское коммандо. Глава 10. Операция "Брюэрс Армс". Окончание

В ночь на 30-е мая «Эвенжер» покинул группу «Гермеса» и самостоятельно направился на юг, что бы высадить нас на берег. На борту был вертолет «Рысь» и экипаж с другого эсминца «тип 21», «Эмбушкэйд», так как вертолет «Эвенжера» вышел из строя. К сожалению, у них не было приборов ночного видения для полета в кромешной темноте, поэтому, строго говоря, им пришлось бы включить фары для посадки. Поскольку это была занятая противником территория, я этому был не рад.
Пока мы плыли вдоль побережья Восточного Фолкленда, я решил обстрелять предполагаемого противника на Макбрайд-Хед и радар на о. Датчменс. Это было проделано боевыми кораблями в предыдущие ночи, так если «Эвенжер» продолжит спорадический обстрел побережья, он также сможет обстрелять гору Брисбен, не вызывая никаких особых подозрений. Этот обстрел горы Брисбен будет очень тщательно рассчитан, что бы снаряды упали, когда вертолет приблизится к месту посадки и таким образом, замаскируют высадку.
Мне было интересно находится в оперативном центре во время боевой стрельбы без каких-либо ограничений безопасности мирного времени. Без корректировки одним из нас на земле огня по цели, вместо этого использовался корабельный радиолокатор, что бы построить линию, вдоль которой летели снаряды и где они приблизительно приземлялись. Это было неточно, и как в философском споре, о том, действительно ли пушка производит взрыв в пустыне, если ее никто не слышит, не было никакого способа сказать, попадаете ли вы вообще во что-нибудь, но я должен сказать что…
Весь корабль содрогался, когда каждый снаряд падал в ночь. В темной комнате воцарилась тишина, слышны были только команды канониров. Зеленое свечение экранов радаров освещало склонившиеся над ними фигуры в белых капюшонах. Мы с Энди стояли с винтовками в руках, с совершенно зачернеными лицами, наблюдая за происходящим.
Оператор компьютера на фрегате типа 21 вбивает координаты и тип боеприпаса, затем орудие наводится на цель, удерживает себя на цели постоянной подстройкой, несмотря на качку корабля и изменение его курса, а затем выстреливает самостоятельно. Когда человек на земле отправляет по рации поправку, оператор вбивает ее на своем пульте, в то время как орудие перезаряжается и стреляет снова.
Точность стрельбы зависит от удержания высокомобильной огневой системы в море привязанной к известной позиции на суше, серьезная проблема, с которой не сталкивается полевая артиллерия. Это делается с помощью фиксации радаром «Маяка РКМ» на этой известной позиции (маяк индикации радиолокационной карты), что гарантирует, что фиксация на этой известной точке не смещается. Штурман должен очень тщательно рассчитать свое местоположение, следить за ним и вычислять приливной дрейф, внося данные в компьютер, который должен автоматически учитывать все это.
Поддержание в рабочем состоянии этого маяка РКМ оказалось проблемой в течении последней недели войны, с трагическими результатами.
В 01.00, 31 мая, группа обеспечения зоны высадки, с лейтенантом Джимом Сирайтом и мной, плюс наш тепловизор, взлетела с качающейся летной палубы «Эвенжера». Джим был братом одного моего знакомого артиллерийского офицера, который погиб в автомобильной катастрофе в Белизе, чуть больше двух лет спустя. Когда разразился Фолкледнский кризис, Джим находился на заключительном этапе отбора и обучения в SBS. Джонатан Томсон, решил что ему нужен каждый человек в SBS, которого он сможет найти и решил, что операция «Корпорация» станет их последним испытанием. Это было гораздо более реалистично, чем кто-либо мог себе представить. Джим наслаждался жизнью рядового морского пехотинца в патруле, которым командовал один из пугающе способных старших сержантов SBS.
