Война закачивается тогда, когда похоронен последний солдат

Мальчик тяжело дышал из-за обилия пыли, которую давно уже не вытирали в этом помещении. Из-под щелей он видел, как несколько силуэтов столпились возле девушки, стоящей в центре комнаты, и кричали на нее на своем тарабарском языке. Один из них, отличавшийся от остальных боевиков чистотой и опрятностью своей формы, подошел к девушке, окинул ее оценивающим взглядом и отнял что-то, что ей было очень дорого, судя по тому, как бесстрашно она ринулась на обидчика.

Боевики, явно желающие спасти своего командира, накрыли девушку свинцовым дождём, а звуки выстрелов заглушили крики маленького испуганного мальчика за стеной. Пули, попавшую в эту бесстрашную девушку, не смогли достичь малыша. Если бы мальчик находился левее или правее, то был бы уже мертв, его не спасли бы тонкие стены и деревянная перегородка, за которой он и наблюдал за всем этим ужасом. И ему хотелось кричать, кричать не переставая. Кричать от боли, кричать от ужаса.

— Ариадна!.. — хотел было закричать он, но тут же почувствовал, как кто-то крепко зажимает ему рот и закрывает глаза.

— Ты хочешь, чтобы нас всех убили!? — тихо процедили ему на ухо перед тем, как все стало тихо.

За стеной кто-то закричал от боли. Это был мужской крик, переходящий в нечеловеческое визжание. А мальчик заплакал. Скорее от страха. Он еще не успел осознать, что больше никогда не увидит свою сестру.

— Безумная! Она лишила его глаза! Зачем она это сделала?! Теперь нас всех убьют!.. Надо отдать его им, и нас не тронут! — шептала женщина, держащая мальчонку. Она ослабила хватку, из-за чего мальчик наконец опять мог смотреть, правда, он уже находился в другом помещении и не мог увидеть, что стало с сестрой. Соседские дети испуганно смотрели на него, как маленькие мышата, над которыми прошуршала крылатая птица.

— Нет. Мадэ. Бери его и детей, и уходите через сад.

— Папа! Ты с ума сошел!? Что ты придумал!? Я никуда не…

В собеседнике женщины мальчик признал соседа — неприятного седого цыгана с неухоженной щетиной, густыми усами, серьгой в ухе, в шапке-ушанке. Родители просили держаться от него подальше, так как за цыганами водилась дурная слава, а старик Гожо к тому же был горазд выпить. В одной руке он сжимал сложенную напополам двустволку, которая явно видала лучшие дни, а в ладони другой перекатывал друг через друга два патрона, которые чуть позже распределил по стволам. Затем, тряхнув винтовкой, он привел её в боеготовое состояние.

— Мадэ. Это единственный шанс спасти твоих детей. И этого мальчонку. Уведи его отсюда. А дальше делай с ним, что хочешь. Но если отдашь его этим... Я тебе этого никогда не прощу.

Мадэ не посмела ослушаться отца и, быстро взяв в охапку заранее приготовленную сумку со всем необходимым, увела своих детей и сербского мальчика через погреб, выходивший в заросший, такой же неухоженный, как и борода старого цыгана, сад. Старик Гожо взглянул в окно. Под его дверью стояло несколько солдат, и серые тучи безмолвно плыли по небу в окрестностях деревни Радонич. Сжимая двухстволку в руке, он в последний раз махнул рюмку ракии. Дурная привычка не давала ему покоя даже перед трагической гибелью. Если бы не война, он обязательно бы помер от уже имеющегося цирроза печени. Но старик Гожо решил все иначе.

***

Утро Даниэля Де Вриса началось не с кофе и круассанов, а с того, что его организм уже в который раз ненадолго забыл, что такое дыхание, сразу после пробуждения. Это была довольно неприятная процедура, в ходе которой он много хрипел, пытаясь вдохнуть спасительный глоток воздуха. Где-то через минуту ему удавалось задышать, но каждый раз во время таких приступов он ощущал близость смерти.

Ночью ему снился кошмар, один и тот же кошмар, что преследовал его уже долгие годы. Крик. Выстрел. И две бледные ладони.

Еще несколько минут после этого он пытался прийти в себя, после чего шел в душ. В ванной все еще стояли различные женские принадлежности, которые сюда притащила его девушка. Вспомнив о том, что они недавно расстались, Даниэль окончательно испортил себе утро. Он любил её. Любил по-настоящему. И собирался на ней жениться. Они были счастливы, объездили половину Европы и Азии, планировали семью. Но все изменил один случай.

Дани и его возлюбленная заглянули в один из антикварных магазинов Антверпена после помолвки, чтобы выбрать подарки для матери его будущей супруги.

С тех пор прошло совсем немного времени.

— Малыш, правда, я у тебя умница? Все сама нашла, осталось только прийти и купить. — девушка ожидала услышать похвалу, глядя в глаза своему благоверному, но вместо этого удостоилась поцелуя. Хотя похвала все же последовала.

— Да, ты просто чудо. Не знаю, что я без тебя делал бы. Я ведь не мастер подбирать хорошие подарки.

