Руслан, гамарджоба! Первый вопрос. Любимый альбом Наива.

Жалеешь ли, что ушёл до того, как Наив стал коммерческой группой и смог позволить зарабатывать себе на жизнь?

Вот если веришь, не было такого момента, чтобы пожалел хоть раз в жизни. Никогда, ни разу за все годы! Стали коммерческими, не стали меня совершенно не ебало. Просто я так устал за эти годы, что было не до сожалений.

Нравится ли тебе группа Наив сегодняшнего дня?

Не могу на этот вопрос ответить полноценно, потому что бесконечно далёк от этой музыки и не знаю как она сделана хорошо или плохо. Я такую музыку не слушаю. У меня в коллекции нет ничего похожего даже. И я Наив сегодняшнего дня не слушал ни одной песни целиком. Только то, что мне Валера Аркадин прислал как-то раз: ссылку на тридцатипятилетие Наива, где всё поёт Коля Богданов, а Иванов ходит пьяный по сцене просто.

Это всё, что я слышал из нового Наива. Больше ни одной песни не знаю. Но если не считать "Я спокоен, я спокоен", которую написал Голант Саша, гитарист следующий после меня. Но эта песня группы Три 15.

Да, ей уже больше двадцати пяти лет!

Единственная песня, которую слышал. Она нравится, всё остальное просто не знаю. То, что слышал совершенно не привлекает, потому что я такую музыку просто не слушаю. И поэтому не могу судить насколько это хорошо. По-моему, это вообще, русский рок какой-то, в хорошем смысле слова. Но это не похоже на панк-музыку, мало рок-н-ролла там. В основном "цыганочка" с "тыгыдым" гитарами такими...

Вопрос от Коли Ялышева: Деда, ты когда книжку со своими армейскими похождениями напишешь? Твои истории на ФБ, штука термоядернее Гашека.

Книгу я написал, как и сборник стихов. Но эти рассказы согласно новому закону Российской Федерации были издательством Эксмо отвергнуты. Там наркотики, пьянство, нетрадиционные сексуальные отношения, фейки о советской армии. Короче, цензуру не проходят.

Редактор мой, с которой писал эту книгу, сборник стихов и сборник рассказов, она меня торопила. На что я сказал: "Валентина Павловна, всё равно это не пройдёт цензуру". А она: "Меня это не ебёт, ты мне обещал, у тебя дедлайн, блядь, присылай". Я отправил и она ответила: "Да, действительно, ты прав, не пройдёт. Сейчас нельзя такое в России".

Если нельзя выпускать официально через издательство, можно ли порционно частями через интернет? Мы могли бы также в Interesting Punk выложить определённые главы. Такой вариант возможен?

Нет проблем. Конечно, пришлю.

ОК, замётано. На будущее тогда обязательно воспользуемся. Следующий вопрос. Расскажите подробнее о создании альбома "Оптом и в розницу".

Это был последний альбом. Я уже узнал, что ухожу. Меня объяла такая ностальгия.

История очень смешная. Саша работал в банке тогда и он должен был профинансировать запись. Но потом он сказал, что денег нет. Мне пришлось обращаться к своей подружке-американке Джойс Миллер, которая дала деньги на запись, потому что смена была уже заказана. Потом Саша должен был написать тексты. Но не написал. Например, песня "Измена". Там была только "рыба". Саша на репетиции не ходил, он всё время пьяный был и всё время в банке работал. Богданов вместо него пел на репетициях. "Измену" с альбома "Оптом и в розницу", помнишь?

Конечно, помню.

Текста не было. И Коля её пел: "Это всё обычные пельмени, это всё картошка с колбасой", чтобы ритмически просто попадать, а потом Снейк говорит: "Так, у нас смены на запись начинаются, а текстов нет". Я сел и за две ночи написал полностью всё на "Оптом и в розницу".

Продуктивно.

Сашина только "Суперзвезда", если не ошибаюсь. Те, кто знают западную музыку конца семидесятых — начала восьмидесятых годов, легко услышат там отсылки к различным группам, которых я любил в то время. Police, Nina Hagen, Sigue Sigue Sputnik, то, что нравилось всегда. Так вот я мыслил. Нет плагиата, есть отсылки под что стилизована каждая песня. Глупо сейчас говорить. Я уже, во-первых, не помню песен, предметно нужно говорить какая к чему.

Если в интернете найти и посмотреть как мы записывали альбом, Шурик, который вообще ни сном ни духом, поёт по бумажке, текстов не знает вообще. Потому что тексты написал я (смеётся).

Очевидное-невероятное.

Пиздец, на студии Союз писались по бумажке и бывало, что и по фразам. Например, "утро-вечер" во вступлении я так и не смог добиться, что он пел прямо в долю как гитара играет. Нет нихуя, всё равно размазал говно по стеклу, блядь, по окну (смеётся). То есть, он не готов был просто, к сожалению. Вышел совершенно незнакомый материал музыкально, совершенно незнакомый материал текстуально. Поэтому поёт по бумажке там. Смешно смотрится это всё.

Как создавался альбом предыдущий "Посталкогольные страхи" в плане звука и текста?

"Посталкогольные" написал в основном Денис Петухов и половину песен спел. Моя только одна, которая начинается "Однажды утро не наступило, а просто окно поменялось свой цвет".

Фильм про меня.

Единственная песня. Это вот мои и текст, и музыка. Остальное писал Петухов и, по-моему, одну песню Саша, если не ошибаюсь. Но, честно говоря, не помню.

По музыке, значит, приехал Билл Гулд, из Faith No More чувак со своим звукоинженером. Мы писались на Союзе тоже и он взял, купил за свои деньги, блядь, дико длинный шнур. И комбик, в который я играл, унёс в подвал, представляешь? И там поставили микрофон, блядь, в подвале, и это действительно подвальный звук, прямо гаражный.

Андеграунд.

Да, андерграунд, совершенно. Звук брали именно этот, поэтому он такой тупой. Никакого дабл-трека даже не понадобился. И он запретил использовать какие-либо примочки, когда я играл на гитаре, а использовал просто перегруз на восьмисотом Маршалле. Больше никаких примочек не было, никаких обработок, ни компрессоров, того, что я широко использовал, когда писал другие альбомы, вообще ничего. Только голый перегруз и ручка громкости.

И было очень прикольно с ним. Билл приехал, первым делом купил 20 грамм кокаина. Сразу говорит: "Есть где купить?" Да, можно купить, у меня знакомый барыжил. И мы взяли 20 грамм кокоса. Ну и всё. Вопросы есть? Вопросов нет. Вот так вот.

Интересуют проекты Ground Beat и Butch. Как репетировался и записывался материал для альбома "Optical Wings"?

Абсолютно случайно познакомился с одним из бывших барабанщиков Звуков Му. Создатель Игорь Жигунов , сделал полностью музыку. Вокалистку привёл я. Она жена парня, который писал Тату тексты, забыл фамилию. Как же его зовут?

Шаповалов был продюсер, а тексты и музыку им много кто писал [В итоге оказался Валерий Полиенко].

Музыку-то я знаю. Основной текстовик был такой, забыл. Валя Атаханова — певица, его нынешняя жена и мать его детей. Мы жили рядом, очень её хорошо знал и привёл туда, в Ground Beat. Всю абсолютно музыку сочинил Игорь Жигунов. Я только на гитаре играл. Записывались мы на Окуляр Рекорд. Был такой спекулянт пластинок, я знал его с детства, когда сам был коллекционером пластов. Были два основных таких монстра Липницкий Саша…

Из Звуков Му?

Басист, да, а второй Окуляр. Такой пират, кличка Очки, потом сделал лейбл Окуляр Рекордс. Ему нравился индастриал, вообще электронное звучание. И он предложил Ground Beat записаться, Thaivox, где пела Тутта Ларсен, ведущая MTV, и кому-то ещё. Звукоинженером на Окуляр Рекордс работал чувак из группы Шах. Гитарист-трэшер, фамилия Гарсия. Мы выпустили с ним "Optical Wings".

Сложно было это совмещать Ground Beat с алкогольными излияниями и деятельностью Наива в то время?

Нет, времени было полно. Ещё раз повторюсь, Саша Иванов работал брокером в банке у Мамута. Мы не могли делать турне полноценное, а могли уезжать только в пятницу вечером и в понедельник утром должны были вернуться в Москву. Поэтому гастролей не было, но предложений поступало много. Мы просто не могли себе позволить. Насчёт "Dehumanized" было предложение от моего друга французского. Реми - богатый человек, владеет виноградниками в Бордо. Он сказал: "Если хотите, я вам сделают турне, потому что во всех сёрферских барах на побережье Франции звучит "Dehumanized". Альбом стоит просто в жёсткой нотации на всех радиостанциях маленьких. Поехали! Хотите, сделаю тур месячный, туда-обратно по побережью?". Я передал Саше. Саша: "Сколько мы заработаем?" Я отвечаю: "Не знаю, штуки по две грина. Ну, это максимум". Он говорит: "Нет-нет, я здесь больше заработаю, потом не могу ехать на месяц". И в общем, мы не поехали. Поэтому группа не турила и времени было до ебени матери. Конечно, я мог совмещать. И третью группу бы совмещал.

Как раз вопрос про Butch.Кто первым попал в аккомпанимирующий состав Елены Погребижской: Ступин или Петухов?

Butch был уже после моего ухода из Наива. Бучч писал мой друг Серёжа Петухов. Бешено талантливый человек делал весь материал. Я играл на гитаре, а остальные все из Маша и Медведи. То есть на второй гитаре Хоттабыч (Слава Мотылёв), другой Слава Козырев (Зелёный так называемый) на барабанах и басист Денис Петухов, который тоже играл раньше в Наиве. А Погребижскую позвали туда петь. Это не её состав был. Она писала только тексты, больше ничего. Я тоже там музыку вообще не писал, ни одной песни, но делал все гитарные аранжировки. То есть Серёжа Петухов при всём таланте и вообще гениальности, он не брал это на себя просто, хотя у него классическое гитарное образование. Он решил: "Всё, не буду гитарой заниматься. Руслан, возьми на себя". И все аранжировки делал я, то есть полностью риффы, все проигрыши.

Был ли Butch более востребован и коммерчески успешен в сравнении Наивом?

Да, у нас было очень много частных и дорогих концертов. Мы играли большие фестивали. В Минске, в Киеве, где мы только не играли, корпоративы, в клубах много выступали. Но потом Козырев Миша почему-то не поставил "Всё равно я встану" в горячую ротацию, хотя песня заняла первое место в Чартовой дюжине. Но он решил, что это накрутка искусственная, блядь. Потом мы посрались с Погребижской очень сильно все вместе. Она начала выёбываться, командовать группой. После того как Butch в оригинальном состоянии распался, она набрала каких-то музыкантов себе непонятных из Краснодара. И вместо того, чтобы играть симфо-рочину электронную, начала подъездный такой рок, дворовый. Втроём стали играли, гитара, бас, барабаны. Короче, она подумала, что будет как группа Total, но не сделала так и ушла из музыки. Butch тоже недолго существовал. Серёжа Петухов впал в депрессию из-за семейных неприятностей и состав сам по себе распался. Мы перестали играть вместе. Но это были хорошие два года, нормальные.

Что вспоминается о совместном музицировании с Les Primitifs?

Это Володя Лебедев, мы с ним учились в одной школе франкоязычной. Его гитарист Рома Шахновский уехал во Францию и Володя пришёл ко мне: "Нам предлагают сыграть в Горбушке на фестивале Учитесь Плавать. Что делать? Давай ты сыграешь?". Стали репетировать. Мы были собутыльники-соседи. Я с ними репетировал, репетировал и до того дорепетировался, что Дрозд, владелец студии Black Bird, услышал эту всю хуйню и сказал: "О, я буду вас писать". А у нас денег нет, группа была совсем маленькая. Он решил: "Не надо никаких денег! Ребята, я вас запишу". И мы записали целый альбом.

Но я там был просто гитаристом, аранжировки делал. Писал всю музыку Володя Лебедев. И тексты, но очень безграмотные потому что он французский плохо знал. Но всё равно более-менее ничего, понятно. Всё-таки спец.школа есть спец.школа, хоть ты и двоечник. С Les Primitifs мы прекрасно совершенно сотрудничали, замечательно играли вместе. Самое удивительное, что Володя никогда не скажешь поклонником какой группы был, самый главный фэн и знаток.

Русская или иностранная?

Иностранная. Вот никогда не угадаешь.

Depeche Mode?

Beatles! Он слушал только их. На пластинке, которую записали, есть один кавер, единственная песня на английском языке. Но потом Володя запил очень сильно. То есть все мы бухали, но он прямо запил совсем. И перестал заниматься Les Primitifs. Решил, что всё, нахуй, нечего делать больше, потом когда девушка у него сторчалась любимая. Затем у него домашние неприятности были. Басист Данила начал колоться и барыжить. В общем, группа распалась. Как случайно собралась, так же и разъехалась.

Интересно про Boozeman Acoustic Jam: как произошел поворот от панк-рока к кантри-рокабилли, что на это повлияло, что больше нравится, в конце концов?

Это полностью мой проект, где половина песен была написана для следующего альбома Наива. Мы играли на улице с Архипом постоянно, лет 20. Я вообще любил это. Дело не в деньгах, а просто в самом процессе. Я тогда работал начальником склада. Денег было дохуя. И Лёша говорил: "Вот гитара всех заебала. Вот если бы банджо было". А папа мой живёт в Америке. Я позвонил и попросил прислать банджо. Сам увлёкся инструментом, стал играть, хуякc поступил в бесплатный виртуальный университет bangohungout.com. Отучился три года в нём, играл блюграсс. Как только начали присылать задания переложения для банджо классики, всякие Паганини, Бетховен, я слился потому что это мне не нравилось. Но если сыграть песни песни Boozeman'a соответствующим образом и аранжировать, получится панк-рок. Просто настоящий, конкретный панк-рок, если убрать банджо и скрипку. Так что тут не могу согласиться с тем, что резкий поворот произошёл. А нравится мне, конечно, гораздо больше.

Например?

Всегда был всеяден. Меня называли вообще мудаком беспринципным потому что слушал одновременно Abba, Донну Саммер и Deep Purple c Led Zeppelin, Металликой, Mötley Crüe и Duran Duran. Oчень я люблю, конечно, disco, funk концa семидесятых годов, soul , street style, американский, негритянский. Это предпочтительнее всего сейчас. Люблю понастальгировать, особенно по пьяни, поставить то, что любил в детстве.

Рок-музыку не слушаю в чистом виде, только некоторые вещи. Вообще, обратил внимание, что у меня очень, не знаю, хорошая или хуёвая черта: могу группу не любить, а вот какой-нибудь альбом очень. Например, у Tears of fears oдна песня мне нравится. У Kiss единственная пластинка - "Dynasty", которую все ненавидят. У группы Metallica, которую я сам ненавижу, "Kill ’Em All" нельзя не слушать. Это прекрасный диск! Не знаю, кто там играл, но по-моему, охуенный. Slayer тоже не люблю, но "Raining Blood" отличный. Venom никогда не нравились, но "Black Metal" пластинка просто охуенная и так далее, и так далее. Поэтому не могу сказать, что я слушаю какую-то музыку предпочтительнее всего.

Концерт последний, куда я ходил... Была такая группа Chic, где играл гитарист Нил Роджерс. Потратил кучу денег, во-первых, доехать до Black Sea Arena (я в Батуми живу), заплатить за жильё, за билет. Я потратил кучу денег, но на них пошёл, потому что это пиздатый диско, фанк конца семидесятых годов. И два часа шоу, просто ебанись! Людям по 70 лет, они такое выдают, что можно просто О-ХУ-ЕТЬ.

Меня в основном сын просвещает. Есть такая группа Jinjer, украинская, которая записывается в Штатах. Очень их люблю. Но честно говоря, не слежу.

Сейчас как-то люди перестали делать альбомы, синглы в основном. Ну и здорово. Очень нравится то, что делает Noizе MC. Прекрасно аабсолютно всё. Любую вещь называй - охуенно. Noizе MC мне нравится. Пожалуйста, такой человек.

Он очень талантливый и разносторонний, да.

Бешено талантлив! Ваня просто просто гений какой-то, на всём играет, поёт, пишет тексты, сам записывается. Noizе MC из современных русских групп мне очень нравятся. То, что он делает и выкладывает, не перестаю восхищаться.

Такие вот вещи. Так что я не могу сказать, что что-то нравится в стиле. Но в основном это джаз-фанк.

Последние вопросы всё равно сводятся к Наиву. Кого из гитаристов,сменивших тебя в Наиве, ты можешь похвалить или наоборот покритиковать? И за что?

Никого покритиковать не могу. Похвалю Сашу Голанта, который сразу после меня пришёл. У него была замечательная гитара, замечательные звук и техника. Он прекрасный мелодист, всегда мне нравился. Жалко, что его убрали оттуда. Ну ладно, хуй с ним. Потом Валера Аркадьин, конечно, тоже прекрасный гитарист. Единственное, что всегда казалось, что он усложняет немного. Сужу по тем вещам, которые сам написал в Наиве "Пошли все в жопу", "Суперзвезда", что-то ещё. Те вещи, которые сам аранжировывал, мне казалось, что он немножко усложняет. А так прекрасный музыкант.

После него играет Коля Стравинский.

Коля просто гений гитарный. Он пиздец великолепен. Не знаю где он сейчас живёт: в Америке или в России?

Вернулся. Недавно была акустика в Санкт-Петербурге и Москве.

Стравинский просто прекрасен. Он, конечно, очень-очень убедителен. Мы с Коле Богдановым в контакте.Он присылал видео, где на концертах Стравинский с ними прекрасно играет. Но он барабанщик, понимаешь, изначально. Это сразу чувствуется. Очень тонко чувствует все акценты гитарные . Все хорошие гитаристы, не могу сказать ни о ком ничего плохого о музыкантах этих.

Было бы интересно узнать о том, как ты начал играть на Наиве? То есть мы закончим вопросом об истоках с самого начала.

Дело было так. Я пришёл из армии, а Саша ушёл туда и вернулся уже с группой Новые Арлекины И Вольтижёры. Там играли Максим Кочетков на бас-гитаре, сам Саша на гитаре, на клавишах тоже их сослуживец Лёша Гончаров. Барабаны пускали с Casio, рок-1 и рок-2 ритмы. Как-то раз я их встретил. Мы с Сашей были соседи и и друг друга хорошо знали. И меня Саша в группу Новые Арлекины И Вольтижёры не приглашал. Он попросил помочь, позвал записать несколько вещей, где ему казалось, что их нужно доработать.

Но потом концепция изменилась, Максим Кочетков там всем рулил. Он решил, что клавишника нужно выгонять, брать живого барабанщика, гитару у Иванова отбирать, пускай Ступин начнёт играть. И так получилось, что на первой пластинке "Switch-Blade Knaife" я уже написал из двенадцати 6 песен. Макс ещё сократил название до аббревиатуры Наив через точки. И концепция полностью поменялась. Вместо клавиш, с прямой бочкой песен группа стала играть панк-рок. Саша был очень недоволен этим. Но смирился и полюбилось. Есть концерт в Программе А на YouTube, где видно чем был тот Наив, в который попал.

Поэтому никто меня не звал быть музыкантом Наива. Но так как мои песни были записаны, реализованы и проданы в Америке, так получилось, что я стал играть на гитаре. На втором альбоме "Пива для Наива" написал уже из двенадцати 11 песен.

У них в армии был армянин на барабанах. Но это было так давно, что ни Кочетков, ни Иванов не помнят даже ни имени, ни фамилии...

Когда я пришёл, барабанщика не было живого. Ещё раз повторяю: "расчёска" Casio. Набор ритмов в этих клавиши запускаешь (рок-1, рок-2, вальс) и играешь под это. Барабанщик потом пришёл уже первый, Миша Полещук, когда стали репетировать полноценно на базе института Патриса Лумумбы, где Саша учился. Понадобился барабанщик - взяли живого барабанщика. Если посмотреть альбом, который выпущен "Джуан-Дзы едет в Тамбов", там нет ни одного звука живого барабана, ни перкуссии, ничего.

Это, видимо, мета-история, просто с кем репетировали в армейской части.

Про армейскую часть не знаю. То есть Иванов меня не звал на группу играть постоянным музыкантом, просто попросил помочь сделать несколько вещей, которые требовали доработки, а ему не хватало усидчивости. Мы знакомым были очень давно, выросли вместе в одном районе. Он меня позвали сессионником, а вместо этого я оказался в группе. Но об этом не пожалел, годы были весёлые.

Спасибо большое, Руслан!

Конечно, нет проблем.

► Предыдущие НАИВные посты: vk.cc/bXrVC8
► Предыдущие “Народные интервью”: vk.cc/5VfOcI

28. Ненасытное Брюхо (Appleseed, СТОРОЖ-ИСТОПНИК Distro/LAMB IN A BOX Rеcords)
29. Игорь Львов (Snake Pit)
30. DJ [Саша] Немец (танцы на битом стекле)
31. Алексей Колосовский (Колос [Обзоры и Стримы])
32. Роман Ужасов (Ответы)
33. Костик Логачёв (Ответы)
34. Андрей Оплетаев (С Музлом Повезло)
35. Алексей Александров (Порт(812), Маррадёры)
36. Father Kirilloff (ASSENIZATOR'Ы, Assholes Syndicate)

Смотрите их всех в разделе Клипы: vk.com/clips/interesting_punk
Прикреплённое видео снова было снято ровно 4 недели назад.

►Другие видео-посты Interesting Punk : vk.cc/67mWmG

Про историю и современность TipaSka мы рассказывали уже не раз, повторяться ни к чему, поэтому в поддержку концерта один из организаторов решил поделиться своим опытом с молодыми и не очень группами о том, как же находить возможности выступать на сцене.