Стояла кромешная тьма. Луна была скрыта облаками. «Рысь» была облегчена от всего, кроме двух передних кресел экипажа. Мы мрачно сгрудились в корме, прижавшись друг к другу и куче снаряжения, зажатого между нами. Без дверей, мы сидели, тревожно свесив ноги в темноту и сжимая в онемевших пальцах оружие.
Мы летели очень низко и быстро, несмотря на отсутствие приборов ночного видения. Когда мы приблизились к земле, луна вышла из-за облаков, так что пилот, очень осторожно, смог приземлиться без использования огней. Я испустил глубокий вздох облегчения, так как наша зона высадки была упущена из виду основным расположением противника на горе Брисбен.
Вертолет приземлился, мы спрыгнули вниз и я вместе с Джимом побежал в темноту с тепловизором, чтобы проверить, свободна ли местность от противника. Уолли П. и группа прикрытия заняли огневую позицию рядом с вертолетом и выгрузили снаряжение. Снаряды с «Эвенжера» ритмично падали на гору Брисбен каждый раз, как объявлялся вертолет, и были достаточно точны для наших целей. Это было рассчитано в оперативном центре, корабль стрелял каждый раз, как вертолет пересекал линию радара, которая была определена ранее мной, и прекращал, когда вертолет снова пересекал ее по возвращении. Потребовалось шесть рейсов «Рыси», что бы перебросить нас со всем снаряжением, а затем вдобавок груз для схрона в большой сетке. Мы с Джимом двинулись вперед, к горе Брисбен, чтобы получше ее рассмотреть, но я не мог разглядеть ничего, достаточно хорошо, что бы быть уверенным. Я не нарушал радиомолчания на корабле, так как снаряды ложились точно, а также потому, что мы находились достаточно близко, что бы 155-мм орудия противника могли обстрелять нас из Стэнли. Мы знали что у них есть радиопеленгационное оборудование и я очень старался не афишировать наше присутствие, отправляя КВ-передачи (которые проходят невероятно длинный путь и легко обнаруживаются), если только это не было абсолютно неотвратимо.
Некоторые люди не понимали этого и когда необходимость минимизировать передачи сопровождалась метеорологическими трудностями, которые делали невозможным установление связи, возникали последующие недоразумения с кораблями, рискующими самостоятельно выходить на огневые позиции, когда открывать огонь не требовалось. Я был удивлен, а иногда и рассержен отсутствием понимания в штабе, ответственном за координацию этих действий. Иногда мне казалось, что последствия крайне изолированного и уязвимого положения в 20 милях в тылу врага не были поняты.
Ночь была очень ясная и очень холодная. ПГН-1 была частью охраны периметра, в то время как копался и загружался схрон. Мы лежали в мшистой траве, лед хрустел у нас под локтями и коленями, время от времени нас охватывали приступы зубовного стука и неудержимой дрожи. С того момента, как мы забрались на борт вертолета на «Эвенжере», все оружие было взведено и поставлено на предохранитель. Но затем, в лунной тишине, один из парней выстрелил, с шокирующей и пугающей внезапностью. Я убедился, что никто не пострадал, и мы стали ждать. Если поблизости есть вражеский патруль, они наверняка проведут разведку.
Кроме того, основная часть нашего патруля, копавшая схрон, теперь будет находится в максимальной боевой готовности на своих огневых позициях, готовая иметь дело с любым движением — а мы были перед ними. Если я попытаюсь пойти обратно и рассказать им, что произошло, меня, вероятно, застрелят. В конце-концов пришел Энди Эббенс, очень обеспокоенный тем, чтобы никто не пострадал. Он догадался, что произошло и сам пришел проверить. Работа над схроном продолжалась.