— О да, когда на нашу годовщину ты принес мне кота, на которых у меня аллергия, я в этом убедилась...

— Ну прости. Кстати, как там мистер Дженкинс, не сильно шкодит?

— Нет, мама в нем души не чает, все время выкладывает фото с ним в инстаграмм. Его фотографий там уже больше, чем моих, представляешь!?

— Ну, ты же уже взрослая девочка. Пора уступить место коту.

— Дани!..

— Я могу помочь Вам, молодые люди? — обратился к парочке мужчина восточной внешности, возрастом приблизившийся к половине века. В его лице Даниэль увидел знакомые черты. Но затем прогнал это ощущение, будто было оно неприятным наваждением.

Или нет?
Крик. Выстрел.
Показалось.

Дани, как и любой фламандец консервативных взглядов, предвзято относился к приезжим, французам и валлонам и потому заискивающая улыбка, надпись “Асмир” на бэйджике и внешность продавца сразу вызвали у него недоверие.

— Да! Здравствуйте! Я Стефания, это мой жених — Даниэль. Я звонила вам по поводу кулона.

— Очень приятно, молодые люди, меня зовут Асмир… Кулон?.. Ах да, припоминаю. Кулон с серебрянными вставками. Изящная вещь. Очень изящная вещь. Любая женщина будет в восторге от неё...

— Да, совершенно с вами согласна!.. Можно на нее посмотреть, пусть мой жених тоже на него взглянет!..

— Конечно, конечно!.. — мужчина приободрился, как чувствовал бодрость всякий торгаш, знающий, что его жертва уже на крючке.

Даниэль как раз чувствовал себя беспомощной рыбой, зная, что Стеф не могла выбрать для её матери что-то, что не ударит по его финансам, будто ядерная бомба по Хиросиме.

— Взгляните, молодой человек... — с хитрым прищуром и хищной улыбкой продавец ловким движением вытащил из-под прилавка роскошный серебрянный кулон, на венце которого красовалась небольшая виноградная гроздь, выполненная из черного оникса.

Он никогда не хотел возвращаться обратно. Крик. Выстрел.

У Даниэля пересохло в горле. Ему стало тяжело дышать. Сердце неприятно защемило. Он был прав.

— Откуда ты... откуда это у вас?...

— Выкупил у одной чудной семьи сербских беженцев на Балканах. Бедные, несчастные люди, которые бежали от войны. Но тех денег, что я им дал за этот бесценный подарок, должно было хватить им, чтобы начать жизнь заново… Может быть, даже где-то неподалеку, кто знает?

Стефания взглянула на своего мужчину. Даниэль болезненно поморщился. Она знала, что тема беженцев почему-то была для него довольно неприятной, хотя он никогда не рассказывал почему. И такая реакция подсказывала девушке, что сделка не состоится и из этого магазина придется выйти с пустыми руками, что не входило в планы Стефании.

— Может… Кхм. Извините. Это все черный оникс. Действует на меня, как криптонит на Супермэна. — Даниэль нашел в себе силы пошутить, после чего громко откашлялся.

— Знаете, пожалуй, я покажу вам другие кулоны, у меня их много, да и даме, думаю, нужен более яркий экземпляр, — торговец начал было прятать кулон, но Де Врис остановил его.

— Дайте мне на него взглянуть поближе. Могу я его потрогать?.. — получив утвердительный кивок, Даниэль провел пальцами по искуственным виноградинкам и тяжело выдохнул. Вернув кулон обратно, он пристально вгляделся в лицо торговца. Только сейчас он заметил, что его бровь прерывается достаточно тонким, но все же еще не исчезнувшим рубцом, который плавно перетекал на застывшее, явно травмированное веко. — Простите за нескромный вопрос. Вы случайно, не занимались единоборствами?

Крик. Выстрелы. Только лишь в голове Даниэля.

— Что?.. С чего вы взяли?..

— Ваш шрам. Совсем как у меня. — Даниэль указал на свой шрам, рассекающий правую бровь. — Я свой получил после того, как пропустил хай-кик от спарринг-партнера, который не любил стричь ногти на ногах. Рассечение было знатное, все татами залил кровью.

— Нет, нет, что вы. Это… производственная травма.

Даниэль обратил внимание на то, как неестественно отражался свет в глазах Асмира. Вернее, в одном глазу, как будто он был неживой. Со вторым все было в полном порядке.

Ладонь, закрывающая рот. Ладонь, закрывающая глаза. Только лишь в мыслях Даниэля.


Все стало ясно. Он понимающе кивнул.

— Что ж, с такими травмами надо быть осторожнее, вы могли и глаза лишиться, не так ли?.. Впрочем… Это не мое дело. Сколько стоит?.. Отлично. Я куплю его. — Даниэль похлопал себя по карманам, будто забыл что-то. — Ох черт. Только чуть позже. Забыл кредитку дома. Прости, милая. Мы обязательно вернемся, никому не продавайте этот кулон, пожалуйста. Договорились?..

Даниэль повернулся к своей девушке и взял Стефанию за плечи, чтобы не пожимать руку торговцу, который уже хотел было ее протянуть.