Тема этого поста ассоциируется у меня с песней прекрасной группы Ricochet "Очевидные вещи", то есть, как будто это всё итак понятно, но раз за разом приходится убеждаться в обратном. За те 20+ лет, что я наблюдаю за московской андеграундной сценой, регулярно приходится видеть группы, которые играют на достойном уровне, имеют неплохие песни, порой даже ведут соцсети, но практически не покидают пространства репетиционных баз, ожидая "когда позовут". Ну и решил я написать свои размышления на этот счёт, так как имею некоторый опыт организации выступлений. Возможно, кому-то пригодится.

Итак, что нужно делать, чтобы играть концерты.

► 1. Соцсети

Оформите страницы в основных сетях, чем больше тем лучше, дополнительные охваты будут только в плюс. Чем больше делаете, тем это принесёт больше плодов. Посты, фото, рилсы, тикток и так далее. Некоторые группы создают общие большие чаты с подписчиками, что по мне кринж, но явно, что и это полезно. Организаторам важно видеть, что группа живая, активная, иначе про вас просто в нужный момент не вспомнят.
Приглашайте в свою группу вообще практически всех подряд из своих контактов. Если размышлять, что, типа, "этому неинтересно, этой не понравится, а я вообще стесняюсь рассказывать, что я в панк-группе играю", и в итоге окажется, что из всей группы приглашения активно не рассылал никто, в ожидании неких мифических меломанов, которые сами про вас узнают, то у меня для вас плохие новости. Ваши друзья и знакомые это лучшая поддержка, особенно на первом этапе, без них будет очень непросто.

► 2. Тусовка

Проще влиться в уже существующую сцену, чем пытаться с нуля городить что-то своё. Подумайте, на какие существующие в вашем городе группы похожа ваша музыка. Выпишите список, и напишите представителю каждой группы немного о вас. Может быть они сходу пригласят вас выступить совместно, или что-нибудь посоветуют. Если у вас есть запись или клип, напишите во все подходящие паблики, наверняка, кто-то поможет вам с рекламой, если не бесплатно, то хотя бы за символический прайс. Ещё, наверное, хорошо сработает личное общение, можно знакомиться с музыкантами/админами/организаторами на концертах и налаживать связи под пивко, но я лично интроверт, мне всегда проще было текстом.

Если первые два пункта вам не даются ну просто вообще никак, обратитесь к компетентному человеку, который в этом разбирается и за вознаграждение поможет. Например, к Валерии Веганской.

► 3. Сборные солянки

Регулярно практикуются совместные концерты молодых групп, например, по будням в Китайском лётчике Джао Да, вполне можно заявиться для начала туда.

► 4. Концерт своими силами

Непростой, но почётный путь. Присмотрите несколько начинающих групп вашего уровня и пригласите их сыграть вместе. Такой концерт можно сделать в будний день в одном из небольших концертных клубов. Где-то даже можно такое устроить бесплатно, и тогда не придётся брать плату за вход, где-то аренда будет стоить недорого, и можно зарядить билеты по символической цене. Вы приведёте 10 друзей, другие группы столько же, концерт отобьётся, все довольны, получили новый опыт и узнаваемость. Ещё на такой концерт можно позвать чуть более известную, но редко выступающую группу на роль хедлайнера. Лучшим инструментом для продвижения концерта, на мой взгляд, остаётся встреча в vk. Как бы ни менялись тренды по соцсетям, пока не вижу ничего более действенного. Как вести встречу в vk можете посмотреть у других, например, в нашем концерте по ссылке выше. Это, конечно, не идеал, но стратегия рабочая.

► 5. Сделать концерт известной группе и сыграть на разогреве

Здесь уже можно выбрать выходной день, но придётся договариваться о стоимости аренды клуба и гонораре исполнителю. Но зато такой концерт привлечёт больше интереса слушателей. В этом случае, возможно, будет не лишним вложить некоторое количество денег в рекламу при помощи таргета. Если её использовать с умом, результат будет очень ощутимый. Но там всё меняется по функционалу, и одна и та же стратегия у меня два раза дала очень разные результаты. Так что посоветовать что-то или кого-то конкретного по этой теме сейчас не смогу, надо каждый раз разбираться заново.

Вот, вкратце, основные идеи. А дальше знакомиться, общаться, и тогда, в круговороте музыкальной жизни, у вас периодически будут появляться варианты выступлений.

Юбилей, который нельзя пропустить: дебютному альбому группы Фантастика — 25 лет!

Переслушайте его, а после посмотрите несколько интересных видео по теме.
► серия: Алексей Тихонюк - тот самый человек, который записал этот легендарный альбом.

►►: Николай Богданов вспоминает о 90-х, рассказывает про первые знакомства с музыкантами.

►►►В ней вы встретитесь с неожиданными людьми и их рассказом об альбоме.

▼Другие видео-посты Interesting Punk : vk.cc/67mWmG

Журнал Kerrang! (Англия) № 675 . Автор: James Sherry.

►Первая, купленная пластинка?

Си Джей: «Альбом The Animals "Animalism", и скорее всего, на момент покупки, мне было лет 15. Я купил этот альбом, почти ничего не зная о группе, но вскоре стал ее большим поклонником. Я до сих пор часто слушаю этих парней".

►Последняя, купленная тобой пластинка?

"Недавно я купил "Smell The Magic" группы L7, и альбом мне очень нравится. Мне очень нравится их манера исполнения".

►Пластинка, изменившая твою жизнь?

""Now" группы The Rolling Stones произвел большое впечатление. На этом сборнике была одна песня под названием "I'm Free", по музыке и исполнению очень жесткая. Она напоминала мне песню Ramones. Когда я впервые услышал The Stones, мне показалось, наконец-то я нашел свою музыку. Это был важный поворотный момент. Все, начиная с того, как они одевались, и заканчивая их характером, было замечательным. Я и сейчас считаю, что они великолепны - я смотрел их выступление по телевизору, и смотрелись они очень круто".

►Пластинка, на которой тебе хотелось бы сыграть?

"Я бы хотел записать панк-рок-альбом с (немецкой певицей-авангардисткой) Ниной Хаген, но только при условии, что она будет исполнять музыку в стиле панк-рок и ничего больше. Я думаю, это был бы лучший альбом в моей карьере. А еще мне нравится диск "Pretty On The Inside" группы Hole - я бы хотел сыграть на нем. Я думаю, что на этом альбоме присутствуют все элементы панка: все просто потрясающе".

►Самый стремный альбом в твоей коллекции?

"Сейчас в моей коллекции нет ни одной плохой пластинки, но когда я был женат, у моей жены было много плохих пластинок. Мои пластинки всегда идеальны - у меня дома не будет ни одной плохой! Сейчас я ответственней подхожу к выбору музыки".

►Любимая танцевальная пластинка?

"Love To Love You, Baby" Донны Саммер - отличная танцевальная пластинка, которая всегда поднимает меня на ноги".

►Последняя пластинка, которую включал на ночь?

"Я всегда перед сном включаю сингл The Chemical Brothers "Block Rockin Beats". Мне нравится лежать и слушать эту песню, когда я засыпаю".

►Любимая панк-пластинка?

""God Save The Queen" Sex Pistols, пожалуй, лучшая из них. Она должна быть непревзойденной".

►Любимая обложка альбома?

"Мне очень нравится обложка Roxy Music с двумя обнаженными девушками на ней, по понятным причинам!"

►Худшая обложка?

"Я купил альбом группы The Beat, который мне когда-то нравился, и который сбивал меня с толку. Их лейбл выпустил пластинку, используя оригинальную обложку с одной из пластинок своего каталога, но на самом деле это была компиляция песен других групп, исполнявших песни The Beat. Обложка была обманчивой, и поэтому мне не нравилась. Я отнес альбом обратно в музыкальный магазин, чтобы вернуть деньги, но мне их не вернули. Продавцы сказали, что вызовут охрану!"

►Альбом, который стоит порекомендовать читателям нашего журнала?

"Первый альбом Undertones - офигенный. Он называется "The Undertones" и вышел в 1979 году, другой информации вам знать и не надо. Пластинка наполненная отличными, рок-поп-песнями".

► Предыдущие Переводы Dimitri Dumas: vk.cc/9EeezQ
► Другие посты про Ramones: vk.cc/a4nF5l

Панк Парадокс. 28. Восстановление.

28A. THE NEW AMERICA

Однажды днём, в феврале 1998 года, я ехал в мебельный магазин — собирался купить новый книжный шкаф для своей растущей библиотеки. По дороге я включил радио, чтобы послушать «новейшее звучание» на местной современной рок-станции. И услышал песню, которая показалась мне новым треком NOFX.

— Ого, — подумал я. — Наконец-то NOFX попали на коммерческое радио.

Меня это даже порадовало: более резкий, колючий край панка тоже начал пробиваться в мейнстрим, ведь по радио в основном крутили более мягкий, эмоциональный вариант жанра. Голос Фэт Майка звучал чуть ровнее, чуть взрослее, и я подумал: «Наверное, это просто FM-эфир так сгладил его вокал. Звучит отлично». В песне были знакомые южнокалифорнийские черты, чем-то напоминавшие наш American Jesus. Хук держался на однонотной гитарной линии в интро и между куплетами. Но тема — что-то про «взросление» — показалась для них необычной.

—Ну да, видимо, Майку пришлось выбрать какую-то сентиментальную тему, вроде расставания с девушкой, чтобы попасть на радио, — сказал я себе.

Я дослушал песню до конца, внимательно. Мелодии там почти не было, но, как и во многих песнях NOFX, был запоминающийся гитарный рифф и рефрен: «I guess this is growing up». И тут заговорил диджей:

— Это были Blink-182 с Dammit.

Чтоооо?

— Вот, значит, как теперь всё работает? — подумал я. — Теперь клоны NOFX получают национальный эфир?

И именно так всё и было. Я не злился и не расстраивался — меня это поразило. Было очевидно, что новая аудитория настолько моложе меня, что её уже не волновали музыкальные истоки. Им просто нравилась песня. И в этом было что-то обнадёживающее, что-то освежающее: значит, наша музыка по-прежнему имела значение.

Позже Blink-182 выработали свой собственный звук и пошли по собственной музыкальной траектории. Но тогда, в 1998-м, они взлетели с этой песней на такую высоту, которая, наверное, удивила даже их самих. Dammit вошла в пятёрку главных хитов на радиостанциях по всей стране.

Для меня это значило важную вещь. Группа, на которую мы сильно повлияли — NOFX, — создала некий звуковой шаблон, который затем был подхвачен другой группой — Blink-182, — и этот шаблон внезапно оказался идеально подходящим для масштабного радиоэфира по всей Америке.

А позже, когда о Blink-182 стали говорить больше, выяснилось, что и они сами называли Bad Religion одной из своих главных и важных влияний. И вскоре они это ещё докажут.

То, как панк проник в каждый пригородный уголок Америки, было видно повсюду. В торговых центрах музыкальные магазины выставляли панк-альбомы в огромных витринах. Национальная сеть Hot Topic продавала футболки с логотипами панк-групп, украшения и аксессуары — цепные кошельки, шипованные напульсники — всё, что могло дополнить выходной гардероб любого пригородного подростка.

Я даже публично говорил, что панк стал демократизированным. И примерно тогда же начал писать новые песни для того, что видел, как новый американский ландшафт. Подростки, слонявшиеся по моему местному Hot Topic в северной части штата Нью-Йорк, казались мне ироничной картиной: они покупали одежду и аксессуары по кредиткам своих родителей, словно стремясь к чему-то более грубому и жёсткому, чем их оберегаемая пригородная жизнь могла им дать. Я их не осуждал. Я и сам вырос в пригороде. Я понимал это стремление. Но они становились интересным материалом для наблюдений, и до меня дошло, что эти дети романтизируют — и, возможно, даже сочувствуют — уличным панкам из бетонных джунглей больших городов.

Из этих наблюдений родилась песня A Streetkid Named Desire. Она стала отправной точкой для проекта, который позже выльется в альбом The New America. И хотя наш новейший релиз No Substance ещё даже не вышел в магазины — он появился только в мае 1998 года, — я уже писал материал для того, что должно было стать нашим последним альбомом для Atlantic Records и Sony Music.

Тем временем на горизонте появились новые гастрольные возможности. Наш друг Кевин, которого мы знали как стейдж-менеджера в Fender’s Ballroom — той самой крепости хаоса, слэма, драк и злости в мрачные панк-годы середины 1980-х, — начал экспериментировать с новыми форматами концертов. В 1995 году он придумал передвижной панк-фестиваль, где группы выступали на нескольких сценах одновременно в течение всего дня.

Сначала это был своего рода эксперимент — шоу под названием Board in the South Bay, где лучшие панк-группы Южной Калифорнии играли на сцене, а профессиональные скейтбордисты катались на рампах рядом с концертной площадкой. Мероприятие прошло в California State University в Dominguez Hills в 1995 году, и Bad Religion были хедлайнерами вместе с профессиональными скейтерами и кучей других групп.

Одним из спонсоров были Goldenvoice — наши старые друзья, которые стремительно превращались в самых успешных промоутеров страны. Но ещё одним спонсором был Warp — издатели фэнзина о «скейте, снеге, серфе, звуке и дерзости», то есть обо всех приметах зарождающейся культуры экстремального спорта Южной Калифорнии. Успех этого целодневного уличного события оказался невероятным: пришло больше десяти тысяч человек.

Тогда мы ещё не знали, что у Кевина уже вызревает идея превратить Warped Tour в национальный фестиваль — в главное летнее событие для каждого американского панк-подростка. Именно это и случилось. Тур представлял собой цепочку целодневных фестивалей с музыкой и скейтбордингом. По тридцать-сорок групп ехали вместе на туровых автобусах и каждый день прибывали на огромные парковки — чаще всего возле неиспользуемых стадионов или арен. Тур проходил через все крупные города страны. Маршрут был настолько плотным — новый город каждый день, — что отдыха почти не существовало. Погрузка и монтаж начинались на рассвете. Разбор и выезд — на закате. А потом сразу в следующий город, часто с шестью и более часами ночной дороги.

Мы слышали от знакомых, что Warped Tour набирает силу в 1996 и 1997 годах. Но нас это не слишком привлекало, потому что даты пересекались с самыми важными фестивалями в Европе — а именно Европа тогда была для нас главным направлением. Но в 1998 году Кевин задал своему партнёру Дэррилу, агенту из CAA, вопрос:

— Можешь придумать, как расширить Warped Tour на Европу?

И Дэррил сразу понял, что есть только одна панк-группа, достаточно значимая по обе стороны Атлантики, чтобы потянуть такую задачу: Bad Religion.

Наш статус в Европе заметно вырос — отчасти благодаря связи с Die Toten Hosen. Но не менее важен был наш друг Йенс. Он мог вести переговоры с крупнейшими немецкими промоутерами и лоббировать нас на родном языке. Йенс, Кевин и Дэррил вместе собрали предложение, по которому Bad Religion должны были стать хедлайнерами Warped Tour и в Европе, и в США. Это означало, что в тот год мы пропускаем некоторые европейские фестивали, зато оказываемся перед гораздо большей американской панк-аудиторией — уже не в театрах и клубах, а на открытых фестивальных площадках.

Чтобы получить официальное предложение, нам нужен был агент. Наш тогдашний американский агент, Джон Брэниган из William Morris Agency, был скорее назначенным посредником, который просто передавал офферы Bad Religion. Джон был нормальным парнем, но происходил из старой рок-школы и не был нам по-настоящему близок. Нам хотелось более товарищеских отношений, и мы спросили Дэррила, не может ли он взять нас в ростер CAA. Дэррил понимал группу, её происхождение и наши личные особенности. И он довольно хорошо представлял, куда мы можем прийти дальше. Он согласился стать нашим агентом.

Мы сразу приняли предложение Warped Tour. Одновременно с этим мы расстались со своим лондонским агентством в Европе. В Англии мы никогда не были так популярны, как на континенте, а англоцентричный снобизм британской агентской среды плохо сочетался с глобальными интересами Bad Religion. Мы решили идти туда, где нас действительно любили больше всего, — в Германию. У Йенса был офис в Ганновере. С этого момента европейская гастрольная штаб-квартира Bad Religion находилась в Германии, и все самые важные дела на континенте велись на Muttersprache — родном языке.

Мы собирались в мировой тур, но теперь это был тур, прицепленный к фестивальному «каравану» из тридцати с лишним групп, большинство из которых впервые получали национальную известность. Позиция Кевина была такой: ко всем группам нужно относиться одинаково. Для панка это, конечно, благородный и правильный подход. Но для группы вроде нашей, привыкшей к определённому уровню комфорта после множества мировых туров по серьёзным площадкам, это ощущалось как шаг назад. Мы поняли, что всё будет жёстко, когда увидели, что единственным напитком в артистической зоне была общая восьмидесятигаллонная бочка Kool-Aid (растворимый напиток из порошка), которую техники размешивали голыми руками, как огромной мешалкой. Так что в ранние годы Warped Tour с питанием всё сводилось к принципу «спасайся сам».

Мы возили с собой собственный гриль, и каждый день отправляли техников в ближайший магазин закупать столько еды, чтобы хватило на группу, команду и любых фанатов, которые вдруг заглянут.

Наш приятель Рик — в будущем тур-менеджер — готовил еду и заведовал «гостеприимным шатром», украшенным огромным логотипом crossbuster. Вечерние барбекю были общими тусовками. На них рождалось новое чувство товарищества, новая неформальная коллегиальность. И прямо у нас на глазах формировался новый типаж: южнокалифорнийский хулиган нового поколения — персонаж из экстремальных видов спорта, который каким-то чудом не сел в 80-х, а вместо этого дожил до времени, когда его любимое занятие — скейт, серф, BMX или мотокросс — превратилось в многомиллионную индустрию.

Эти посиделки всегда сопровождались яркими персонажами, которые слишком много пили, и постоянной доступностью рекреационных наркотиков. Это была кочевая музыкальная субкультура, чем-то напоминавшая 1960-е, только обновлённая: больше татуировок, быстрее музыка и другие вещества.

Людей чувствительных, скрытых интеллектуалов, читателей и мыслителей там было немного. Эти просветлённые типы, как и укуренные тусовщики, тоже могут быть невыносимыми, но их редкость бросалась в глаза. Так что, не особенно интересуясь этим социальным ландшафтом и желая сохранить голос, я стал по возможности уезжать с фестивальной площадки. Я начал сам ездить на машине и останавливаться в мотелях. Долгие часы за рулём шли мне на пользу. Медитативное гудение двигателя и шин, часто в полной тишине без радио, идеально сопровождало размышления.

Европейская часть тура была более организованной, с лучшими условиями и более серьёзным продакшеном, чем американская. Бизнес-модель Warped Tour пришлось серьёзно корректировать, особенно потому, что в Германии хедлайнерами выбрали Die Toten Hosen, а их публика привыкла видеть их на стадионах.

Все группы выиграли от того, что выходили на одну сцену с Die Toten Hosen. Но больше всех — мы. Мы пели Raise Your Voice с Кампино, и многие из их пятидесяти тысяч зрителей подпевали нам. Играть на огромных стадионах вечер за вечером было для Warped Tour серьёзным испытанием. Во-первых, в Европе это были ночные события, тогда как в американской традиции Warped Tour концерты шли днём. В конце концов, скейт, серф, сноуборд и BMX — занятия дневные, а группы там служили скорее саундтреком.

Отличный европейский кейтеринг, VIP-зоны за кулисами и вообще раздутые продакшен-бюджеты сделали Warped Tour в Европе гораздо менее прибыльным, чем в США. Уже через два года Кевин и его партнёры решили больше в Европу с этим туром не возвращаться.

Именно во время этого тура до меня начала доходить одна любопытная вещь. Хотя наш последний альбом No Substance считался коммерческим шагом не туда — на нём не было песен, которые можно было бы назвать радио-хитами, и продавался он хуже предыдущего, — это никак не отражалось на энтузиазме публики или на посещаемости концертов. Наоборот, гастрольный бизнес у нас никогда ещё не был таким сильным.

Нас поднимало на волне популярности, созданной такими группами, как Green Day, The Offspring, а теперь и Blink-182, со всеми их радио-хитами. Даже если многие новые панк-фаны никогда не слышали наших песен, сарафанное радио работало вовсю. Большинство панков как минимум знали наше имя. Наши собственные «хиты» появились раньше, в первой половине десятилетия, но они были достаточно известны, чтобы у людей возникало чувство, будто они видят нечто подлинное — возможно, сам источник вдохновения, из которого выросли их любимые группы. И в этом смысле я понял, что группа уже живёт собственной жизнью. У нас появилось то, что лучше всего назвать «наследием».

Стало не так важно, что наш новый альбом коммерчески не дотягивал до предыдущего. Пока публика показывала такой уровень энтузиазма, промоутеры всё равно будут считать нас важной частью любого панк-фестиваля. Более того, благодаря новым группам и их широкой коммерческой популярности всегда существовала гарантированная панк-аудитория, готовая обратить внимание на Bad Religion, когда бы мы ни поехали в тур или ни выпустили новый альбом.

Наследие стало для меня важнее, чем тревоги о том, достаточно ли я «панк», чтобы быть понятным этой новой аудитории. Наследие в музыке зависит от распространения — не только стиля, но и содержания. Идеи в панке не менее важны, чем звук. На тот момент с идеями в панке уже наблюдался дефицит, зато сам звук распространялся с бешеной скоростью. Я решил, что, если кто-то хочет ставить панк по радио, это может стать невероятным толчком для популярности самого языка жанра — как художественной формы и даже как культурного явления.