Эти «небрежные разряжения», как они описаны в руководствах по военному праву, очень опасны, часто приводя к серьезным ранениям и смерти. Обычно они приводят к тому, что виновного обвиняют в совершении преступления, а затем сурово наказывают. Поскольку нам предстояло отсутствовать больше недели, и виновный не только сознавал последствия своей ошибки, но и испытывал отвращение к самому себе, я немедленно сказал ему, что он должен мне выпивку и забыть об этом. В этих тревожных обстоятельствах одно лишнее беспокойство, каким бы маленьким оно ни было, может оказаться слишком большим и поставить вас на край пропасти. Он все еще должен мне выпивку…
Оставшиеся часы темноты мы провели копаясь в торфяном склоне, затем разложили наши пончо и камуфляжные сети поперек ямы. Построив торфяные стены и покрыв их дерном, мы скрылись в болотистой местности.
Следующий день был ужасно холодным, мы провели его, дрожа и трясясь, на торфяном склоне, не имея возможности выйти из наших холодных мокрых нор до наступления темноты. При таких обстоятельствах время течет очень медленно, и необходимость вылезать из спального мешка и каждые несколько часов валяться в грязи в качестве часового — это удручающе скучно.
Наконец, на закате, после подъема, мы собрали вещи и двинулись в сторону горы Брисбен. Группа, котоаря должна была наблюдать за позициями противника, поднялась на гору, где они должны были окопаться, для наблюдения за горой в течении следующего дня, прежде чем вернуться к нам, с докладом свободна ли гора от противника или с достаточной информацией, для организации атаки следующей ночью.
На следующую ночь было еще холоднее и на нашей новой позиции земля была полностью промерзшей. Мы со Стивом Хойландом пытались выкопать яму на двоих, но она обвалилась и нам пришлось начать все сначала. Это совершенно безнадежное чувство, когда мелочи идут не так, в этих обстоятельствах было довольно катастрофическим в то время. Затем последовал еще один очень холодный день в торфяннике.
В ту ночь мы получили кодированное сообщение от нашей координирующей ячейки на «Фирлессе» и решили отложить дальнейшие действия, пока мы его не расшифруем. Это оказалась свежая информация о противнике в нашем районе, и предупреждение не трогать никакого аргентинского снаряжения, которое мы можем найти, так оно, вероятно, заминировано. (Кто-то видимо подорвался и это было общее предупреждение). Группа на НП перешла на новую позицию на горе.
2-го июня был еще один очень холодный день, с постоянным дождем, превратившим торфяное болото в берег реки. Я чувствовал себя персонажем из «Ветра в ивах» (сказочная повесть о жителях берега реки — м-ра Водяной Крыс, м-ра Крота, м-ра Жабса и т. д. - прим. перев.) Теперь здесь было умопомрачительно скучно и холодно. Мы решили послать все три группы на разведку оставшихся позиций противника одновременно. Когда гора Брисбен была зачищена, мы исключили из нашей операции ключевой участок суши. Мы надеялись, что «арджи» уже улетели в Порт-Стэнли, оставив наш район.
Мы снова переместили штаб патруля, на позицию, нависающую над зоной высадки, для нашей возможной эвакуации. Мы очень глубоко зарылись в торф и поставили палатку на двоих, прикрыв ее дерном так, что можно было стоять рядом и не знать, что мы здесь. Теперь, когда нас было внутри четверо, было относительно тепло и сухо и мы могли провести долгий день болтая и готовя чай.
Внутри мы включили рацию на частотах патруля, на случай, если три секции о чем-нибудь сообщат. Погода за окном сменялась то проливным дождем, то мокрым снегом, то густым туманом. Холод был постоянным и всепроникающим. По ночам, или в период густого тумана, мы выползали из своей норы по зову природы, присаживались на корточки поближе друг к другу и шепотом беседовали. В нашем четырехместном приюте мы рассказывали истории о том, как провели прошлое Рождество, где собирались напиться, когда вернемся домой, о том, что нас больше всего смущало и так далее. Я познакомился с каждым пабом и баром в Мидлсборо, родном городе Стива Хойланда. Я чувствовал, что могу пойти туда сам, узнать каждое место и чувствовать себя там как дома.