— Хорошо… Я подожду, пока вы не вернётесь.

Душераздирающий визг. Выстрелы. Крик. Ничего этого в реальности не происходило. Все было лишь в мыслях Де Вриса.

Когда они вышли из магазина, девушка остановила его. Стефания хорошо знала Даниэля, несколько лет совместной жизни не прошли даром, и она прекрасно понимала, что ее благоверный устроил в магазине какой-то непонятный спектакль.

— Милый, что-то не так? Я же вижу...

— Стеф... все в порядке, — это были последние слова Даниэля Де Вриса. Он уступил место кому-то другому. — Слушай. Кое-что произошло.

— Дани?..

— Дома, Стеф.

Позже они вернулись домой, где Даниэль, не откладывая дело в долгий ящик, объявил о том, что им нужно расстаться. По крайней мере, на некоторое время. Сложно себе представить бешенство женщины, которую внезапно бросает жених за три месяца до свадьбы. Разговор был очень тяжелым и перетекал в истерики, а также летающую по всей квартире посуду. Расставание было быстрым и очень болезненным, но Даниэль знал, на что идёт.

Достать пушку в Антверпене не так сложно, как кажется на первый взгляд, особенно если у тебя остались кое-какие связи с друзьями, выходцами из страны, которая была буквально растерзана войной. Друзья смогли предложить ему довольно плохой, дорогостоящий и очень шумный вариант. Старый добрый револьвер “Кольт Питон” в идеальном состоянии. Один из шести патронов Даниэль потратил сразу после покупки не очень-то метким выстрелом на импровизированном стрельбище — убедился, что револьвер в полной боеготовности. Насчет своей меткости он не беспокоился, револьвер ему был нужен для работы на близком расстоянии.

Зайти в антикварный магазин и избавиться от двух охранников лавки при помощи двух выстрелов из шестизарядного Магнума — было еще проще.

— Что!? Какого черта!? Н-н-не уб-би-бивайте меня!...

— Кулон. Быстро. — Даниэль ударил рукоятью пистолета по переносице продавца. После этого торговец стал гораздо послушнее и без всяких разговор вытащил искомый кулон.

— Ты кто такой?! Тебе что нужно!?

Даниэль грустно улыбнулся и нажал на спусковой крючок. Еще раз. И еще. И ещё. И ещё. Он нажимал много раз, но выстрела прозвучало всего три. Трех пуль хватило, чтобы превратить голову его собеседника в бесформенную кашу.

Единственный оставшийся в живых человек в комнате провел тыльной стороной ладони и кисти по своему лицу, чтобы оттереть налипшие кусочки мозга и черепа, которые помимо того, чтобы пристать к лицу Даниэля, теперь стали еще и частью интерьера роскошного кабинета Асмира.

— Вот и всё, Ари.

Вдали послышался звук полицейской сирены. Деян Груич сел напротив уродливо развалившегося тела бывшего полевого командира Армии освобождения Косово Эмира Ташчи, одного из наиболее активных участников резни в родовой деревне Деяна, Радониче, где жертвами АОК стали сербские, цыганские семьи. Впрочем, их жертвами также стали и албанцы, которые не разделяли взгляды АОК на геноцид сербского населения. Ташчи лично принимал участие в карательной операции до тех пор, пока не был ранен сестрой Деяна, Ариадной. Обозлившись после глупого ранения командира от рук сербской девчонки, албанцы ворвались в соседний дом, где их уже ждал старик Гожо. Теперь каратели понесли уже реальные потери. Перед смертью старый цыган успел пристрелить двоих албанцев и выиграть время для своей дочки и внуков, которые вместе с Деяном бежали из Радонича.

Деян взглянул на кулон его сестры, вырванный из рук этого ублюдка. Его сердце защемило, а из глаз Деяна выступили слёзы. Он не плакал уже двадцать лет, с тех самых пор, как на его глазах албанские националисты расстреляли его сестру. Мадэ, дочь старика Гожо с трудом исполнила волю отца и добралась до населенного пункта, где располагались войска югославов, и сдала мальчика местной полиции. Она была не в силах выкормить детей, особенно после потери дома, поэтому вскоре в детдом вслед за Деяном попали и остальные сбежавшие. Деян рос среди детей, как и он, осиротевших в ходе войн на Балканах, а дети Мадэ особенно невзлюбили его и при любой удобной возможности пытались ему нагадить, ведь для них он был виновником случившегося с ними несчастья. В какой-то степени это даже помогло Деяну, поскольку его забрала бездетная бельгийская пара, заметив, что один из малышей является изгоем для остальных. Бельгийцы забрали его и позаботились о нем, как о родном сыне, дав новое имя и фамилию.

Но теперь, двадцать лет спустя, Даниэль Де Врис снова стал Деяном Груичем.

Деян посмотрел в окно. Серые тучи безмолвно плыли под небом Антверпена. На стене висела двухстволка. Точь-в-точь такую же держал старик Гожо, готовившийся отдать свою жизнь ради своей семьи. И ради него.

Говорят, что война закончена лишь тогда, когда похоронен последний солдат. Если верить этой цитате Суворова, то война на Балканах не закончится никогда.