Пусть стиль и содержание панка то усиливаются, то ослабевают, сама популярность — это не смертный приговор, а скорее вызов и возможность для автора песен. Вызов в том, чтобы понять, что вообще делает песню панковской — или человека, если на то пошло.

Но возможность заключается в том, что больше людей могут оказаться восприимчивыми к тем хорошим вещам, которые есть в этой музыке. Разрушение социальных стигм и открытие дороги новым группам только обогащает жанр.

И всё же оставался вопрос: есть ли у Bad Religion те же ингредиенты величия, что были у нас десять лет назад, когда мы выпустили Suffer? Мне совсем не хотелось превращаться в «группунаследие», которая просто играет старые песни, чтобы вызвать у людей ностальгию по добрым временам. Исходя из логики «если нам не говорят обратного, значит, всё в силе», я предполагал, что A&R-отдел Atlantic Records и Sony Music всё ещё ждёт от нас нового материала. Поэтому я продолжал писать песни для ещё одного релиза на мейджоре.

С сомнениями я спросил нашего юриста Эрика, есть ли хоть какая-то причина думать, что фонд на запись нового альбома уменьшат, раз предыдущий так плохо «сработал» в чартах. Он ответил, что «они как никогда заинтересованы в новом альбоме. Бюджет — самый большой за всё время».

На самом деле, благодаря тому, как Эрик выстроил нашу сделку с мейджором, ситуация напоминала спортивный контракт: команда должна решить, оставить ли ветерана-квотербека за более высокую зарплату или избавиться от него. Atlantic оказались перед выбором: либо убрать нас с лейбла, либо выплатить нам самый большой аванс в нашей истории за следующий альбом. И поскольку они не могли позволить себе представить тот плохой PR, который вызвало бы расставание с Bad Religion в момент, когда панк был одной из самых коммерчески успешных форм музыки на радио, они решили заплатить. У нас оказался практически неограниченный бюджет на запись следующего альбома — The New America.

К тому времени я уже написал кучу новых песен для группы и решил связаться с Бреттом, с которым мы практически не общались несколько лет. Так совпало, что у него были деловые встречи в Нью-Йорке, и он согласился увидеться со мной в отеле. Я поехал из Итаки, и когда мы встретились, всё было как в старые времена.

Так бывает со старыми друзьями: если связь настоящая, между встречами не возникает никакого сбоя, сколько бы времени ни прошло. Мы шутили, как обычно, и почти не говорили о делах — разве что о написании песен. Бретт сказал, что работает над несколькими классными риффами и даже привёз с собой кассету. Но возвращаться в группу или снова ехать в тур он не собирался. Более того, он даже не был особенно уверен в собственных способностях как автора песен, потому что несколько лет не практиковался.

В его гостиничном номере был стереопроигрыватель и кассетник, поэтому он вставил кассету и начал напевать поверх записи какие-то наброски для будущего вокала. Мне понравилось то, что я услышал. Песня была неплохой, но больше всего мне понравилось само ощущение сотрудничества и то, что между мной и старым другом снова появилась связь. Мы договорились поработать над песней дальше, обнялись на прощание и разошлись со словами «увидимся».

У меня была и другая причина приехать в Нью-Йорк. Мишель ушла из RCA и снова подумывала заняться менеджментом. Она собиралась открыть офис на 21-й улице и пригласила меня посмотреть помещение. Для меня это была отличная возможность рассказать ей о новости — о том, что мы снова пишем с Бреттом. Но, возможно, я немного забегал вперёд, надеясь, что она снова захочет работать с Bad Religion. Нужно было разобраться в нескольких практических деталях.

Во-первых, ребята вообще не были уверены, что нам нужен менеджер. Мы взяли Эллиота по рекомендации Рика Окейсека, но он не совсем вписывался в нашу своеобразную DIY-демократию, которая сложилась внутри группы. Эллиот явно выделял меня как творческое ядро группы и был одним из главных сторонников того, чтобы мы с Бреттом снова писали вместе. Но я всё время выносил решения на голосование, тогда как на практике группы лучше работают как дружелюбные диктатуры.

Однажды Эллиот сказал мне:

— Грег, ТЫ лидер этой группы. Но сейчас ты плохой лидер.

Ребята рассмеялись, потому что не только соглашались со второй частью фразы, но и сомневались в первой. Я отнёсся к этому спокойно и решил просто учиться у мастера всему, чему смогу, а уж группе оставить решать, подходит ли он нам.

У Эллиота было огромное количество связей, он знал массу людей, но большинство из них не могли дать Bad Religion того, чего мы уже не добились сами. Например, Эллиот дружил с Лорном Майклсом. Мы сначала подумали: «Отлично! Эллиот звонит Лорну — и бац, мы музыкальные гости на Saturday Night Live». Но этого так и не произошло. У Лорна Майклса были более важные заботы, чем панк-группа со скандальным логотипом, которая может отпугнуть спонсоров ночного шоу и нарушить правила своими не менее провокационными текстами. За все десятилетия существования программы лишь горстка панк-групп выступала там, и только одна из южнокалифорнийской сцены — Fear, которых почти двадцать лет назад лично пригласил Джон Белуши.

Эллиот умел создавать репутации — это была его сильная сторона. Но репутация Bad Religion уже была создана. Я спросил Дэнни Голдберга, который подписал нас на Atlantic, когда был там президентом, что он думает о менеджменте Эллиота. Он сказал:

— Эллиот очень умный и очень важный человек в музыкальной индустрии.

Но даже Дэнни не мог понять, как именно Эллиот может дать нам больше статуса, чем у нас уже было. Хотя мне нравилось с ним работать, и я ценил его мудрость, я вынужден был согласиться с ребятами: особо помочь нам он не мог. В итоге мы вернулись к более DIY-подходу — а Мишель занялась нашими ежедневными делами.

Первое задание Мишель оказалось довольно безумным. Я признался ей, что для следующего альбома мне нужен продюсер-соавтор.

— Можешь связаться с Тоддом Рандгреном? — спросил я наполовину в шутку.

Она сразу же взялась за дело. Мишель хорошо знала людей в Atlantic Records — она годами сидела на маркетинговых совещаниях и стратегических обсуждениях, касавшихся Bad Religion. Когда она рассказала A&R-отделу о моей идее пригласить Тодда продюсером, они решили: почему бы и нет? Это громкое имя, и для Bad Religion такая коллаборация может быть полезной. Им понравилось, как на нас повлиял Рик Окейcек, поэтому стоило попробовать. Правда, у Рика к тому времени было несколько крупных хитов с такими группами, как Weezer, а Тодда считали студийным гением, но не особенно коммерчески успешным в последние годы. Мне это было совершенно не важно. Я доверял Тодду, хотя никогда с ним не встречался. Я верил слухам о том, что с ним трудно работать, и все прочие вещи, которые творческим людям обычно приписывают менее творческие люди. Меня интересовало только одно — писать хорошие песни. И я думал, что человек, чья музыка вдохновляла меня всю жизнь, может помочь мне их записать.

Тем временем прошло меньше полугода после моего развода. Дом большую часть недели стоял пустым, дела группы не замедлялись, а моя мама — мудрый администратор по природе — готовилась к выходу на пенсию. Почти двадцать лет она проработала директором по персоналу в крупной компании Unisys в районе Вашингтона. Это было достаточно близко, чтобы мы часто виделись на длинные выходные и праздники. Я и дети регулярно ездили к ней на машине, а она, когда позволял её график, приезжала в Итаку к внукам. Во время одного из таких визитов она, как обычно, между делом, в своей характерной манере — когда серьёзный совет маскируется под дружеское мнение — сказала:

— Милый, тебе нужен личный помощник.

Я никогда даже не думал о таком, но, как обычно, она оказалась очень проницательной. Она наблюдала за всем с самого начала — от первой репетиции в её гараже до наших последних драм: уход Бретта, хаотичный менеджмент, отсутствие новых радио-хитов. Она понимала, что группе нужна лучшая организация. И интуитивно знала, что я совершенно не тот человек, который способен заниматься административной работой.

Я был творческим типом, от которого зависело множество других людей. Она понимала лучше меня самого, что, если меня задушит ежедневная бумажная рутина, весь творческий механизм может просто остановиться. А поскольку она, возможно, была самым большим фанатом Bad Religion в мире, ей этого совсем не хотелось.

Но ещё важнее — она знала, что я счастлив только тогда, когда кто-то другой занимается бумажной работой, а я могу сосредоточиться на творчестве.

Я не стал тянуть и разместил объявления в рубрике вакансий во всех еженедельных газетах Итаки, Элмайры, Сиракьюса и Рочестера. Моё самодельное объявление выглядело примерно так:

«Требуется: личный помощник для человека из музыкальной индустрии. Обязательны навыки печати и отличные организационные способности».

Я не ожидал большого отклика — всё-таки это была не Голливудская среда, где целая армия людей ищет работу личных ассистентов знаменитостей. Но за ту неделю я получил больше пятидесяти звонков и столько же писем. Люди с энтузиазмом откликались, даже не зная, кто я такой. Среди них были бывшие организаторы мероприятий,

бывшие аспиранты, работники супермаркетов, агент по недвижимости и даже продавец автомобилей.

Я встретился лично лишь с двумя-тремя кандидатами, но одна девушка сразу показалась мне наиболее подходящей. Её звали Трева, и она вообще не знала, кто я и в какой группе играю. Меня это вполне устраивало. Последние пять лет Трева работала тренером для детей с особыми потребностями после окончания колледжа. Я подумал: «Хм. Практически всех людей вокруг меня в музыкальном бизнесе можно считать детьми с особыми потребностями — она может подойти идеально».

Так и оказалось. Умная, внимательная и с отличным чувством юмора, Трева быстро стала частью команды людей, для которых Bad Religion были ежедневной работой. Я нанял её после первой же встречи, и уже на следующее утро в девять она стояла у моей двери.

Чёткого описания должности личного помощника не существует, поэтому мы решили импровизировать. По сути, это было приключение «учимся по ходу дела», без всяких гарантий. Она была готова попробовать, мы договорились об оплате, и она начала работать в моём домашнем офисе: отвечала на звонки, вела календарь, отвлекала детей, когда они были у меня, и выполняла любые бытовые дела, которые возникали. Поскольку ни одно решение в Bad Religion не принималось без меня, Трева почти каждый день разговаривала по телефону с Мишель в Нью-Йорке.

Без постоянного соавтора и с ожиданием, что следующий альбом получит самый большой бюджет на запись за всю нашу историю, я решил работать над песнями ещё усерднее. Теперь у меня была Трева как ассистент, а Мишель занималась менеджментом, поэтому мне не приходилось думать о делах группы, календаре или бытовых хлопотах. Я всё больше времени проводил в студии, сочиняя и экспериментируя со сложными идеями для песен. Процесс написания и записи демо для будущего альбома The New America был довольно одиноким занятием. Но пришло время познакомиться с продюсером.

Мишель и Трева уже общались с Тоддом, но лично я с ним ещё ни разу не разговаривал. Лейбл нас поддержал: наш A&R на Atlantic, Джон, дал зелёный свет и одобрил огромный гонорар Тодда как продюсера. Он стоил дорого, но мы могли себе это позволить благодаря огромному авансу, который должны были получить. Трева сообщила мне, что я могу лично передать Тодду свежую подборку демо — через несколько дней у него был концерт в Кливленде. Я поехал туда на своём мотоцикле BMW и встретился с Джоном вечером перед концертом.

Зал был заполнен, но не до отказа. Это был один из тех концертов, где легендарные музыканты исполняют песни из своего огромного каталога почти без рекламы и громкой промо-кампании.

Настоящие фанаты — а их всегда много — появляются будто из ниоткуда, чтобы это увидеть. Но атмосфера у таких концертов спокойная и непринуждённая, словно ты просто навещаешь старого друга. После концерта мы прошли за кулисы и нашли Тодда и его группу — они просто тусовались. Был июнь 1999 года, и уже через три месяца мы должны были оказаться у него на Гавайях и начать запись. Я передал ему демо, и он сказал:

— Послушаю их и позвоню тебе через пару недель.

На этом я и откланялся. Было здорово познакомиться с Тоддом, но теперь мне нужно было подготовиться к критике, потому что я прекрасно понимал, что мои демо далеко не идеальны. Следующий раз, когда я услышу Тодда, он уже будет говорить со мной как мой продюсер, поэтому не стоило слишком привязываться к написанному материалу. Через пару недель Тодд позвонил и сказал, что демо звучат круто, но некоторые тексты, возможно, придётся немного доработать. Он заметил, что Bad Religion, похоже, вступают в свой «период Rubber Soul».

Я не понял, что он имеет в виду, и попросил объяснить. — Ну, — сказал он, — Rubber Soul был тем альбомом, после которого люди начали воспринимать Beatles как серьёзных авторов песен. Те песни, что ты мне прислал, — серьёзные. Их нужно немного отточить, и тогда качество сочинения станет очевидным.

Я не был уверен, знает ли Тодд, сколько хороших песен мы с

Бреттом написали за эти годы. Но это не имело значения. Ему не обязательно было знать нашу историю, чтобы продюсировать этот альбом. Панк уже эволюционировал. Первоначальный жанр рассеялся, стили разошлись во все стороны. Но в отсутствие Бретта я мог делать одно — писать хорошие песни. И я был уверен, что Тодд сможет помочь мне довести их до нужного уровня. После окончания мирового тура Warped Tour мы объявили, что возьмём паузу и спокойно подготовим следующий альбом.

Лето прошло. Дети вернулись в школу. Северный ветер, дующий с Канадского щита через Великие озёра, напоминал, что скоро листья начнут свою ежегодную осеннюю трансформацию — вспыхнут ярко-оранжевым и кроваво-красным. Но вместо того, чтобы остаться и наблюдать это, я отправился на Гавайи, где должен был встретиться с ребятами и начать запись с Тоддом.

Трева сняла для меня дом на шесть недель в маленькой деревне Ханалеи на острове Кауаи — буквально в нескольких шагах от пляжа и недалеко от дома Тодда. Дом был достаточно просторным, с хорошей кухней и двумя спальнями. Трева приехала вместе с детьми, и мы проводили время вместе: катались на бодибордах и ездили осматривать остров. Мишель тоже прилетела, превратив поездку в официальную рабочую — она и Трева обсуждали с Йенсом гастрольный график на следующий год. Даже моя мама приехала на остров, чтобы провести время с внуками. Я был рад, что все были рядом — они могли развлекать друг друга и оставлять меня работать с Тоддом. Нельзя сказать, что у нас был строгий рабочий график, но определённый ритм всё же существовал. Тодд сразу задал тон.

— Начнём где-нибудь около одиннадцати или в полдень, — говорил он.

К пяти или шести вечера рабочий день заканчивался, и мы шли на пляж или за свежей рыбой на рынок. У Тодда не было студии в привычном смысле. Он одним из первых начал записывать музыку на компьютере. У него был настольный Mac G3 с программой Pro Tools, который можно было установить где угодно и превратить в рабочую студию. Он решил, что барабаны и бас нужно записывать в «живой комнате», а гитары наложить позже.

Для этого он арендовал старый амбар у одного из друзей недалеко от Ханалеи. Амбар был построен из красивого тропического дерева и имел влажную, земляную атмосферу. Бобби поставил барабаны в уголке, который когда-то, похоже, служил стойлом для животного, но вокруг стояли резные тотемы с какими-то аборигенными узорами. Тодд сам расставил микрофоны и занимался всей инженерной частью, используя базовые инструменты и старую школу рок-н-ролла. Техническая схема была простой: Shure SM57 для барабанов и гитар и Telefunken (Neumann) 087 для вокала. Для большинства читателей это ничего не значит, но для людей, знакомых со звукозаписью, это говорит очень многое.

Именно эти микрофоны использовались на его самых известных продакшенах — на одних из самых продаваемых рок-альбомов всех времён: Patti Smith — Wave, Grand Funk Railroad — We're an American Band и Shinin’ On, Badfinger — Straight Up, Meat Loaf — Bat Out of Hell, The Band — Stage Fright, XTC — Skylarking, а также на альбомах Utopia и его собственных записях.

Во всех этих работах есть характерный звук. И во многом он связан с любимой комбинацией Тодда — «57-е и 87-е» микрофоны, которые дают чистый вокал и естественное звучание инструментов.

Его стиль записи передаёт роковую энергию группы без лишнего студийного макияжа и обработки. Хотя его рабочий ритм был расслабленным, а студия довольно кустарной, он мастерски записал Bad Religion — это была наша первая полностью цифровая запись, и звучала она отлично.

Сами участники группы, правда, считали, что Тодд — «тот ещё персонаж». Особенно Джей и Брайан. Им не нравилось его слегка небрежное отношение к ним — они привыкли к большему уважению со стороны продюсеров. При этом они не учитывали, что Тодда мало интересовал статус кого-либо на панк-сцене — ни их, ни даже мой.

Однажды они пожаловались мне, что Тодд каждый день ездит на велосипеде в магазин за пивом и выпивает по две упаковки по шесть бутылок. Я сомневался, что это правда, но не знал, как реагировать на подобную критику. Участники моей группы сами имели довольно бурные отношения с различными веществами, включая алкоголь, но почему-то ожидали более высокого стандарта от продюсера.

Я был менее осуждающим. Я работал с Тоддом напрямую, и меня интересовало только одно — его внимание к деталям записи. Как и в случае с моими собственными коллегами, у меня было простое правило: если человек вносит ценные идеи и навыки в творческий процесс, я могу закрыть глаза на его употребление алкоголя или наркотиков. Но если это начинает мешать работе — тогда возникает проблема.

За те недели, что мы провели на Гавайях, ничего подобного не произошло. В целом, с учётом визитов семьи, расслабленного графика, творческих разговоров с Тоддом и тропического пейзажа вокруг, я вспоминаю этот период как прекрасный. Однако лейбл не был доволен цифровыми файлами, которые Тодд отправил после записи. Когда я вернулся в Итаку, мне сразу позвонили и попросили приехать в Нью-Йорк обсудить варианты. Они поставили мне миксы Тодда — и звучали они не очень. Тодд просто не привык сводить такую быструю и агрессивную музыку. Сведение панка — отдельное искусство, отличное от техники работы с более медленным и динамичным роком. Да, Тодд в своё время продюсировал и свёл один из самых ранних панк-альбомов — дебют New York Dolls, — но панк сильно изменился со времён 1973 года. Темпы стали гораздо быстрее, а у Bad Religion вокал плотно синкопирован с малым барабаном, а не свободно плавает поверх музыки, как на ранних панк-записях. Мы решили, что альбом должен свести кто-то другой.

В духе сотрудничества с «большими именами» A&R одобрил кандидатуру Боба Клирмаунтина. Его легендарная репутация связана с работой с Брюсом Спрингстином и ещё раньше — с Нилом Роджерсом и группой Chic.

У Боба была студия в его доме на западной стороне Лос-Анджелеса. Мы провели там неделю: Брайан записал дополнительные гитарные партии, мы подправили вокал и добавили несколько звуковых эффектов. Боб тоже не был панк-специалистом по сведению, но он воспринял проект как интересный вызов — и в итоге проделал отличную работу над альбомом.

Интересно, что альбом The New America можно рассматривать как своего рода ориентир или индикатор — не только в хронологии самой группы, но и в понимании исторической траектории панк-жанра в целом. С одной стороны, использование знаменитого продюсера и микс-инженера, которые оттачивали своё мастерство на классических альбомах 1970-х годов, можно считать творческим шагом. Но критики могли увидеть в этом совсем другое: пример того, насколько далеко панк к маю 2000 года — когда вышел The New America — отошёл от своей изначальной DIY-этики.

Огромные бюджеты мейджор-лейблов, коммерческий маркетинг, целые корпоративные команды, курирующие каждый панкальбом — всё это, по мнению критиков, неизбежно должно было повредить самой музыке. Их возмущала коммерциализация жанра.

Так называемая «панк-полиция» — те стойкие хранители сцены, которые считали себя носителями истинной веры, — продолжали придерживаться убеждения, что панк теряет свою силу, если становится слишком популярным. Они всё ещё не могли оправиться от внезапной массовой популярности панка. Точно так же, как в 1983 году с альбомом Into the Unknown, когда мы разозлили значительную часть панк-аудитории, теперь мы готовились сделать это снова — в 2000 году с The New America. Только теперь у нас были «сообщники»: мультиплатиновые группы вроде Green Day, The Offspring и Blink-182, которые в тот момент были куда популярнее и коммерчески успешнее нас.

Поскольку мы находились немного «ниже радаров», многие старые панк-фаны ожидали, что мы снова вернём жанр к его корням и восстановим его сущность — так же, как это произошло с Suffer в 1987 году. Но этот альбом не собирался выполнять такую роль. Напротив, The New America был ироничным комментарием к самому современному состоянию панка.

При этом нас вдохновляли толпы новых панк-слушателей, которые продолжали приходить на наши концерты. Их привлекала наша репутация, которая постепенно становилась почти легендарной для молодых групп, называвших нас своим источником вдохновения.

Но в тот момент не было группы крупнее, чем Blink-182. Их альбом Enema of the State вышел в 1999 году и включал три радиохита, которые идеально попадали в настроение молодых пригородных панк-фанов, скейтбордистов и концертной публики, черпавшей стиль из MTV и магазинов Hot Topic.

К весне 2000 года они собирались отправиться в один из самых прибыльных туров года. Аудитория Blink-182 любила музыку, но в целом не интересовалась грязной, хаотичной стороной панк-жизни. Иными словами, им нравилась гладкая, чистая, блестящая версия быстрого гитарного рок-н-ролла. Blink-182 со своими цепляющими песнями, отлично спродюсированными альбомами и яркими сценическими шоу давали публике именно это — и в огромных количествах. Они привели в панк целую волну новых слушателей и познакомили их с самой дружелюбной версией панка, какую только можно представить: весёлой, комичной, энергичной, с тем самым уже классическим звуком галопирующих барабанов Южной Калифорнии под хриплый вокал и запоминающиеся мелодии.