Эти тоскливые мысли были привычными воспоминаниями людей, привыкших находиться вдали от дома и семьи, разговоры о чистом эскапизме, когда у каждого человека был свой рассказ и другие ему задавали вопросы, даже напоминали о деталях, которые он упустил — так как мы все слышали эти истории по нескольку раз, продлевая психологическое отвлечение. Мокрые стены палатки и звуки артиллерийского огня временами совершенно забывались.
По ночам мы слушали Всемирную службу. «Арджи» выкладывали новости, но почему-то только в десять вечера. Этот странный период в нашей жизни совпал с закрытием новостей по Экспедиционному корпусу, которое, как я позже узнал, было введено когда боевое обеспечение переправлялось из Сан-Карлоса в горы для подготовки к последнему штурму Стэнли.
Каждую ночь мы надеялись получить известия о большом наступлении , но говорилось только о «укреплении» на горе Кент или сбросе агитационных боеприпасов на войска аргентинцев, с призывами о сдаче на испанском. Каждый вечер мы спорили (как делали постоянно на протяжении всей кампании) о том, когда же наконец они обретут здравый смысл и сдадутся.
Позже, когда мы плыли домой, я поговорил с Робертом Беллом, говорящим на испанском и он пояснил, что листовки, сбрасываемые «Харриерами» были на «испанском Би-Би-Си», который мало кто из аргентинских солдат мог понять. По его словам, если бы кто-то это и сделал, он нашел бы фразеологию забавной, а не пугающей, внушающей благоговейный трепет или подрывающей моральный дух.
Мы слышали непрерывный обстрел днем и ночью, особенно из больших 155-мм полевых орудий противника. Кроме того, была высокая активность авиации, с звуками реактивных самолетов и зенитного огня, идущих от Стэнли (мы надеялись, что это британские «Харриеры» на бомбежках). Вертолеты летали днем и ночью в нашем районе, который, как мы знали, был занят противником. Несколько раз 155-миллиметровки противника выпускали в нашу сторону несколько снарядов, но недостаточно близко для серьезного беспокойства.
Мы потеряли со всеми радиосвязь. Наши патрули могли с нами разговаривать, но сохраняли молчание — обычная ситуация, они не передавали информацию, пока у них не было чего-то для сообщения. Мы не могли связаться с «Фирлесс» длаже используя несущую частоту (используя азбуку Морзе), так как местные условия были скверными и радист на борту мог принять только обрывки наших сообщений. Мы проводили ночь за ночью, бродя по округе, пытаясь установить связь с разных позиций.
С КВ-радиостанциями было чистой удачей, когда вы случайно натыкались на место, где можно было наладить связь. Двадцать шагов могли превратить шумящее месиво в четкую, похожую на колокол, передачу. Наземные радиосети, которые были гораздо ближе к нам, чем «Фирлесс», использовали те же радиостанции, что и мы, и мы знали, где они (приблизительно) находятся, что бы ориентировать наши радиоантенны. Они стали намного четче, возможно оттого, что мы подошли ближе, пока наконец, мы не смогли установить связь. К сожалению, у нас не было правильных кодов для их сетей, но они пересылали наши зашифрованные сообщения на корабль. С помощью этого хитроумного метода мы смогли передать информацию, что по нашему мнению, район чист от противника и что когда мы будем в этом уверены, мы сообщим.
Патрули не нашли абсолютно ничего, поэтому мы отозвали их обратно, предположив, что аргентинские вертолеты, которые мы слышали, должно быть вывезли свои войска в аргентинскую «крепость Стэнли». Патрули нагрянули в следующую ночь и опустошили тайник, так как исчерпали запасы провизии. Наше сообщение о том, что мы завершили передислокацию и район чист, было закодировано и отправлено вместе с запросом на эвакуацию.