Большинство этих новичков в жанре почти ничего не знали о песнях Bad Religion. Прошло уже три альбомных цикла с тех пор, как нас активно крутили на MTV или коммерческом радио, и мы рисковали оказаться в той вечной ловушке музыкального бизнеса — стать незначительными.

28B. BLINK

Между вымиранием и демографическим взрывом всегда очень тонкая грань. Одно нарушение в экосистеме может привести к необратимому исчезновению вида, тогда как один «ключевой» вид, если он здоров и процветает, способен поддерживать существование целой экосистемы. В «экологии» Bad Religion в тот момент не хватало некоторых важных элементов. Возвращение Бретта хотя бы для одной песни на альбоме The New America немного помогло восполнить этот пробел.

Но была и другая проблема: наши первоначальные поклонники постепенно «вырастали» из панк-сцены. Многие из них уже работали с девяти до пяти, заводили семьи и, попросту говоря, переставали ходить на концерты. Без клипов на MTV, без эфиров на коммерческом радио, а также на фоне того, как локальные панк-сцены превращались во всё более коммерческие, торгово-центровые и региональные мегасборища — где концертные залы и амфитеатры заменяли старые маленькие панк-клубы — Bad Religion начали отставать от других групп, которые активно использовали эту новую экосистему фанатов.

Не было способа достучаться до них без радио-хита или хитового клипа на MTV. Но и вернуть старую аудиторию было невозможно — она уже ушла в семейную жизнь и рутину среднего возраста. Иногда казалось, будто мы застряли в каком-то временном разломе. Мы с Джеем много обсуждали будущее группы, потому что тогда действительно не понимали, что нам делать дальше.

Нас уважали многие группы. Наши коллеги по некоммерческой панк-сцене — такие как NOFX и Pennywise — называли нас своими источниками вдохновения и в это время активно возрождали хардкор-панк аудиторию. Тем временем более коммерческие группы вроде The Offspring и Green Day тоже открыто признавали влияние Bad Religion, продолжая ехать на волне популярности, которую сами же подняли несколькими годами раньше.

Новым лицом поп-панка стали Blink-182, и они старались напоминать каждому новому панк-фанату о существовании Bad Religion. Кроме того, Rage Against the Machine тоже прекрасно понимали, какую роль Bad Religion сыграли в современной музыкальной картине. Закк, Том и Брэд были нашими открытыми поклонниками, и их огромная армия фанатов это замечала.

В итоге складывалась странная ситуация: огромное количество новых слушателей знали наше имя и, возможно, считали нас важной группой — но у нас не было возможности донести до них новый альбом, потому что коммерческое радио и MTV к тому времени уже отвернулись от Bad Religion.

К счастью, в нужный момент появился шанс. Blink-182 пригласили нас стать «специальными гостями» в их североамериканском туре 2000 года. Более того, тур начинался почти одновременно с выходом The New America, поэтому маркетинговый отдел Atlantic был в полном восторге. Это было начало новой эпохи — и одновременно конец прежней. Почти сразу после начала тура Мишель сообщила, что уходит с поста менеджера группы и возвращается в Лос-Анджелес, чтобы работать с Rage Against the Machine в компании GAS Entertainment. Нам было жаль её отпускать, но мы были полностью поглощены масштабной рекламной кампанией и изнурительным графиком тура. Мы буквально работали на автопилоте, поэтому её отсутствие ощущалось не так остро, как могло бы в периоды без гастролей. Новая эпоха была пока ещё туманной, но уже начинала проявляться. Тур с Blink-182 позволил нам напрямую столкнуться с мейнстримной молодёжью Америки. Мы надеялись, что среди этой аудитории найдутся любопытные и внимательные слушатели, но в целом можно сказать, что тур привлёк всех, кому хоть немного была симпатична панк-музыка по всему пригородному ландшафту Северной Америки. Если это и был панк, то он явно превратился в дружелюбный и довольно безобидный стиль музыки. Многие песни Blink182, несмотря на отличное качество, рассказывали о довольно поверхностных темах — расставаниях, знакомствах, отношениях. Конечно, у них был и большой хит о подростковом самоубийстве — тема тяжёлая, — но в целом их выступления были весёлыми и лёгкими. А их сценические шутки были откровенно подростковыми.

Мы начали задаваться вопросом: а интересны ли этим новым фанатам песни с более глубоким смыслом? Смогут ли они воспринять наш звук как нечто подлинное и серьёзно отнестись к нашему подходу к панку?

Когда мы выходили на сцену, публика часто реагировала довольно прохладно — многие зрители вообще не обращают внимания на «разогрев». Но мы всё равно давали свои обычные мощные концерты. С нашим легендарным звукорежиссёром Ронни за пультом никто из настоящих любителей музыки не мог смотреть наше выступление равнодушно.

Мы звучали потрясающе на этих огромных сценах и в амфитеатрах, и в итоге произвели впечатление на многих фанатов Blink 182. Это подтвердилось позже — за последующие годы к нам подходили бесчисленные люди со словами:

— Я впервые увидел вас на концерте с Blink ещё в двухтысячном!

Получалось, что мы прокладывали дорогу к следующему этапу — хотя тогда даже не понимали этого и тем более не знали, каким будет этот этап.

Когда тур в поддержку The New America закончился, мы были измотаны и не уверены в будущем. Бобби решил уйти из группы, повесив барабанные палочки после южноамериканской части тура в марте 2001 года. Похоже, он планировал это уже некоторое время — я заметил, что его плечо беспокоило его на последних концертах. У него действительно была серьёзная травма сустава, усугублённая постоянными нагрузками гастрольной жизни.

После последнего концерта — он был в Бразилии — Бобби просто прошёлся по гримёрке за сценой, пожимая всем руки и благодарив за годы приключений в группе.

— Ну что, Грег, — сказал он, протягивая руку, — было здорово, но я всё. Это был мой последний концерт.

— Что? — переспросил я. — Ты имеешь в виду, последний в этом туре?

— Нет, — перебил он. — Я вообще заканчиваю.

В суете после концерта я не до конца осознал его слова. Но уже в самолёте по дороге домой в США до меня дошло, какая это потеря. Из группы уходил не только отличный барабанщик, но и близкий друг — человек, который всегда разряжал обстановку своим остроумием и юмором. Его уход добавил ещё один знак вопроса к будущему группы.

К тому моменту мы уже выполнили контракт с Atlantic Records и Sony Music, выпустив четыре альбома, и фактически стали «свободными агентами». Но я начал сомневаться, способен ли вообще писать новые песни для Bad Religion без Бретта. Честно говоря, я даже не был уверен, хочу ли продолжать это делать.

Вернувшись домой ранней весной 2001 года, я почувствовал, что будущее стало совершенно открытым. Больше не было контрактов на альбомы, не было запланированных мировых туров. Я был рад снова погрузиться в домашнюю жизнь с детьми, но не имел ни малейшего представления, что будет дальше.

Но я никогда не любил застревать в неопределённости. Поэтому решил использовать этот момент, чтобы вернуться к поиску, который был отложен на шесть лет — к поиску просветления.

28C. ПРОСВЕЩЕНИЕ

Вернувшись в Итаку, моя подруга и писательница Меган захотела познакомить меня со своим научным руководителем Корнеллского Университета.

— Ты его знаешь? — спросила она.

— Конечно, знаю о нём — он знаменитый. Но лично никогда не встречался, — ответил я.

Как у многих панк-фанов было тогда с Bad Religion: о нём я слышал, но «его песен» не знал. Уилл был одним из тех профессоров, на чьи лекции по эволюции студенты записывались в огромных очередях. Как и его коллега по Корнеллу Карл Саган, Провайн обладал захватывающим стилем преподавания и умел объяснять сложные темы так, что они становились не только понятными для новичков, но и увлекательными.

В отличие от многих учёных-естествоиспытателей, которые транслируют позицию «не спорь со мной, студент, иначе я тебя уничтожу», Уилл был открытым, тёплым и уважительным. Ему всегда было интересно, о чём думают студенты. Именно этот стиль — в сочетании с его энциклопедическими знаниями по истории науки и теории эволюции — сделал его любимым спикером на конференциях и ценным оппонентом в дебатах, даже тогда, когда он заранее знал, что аудитория не примет его позицию.

Провайн был одним из немногих эволюционистов в США, которого уважали и даже приглашали евангелисты. Причина была простой: он охотно участвовал в религиозных конференциях и публичных дебатах. Не унижая своих оппонентов, он спокойно, но беспощадно излагал факты эволюционной теории.

Он никогда не отказывался от своей известной фразы: «Евангелисты во многом правы — если только оставить мозг у входа в церковь». И всё же он соглашался с ними в одном ключевом пункте: если серьёзно изучать эволюцию, логика почти неизбежно ведёт к атеизму. По мнению Провайна, интеллектуально честной «середины» здесь не существует. Именно поэтому евангелисты его и уважали. Он был едва ли не единственным учёным в стране, кто открыто признавал: наука — особенно эволюция — фундаментально несовместима с традиционной религией. Другие учёные и политики обычно обходили этот вопрос стороной, стараясь не отвечать прямо, стоит ли преподавать детям эволюцию, если это может привести их к отказу от христианских догматов.

Спроси сотню преподавателей естественных наук — и большинство даст уклончивый ответ о «совместимости науки и религии». Но если спросить Уилла Провайна или евангелиста, ответ будет одинаковым: совместимости нет. Религия основана на идее разумного творца и заботливого божества. Эволюция отвергает и то и другое — и в конечном счёте ведёт к атеизму.

С учётом его репутации и серьёзных научных работ по эволюции мне было очень интересно познакомиться с ним. Меган договорилась, чтобы мы однажды вместе пообедали. Уилл знал о Bad Religion — главным образом потому, что его сыновья-студенты слушали нашу музыку. Кроме того, он знал, что я формально всё ещё числюсь в аспирантуре кафедры и сейчас нахожусь в академическом отпуске. Во время обеда я объяснил, что гастроли и семейная жизнь не позволяли мне продолжать учёбу. Моя диссертационная работа предполагала полевые исследования на Западе и дорогостоящий лабораторный анализ на кампусе.

Тогда Уилл сказал вещь, которая меня задела.

— Все мои студенты заканчивают PhD без таких логистических проблем. Их инструменты — это книги. Их можно читать в любое время, а писать можно где угодно.

Потом он добавил:

— Я думаю, ты мог бы написать прекрасную диссертацию на тему эволюции и религии. Теперь это официальная категория в Библиотеке Конгресса.

— Правда? — удивился я. — Я всю взрослую жизнь изучаю эволюцию. И играю в группе под названием Bad Religion.

Он улыбнулся:

— Значит, ты, пожалуй, лучше многих аспирантов подготовлен для исследования этой темы.

Пока разговор продолжался, я обдумывал эту идею. Когда мы уже собирались уходить, я спросил прямо:

— Вы согласились бы стать моим научным руководителем?

Он ответил:

— Да. Но при одном условии. Ты должен распустить свой старый диссертационный комитет. Я не хочу создавать напряжение в кафедре. Потом ты сформируешь новый комитет, который я возглавлю — и мы начнём работу.

Мы пожали руки. Я обнял Меган. Обед закончился, а я ушёл с ощущением, будто во мне снова зажглась энергия. К тому моменту я уже завершил все курсы, преподавание, лабораторные и полевые часы. Единственное, чего не хватало для PhD, — это самой диссертации. С Уиллом в роли научного руководителя и с доступом к его огромной библиотеке по эволюции я был уверен, что смогу найти интересную тему.

Провайн был убеждённым сторонником исторического подхода. Он часто говорил, что лучший способ понять научную проблему — узнать, какие вопросы задавали первые исследователи, а затем спросить современных учёных, как они развили эти идеи.

— Интервью и опросы учёных — это важный вклад в любую научную область, — говорил он.

Это подтолкнуло меня к решению написать диссертацию о научной несовместимости эволюции и религии — двух интеллектуальных сил, которые всегда казались мне особенно провокационными и о которых было написано так много песен Bad Religion.

Но прошло всего две недели, как позвонил Джей.

— Я разговаривал с Бреттом. Кажется, он не против того, чтобы Bad Religion снова вернулись на Epitaph Records.

Я подумал: это имело смысл только в одном случае — если Бретт считал, что у нас ещё есть один альбом внутри. Вскоре он позвонил мне сам. И всё было как раньше: он сразу начал рассказывать о новой песне и о том, как было бы здорово записать ещё один альбом. Я почувствовал, что Бретт снова полон энергии. Возможно, годы без написания песен накопили внутри него вдохновение — именно то, что нужно для продуктивной работы. А я в это время как раз переключался на академическую жизнь. После решения вернуться к диссертации я вообще не планировал писать новые песни.

Но энтузиазм Бретта и радость, которую мы всегда испытывали, работая вместе, быстро подняли мне настроение.

— Думаю, мы можем написать новый альбом и выпустить его на Epitaph, — сказал он. — Сделаем всё так же, как до контракта с Atlantic.

Это казалось логичным. Но я всё-таки спросил:

— Ты знаешь, что у нас нет барабанщика?

— Я слышал, что Бобби ушёл, — ответил он. — Значит, просто найдём нового. Приезжай — устроим прослушивания.

И буквально в одно мгновение у группы снова появилась цель.

Старый авторский дуэт снова заработал. Мы быстро нашли нового барабанщика. Его звали Брукс Вакерман. Достаточно было нескольких тактов, чтобы понять — это наш человек.

— Брукс настолько хороший барабанщик, — сказал Бретт, — что теперь у нас нет ограничений в том, какие панк-ритмы можно использовать.

Его мощная манера игры, идеальное чувство ритма и сложные заполнения стали важной частью нового звучания группы.

Возвращение Бретта и возвращение Bad Religion на Epitaph стали настоящим праздником. Но главное — это снова запустило наш интеллектуальный двигатель как авторов песен. К концу года мы решили назвать новый альбом The Process of Belief — по строке из моей песни Materialist. А когда альбом вышел в начале 2002 года, он стал большим успехом.

Во-первых, огромное внимание привлекло возвращение Бретта и «возвращение домой» на Epitaph. Но не менее важно было другое: песня Sorrow попала в тяжёлую ротацию на KROQ-FM — самой влиятельной современной рок-радиостанции страны. Три месяца её крутили постоянно — ещё до выхода альбома.

И наконец Bad Religion снова нашли слушателей, которых нам так не хватало последние годы. Теперь мы снова могли работать на полную мощность. У нас была сильная гастрольная команда, лейбл Бретта с опытной маркетинговой и промо-командой — и, главное, снова было то, что всегда двигало группу вперёд: песни.

►Опубликованное ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT
#punkparadox #badreligion #greggraffin #interestingpunktranslator #thenewamerica #interestingpunk

За эти годы команда успела стать заметным явлением на российской ска-сцене, особенно учитывая, что групп, игравших даже в разное время традиционный ска в нашей стране, можно пересчитать по пальцам. Приглашаем москвичей и гостей столицы потанцевать под них напоследок, а фронтмен Илья Филатов подготовил для нас текст по такому случаю.

Привет, ребята! Ну, что ж, вот, похоже, и подходит к концу московский период моей жизни, а заодно и творческого пути Radio Rocksteady. Было так много всего за эти целых одиннадцать лет, что за раз всего и не упомнишь. Я много где побывал, попробовал себя в разных ипостасях, соответственно, переиграл в куче коллективов самую разную музыку. Я, честно, никогда об этом не думал, но так получается, что единственный жанр, который не покидал меня все эти годы - это ска. Ведь до создания Radio Rocksteady (и даже Lucky 8 Ska-Jazz Ensemble) я уже успел засветиться в нескольких ска-группах по всей стране. Более того - мой самый первый концерт в Москве произошёл на фестивале Фул, что значило Фестиваль уходящего лета, в клубе Вольта с калининградской ска-панк группой Паровоз (с которой, кстати, у меня также были первые гастроли в Калининград), с которой, в свою очередь, мы познакомились на моих самых первых гастролях за пределы родного региона (напоминаю, что я из Новосибирска) в Перми на фестивале Line с новосибирской ска-панк командой Чубака и Штурмовики. Я до сих пор периодически вспоминаю, как мы, суровые сибирские ска-панки, одетые в чёрное-белое и думающие, что это стильно, отъезжаем на площадку, как вдруг к нам в автобус запрыгивают люди, выглядящие и ведущие себя совершенно по-другому, как мы и не видели никогда, только в фильмах: яркие и разноцветные татуировки, которые тогда ещё массово не добрались до Сибири, такая же яркая и разноцветная одежда, свободное поведение. Сейчас, как вы понимаете, нет ни обоих фестивалей, ни обеих групп, да и место, где проходил этот концерт, выглядит уже совсем не так. Но надо отметить, что из всех ска-панковых коллективов, в которых я успел сыграть (а играл я и в Dead President, и в Suspense Heroes Syndicate, и даже успел засветиться в Candy's, Cumshot, Плаксах и формации под названием Зажигательный Вечер Музыки В Стиле SKA), да и вообще всех коллективов в принципе, как-то так интересно получилось, что больше всех я скучал именно по Чубакам и их музыке. Сейчас, конечно, всё это стёрлось временем, событиями и впечатлениями. Плюс, конечно, так сложилось, потому что я уехал далеко в Москву и не смог с ними больше играть, хотя участвовал там всего 3 месяца, что, может, тоже является причиной, а группа после моего уезда, как ни странно, распалась. В отличие от коллектива под названием Оркестр Лёгкого Поведения, собранного моими друзьями барабанщиком Стасом, которого я считаю одним из своих главных проводников в мире слушания музыки после своего отца, небезызвестным вам тромбонистом Пашкой, наши дальнейшие деяния с которым вам известны, гитаристом Димой Рябовым, записавшим с нами посвящённую себе композицию The Hundredth, и будущим и уже бывшим басистом Lucky 8 Ska-Jazz Ensemble Димой Федосеевым. С этой формацией я впервые в жизни сыграл музыку в стиле ориджинал ска, представленную композициями The Skatalites и ревайвл-коллективов Melbourne Ska Orchestra, Pannonia Allstars Ska Orchestra и New York Ska-Jazz Ensemble, а также The Toasters. С двумя последними нам с Пашкой впоследствии посчастливилось выступать на одной сцене в составе The Skatholics, а с Робом Хинли мы вылезли на сцену и сыграли 2-tone Army из репертуара Оркестра Лёгкого Поведения. На этом же концерте я договорился с Кащеем о самом первом выступлении моей группы Lucky 8 Ska-Jazz Ensemble на разогреве Spb Ska-Jazz Review. Tакже в этом коллективе я впервые попробовал играть свою музыку, которую начал писать после глубочайшего впечатления от концерта с Middle Volga Social Club, чья ритм-секция с мьют-гитарой (термин придуман мной, называйте, как хотите) без клавиш вырубила меня наповал. Также меня очень впечатлила лирическая основа их творчества, которую я изначально и попытался подхватить. А ещё на том концерте в несуществующем клубе China Town, в котором я больше никогда не был, я впервые столкнулся с настоящей субкультурой и живым исполнением рокстеди и раннего регги от группы The Wheeler-Dealers, которую я тоже больше никогда не слышал. Кстати, на басу в ней тогда играл Макс Брусов, ставший самым первым басистом моих проектов, а на гитаре - Артём Пушкин, уже сделавший на тот момент Первый московский ска-фестиваль, о котором я узнал пост-фактум, и ещё не сделавший Второй и последний, на который я купил билет и сдал его за неделю до фестиваля, потому что был приглашён открывать его первым выступлением тогда ещё не имеющих названия The Invibers. На моей памяти это было единственное такое событие, посвящённое ориджинал ска, на котором я познакомился и с Кащеем, и с безвременно ушедшим Ефром, и с Lollypop Lorry. А потом мы все вместе устроили джем на композицию скончавшегося незадолго до этого Принца Бастера Al Capone, в интернете есть видео этого действа Russian Ska Team, ничего подобного в жизни я тоже больше не видел. А в Invibers я проиграл 3 года. Так получилось, что именно Invibers стали не то, что моей первой группой в этом жанре, а первым коллективом вообще, где я был постоянным участником, регулярно репетировал и играл концерты. А ещё это было единственное место, где я занимался коллективным творчеством.
Ну, а что было дальше - вы знаете) А если не знаете - прочитайте в этих интервью: vk.ru/wall-219529799_855 vk.ru/wall-219529799_879
А посмотреть и послушать, во что это превратилось и с чем будет двигаться дальше, приходите 5 сентября в Mellow Yellow Music Club на последний московский концерт Radio Rocksteady перед перерывом на неопределённое время.

1. Лев (гитарист Antreib):
Всем привет! Это Лёва из группы "Antreib" и три песни, благодаря которым я полюбил панк-рок. Думаю, в данной рубрике не очень часто случаются какие-то неожиданности, и я их количество не увеличу))
Сложно выбрать ровно три песни, разумеется, их значительно больше, но раз надо именно три, то вот:

Король и шут - Ели мясо мужики
Группа, которая сначала успела быстро надоесть, звуча очень много и очень везде, чуть позже стала большой любовью, когда захотелось послушать уже самому. Ходят слухи, что можно открыть портал в Ад, написав 666 комментов о том, что КиШ не панк, но я считаю, что чем бы ни была эта группа, она много кому открыла двери в панк-рок, уже тот, насчёт которого так громко и яростно не спорят)) У меня для этой группы навсегда застолблено место в сердце, кого бы я дальше ни полюбил

Mutagen - Не общайся
Поход в клуб "XO" на новогоднюю панк-ёлку какое-то большое количество лет назад открыл мне много чего прекрасного, но определённо главным открытием была группа "Mutagen" в максимально отличном составе: с Ваней в виде свободного вокалиста, Егором за барабанами, Аней на басу, Никитой и Тошей на гитарах. Все были красивые, бодрые, в группе ещё не главенствовал посыл "всё зря, всё напрасно", впечатления чудесные)) С тех пор и по сей день это одна из моих любимых групп, хоть творчество и стало мрачнее, не было ни одного разочарования, кроме, разве что, участившихся пауз в творческой жизни. Очень надеюсь, что группа выскочит из очередного необъявленного отпуска и ещё не раз и не два раздаст своего чудо-музла

The Casualties - Criminal Class
Первым впечатлением от "The Casualties" на почве увлечения группами с чуть более мелодичными вокалами было что-то вроде "чего он так орёт", потом оно почему-то сменилось всё возрастающей любовью к творчеству группы. Вот первой зашедшей песней, если мне не изменяет память, была как раз "Criminal Class", да и весь альбом "On the Front Line" следом за ней. Дальше уже поехал вперёд и назад по дискографии, везде понравилось) А вот новый альбом, недавно вышедший, что-то пока не зацепил

2. Николай (вокалист и гитарист Фламандская Школа):
1. Гражданская Оборона - «Русское Поле Экспериментов»
Поскольку нужны было выбрать всего три песни, то нет времени размениваться по мелочам. Уже не помню, когда я впервые услышал именно эту песню, но подозреваю, что в году 2005. Точно, еще учась в школе. Как описать эту песню? Дело конечно неблагодарное, но я все-таки попробую.
Великая отповедь всему сразу или даже не так - это, ушедшее позже в народ, определение того, где мы находимся. И надо сказать невероятно точное. Думаю, что многие со мной согласятся, что смысл, глубина и образность этой песни раскрывается не сразу - в подростковом возрасте она воспринимается совсем иначе. Но где-то после тридцати, переслушав песню, в моменте, я врубился в нее настолько, что мне стало страшно. Я сидел вжавшись в стул и думал только о том, чтобы эта песня уже никогда не заканчивалась. Четырнадцать с небольшим минут настолько холодного гитарного перебора, в которых мерещатся и зимний буран и промозглая слякоть накрывают тебя с головой, а бескомпромиссный и сердобольный голос Летова поясняет тебе, почему же здесь все вверх тормашками и, кажется, этот праздник уже никогда не закончится.

2. Химера - «Тотальный Джаз»
Группы «Фламандская Школа» никогда бы не случилось, если бы мы с Лехой (ex-басистом фламандцев), не сошлись на почве любви к «Химере». Если Летов исследует поломанный и свихнувшийся миропорядок вокруг, то Редт неожиданно находит орудие сопротивления этому хаосу. Космический командир действительно дал приказ и кто мы такие, чтобы ослушаться его. Голос Рэтда здесь будто не поет и не кричит, а разговаривает с тобой как человек, который уже разглядел конец всего сущего. И пугает в этом треке то, что в этом нет ни капли позы. Панк, по негласной традиции, в лучшем случае исследует, а в худшем играет в злость и протест. В этой песне никто не играет.

3. Последние Танки в Париже - «Гексаген»
ПТВП попались мне, когда я вовсю слушал “Пурген” и “TheExploited” и, пожалуй, именно поэтому я порядком охуел. Танки предлагали совершенно иную интонацию для критики окружающего мира. Стоит ли говорить, что дело тут вообще не в звуке - звук там простой до неприличия. Удивило то, что песня называлась словом из новостей, ничем-то абстрактным типа «Философии Урбанистического Безвременья», а словом буквально из новостей. Панк «ПТВП» был болезненно реальным, актуальным, существующим не в абстрактной субкультуре, где у тебя на голове ирокез, а как-будто у тебя в подъезде, в школе, во дворе. Никонов здесь орет так, будто у него осталось секунд сорок до ядерного взрыва. И вот это ощущение - что времени нет, что говорить надо сейчас или уже никогда, для меня и есть панк в чистом виде.

3. Дима (барабанщик Volan):

Nirvana - Smells Like Teen Spirit
Услышав, а затем увидев клип Nivana в 11 летнем возрасте, меня поразила как «дежурная пионерская сбивка»(c) в исполнении Дейва Грола перерастает в кричащий и эмоциональный вопль Кобейна. Она не оставила равнодушным не только меня, но и даже уборщика спортзала, где происходило действие клипа.

The Exploited - Fight Back
Альбом шотландской группы The Exploited - Beat the Bastards повлиял на меня не меньше выше указанных коллективов. Быстрый дибит, отличные гитарные рифы, все это сопровождается орущим вокалом Уотти + внешний вид группы. В 13-14 лет мне это и было нужно: более злое и тяжелое. Отмечу песню Fight Back. Тут дибит просто идеальный! Я только начинал играть на барабанах и думал: «Бля как так быстро он это делает?»

Оргазм Нострадамуса - Их специально убивали
В 2000г после просмотра видео кассеты «Российский панк-обстрел 2» мне запомнилась группа Оргазм Нострадамуса с их хитом «Веселые ребята». Тогда я подумал: «Нихуя себе! Так тоже можно?». Еще орал с их вокалиста Угла, он же «Ведущий», кто представлял группы на этом видео сборнике.
Позже я купил их альбом «Восхождение к безумию». Песня «Их специально убивали» из дибита переходящая в припеве на бласт бит не оставила равнодушным! Ну и «Птица гном» с адским текстом запомнилась тоже.

4. Надя (басистка Затмим):
Надеюсь, что пройдет цензуру по длине и статьям ук рф)
Если говорить о панк-музыке, то я рассматриваю ее, как некий портал, позволивший в свое время многим из нас заглянуть внутрь себя и открыть, в определенном смысле, ящик Пандоры)

1. Beastie boys - Sabotage
В школьные годы музыку я добывала в палатке на станции Химки - альбом Ill Communication тогда стал жемчужиной моей коллекции паленых кассет.

2. The Casualties - Tomorrow belongs to us
Попала ко мне в составе одного из сборников Vans Warped Tour с Горбушки на закате старших классов. Назад пути уже не было.

3. Oi Polloi - Bash the fash / Kortatu - Zu atrapatu arte
Шотландцы и баски - невозможно выбрать. Оба трека остаются значимыми маяками прошлого. Эти маяки на старых болванках были однажды обнаружены у мамы в огороде, где отпугивали птиц. А текст Кортату я помню наизусть до сих пор.

5. Роман (вокалист Scumback):
Панк мне в детстве казался намного хилее метала и ситуация изменилась благодаря некоторым песням.

Driller Killer - From out of Nowhere
Я помню мне подсунули альбом Total Fucking Hate почти в момент его выхода и я очень прохладно начал прослушивание данной работы, пока не заиграл вступительный риф этого трека. «Вот это похоже на настоящее дерьмо» подумал я.

Disfear - Deadweight
Услышал из колонок на какой-то вечеринке на реп точке. Вначале мне показалось, что это какие-то тяжелые варианты раскладок D.R.I но в какой-то момент эта песня стала саундтреком бесовщины происходящей в моменте и очень сильно запомнилась.

Wolfbrigade - Ride the Steel
Уже отдалившись на момент выхода альбома Damned от прослушивания шведского краст-панка, услышал вступление и изначально думал, что сейчас заиграет какая-то неизвестная мне песня Immortal. Но нет. Именно этот альбом и эта песня вернут мне желание снова окунуться в атмосферу шведской панк культуры с головой.

6. Паша (фронтмен Суперкозлы):
Пурген - Панк эйфория
Бесконечные темные зимние вечера классе в 9-10м с пачкой переписанных кассет. Дома скучно, на улице опасно и шляешься неприкаянный между подъездом и квартирой одноклассницы, прогнали – идешь по кругу. Эта песня давала не то чтобы надежду, но какое-то понимание, что похожие на тебя ребят существуют, и они справляются с реальностью поганым оптимизмом и дикостью. Под нее хотелось разгромить квартиру и прыгать в грязных ботинках по чистым простыням до полного изнеможения.

Наив - Мама-анархия
Это уже лето, кассета "Кинопробы" – трибьют на Кино и хоть какая-то песня от наших на общедоступном сборнике. Слушали, перематывали и врубали снова и снова весь день. Достаточно тупо и убойно, пробивные барики и жирные гитары, разъеб в сильную долю и ты уже бьешься на полу в конвульсиях и дерешься подушками. И, заебавшая всех цоевская дворовая классика, вдруг наполнилась какой-то силой и смыслом.

Offspring - All I Want
Чистый гимн неподчинения – послать все и бежать со всей дури или втопить на велике чтобы кеды лопнули. Я даже лирику не читал, заразительный дух панка просто вшит в этот трек и это чувствуется. Каждый раз как первый.

7. Петя (фронтмэн Glory Hunters):
3 группы влюбившие меня в парк рок

План Ломоносова.
Биллионерс! Замечательные актёры, красивые люди, высокие ирокезы, остросоциальные тексты, великолепное шоу! По праву номер один на мировой панк сцене!

Князъ
Автор песни "Футбольная Россия"! Этим все сказано! Настоящий рудбой! Хранитель традиций Ямайки в наших холодных краях.

Святослав Ещенко
Плох тот панк, что не помнит корни, есть статистические данные что у 90% посетителей фестиваля Минимум Поп знакомство с панком началось с легендарного монолога короля юмора и резидента Аншлага Святослава Ещенко. Да, возможно теперь он селлаут, но мы никогда не забудем искренность в его порывах просвещения. Панк.ру и Ещенко - на этом держался панк начала нулевых.

7.Алексей (фронтмен Шифер):
«Пурген - Философия урбанистического безвременья».
Песня открывашка в панк-рок, далее я недолго побыл обычным панком, после того как разок потусовался с панками-бомжами у стены Цоя.

“Frank Carter & The Rattlesnakes - jaggernaut”.
Не уверен что это прям панк в чистом виде, но я знатно прихуел с песни и альбома в целом.
Со звука, подачи и вкусной грязи.

“Idles - Mother”.
Невероятно пронзительная, минималистичная поэзия и гениальный клип.
Невозможно у них выбрать одну песню, вся их дискография идеальный для меня пост-панк.
Эти ребята изменили мою музыкальную жизнь раз и навсегда, отчасти из за них я дал себе второй шанс романа с тяжелой музыкой.

►"Четверговые" посты 2026: vk.cc/cTCHiq
►"Четверговые" посты 2025: vk.cc/cIiP0S
►"Четверговые" посты 2024: vk.cc/cusgXE
►"Четверговые" посты 2023: vk.cc/clVPKJ
►"Четверговые" посты 2022: vk.cc/can8EO
►"Четверговые" посты 2021: vk.cc/bXoYHK
►"Четверговые" посты 2020: vk.cc/agcXlN
►"Четверговые" посты 2019: vk.cc/8Vljvt
►"Четверговые" посты 2018: vk.cc/7Atuiv
►"Четверговые" посты 2017: vk.cc/676dVg
►"Четверговые" посты 2016: vk.cc/5UhYlS
►"Четверговые" посты 2015: vk.cc/5VfPbU

#minimumpop #scumback #суперкозлы #шифер #abtreib #фламандскаяшкола #gloryhunters #volan #interestingpunk

1. Кирилл (Затмим):
Поскольку рубрика предполагает вспышку из прошлого, этакое мимолётное видение будущей любви, то подобрал три флешбэка из пубертатного периода.

IFK – IFK панк-рок
Прыгни, упади, забудь, что ты дурак, а мы дебилы. Мы с одноклассниками прогуливаем школу, выпиваем алкоголь из двухлитровых «сисек» с «Очаковским». Пиво наливаем в кружки из маминого чайного сервиза. В разгаре веселья я прыгаю со спинки дивана и ударяюсь плечом о домашний ковёр.

NOFX – Freedom Like a Shopping Cart
Я учусь в старших классах, встречаюсь с девушкой старше меня, она уже закончила школу. У её старшего брата есть отличная коллекция с кассетами самой актуальной альтернативной музыки. Первая кассета NOFX, которую я дёрнул переписать, была Heavy Petting Zoo. Я подумываю начать кататься на доске, но так и не начинаю.

Тараканы! – Посадки нет
Пионерский лагерь где-то на Чёрном море. Любители музыки потяжелее кучкуются между собой, у меня с собой несколько кассет преимущественно с хеви-металом, и я меняюсь с новым корешем. Слышу уже знакомую по рекламе «Сникерса» песню про панк-рок и захватывающий боевик про поезд.

2. Вова (The Squidbillys):
Моя подборка это - ода скейтборд культуре начала 00х, ставшей музыкальным компасом для целого поколения. То, что ты слышал, катая в Tony Hawk’s Pro Skater или пересматривая классические скейт-видео, оставалось с тобой навсегда. Я — не исключение. Вот три трека, которые определяли мои музыкальные вкусы в то время:

Agent Orange - Bloodstains (Darkness Version)
Здесь есть всё, что нужно под хорошую катку: бешеный ритм, надрывный вокал и самобытное соло в духе surf rock. Честно, не нахожу ничего общего с «Come Out and Play» The Offspring, как бы ни утверждали участники Agent Orange. Этот трек у меня ассоциируется с катанием в заброшенном бассейне где-то в Калифорнии в 83 м.

Dead Kennedys - California Über Alles
Моим самым любимым треком в THPS 4 был «Shimmy» System Of A Down (да да, я говнарь, спасибо). Позже я читал биографию SOAD и в числе их вдохновителей нашёл Dead Kennedys: именно от них армяне позаимствовали буйный, неуравновешенный драйв. Недолго думая, полез искать треки DK в интернете (тогда ещё не было стримингов и соцсетей) — первым нашелся «California Über Alles». После этого SOAD ушли на дальний план: DK стал моим лучшим другом.

Minor Threat - Good Guys
Если ты смотрел видео New Blood от Zero и ни одна песня не запала в душу — у тебя либо нет души, либо ты рэпер. Minor Threat очень органично вписались в общую компанию из мощного психоделика 60 х, резвого панка 70 х и меланхоличного альт рока 00 х (по мере того, как я старею, песня «Bill McCai» The Coral только набирает актуальность). Примечательно, что «Good Guys» — это кавер на «Sometimes Good Guys Don’t Wear White» гаражной банды 60 х The Standells. Внимания заслуживают обе версии!

3. Саша Сик (Changes):
По поводу панк песен , наверно нет тех песен которые влюбили бы меня в панк , скорее это было разочарованием тогда ! А сейчас хочу выделить:
Dead Kennedys - Holiday in Cambodia.
Aбсолютный боевик , не надо знать английский чтоб понять о чем она !
Ramones - Poison Heart .
Kрасивая песня да как и весь альбом !
US Bombs - Skater Dater.
Почти первое что пришло на ум ! Вот эти песни я бы сейчас послушал ,завтра возможно что то другое но это завтра ....

4. Димик (Zuname):
По-моему что-то подобное уже было в прошлый раз. Я мог написать, что о панке (не как о тех, кто в 90-х противостоял рэперам,металлистам или там скинам каким-то страшным, а как о жанре как таковом, в отрыве от Сектора Газа или Красной Плесени, о которых 12-летний я знал по кассетам, гулявшим по рукам во дворе) я узнал транзитом через Beastie Boys. Но в этот раз напишу
топ отечественного панк-рока, который привел меня на концерты. Я мог бы написать, что я сразу стал прошаренным и начал свой
путь с Химеры, но это были Тараканы, КиШ и Наив.

Spitfire - Life Comes Running
Ящик пандоры был открыт, через него уже потекла горбушка, первые зарубежные группы. В общем, я только успевал доставать из чехла-книжки с дисками The Offspring, NOFX, Dead Kennedys и что-то еще. И я даже не просек, что это отечественная группа,
настолько все было круто сделано, записано. Как тогда было модно, я не долюбливал все, что было под маркой "сделано в России".

ПТВП - Игрушки
Ничего не знал об этой группе, просто скачал mp3-шки (уж не помню откуда), когда вышел альбом. И я просто охренел от гитарных партий. Я нихрена не понимал о чем там поет Никонов, но музыкально это было для меня мощным откровением, до сих пор
переслушиваю именно этот альбом. Забавный факт - однажды незнакомый мне человек в одном учебном заведении спросил у
меня, не панк ли я слушаю в данный момент, а потом такой: "дай угадаю - это птвп!". Потом с этим уже знакомым человеком я
делил сцену, он пел про "Ой-ой полетели бутылки" и "Марки ОМОНу".

Zuname - Antisocial
Да, хочу, чтобы песня группы, в которой я сейчас играю, была тут. Потому что эта группа в свое время у меня тоже вызвала
катарсис, особенно, когда увидел выступление в живую (один из первых концертов, между прочим). Я уже тогда дергал грязные
струны своей гитары из фанеры и думал - как было бы круто поиграть с ними.Вообще сюда можно вместить еще с десяток треков отечественных артистов, но это просто что первое в голову пришло в хронологическом порядке.

5. Destroy (Distress):
Contra La Contra — Из черной резины
По ранней юности, нагуглив группу по увиденной на девчонке со старшего курса шараги самодельной нашивке, охренел, какой панк бывает заряженный и искренний на фоне всяких предыдущих услышанных пургенов-мавзолеев и прочего ужаса.

Hausvabot — Keine Lust
В скором времени та же старшекурсница предложила воочию показать настоящий андер панка, и в час икс, пройдя через обязательную "Просрочку" на сенной, попадаю с ней на гиг этих немцев в клуб Flat — и весь происходящий диайвай вокруг оставляет неизгладимое впечатление навсегда.

Ieronimus Bes — Шило
Можно любой трек поставить — весь проект в свое время вышиб какие-то пробки в голове по теме — какой хтоничной, заковыристой и необычно-интересной может быть лирическая часть в панке. Очень было грустно, когда Родик погиб после борьбы с онкологией, и рад, что успел попасть на I.B. в ДК поселка Александровка, и выиграть проходку на другой его проект Грунт.

6. Рома (Мразь):
В шесть или семь (six seven!) лет я ночью случайно увидел по ящику The Prodigy — Breathe. Безумие клипа одновременно пугало и завораживало, и именно тогда во мне проснулся интерес к панку. Но я не понимал, о чём поют мировые легенды панка, такие как Fall Out Boy или Skrewdriver: уроки английского в школе были последними в расписании и никак не совпадали с желанием пораньше свалить пить пиво на заброшку. Чудесным образом я нашёл отечественный коллектив, открывший для меня двери в панк-рок-мир.
«Власть-народу!», «Жги кабак!», «Менты», «Политика», «Татуировки», «Рок круглые сутки» — я начал врубаться, что такое настоящий панк-рок. Такой, какой в России не делает больше никто. Совмещение панк-энергетики Ramones, The Clash, Social Distortion и Rancid, любовь к классическому рок-н-роллу 50-хзубодробительный драйв, харизма и сносящая с ног стена звука!
трек: «Kerosin — Панк и рок-н-ролл»

Семимильными шагами двигался я по пути панк-рокера, но вопросов оставалось ещё не мало. Например, загадочная буква Ⓐ в клипах Sum 41 явно была не логотипом телеканала «А-1». К счастью, я состоял в фан-клубе небезызвестного сериала, и именно там узнал, что мой любимый актёр — ещё и панк-певец! Окольцованная первая буква алфавита в логотипе группы, на футболках и нашивках окончательно дала понять: я нашёл своих. Многие ли панк-группы могут похвастаться акустическим гитаристом с полуметровым ирокезом? Пройти мимо этого оголтелого анархо-панк-рок-движения было невозможно.
«Фото-панк», «Киберпанк», «Панк-опера», «Панктан — город-утопия» — действительно сложно выбрать одну песню, поэтому рекомендую послушать целиком альбом «Панки на Арбате». Самобытный и драйвовый сатирический панк, альтернативные гитарные риффы и металлические узоры, любовь к традиционному року и смелые музыкальные эксперименты — "Ебашим панкоту и лажу не прячим!"
трек: «План Ломоносова — Панк-песня»

Как и любой образцовый панк-анархист, я, конечно же, добрался и до «Чёрного флага» — песни коллектива, прошедшего путь от андеграундных клубов и подпольных баров до стадионов и статуса одной из ключевых групп отечественной панк-рок-сцены. Эта банда показала мне панк-рок в его прайме. Сколько весёлых чаепитий с «777» было устроено под народный гимн всех вечеринок — «По кругу»?! Песню до сих пор слушают и поют как на кухнях, во дворах и в заводских цехах, так и в караоке, загородных особняках и солидных кабинетах.
«Сид и Ненси», «Панк-рок — это мы», «Говнопанк», «Про панка», «Любовь и панк-хардкор», «Спорт, секс и панк-рок» — вот лишь малая часть песен, окончательно сформировавших меня как панка. Очень люблю «Дочь мента» (про мать анархию, диету с бухлом и минетом), но выбираю песню, от которой у настоящих панков каждый раз предательски блестят глаза.
трек: «Йорш — Все панки попадают в рай»

7. Толя (Twistelettes):
Clinic - D.P.
Реклама с овцами на газонокосилках - одно из ярчайших аудио-визуальных впечатлений детства. Однозначный панк-хит детства, хоть осознанно я их послушал спустя лет эдак 10 спустя.

FUGAZI - Full Disclosure.
При существующей «Waiting Room» первой песней легенд в моей жизни была именно Full Disclosure - скачал на музыка.ру последний альбом, банально первой скачалась эта песня, включил - и все, дальше было не остановить.