Нагрузка на вертолеты, используемые для переброски припасов, особенно артиллерийских снарядов, была так велика, что нам пришлось ждать три дня, прежде чем они прибыли за нами. Мы съели всю нашу еду и представляли себе горячий душ и еду на тарелках, пока сосали наши последние ириски «Ролло» и грызли галеты «АБ».
Когда вертолеты наконец прибыли, они сели в 1500 метров к северу от нас. Когда мы не появились, они ушли, и только благодаря крепким словечкам по рации с центром управления полетами вертолетов, переданным по извилистой коммуникационной цепочке обратно на корабль, мы убедили сделать их еще одну попытку забрать нас. К счастью, тот же вертолет вернулся, дозаправившись за это время, иначе бы мы могли спокойно прождать еще три дня. Как только их двигатели стали слышны вдалеке, мы отказались от осторожности и любых попыток сохранить скрытность, зажгя оранжевые дымы, чтобы привлечь их внимание.
Прибыли два «Си Кинга», на одном из которых был командир эскадрона SBS Джонатан Томсон и его сержант-майор, а также другие бойцы SBS. Энди и еще несколько человек, не считая их «бергенов» были таинственным образом взяты на борт и «Си Кинг» без всяких объяснений улетел. Остальные начали грузить снаряжение и людей на второй вертолет, который поднялся вверх и дрожал на высоте плеч, прижимаясь к земле.
Я вскарабкался на борт третьего «Си Кинга», который взлетел и с воем помчался на север, держась очень-очень низко, огибая каждую долину и холм. Мы понятия не имели, куда направляемся — на корабль в море, или в бомбоубежище, или в траншею, или в палатку в Сан-Карлосе, или в Тил-Инлет. Кто-то (очень осторожно) привлек внимание пилота. Он сказал «Сан-Карлос», так что мы все надеялись, что это означает «Интрепид» и душ, стирку и горячую еду, а не береговое базирование. Я очень рад был видеть его знакомый док и плоскую задницу и диспетчера на рулежке, машушего нам внизу.
Полет над Сальвадором и Тилом занял 30 минут. Когда мы уходили на операцию «Брюэрс Армс», все эти районы были заняты противником и летать над ними можно было только ночью на бреющей высоте. Теперь вертолеты летали днем. Так что, хотя война еще не закончилась, как мы надеялись, мы явно продвинулись вперед.
Те же знакомые дружелюбные лица, как обычно, торчали у иллюминаторов центра БЧ-6, выходящего на летную палубу. Рой Лейни помахал нам рукой и поприветствовал на летной палубе. Но наше счастье было недолгим. Таинственный «Си Кинг», который первым забрал Энди и нескольких ребят, направлялся в поселок Сан-Карлос с гробом на борту для похорон. «Киви» Хант, один из самых опытных командиров SBS, был убит в ходе другой операции и они подобрали его ближайших друзей, что бы взять их на прощальную церемонию. Это был горький момент, особенно когда мы узнали, как это произошло. Группа Киви была высажена флотским вертолетом не в том месте. Пытаясь выйти в свой район, они попали в засаду патруля SAS.
В ту ночь, в разореной оружейной «Интрепида», превращенной в узел связи, мы попытались устроить поминки по Киви. На самом деле, это не сработало. Мы все слишком устали, что бы сделать больше, чем выпить банку или две пива каждый. Энди попросил тишины.
«Я не знаю, что сказать… Я никогда не делал этого раньше и надеюсь, мне не придется делать этого снова. Тост, пожалуйста… за отсутствующего друга, Киви Ханта.»
На несколько долгих секунд воцарилась полная тишина. Потом кто-то сказал мне: «Ну и на каком корабле ты возвращаешься домой, босс?» Я твердо сказал в тишине: «На «Королеве Елизавете 2». Никаких сомнений». Пока я говорил, и это было настоящей пыткой, попытаться выдавить жалкую шутку, вокруг нас спонтанно вспыхнули разговоры.