Set Fire To Flames - Your Guts Are Like Mine.
Здесь уже про какую-то точку невозврата в относительно взрослом возрасте. Послушал я Set Fire To Flames уже ближе к 20 годам и именно они концептуально влюбили меня в панк до конца - его здесь нет музыкально, но названия треков, оформление, идея и вся предыстория (тут почти весь состав Godspeed You! Black Emperor, не дали ни одного концерта, ни одного комментария или интервью и тд) панк-картинку концептуально складывают сильно четче, чем прямая бочка под паверкорды.

►"Четверговые" посты 2026: vk.cc/cTCHiq
►"Четверговые" посты 2025: vk.cc/cIiP0S
►"Четверговые" посты 2024: vk.cc/cusgXE
►"Четверговые" посты 2023: vk.cc/clVPKJ
►"Четверговые" посты 2022: vk.cc/can8EO
►"Четверговые" посты 2021: vk.cc/bXoYHK
►"Четверговые" посты 2020: vk.cc/agcXlN
►"Четверговые" посты 2019: vk.cc/8Vljvt
►"Четверговые" посты 2018: vk.cc/7Atuiv
►"Четверговые" посты 2017: vk.cc/676dVg
►"Четверговые" посты 2016: vk.cc/5UhYlS
►"Четверговые" посты 2015: vk.cc/5VfPbU
#minimumpop #twistelettes #мразь #thesquidbillys #changes #zuname #затмим #distress #interestingpunk

27A. STRANGER THAN FICTION

Пришло время писать новую главу. Цена обучения в «Университете Граффина» постепенно начинала расти. «Студенческий состав» расширялся: теперь двоих маленьких детей нужно было вводить в наш особый семейный мир. Но что мы вообще знали о воспитании детей в семье из индустрии развлечений?

До нас в роду были поколения учителей, церковных лидеров, академиков, машинистов, фермеров — людей крепких и пропитанных духом двадцатого века. Ещё раньше — солдаты армии Союза. Но многое из их мудрости оказалось утрачено: разрушенные семьи, отказ от религии, забытые традиции дедов и бабушек. Теперь наступала эпоха миллениалов, и мне предстояло самому понять, как растить детей, обладая навыками и образом жизни, которых в нашей семье раньше просто не существовало.

Родительство с нуля. В нашей семейной истории не было ни артистов, ни музыкантов, ни публичных людей вроде меня. Никто не предупреждал, какую цену это может иметь для семейных отношений. И действительно: всего через несколько недель после рождения Эллы я уже снова уезжал из дома.

Тем временем мы с Бреттом были уверены, что написали одни из лучших песен в нашей карьере. И это было кстати, потому что в апреле 1994 года нам предстояло начать запись в Лос-Анджелесе.

После множества обсуждений с Бреттом и остальными участниками группы мы решили, что нашим главным кандидатом на роль продюсера станет Энди Уоллес. Мне особенно нравилась его работа с Slayer на альбоме Seasons in the Abyss, а Бретт был поклонником его микса альбома Rage Against the Machine — он считал его одним из лучших рок-записей в истории. И, конечно, у нас из головы не выходил огромный успех Nirvana, к которому мы, честно говоря, тоже хотели бы приблизиться. Поэтому сочетание двух ключевых людей из их команды — Дэнни Голдберга (их менеджера, теперь президента нашего лейбла) и Энди Уоллеса (их звукорежиссёра) — казалось многообещающим. При этом было очевидно: Бретт работает на пределе. Epitaph превратился в сенсацию — серьёзный успех в музыкальной индустрии. В центре разговоров. В Тинселтауне, если точнее. В городе, где я уже не хотел жить.

Бретт управлял растущей империей, которая вскоре станет одним из сильнейших независимых лейблов в мире. Я восхищался его успехами, поддерживал его и искренне гордился им. Но понимал: рано или поздно что-то должно измениться. Невозможно продолжать гастролировать в том же темпе, управлять лейблом, подписывать новые группы, продюсировать их, направлять их карьеры — и одновременно быть полноценным участником Bad Religion.

Хотя я и переживал, что всё это может тяжело сказаться на нём лично, я никогда не обсуждал с Бреттом его внутренние трудности. У нас просто не было таких разговоров. Ни у кого из нас в группе не было. У всех были свои личные проблемы, но дела группы каким-то образом всегда продолжали двигаться — ещё со школьных времён.

Поэтому, хотя ребята в тот период боролись с зависимостями, я не думал, что это повлияет на дела группы. И потому это звучит иронично: личные проблемы не были главной угрозой. Настоящей тенью, нависшей надо мной, была профессиональная занятость Бретта. Он был слишком перегружен, чтобы оставаться полноценным участником группы. Но в то же время — что такое Bad Religion без него? Его внимание к Epitaph и растущему списку групп заставляло меня чувствовать неуверенность в собственной роли в его будущем.

Группе не нужно было спрашивать о моих обязательствах — я ясно показал их, поставив академическую карьеру на паузу. Я никогда не заставил бы Бретта делать выбор. Но при этом понимал: рано или поздно ему придётся решить, чему он отдаёт приоритет — группе или лейблу. И именно поэтому, когда в 1994 году мы готовились войти в студию для записи альбома Stranger than Fiction, у меня уже появились серьёзные сомнения о том, куда движется наше общее дело.

Энди Уоллес понравились демо-записи, которые мы с Бреттом сделали. Наш новый A&R на Atlantic, Майк, организовал ужин в Нью-Джерси, чтобы мы могли познакомиться с Энди задолго до начала записи. В то время Энди считался лучшим специалистом по сведению в индустрии, и его график был расписан под завязку, но он всё-таки выкроил для нас шесть недель весной 1994 года.

Artists and Repertoire («артисты и репертуар») — это подразделение или специалист музыкального лейбла, отвечающий за поиск новых талантов, подписание контрактов и развитие артистов. Они выступают посредниками между музыкантом и лейблом, курируя творческий процесс от создания демо до выпуска хитов.

Тот ужин был скорее формальной встречей «для знакомства». Энди мог выглядеть и на сорок, и на семьдесят — понять было невозможно. Но возраст мудрости не имеет, и именно это было для меня главным. Было ясно, что перед нами настоящий мастер, и я радовался тому, что он будет слушать нашу музыку. Я объяснил ему, что у нас с Бреттом всегда существовало правило: тот, кто написал песню, имеет последнее слово в вопросе аранжировки. Но теперь, с Энди, нам, вероятно, придётся отказаться от этого принципа и позволить продюсеру принимать окончательные решения. Однако довольно быстро стало ясно, что Энди вовсе не из тех людей, кто давит или навязывает своё мнение. Казалось, он уважал наши взгляды не меньше, чем мы уважали его.

В апреле 1994 года мы вошли в студию Rumbo Recorders — на нашей старой территории в Канога-Парк, Калифорния. Снаружи здание выглядело довольно неприметно — что вполне типично для студий. В Лос-Анджелесе большинство мест, где хранится дорогостоящее и технологически сложное оборудование, снаружи выглядят довольно убого. Rumbo не была исключением: одноэтажный склад площадью около десяти тысяч квадратных футов на улице Saticoy Street, одной из самых неприметных магистралей Сан-Фернандо-Вэлли. Эта улица тянется через весь этот городской бассейн с востока на запад, и сама по себе ничем не выделяется. Один из бесконечных жилых коридоров Долины — района, где больше миллиона домов стоят на одинаковых четвертях акра, выстроенные идеальной шахматной сеткой кварталов. Иногда этот рисунок прерывают торговые полосы, заправки на углах или городские парки.

Если не знать точного адреса, можно было бы легко проехать мимо Rumbo. Даже если ищешь её специально, запоминается разве что тёмный фасад со штукатуркой и стеклянными панелями, а также стеклянная дверь офиса с надписью «Rumbo Recorders». Сначала нужно было попасть на маленькую парковку перед зданием — ведь весь комплекс был окружён сетчатым забором с автоматическими раздвижными воротами.

Эта ограда придавала месту слегка утилитарный вид, но вместе с тем и ощущение значимости посреди довольно обыденного рабочего Лос-Анджелеса. Для нас же всё это выглядело очень знакомо: студия находилась всего в шести милях от «Адской Дыры», где мы в юности бесконечно репетировали в гараже моей мамы.

Rumbo была особенной по двум причинам. Во-первых, там стояло оборудование, которое предпочитал Энди. Он уже записывался в этой студии и хорошо знал её комнаты, а значит, имел солидный опыт работы с пультами SSL 4000 series, установленными в Rumbo. Эти консоли позже станут стандартным выбором и для многих последующих альбомов Bad Religion, пусть уже в других студиях и с другими инженерами и микшерами.

Вторая любопытная деталь заключалась в том, что студию построил и спроектировал человек, которого трудно представить панком, — Дэрил Драгон, также известный как Captain из дуэта Captain & Tennille, у которых в моём детстве было собственное еженедельное варьете-шоу на телевидении.

Дэрил часто находился у себя в офисе во время наших сессий. Он занимался делами, разбирался с бухгалтерией, считал зарплаты сотрудникам — чем бы он ни был занят, казалось, его совершенно не смущала пёстрая компания персонажей, проходивших мимо его открытой двери.

Однажды я зашёл и представился. Он сидел в тёмных очках (хотя освещение в офисе было не таким уж ярким) и выглядел точно так же, как я помнил его по телевизору. Для него я был просто очередным клиентом.

— Приятно познакомиться, Грег, — сказал он и снова вернулся к своим бумагам.

За годы он, должно быть, так же знакомился со множеством других артистов, записывавшихся здесь — от Оззи Осборна, Акселя Роуза, Дэвида Ли Рота, Ронни Джеймса Дио до Тома Петти.

Хотя Captain построил студию, чтобы записывать собственную мягкую поп-музыку и спокойный рок вместе с Тони Теннилл, оборудование там оказалось идеальным для записи по-настоящему мощного тяжёлого рока. И мы очень надеялись, что наша пластинка станет одной из таких.

В студии было уютно. Большая открытая зона с бильярдом служила местом, где участники группы могли проводить время со своими гостями. Рядом находилась полноценная кухня и небольшая телевизионная зона с диваном и глубоким мягким креслом — там можно было уединиться или спокойно поговорить. Мы проводили много времени, смотря хоккей по телевизору, почти каждый день катались на роликах и играли в хоккей на парковке. Рабочая атмосфера была довольно предсказуемой и продуктивной, с хорошим ежедневным ритмом.

Мы с Энди жили в одном и том же отеле — Westwood Marquis, прямо через дорогу от моего старого университета UCLA. То, что лаборатории, где я когда-то преподавал сравнительную анатомию, находились буквально в двух шагах, заставляло меня чувствовать себя как дома. В выходные дни я бродил по кампусу, гулял по улицам Вествуда и вспоминал бесчисленные события, изменившие мою жизнь.

Я вспоминал, как познакомился с Гретой, которая заставила меня устроиться на работу в ресторан Chart House — там я познакомился с Джерри и Ингой. На кампусе я бесконечно разговаривал со своими наставниками — Питером Воном, Тедом Ридом, Эвереттом С. Олсоном и Клемом Нельсоном. Там же я познакомился со своими друзьями Джеем и Марком. Мы встречались у погрузочной площадки геологического корпуса, чтобы забрать университетские внедорожники и отправиться в дикие районы Калифорнии на многонедельные полевые экспедиции. Моя жизнь теперь была совсем другой.

Однажды я решил немного изменить маршрут. Вместо того чтобы ехать прямо в студию, я пообедал с новой менеджерской командой группы — Мишель и Дэнни — в их офисе в Беверли-Хиллз, где находилась их компания Addis Wechsler. Короткая дорога от UCLA по бульвару Wilshire сначала проходит через финансовый центр индустрии развлечений — Century City. С его стеклянными небоскрёбами, заполненными бухгалтерами и финансовыми менеджерами в деловых костюмах, это место сразу создаёт атмосферу чего-то вроде смеси Уолл-стрит и Организации Объединённых Наций — особенно на знаменитой Avenue of the Stars.

Это место всегда вызывало у меня особое волнение. Когда я был студентом, я по выходным проезжал мимо этих зданий на велосипеде, но никогда не думал, что когда-нибудь окажусь внутри этих соборов материального богатства. Я был уверен, что у академиков есть свои кампусы, у голливудских звёзд — свои территории, и эти миры никогда не пересекаются. Но в тот день, направляясь в офис своих новых менеджеров, я сам опроверг собственную теорию.

Офис Addis Wechsler не был особенно большим или роскошным, но в нём чувствовался стиль голливудской медиа-империи. Трёхэтажное здание, окружённое пальмами, имело большой вестибюль, в который я вошёл через стеклянные двери. Гладкая мебель и стены лососёвого цвета выглядели как пережитки 1980-х. На стенах висели постеры и рекламные материалы. Там же был представлен и недавно вышедший фильм «Игрок», снятый Робертом Олтменом — одним из моих любимых режиссёров.

Фильм Олтмена был сатирой — едким высмеиванием того, во что превратилась киноиндустрия со своей одержимостью деньгами. Он критиковал Голливуд за стремление к прибыли в ущерб художественной честности и амбициям. Лёгкие, безопасные блокбастеры, основанные на уже известных историях, стали новым стандартом, вытесняя авторские фильмы с сильными сценариями — такие, какими были кассовые хиты 1970-х.

Голливуд в тот момент находился в довольно похожем положении на музыкальную индустрию: дух DIY уступал место корпоративному вмешательству. Мартин Скорсезе говорил, что в то время закончилась эпоха, когда режиссёр мог полностью контролировать художественную сторону фильма. Роберт Олтмен, взявший десятилетний перерыв в режиссуре, вернулся именно с Игроком — фильмом, который он снял для Addis Wechsler, и тем самым восстановил традицию авторского контроля, одновременно высмеивая корпоративную жадность индустрии.

Как писал критик Алекс Саймон, Олтмен был независимым, не вписывающимся в рамки новатором. Это определение точно отражало и мои собственные ощущения в тот период. Мне было приятно доверить свою музыкальную карьеру менеджерам той же компании, которая поддержала Роберта Олтмена. «Игрок» во многом отражал то, что, как мне казалось, происходило в более маленьком, но для меня гораздо более личном мире панк-музыки. В панке уже появилось немало производных групп, зарабатывающих большие деньги. Но я хотел расширить границы допустимого, раздвинуть рамки жанра. И меня успокаивало, что мои новые менеджеры, похоже, думали так же. Позже в тот же день я отправился в студию, где Энди Уоллес записывал дополнительные партии для некоторых песен Бретта. Я приехал около пяти вечера и увидел нашего барабанщика Бобби, который нервно ходил туда-сюда в зоне отдыха у входа.

Он положил на бильярдный стол одну из тарелок для ударных и сказал:

— Ну вот он.

— Кто «он», Бобби? — спросил я.

— Вот причина, почему я тут хожу кругами, хотя закончил запись барабанов два дня назад.

Бобби уже записал все партии ударных для всего альбома и, по сути, был свободен от дальнейшей работы в студии. Никто из нас особенно не любил сидеть и смотреть, как записывают дополнительные партии, но мы должны были быть рядом на случай, если понадобимся. Обычно Бобби любил просто зависать в студии, но в тот вечер ему пришлось отменить ужин, потому что Энди Уоллес и Бретт

сказали, что нужно записать ещё одну маленькую дополнительную партию.

— Бретт хочет, чтобы я добавил небольшой штрих в «Infected», — сказал он уныло. — Но сейчас они заняты записью чего-то другого.

В тот день в студии был ещё один «гость в режиме ожидания».

Он сидел в маленькой комнате рядом с лаунжем и смотрел телевизор. Это был Тим Армстронг из Operation Ivy.

— Тим здесь, — сказал Бобби, указывая мне на певца с ирокезом.

Армстронг, представился очень дружелюбно и сразу сказал:

— Ты мой любимый вокалист.

— Правда? — спросил я. — Спасибо большое.

Я не стал признаваться, но до этого момента я ни разу не слышал, как он поёт.

Он приехал, чтобы записать дополнительную вокальную партию для песни «Television» — песни Бретта о катодно-лучевой трубке телевизора. Энди Уоллес и Бретт вместе продюсировали его вокал, пока мы с Бобби ждали в лаунже. В итоге всё заняло около четырёх часов, и только около десяти вечера Бобби наконец смог записать свою партию.

Слова Тима были искренними, и мне было приятно их слышать. Мне всегда было лестно, когда другие панк-музыканты говорили, что им нравится мой голос. Я никогда специально не пытался звучать «по-панковски» — так просто получалось.

Однажды режиссёр Дэйв Марки сказал: «У Граффина классический хардкор-вокал». Я не совсем понимал, что это значит, потому что «звук» обычно создаётся вокалистом или продюсером так, чтобы он был чем-то большим, чем просто разговорный голос.

Дивы часто говорят о своём голосе как об инструменте — подразумевая, что используют его музыкально так, как обычным людям не дано. Я же всегда старался просто донести слова как ясное сообщение. Пение для меня было таким же естественным, как речь.

Судя по тому вниманию, которое Энди Уоллес уделял моим вокальным дорожкам, и по количеству дублей, которые я исполнял для каждой песни, было ясно: моя естественная манера исполнения и этот немного тонкий, резковатый тембр голоса останутся главным звучанием Bad Religion на этом альбоме.

Итоговая пластинка — пятнадцать песен плюс три бонус-трека — была сведена и отмастерена всего через несколько недель после записи. Дата выхода Stranger than Fiction была назначена на 6 сентября 1994 года, а это означало, что у меня появилось редкое удовольствие — летние каникулы с семьёй.

27B. СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ

Лето дома, а не в гастрольном туре, было редким удовольствием. Тем не менее дел хватало: интервью, телефонные разговоры с офисом, факсы, на которые нужно было отвечать и которые нужно было отправлять. Всё это происходило между поездками на фермерский рынок, встречами детей с друзьями и визитами бабушек, дедушек и друзей, приезжавших посмотреть на нашу молодую растущую семью. Иногда я ездил в Нью-Йорк. Мог сорваться туда буквально по первому звонку — дать интервью для MTV или встретиться с публицистами, менеджерами по продукту и маркетологами Atlantic Records, чтобы поговорить о предстоящем выходе нашего альбома. Чаще всего это было просто ради смены обстановки: вырваться из дома на день, устроить деловой обед в НьюЙорке и окунуться в атмосферу энтузиазма вокруг пластинки. Релиз ждали с большим интересом в прессе, а в музыкальной индустрии вокруг него уже начиналась шумиха.

Дома же о моей профессиональной жизни почти не говорили. Мы с Гретой не обсуждали будущее. Она была полностью занята повседневной заботой о детях. Я мог зайти, немного поиграть с ними, посмотреть с ними какой-нибудь диснеевский фильм на VHS, сделать попкорн и всё такое, но, когда это начинало меня утомлять, я всегда мог уйти в музыкальную комнату. Мне легко становится скучно, а музыка — отличный друг: кажется, будто ты занимаешься серьёзной работой, пишешь новую песню, хотя на самом деле просто убиваешь скуку.

Образ идеальной жизни, который, как мне казалось, я создавал для своей семьи, постоянно стоял у меня перед глазами. Более того, все участники группы были преданы своим семьям. Почти можно сказать, что это было единственное, что нас действительно объединяло: мы пытались построить счастливые семьи, как будто это было самым важным делом в нашей жизни. Проблема лишь в том, что профессия музыканта имеет свои особенности, требующие довольно необычных семейных договорённостей. Мы узнали это на собственном опыте — и довольно болезненно. Тогда мы этого ещё не понимали, но всё, что мы пытались построить, стояло на шатком фундаменте, который со временем начнёт рушиться.

Романтический образ художника, который одержимо преследует свою страсть, в одиночку и почти безумно стремится разоблачить зло в собственной жизни, жертвуя ради этого всем и всеми вокруг, плохо подходил к моей жизни. Но одну вещь я не мог отрицать: во мне была какая-то бессознательная миссия.

Как и многие американцы, я чувствовал тихое внутреннее отчаяние в поиске идеала, который каким-то образом укоренился в моём подсознании. Привлекательность панка как формы искусства должна была совпадать с этим идеалом, иначе я бы чувствовал себя самозванцем. Откуда же появлялось это конституционное, интеллектуальное, художественное вдохновение? Отчасти — из негласных ожиданий «Университета Граффина».

Будучи студентом UCLA, я однажды записался на курс под названием «Интеллектуальная история Соединённых Штатов». Этот курс изменил мою жизнь. Там я познакомился с Гретой, моей первой женой. Но ещё важнее — он помог мне осознать себя как художника. Я понял, что эстетика — это результат образа жизни и культурных традиций, многие из которых уходят корнями в удивительно глубокую историю.

На этом курсе впервые прозвучало понятие «middle landscape» — «средний ландшафт». Основой для него служили тексты Натаниэля Готорна, Ральфа Уолдо Эмерсона, Генри Дэвида Торо и Томаса Джефферсона. Всё это было объединено в стройное повествование в главном учебнике курса — работе Лео Маркса «The Machine in the Garden» - «Машина в саду». Меня особенно увлекли «Вирджинские записки» Томаса Джефферсона. Мне также нравился Генри Дэвид Торо, чьи образные описания восточных лесов напоминали мне о наших замечательных каникулах в Висконсине в моём детстве. Этот курс оказался для меня невероятно актуальным, потому что к тому времени Bad Religion уже стал для меня серьёзным интеллектуальным проектом.

Что заставляет американцев действовать так, как они действуют? Это была тема, буквально созданная для критики, деконструкции и даже пародии — настоящий кладезь идей для панк-песен.

Бесконечный источник вдохновения для текстов. Но при этом я не мог избавиться и от эмоциональной связи с теми текстами, которые мы читали на курсе. Для меня это был не просто полезный академический предмет — он имел эмоциональный отклик, усиленный прекрасными лекциями приглашённого профессора Джона Кинга. В концепции «среднего ландшафта» было что-то, что связывало меня с чем-то большим, чем я сам.

По мнению Лео Маркса (не имеющего никакого отношения к коммунисту Карлу Марксу), американский опыт лучше всего понимать как длинную интеллектуальную традицию, начавшуюся с первых американских писателей. Вы можете думать о себе как о «городском человеке» или, наоборот, как о «деревенском парне». Но такие представления вовсе не уникальны. Они сформированы мифами и нарративами, глубоко укоренившимися в нашей культуре.

Сам идеал сельского ландшафта уходит корнями ещё дальше — в классическую литературу времён Римской империи, задолго до нашей христианской эры. Тогда жил поэт Вергилий, который описывал блаженное состояние человека в природе словом «пастораль». Пасторальные образы в литературе и музыке на протяжении веков сформировали культурные идеалы, которые со временем закрепились и стали частью нашего мировоззрения. Готорн описывает идеальный природный пейзаж в «Сонной Лощине» — отрывке из своих «Американских заметок» 1844 года. Он подробно передаёт каждую деталь: лёгкий ветер, мерцание солнечного света, покрытую листвой землю леса. Но внезапно, словно ниоткуда, раздаётся пронзительный свист локомотива — грубое вторжение машины в сад.

Образ локомотива стал одной из самых выразительных метафор американской культуры. Его бесконечно воспроизводили в песнях, литературе, кино — где только можно. Лео Маркс предположил, что эта особая сентиментальная интонация, связанная с тем, что значит быть американцем, возникает из напряжения между двумя эмоциональными полюсами:

1) сильным стремлением романтизировать сельский ландшафт — частью глубокой культурной традиции повествования, уходящей корнями ещё к Вергилию и римской цивилизации;

2) почти религиозной верой в технологии и индустриализацию

— необходимое зло, которое должно улучшить и «укротить» дикую пасторальную природу.

По мнению Томаса Джефферсона, небольшая семейная ферма — это высшая форма человеческой жизни. Но для её существования всё равно необходимо вмешательство техники. До XX века таким символом была железная дорога, доставляющая грузы, или «тёмные сатанинские мельницы», производящие товары (как писал Уильям Блейк в 1808 году). Сегодня эту роль выполняет пикап.

Эти инструменты позволяли использовать продукты городской промышленности в сельской среде. Машина, таким образом, рассматривалась как неотъемлемая часть американского прогресса. Уже к 1831 году такое представление стало доминирующим в американской мысли.

В том же году в одном широко читаемом эссе были высказаны мысли, которые звучат удивительно современно и во многом сохраняют актуальность до сих пор: «Интеллектуальный прогресс возможен лишь тогда, когда у человека появляется досуг, освобождающий его от тяжёлого, рутинного труда», а также: «Те нации, в которых создаётся наибольшее количество

машин, облегчающих труд, будут делать наибольшие интеллектуальные успехи». Более того, утверждалось, что «машины должны выполнять всю тяжёлую работу человека…».

Leo Marx, The Machine in the Garden: Technology and the Pastoral Ideal in America (New York: Oxford University Press, 2000), с. 182–185.

Timothy Walker's "Defense of Mechanical Philosophy (1831)," North American Review, 33 (June 1831): 122.

Это показывает, что культурный нарратив промышленного вторжения присутствует в американской жизни с самого начала. Это напряжение никогда не исчезало. Американцы до сих пор пытаются понять, как технологии могут мирно сосуществовать с другой нашей страстью — природой.

Не будет большим преувеличением сказать, что те же силы проявляются и в самом представлении о пригороде. Пригороды — это спроектированное продолжение идеала «среднего ландшафта».

Как писал Лео Маркс, в главных героях литературы отражается извечное человеческое стремление осуществить «примирение между силами цивилизации и природой».Наконец, с появлением американского панк-рока мы дошли до момента, когда этот идеал был отвергнут. Когда панк стал частью американской пригородной культуры, впервые в истории сам «средний ландшафт» был объявлен фикцией и отвергнут — в ожидании ещё не созданного нового идеала американской идентичности.

See Leo Marx's Machine in the Garden, 35.

Панк оказался в авангарде этого движения и, возможно, такими образами, как «suffer-boy», помог сформировать его эстетику. Большинство панков тяготели к городской среде — так же, как и средний американец в XX веке. Но я сознательно избегал притягательности городской жизни и, напротив, принимал идею технологического вторжения в пасторальную среду.

Моим главным ориентиром стала природа, а не социальные волнения, городские конфликты или другие типичные темы панка.

Именно такие упорные, глубоко укоренившиеся интеллектуальные мотивы двигали моим авторством, формировали мой аналитический взгляд и определяли мой образ жизни.

Большая часть моей работы была посвящена исследованию ложного нарратива «среднего ландшафта» — ведь я сам когда-то оказался в Лос-Анджелесе словно пассажир — и одновременно тоске по тому, чтобы оказаться как можно дальше от него.

27C. ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК

В июне 1994 года мне позвонили с новостью, которая стала первым из трёх ударов за следующие четырнадцать месяцев — ударов, которые едва меня не сломали. На другом конце стационарного телефона в моей гостиной был Бретт.

— Эй, Грег, я только что ушёл из группы.

— Что? — сказал я, не веря своим ушам, и взял трубку с собой в более уединённое место. — Почему ты решил уйти из группы именно сейчас?

— Мы с Джеем только что поссорились, и меня уже достало его дерьмо. Я больше не могу это терпеть, — ответил он.

Мне это показалось странным, потому что за годы мы все не раз ссорились: творческие споры, интеллектуальные дебаты, иногда даже накопившаяся злость. Чёрт возьми, я однажды даже дал Джею пощёчину на заправке во время тура — потому что он решил, что может заправить машину лучше меня! Так что мелкие конфликты случались у нас десятилетиями. Но на этот раз всё было иначе.

Я пытался осмыслить этот короткий разговор, но был сильно отвлечён. У нас как раз гостили родители — они впервые приехали увидеть свою новорождённую внучку. В доме царило праздничное настроение, и мне нужно было его поддерживать. Но услышанное

было тяжело принять.

Мы говорили ещё около пятнадцати минут. Я спрашивал, что можно сделать, чтобы всё исправить. Но Бретт даже не сказал «или он, или я», что означало: он действительно больше не собирается быть в Bad Religion.

— Бретт, мне нужно будет перезвонить тебе позже. Но, пожалуйста, подумай об этом, хорошо?

Как только я повесил трубку и спустился обратно в гостиную, где все сидели вместе, телефон снова зазвонил. Я поднялся обратно в укромное место.

— Алло?

Это был наш менеджер Дэнни.

— Чёрт возьми, — сказал он тоном человека, который только что наблюдал, как аккуратно сложенный карточный домик разлетается от внезапного порыва ветра. В его голосе звучало: «Всё пропало…». Это совсем не добавляло оптимизма. Человек, которого мы наняли управлять делами группы, тот самый, кто так умело выстраивал коммуникации и вместе с Мишель создавал бодрую атмосферу вокруг группы, теперь звучал как репортёр с места катастрофы дирижабля «Гинденбург».

— Я пытался его отговорить, но он, похоже, действительно намерен уйти, — сказал он.

— Ну тогда тебе придётся этим заняться, Дэнни.

— Хорошо. Возвращайся к семье, а мы будем держать тебя в курсе.

После ужина все разошлись по спальням. Я рассказал Грете о звонке. Она посмотрела на меня с явным разочарованием. Я прочитал этот взгляд примерно так: «Я не верю в тебя. Вот ещё одна прекрасная ситуация, в которую ваша группа нас втянула».

Я почувствовал огромную вину и дополнительную ответственность — как будто именно я должен всё это исправить, хотя на самом деле происходящее никак не было моей виной. Поздно ночью, когда все уже спали, я ушёл в студию над гаражом. Там у меня было время подумать о том, насколько серьёзным был этот разговор. Это был настоящий поворотный момент. Я вспомнил другой телефонный разговор с Бреттом много лет назад — в 1983 году. Тогда я учился в Висконсине, а Epitaph был лейблом только по названию. Тогда Бретт тоже сообщил о переменах, но в его голосе звучала надежда.

— Слушай, раз уж мы начали этот лейбл в гостиной у твоей мамы, в «Адской Дыре» и у меня дома, я просто хотел сказать, какие у меня планы. Ты же уезжаешь в колледж. Я хотел бы управлять лейблом так, как считаю нужным. Ты не против?

По сути, он говорил, что собирается заняться созданием лейбла на основе нашей группы. Я ответил:

— Конечно, давай.

Мне хотелось, чтобы Bad Religion оставалась живой группой, даже если я учусь далеко. Я думал, что, если Бретт развивает лейбл, это всё равно пойдёт на пользу группе. Я занимался учёбой, он занимался лейблом — и всё работало. Но теперь его звонок звучал совсем иначе.

Уход из группы означал разрушение нашего партнёрства. Меня охватила печаль: наша дружба больше не будет строиться вокруг того, что приносило нам наибольшее удовлетворение — написания, записи и исполнения песен Bad Religion. И на этот раз всё было ещё сложнее. Бретт не только уходил из группы — мы уже подписали контракт с Atlantic Records, а значит, мы больше даже не были на его лейбле. Казалось, он просто полностью перевернул страницу. Никакого больше Bad Religion. А для меня это звучало почти как «никакого больше Бретта». Однако во время разговора он сказал одну вещь, которая звучала как попытка подбодрить меня.

— Чувак, не переживай. Просто продолжай делать то, что делаешь. Помни: Van Halen стали ЕЩЁ популярнее, когда из группы ушёл Дэвид Ли Рот. А ведь он был их вокалистом!

Эти слова задели меня. Я понял, что он молчаливо одобряет мысль о том, что я продолжу без него. Это означало, что мне придётся удвоить усилия как фронтмену и теперь уже главному автору песен. Голос Bad Religion — мой голос — был тем, что люди ожидали услышать на пластинках и на концертах. Но прямо сейчас нужно было решить более практическую задачу: найти гитариста, который сможет играть партии Бретта в предстоящем туре. Альбом уже был записан, дата релиза приближалась, и примерно через два месяца нам предстояло отправиться в мировой тур.

Бретт, Дэнни Хипс и вся группа решили не объявлять публично о его уходе и не устраивать вокруг этого шумиху. В тот момент вся публичность была сосредоточена на другом — на летнем фестивале, где Bad Religion должна была выступать как одна из главных групп. Фестиваль проходил 29 июля в Hollywood Palladium и назывался Epitaph Summer Nationals. И Бретт должен был выйти на сцену вместе с нами. Эта странная ситуация — он уже ушёл из группы, но играет этот последний концерт — объяснялась тем, что фестиваль был посвящён успеху лейбла Epitaph.

Перед 3500 панк-фанатами выступали группы лейбла: Pennywise, Rancid, NOFX и, конечно, Bad Religion. Честно говоря, мне казалось бессмысленным играть на этом концерте: основатель лейбла уже решил уйти из собственной группы.

Моя поддержка лейбла всегда строилась прежде всего на дружбе с Бреттом. Убери Бретта — и моя мотивация резко падала. Я всегда был защитником группы. И поскольку Bad Religion уже сама могла собрать полный Palladium без всякого участия лейбла и других групп Epitaph, мне казалось, что наше участие больше помогает им, чем нам. Праздником это точно не ощущалось.

Однако моё высокомерное настроение никак не сказалось на выступлении. Мы оставались профессионалами и сыграли концерт отлично. Бретт почти ни с кем из нас не разговаривал. Я помню, что

уехал из зала вскоре после нашего выступления, даже не попрощавшись с ним. Так начался мой способ справляться с происходящим — избегать прямых разговоров о неприятных отношениях внутри группы и просто двигаться вперёд, принимая всё новые и новые вызовы. Главным вызовом должно было стать общественное восприятие. На сцене мы по-прежнему могли впечатлять публику, если найдём сильного гитариста на замену. Но нам также предстояло выдержать волну критики со стороны панк-фанатов и музыкальных журналистов, которые с удовольствием могли представить уход Бретта как следствие нашего перехода с независимого лейбла (которым владел он сам) на «продавшийся» мейджор.

С этим мы ничего сделать не могли. Мы просто решили молчать о внутренних конфликтах и сосредоточиться на конструктивных вещах — предстоящем туре и скором объявлении о новом гитаристе. С точки зрения PR это работало, но внутри меня сидел гораздо более глубокий страх.

К тому времени мы с Бреттом уже стали настоящим авторским дуэтом. Я имею в виду дуэт, где оба участника в равной степени вносят идеи, мелодии, аранжировки и продюсерские решения в альбом. Такие дуэты — редкость в музыке. А в панке — почти исключение. В панке было много пар «гитарист и вокалист», но чаще всего это было разделение труда. Обычно один считался «гением-композитором», а другой — «гением мелодии».

Примеры можно найти повсюду: Джонни Тандерс и Дэвид Йохансен (New York Dolls), Рон Эштон и Игги Поп (The Stooges), Джонни Марр и Моррисси (The Smiths), Крис Стэйн и Дэбби Харри (Blondie), Юджин Ричард О’Коннор и Стив Баторс (Dead Boys).

Были и одиночные «гении» — вроде Элвис Костелло, Курт Кобейн или Дэвид Бирн — певцы-авторы песен, которые ещё и играли на гитаре. Но Bad Religion отличалась тем, что у нас было два основных автора, каждый из которых писал примерно половину песен.

Мне нужно было отбросить страх потери половины нашего авторского тандема, начать писать ещё больше песен и одновременно найти достойную замену для гитарных партий Бретта. Лучший способ изменить восприятие ситуации и придать ей позитивный оттенок — найти легендарного гитариста на замену. Джей и Грег Хетсон сразу начали звонить своим многочисленным друзьям из других групп. Bad Religion вступала в самый интенсивный период своей истории. Мы собирались проводить вместе больше времени, чем когда-либо. Хотя со временем мы немного отдалились друг от друга, мы всё равно выросли вместе и знали привычки друг друга, знали, на чём можем сойтись.

Новый участник должен был быть своего рода хамелеоном: достаточно умным, чтобы поддерживать разговоры — от интереса Джея к мотоциклам и бас-гитарам до страсти Грега Хетсона к азиатской кухне в европейских городах и моих размышлений о человеческой природе и американской истории. И при этом он должен был быть остроумным, смешным и великолепным гитаристом. Список требований был, мягко говоря, внушительный.

Но каким-то образом нашёлся человек, который подходил по всем пунктам и даже мог привнести что-то своё. В то время он работал в одной репетиционной студии в Голливуде. Его звали Брайан Бейкер.

27D. БРАЙАН РЕШАЕТ ПРОБЛЕМЫ

Ребята знали Брайана благодаря его легендарному прошлому: он был одним из основателей Minor Threat, которые играли концерты вместе с Circle Jerks, а позже, как участник Dag Nasty, познакомился с Бреттом, когда тот продюсировал их альбом для Epitaph — Four on the Floor. Я же до того момента ни разу не встречал Брайана и практически ничего о нём не знал, пока мы не созвонились всей группой.

— Он немного рок-шлюха, — сказал Грег Хетсон, имея в виду, что Брайан играл во множестве разных групп.

И действительно, до того как устроиться работать в репетиционную студию, Брайан играл в своей рок-группе Junkyard. Но я доверял мнению Грега и Джея о его невероятной гитарной технике. В конце концов, именно они были теснее связаны со сценой Лос-Анджелеса. Грег Хетсон часто пересекался с Брайаном в клубах и барах Голливуда, а Джей, сам гитарист, сказал мне: — На гитаре он может куда больше, чем Бретт.

Так что, по сути, полагаясь лишь на энтузиазм своих товарищей по группе — без личного знакомства и без представления о его игре — я вместе с Грегом Хетсоном присоединился к телефонной конференции, чтобы принять Брайана в группу.

— Когда ты сможешь приехать в гости? — спросил я, понимая, что нам предстоит серьёзная работа, чтобы ввести его в курс дела.

Он согласился исполнять бэк-вокальные партии, которые раньше пел Бретт на концертах. Тогда я ещё не знал, что пел он далеко не так уверенно, как успел намекнуть остальным.

— Немного порепетируем здесь, в Лос-Анджелесе, — ответил Брайан. — Освою песни, а потом приеду к тебе в северную часть штата Нью-Йорк на «вокальный лагерь».

Июль я собирался провести тихо дома: играть с Эллой и Грэмом, ухаживать за садом, сажать новые деревья. В нашем доме постоянно кипела жизнь — дети, встречи родителей, обычная суета молодой семьи.

И вот в эту атмосферу приехал Брайан — холостой городской парень из ночной сцены Лос-Анджелеса — и сразу оказался в совершенно другой реальности. Ранние подъёмы, работа во дворе, поездки на фермерский рынок, сад, прогулки на природе — всё это было полной противоположностью жизни голливудского тусовщика.

Но для нашего дома это было нормой. Тем не менее Брайан отнёсся ко всему с юмором, и детям нравилось, что у нас появился гость. Мы провели вместе около двух недель, разбирая песни и репетируя вокальные партии. Его партии были несложными — в основном «ооо» и «ааа». Но он полностью разделял нашу решимость стать ещё сильнее. Мы знали, что часть панк-аудитории — особенно те, кто уже называл нас «продавшимися» — только и ждала, когда мы оступимся. Некоторые даже придумали свой маленький лозунг: «No Brett, no set». Без Бретта, по их мнению, у нас не было шансов сохранить авторитет. Конечно, это было мнение меньшинства. Но если бы мы сумели убедить самых ярых скептиков, остальные тем более остались бы довольны. Когда эти критики увидят: «Эй, да это же Брайан Бейкер», — половина их претензий к нашей «достоверности» исчезнет сама собой. А дальше всё скажет его звук — один из самых узнаваемых в панке — и его виртуозность. Его игра отлично подходила нашим песням и идеально вписывалась в наш стиль. Публика вскоре услышит обновлённый, гораздо более мощный концертный сет Bad Religion.

Пока мы ежедневно занимались песнями, вокалом и переслушивали старые записи Bad Religion, мы с Брайаном смотрели важную телетрансляцию. Woodstock '94 — концерт в честь двадцатипятилетия легендарного фестиваля — проходил всего примерно в ста пятидесяти милях от моего дома. Мы были слишком заняты и отвлечены, чтобы ехать на этот хаотичный фестиваль, но смотрели его с большим интересом — там выступали многие наши друзья и коллеги. Два дня подряд телевизор был включён почти без перерыва. Мы делали паузы, спускались вниз и смотрели выступления интересных нам групп. Мы видели Trent Reznor и Green Day, покрытых грязью, Jackyl — покрытых кровью, и, честно говоря, ничего из увиденного нас особенно не впечатлило. Но нас поразила огромная толпа. Это уже совсем не была хиппи-культура Вудстока 1969 года.

Перед сценой стояли толпы фанатов гранжа, трэша и панка — такие же люди, какие могли бы прийти на концерт Bad Religion. Мы смотрели на это с ощущением огромных возможностей. Ничего из того, что мы видели на сцене, нас не пугало. Мы знали, что играем не хуже — а иногда и лучше — большинства этих групп. К тому же многие из выступающих уже говорили, что Bad Religion или бывшая группа Брайана, Minor Threat, повлияли на них. Мы даже смеялись и говорили друг другу:

— Мы должны быть на этой чёртовой сцене!

Наблюдая за панк-группами на огромной фестивальной площадке, Брайан получил хорошее представление о том, что его ждёт. Его первый концерт с Bad Religion был всего через пять недель — перед тридцатью тысячами зрителей на фестивале Bizarre Festival в Кёльне. Старт нашего нового тура в поддержку крупного релиза Stranger than Fiction должен был пройти в Европе, а не в Америке. Хотя до официального выхода альбома оставалось ещё несколько недель, на Bizarre Festival мы уже играли новые песни. Брайан выступил безупречно и доказал, что на больших и маленьких сценах он именно тот человек, который может заменить Бретта.

Я тогда ещё не знал, что перед нашим выходом на сцену кто-то шепнул Брайану, что Бретт сам стоит у звукорежиссёрского пульта среди тридцати тысяч зрителей и смотрит концерт. Но даже это не поколебало его уверенности — выступление прошло идеально.

Тур Stranger than Fiction начался успешно и в итоге стал самым прибыльным туром в нашей истории на тот момент. Благодаря юридической ловкости нашего адвоката Эрика Atlantic Records занималась только Северной Америкой, а в остальном мире нас выпускал лейбл Sony Music. У Sony были офисы и команды почти в каждой стране, и куда бы мы ни приезжали — от Стокгольма и Берлина до Милана и Барселоны — наши пластинки можно было видеть в витринах магазинов.

Благодаря поддержке Sony мы наконец смогли гастролировать в Японии и Австралии, а их маркетинговая и промо-работа помогла нам открыть новые рынки — Бразилию, Аргентину и Чили.

27E. ПЕРЕД РАЗВОДОМ

Несмотря на мировой успех группы, другие части моей жизни рушились. Поставив академическую работу на паузу, я начал принимать свою семью как должное. Каждый раз, возвращаясь из тура, я ожидал от жены встречи как героя. Но для неё это было скорее очередной перестройкой: в доме снова появляется ещё один человек.

Пока меня не было, ей приходилось выстраивать распорядок без меня, поэтому моё возвращение становилось резкой переменой для нас обоих.

Я не учитывал, что в моё отсутствие именно она держала семью на ходу: детские режимы, встречи с другими детьми, покупки, вся эта бесконечная бытовая суета. Мы могли бы позволить себе няню, но она не хотела постоянную няню, и я уважал её желание. В такой ситуации — я с головой где-то в облаках, на адреналине от гастрольной жизни, её жизнь дома с двумя детьми, хаосом малышей, ролью «надзирателя» на площадке, хозяйки для чужих детей, которые постоянно приходят в гости, и вечным пожарным, тушащим садиковые драмы, — нетрудно понять, какие силы разрывали семью в разные стороны.

Я хотел включить семью в свой гастрольный мир. Мы уже пробовали. В европейском туре 1993 года мы с Бреттом арендовали отдельный туровый автобус, вывезли семьи и взяли друзей в качестве «нянь». Мне казалось, что всем весело. Но оказалось, что удовольствие быстро выгорает. Для нашей семьи радость от Парижа и Франкфурта, от романтических городов Европы, была куплена ценой постоянной тревоги: дети, чужая страна, незнакомая среда. Да, классно оказаться в Париже, но поиск подгузников, детского питания и всей стандартной детской рутины уже через неделю начинает бесить. А шесть недель такого режима — это пытка. Кочующей семьи из нас не получилось.

Студийные проекты в Голливуде или Нью-Йорке, бесконечные поездки в Лондон, Берлин, Франкфурт, Лос-Анджелес или Чикаго на промо, концерты и фестивали — всё это постоянно стояло в календаре. Я всё равно верил, что можно уравновесить этот изматывающий режим: нанять няню, заложить побольше отпусков между этапами тура. Но на практике всё пошло иначе.

Когда я вернулся из Европы летом 1994 года, я впервые ясно почувствовал, что в доме появляется дистанция. Не между мной и детьми — они всегда липли ко мне, как клей, как только я возвращался. А между мной и женой. Особенно заметно это стало, когда общие друзья знали о нашей повседневной жизни больше, чем я, потому что меня постоянно не было. Я в какой-то степени чувствовал себя чужим в собственной семье — и это давило.

Разногласия превращались в ссоры, которые оставались нерешёнными и начинали гнить внутри, потому что обсуждать было некогда. Очень скоро мне снова нужно было уезжать в следующий этап тура. И я хотел использовать каждую секунду дома: жарить мясо каждый вечер, смотреть с детьми диснеевские фильмы, ездить за мороженым. Где во всём этом найти время на серьёзные разговоры о браке?

Американская часть тура была разделена на два блока и начиналась в Норфолке, Вирджиния. Первая часть закончилась через шесть недель в Южной Калифорнии. Все концерты были распроданы. С нами поехала Мишель из менеджерской команды, и она видела, насколько много обязанностей свалилось на меня. Без Бретта мне приходилось отвечать на множество вопросов прессы о переходе на мейджор. Мишель подчёркивала, что наш успех говорит сам за себя, и настаивала, чтобы публицисты Atlantic строили кампанию так, будто «панк-полиции» не существует, и держали фокус на очевидном: тур проходит триумфально. Мне казалось, что мы уверенно оставляем неприятную историю ухода Бретта позади.

И с этого начался почти полуторагодовой марафон непрерывных гастролей по миру, который закончился летом 1995 года. А домой я вернулся к почти умершим отношениям. Грета сказала, что у неё «кто-то есть», и я впал в панику. Я был так занят тем, чтобы заткнуть пробоину в корабле после ухода Бретта — восстановить доверие фанатов, доверие профессионалов и доверие ребят в группе, которые рассчитывали на меня, — что почти не думал о безопасности и целостности собственной семьи.

Годы, когда дети ещё в садиковом возрасте, — очень хрупкое время. Иронично, но не для детей, а для родителей. Матерям нужна поддержка. Отцам нужно подбадривание. Этого всего не хватало, а я свою долю просто не смог дать. Я чувствовал себя провалившимся. Самое болезненное для меня — мысль, что мои дети могут пройти через ту же самую чушь, которую я так хорошо помнил из своего детства: два родителя как противники, две отдельные жизни, без попыток найти общую почву ради семьи; университет с двумя кампусами и двумя наборами ожиданий. Паника была настолько сильной, что впервые в жизни я пошёл к психотерапевту. Грета согласилась на семейную терапию, и это было как морковка на нитке — чуть-чуть надежды, ровно столько, чтобы я вылез из ступора и продолжал функционировать в группе.

Я начал писать песни о собственных проблемах, но решил маскировать их под социальные тирады. A Walk, Parallel и Punk Rock Song — формально про общественные болезни, но они так же легко описывали моё чувство неуверенности внутри семьи. Drunk Sincerity и Them and Us передавали моё разочарование в человеческих отношениях. Песня The Gray Race говорила о том, что мир требует решений «чёрное или белое», но человеческий опыт не цифровой — он живёт в затенённой зоне между полюсами. Так много в жизни — вроде “ты в браке или не в браке” — подаётся как «всё или ничего», хотя на самом деле любые обязательства время от времени качаются, и это настоящая «серая зона» человеческих эмоций.

Перелом в моём новом отношении, уже после того, как я внутренне решил, что брак, похоже, всё-таки закончился (несмотря на мои слабые попытки продолжать терапию), выразился в Cease — с каким-то странно позитивным оттенком от признания того, что отношения, как и сама жизнь, однажды заканчиваются. При всём этом дома я держался бодро и функционально. Я делал вид, что мне по настоящему интересно, когда Элла в сотый раз говорила: «Папа, смотри!» Я играл с Грэмом в мяч на переднем дворе и почти каждый день возил обоих детей и их друзей за мороженым. Но внутри я понимал: я просто оттягиваю неизбежное — распад брака, который уничтожит ту самую стабильность, которую я так отчаянно пытался сохранить.

Профессионально я чувствовал ответственность перед фанатами, которые привыкли к сильным текстам и интересным идеям в песнях Bad Religion. Без Бретта я не мог позволить себе сделать следующий альбом менее цепляющим, чем предыдущие. Писать одному было одиноко, и я всё чаще ловил себя на мысли, что мне отчаянно нужна какая-то внешняя искра.

С браком на грани мы с Гретой взяли детей и поехали на пляжный отдых в Монтаук — городок на самом востоке Лонг-Айленда. Это была очень личная, неафишируемая поездка. Я думал, что она может вернуть связь и собрать семью обратно в одно целое, но на самом деле это был просто последний круг почёта. Между мамой и папой уже была дистанция, но дети — им было всего три с половиной и полтора — были слишком маленькими, чтобы почувствовать холодную правду. Но времени на тоску не было. Поездку резко пришлось оборвать: Дэнни и Мишель договорились, чтобы я встретился в Нью-Йорке с продюсером Риком Окасеком.

— Привези свои демо, — сказали они. — Он хочет послушать, чем ты занимался.

Рик представлял для меня кусочек детства из тех лет, что прошли в нашем районе в Висконсине. Ещё до того, как я стал панком, мы с друзьями собирались вокруг стереосистемы в кабинете отца, брали теннисные ракетки вместо гитар, ножи для вскрытия писем вместо микрофонов и под фонограмму разыгрывали первые два альбома группы The Cars. Тогда я и представить не мог, что однажды буду петь в настоящий микрофон. Я играл роль Рика, а Райебо — Бенджамина Орра. Наш сосед Томми был просто вылитый Грег Хоукс, а его кузен Дэйв вполне сносно изображал Эллиота Истона. Я обожал эти песни, и летом 1978 года они стали нашим саундтреком. В том же году мы увидели The Cars на концерте в Milwaukee Arena. И вот почти двадцать лет спустя их автор песен и вокалист хотел послушать мои композиции. Это было совершенно сюрреалистично.

Грета и дети поехали со мной, когда я отправился к Рику домой в Нью-Йорк. У Рика был маленький сын примерно того же возраста, что и Грэм, и он обрадовался новому товарищу по играм. Жена Рика, Паулина, была супермоделью, оказалась очень приветливой и доброй. Она пригласила Грету и детей вместе со своим сыном сходить в Центральный парк, пока мы с Риком останемся дома и будем слушать песни. Даже оказавшись рядом с иконой мира моды, Грета держалась спокойно и естественно. Эта непринуждённость рядом со знаменитостями появилась у неё ещё со времён работы в ресторане Chart House, где она научилась обслуживать звёзд вместе со своей подругой и коллегой Маришкой Харгитей, которая позже стала известной актрисой. Грета и Маришка подружились благодаря общим венгерским корням. У Паулины тоже был этот восточноевропейский шарм, и в тот день они с Гретой выглядели как две красавицы, отправившиеся в парк со своими малышами.

Одним из первых дел я должен был сказать Рику, что, если мы будем работать вместе, мне придётся раз в неделю возвращаться в Итаку на сеансы семейной терапии. Это был тяжёлый груз для моей творческой жизни: одновременно переживать распад брака и записывать, возможно, самый важный альбом в моей карьере. Рик сказал, что это не проблема — мы просто встроим это в график. В своей обычной ободряющей манере он добавил:

— Ты справишься. Ты же артист.

Когда мы возвращались домой, мы с Гретой почти не говорили о будущем нашего брака. Между нами установилась вежливая дистанция. Дом постоянно был полон гостей, друзей и знакомых. К этому добавлялись бесконечные визиты соседских родителей с детьми, приходивших играть. Дом стал центром весёлой активности — по крайней мере для детей.

Брайан тоже приезжал в гости. Он недавно перебрался из Лос Анджелеса обратно в район Вашингтона и был рад прокатиться по трассе 81 и послушать новые песни. Перед тем как мы начали что-то записывать, он выглядел немного уставшим после дороги.

Грета спросила:

— Хочешь что-нибудь выпить?

Он ответил:

— Maker’s Mark с колой было бы отлично.

Я даже не понял, что это значит — мне показалось, что это какой-то сленг. Я вообще почти ничего не знал об алкоголе и никогда не обращал внимания, что люди заказывают в баре, даже когда мы работали в ресторане. А вот Грета во время учёбы иногда работала официанткой в баре. Представьте моё удивление, когда она вернулась из кухни ровно с тем напитком, который заказал Брайан. Я даже не знал, что у нас дома есть крепкий алкоголь! Мы все дружно рассмеялись. Смех тогда был для меня настоящим спасением. Все, кто приезжал в гости, старались привнести немного веселья, прекрасно понимая, что наш брак трещит по швам.

Особенно бодрым был мой старый друг Дэвид из Калифорнии. Он жил по соседству с «Адской Дырой» в Канога-Парке, когда создавалась группа. Его родители сразу приняли нас в районе, когда мы переехали в Лос-Анджелес. В огромном городе, где соседи часто даже не здороваются, нам тогда невероятно повезло. Родители Дэвида быстро подружились с моей мамой и Чаком. Мы с Дэвидом стали неразлучными, а я даже иногда сидел с его младшей сестрой Стефани. Когда ему было скучно, я играл ему музыку со своих пластинок или на пианино. Когда Bad Religion впервые поставили барабаны в мамином гараже, Дэвид не смог удержаться и после репетиции пробрался внутрь, чтобы побарабанить на оранжевой прозрачной установке Джея.

Хотя наши семьи продолжали общаться, мы с Дэвидом на несколько лет потеряли контакт. Когда мы снова встретились, оказалось, что он изучал ситар, ездил в Индию и интересовался самой разной музыкой. Его жизненный опыт и такой же больной юмор, как у меня, означали бесконечные розыгрыши, пародии и шутки над абсурдностью жизни. Дэвид умел найти смешное даже в самых трудных ситуациях. Он приехал как раз в разгар моего семейного кризиса. Я включил ему свои демо-записи.

— Эта звучит как песня Дэвида Боуи на скорости, — сказал он.

Мы расхохотались. Потом я сыграл аккорды Drunk Sincerity на клавишах, но замедлил их вдвое и спел в стиле Боуи восьмидесятых. После нескольких минут катания по ковру от смеха мы решили записать всё по-настоящему. Мы включили микрофоны, подключили инструменты и записали шестнадцатидорожечную версию Drunk Sincerity — с барабанами, синтезатором и безумными гитарными воплями.

Запись была сделана больше ради смеха, но песня получилась слишком хорошей, чтобы просто убрать её на полку. Дэвид решил, что нужно отправить её нашему A&R-менеджеру в Atlantic Records.

Я позвонил ему:

— Майк! Ты не поверишь, кого я встретил у Рика Окасека дома. Дэвида Боуи!

Он сразу заинтересовался.

— И это ещё не всё. Ему понравилась моя песня Drunk Sincerity, и я уговорил его спеть её на демо!

Майк пришёл в полный восторг.

— Невероятно! Немедленно пришли запись. Это может быть огромной вещью.

Через пару дней он перезвонил, уже послушав демо. Я включил громкую связь, чтобы Дэвид тоже слышал.

— Дэвид, — прошептал я. — Кажется, он правда верит!

Из-за обилия реверберации, задержек и прочих эффектов мой голос действительно звучал довольно похоже на Боуи. Майк сказал:

— Я покажу это на следующей встрече A&R. Если решим выпускать сингл, сможешь снова связаться с Боуи?

Мы с трудом сдерживали смех.

— Чёрт… я не спросил у него номер телефона, — сказал я.

Майк ответил:

— Ничего, наши люди найдут его людей.

Когда разговор закончился, мы просто взорвались от смеха.

Представить только: где-то в этот момент нашу демо-запись слушает целая комната музыкальных менеджеров и пытается связаться с людьми Дэвида Боуи по поводу песни, которую он никогда не пел, в студии, в которой он никогда не был.

Всё это было просто шуткой. Примерно через месяц, встретив Майка в Нью-Йорке, я спросил его о демо. Он только улыбнулся и сказал:

— Засранец.

Примерно в то же время мы с Брайаном придумали ещё одну авантюру. Мы хотели подружиться с другой группой, чья база находилась недалеко от Итаки — это была Manowar. Метал-группа с эпическим сценическим образом, провозглашавшая себя «королями металла». Они смешивали рыцарскую эстетику и средневековые мотивы с тяжёлой музыкой, создавая уникальный стиль, который их

фанаты считали «настоящим металлом». Нам это казалось забавным, и мы решили попробовать завязать знакомство, съездив на их репетиционную базу в Оберне, штат Нью-Йорк.

Мой друг Алекс, владелец студии Pyramid Sound в Итаке, знал, где они репетируют, и дал нам адрес. Но Брайан сказал, что ехать с пустыми руками нельзя — нужно привезти какой-нибудь дружеский подарок.

Как раз в это время мы собирались в Англию на пресс-тур. Там нам предстояло участвовать в радиошоу BBC вместе с вокалистом Iron Maiden Брюсом Дикинсоном. Для любого фаната металла выбрать между Iron Maiden и Manowar — почти невозможно. И мы подумали: что может быть лучшим подарком для Manowar, чем что-нибудь по-настоящему средневековое и металлическое — прямо с берегов старой Англии?

— Давай купим лист белого пергамента, — сказал я. — И попросим Брюса Дикинсона написать послание нашим друзьям в Нью-Йорке, группе Manowar. Жест мира между двумя фракциями истинного металла.

Наш друг Дэвид Браггер, чей любимый коллектив был Iron Maiden, рассказал нам, что Брюс Дикинсон — большой поклонник фехтования.

— Идеально! — сказал Брайан. — Пусть напишет что-нибудь про фехтование. Это звучит очень по-средневековому.

После интервью Брюс очень любезно поболтал с нами о наших планах. У нас с Брайаном уже был готов целый ритуал.

— Брюс, — сказал я, — не могли бы вы подписать этот лист слоновой бумаги с пожеланием нашим друзьям за океаном, в Нью-Йорке, группе Manowar?

В тот же момент Брайан достал свечу и зажёг её, пока я торжественно наблюдал за процессом подписи. Брюс написал:

Dear Manowar,

Have an Epee Day!

— Bruce Dickinson.

Мы тут же сложили листок в маленький квадрат и положили его в золотую табакерку, купленную в антикварной лавке. Коробочку запечатали каплями воска со свечи и спрятали в карман моей кожаной куртки. С этой золотой табакеркой мы вернулись в НьюЙорк. Но оставалась одна деталь. Брайан считал, что нельзя явиться с таким особенным и символическим подарком без соответствующего костюма. Обычной «металлической» одежды было недостаточно. Он хотел чего-то гораздо более впечатляющего.

После долгих раздумий он решил, что идеальным жестом будет… взять напрокат рыцарские доспехи и в них вручить подарок «Королям металла». Только такая церемониальность могла достойно завершить нашу миссию дружбы.

К сожалению, в северной части штата Нью-Йорк не нашлось ни одного проката, который обслуживал бы поклонников рыцарей Круглого стола, а времени на нашу дипломатическую миссию уже не оставалось. И до сих пор эта золотая табакерка стоит неоткрытая в стеклянной витрине на полке в моей библиотеке.

Посреди всего этого веселья в нашем шумном доме назревала катастрофа. Мой брак требовал внимания, но его постоянно отодвигали на второй план ежедневные конференц-звонки с менеджерами, агентами и представителями лейбла, написание демо и студийные сессии. Работа и дурачества с друзьями позволяли мне не сталкиваться лицом к лицу с проблемами в браке.

Примерно в это время Билл Силва, промоутер и менеджер из Сан-Диего, спросил, не смогу ли я спродюсировать одну из его новых групп — Unwritten Law. В том же мелодичном ключе, что и Bad Religion, Unwritten Law находились как раз на пороге зарождающегося поп-панк-звучания. Родом из Сан-Диего, группа была для меня интересна не столько своими политическими взглядами, сколько мелодичным подходом и поп-потенциалом.

Но с тем хаосом, который происходил в моей жизни летом 1995 года, у меня не было никакой возможности лететь в Сан-Диего, чтобы записывать их. К счастью, у нас прямо здесь, в Итаке, была отличная студия — Pyramid Sound. Там стоял пульт Neve, а сама студия была местом записи известных альбомов таких групп, как Anthrax, Testament и Agnostic Front. Unwritten Law были из тех групп, которые заставляли панков задавать вопрос:

— А что здесь вообще панковского?

Они смешивали разные стили. Вокалист Скотт обладал хриплым, но мелодичным голосом, похожим на мой. Он вырос на скейтборде и второй волне панка, но всегда тянулся к мелодии в агрессии музыки. То же можно было сказать и о барабанщике Уэйде. Басист Джон играл пальцами без медиатора, как его герой Стив Харрис из Iron Maiden. С такими влияниями — южнокалифорнийский мелодичный хардкор, английский хэви-метал и ранний поп-панк восьмидесятых вроде The Go-Go’s — Unwritten Law представляли собой интересный вызов. Я подумал, что при хорошем материале эта группа может заинтересовать новое поколение панков. Точно так же, как Bad Religion когда-то неосознанно смешали влияние прогрока и хард-рока 1970-х с панком, теперь группы начали смешивать жанры 1980-х.

Мне нравилась эта своеобразная «остеризация» музыкальных стилей. Темы песен у них не были глубокими или политическими, но цепкие мелодичные песни вскоре стали нормой. Unwritten Law вместе со своими современниками Blink-182 и No Doubt открыли дверь к самому масштабному периоду в истории панка. Вскоре на каждой радиостанции страны звучал панк, а по телевизору крутили панкклипы для школьников, возвращающихся домой из школы в пригородах. Bad Religion тоже выиграли от этого расширения. Но из-за предстоящих студийных сессий с Риком Окасеком я никак не мог заняться продюсированием Unwritten Law до поздней осени.

Тем временем мы с Гретой решили пока оставаться вместе ради детей. Но мне всё равно предстояло уехать надолго. Я поселился вместе с группой в апартаментах на углу 50-й улицы и Третьей авеню в Нью-Йорке на всё время записи — в октябре и ноябре 1995 года. Любимой студией Рика была Electric Lady Studios в Гринвич-Виллидж, на 8-й улице у Шестой авеню.

Студия была легендарной. Её изначально построили для Джими Хендрикса, и там записывались классические альбомы: Talking Book Стиви Уандера, Dressed to Kill группы Kiss и хит Chic «Le Freak». Когда мы въезжали, Рик как раз заканчивал работу с Weezer над их альбомом Pinkerton. Наша цель была проста: сделать панкальбом, который в 1996 году сохранял бы те же ценности, что и наши предыдущие записи. Коммерчески успешный альбом, который принес бы много денег, конечно, был бы полезен, но мы не собирались жертвовать своей целостностью ради этого.

Несмотря на огромные расходы — знаменитые продюсеры, дорогие студии, профессиональные услуги — и несмотря на то, что у каждого из нас уже была вполне жизнь среднего класса в пригороде с детьми, психотерапевтами, консультантами и ипотекой, мы решили придерживаться того же принципа, что и в начале: делать музыку, которая заставляет людей думать.

27F. НЬЮ ЙОРК - THE GRAY RACE

Рик и Паулина жили в настоящем городском доме-мечте — пятиэтажном таунхаусе из бурого камня на 19-й улице, который вполне подошёл бы для американской аристократии. Можно было легко представить, что где-то по соседству в этом почти не изменившемся районе жили бы Рузвельты XIX века: каждый дом здесь выглядел как иллюстрация из учебника по архитектуре федерального стиля.

Фасады стояли строгими рядами, украшенные оригинальными каменными перемычками, аккуратно переложенной старой красной кирпичной кладкой и окнами с переплётами. Входная дверь дома Окасеков — массивная, на железных петлях, из дуба или гикори толщиной почти пять сантиметров — была, без сомнения, оригинальной. На ней было столько слоёв краски, что она спокойно пережила века городской грязи и копоти. Дверь находилась на одном уровне с фасадом — никаких показных портиков или парадных входов.

Рик не был «кухонным» человеком. Он предпочитал встречаться в подвале, где устроил собственную студию для прослушивания музыки, написания песен и записи демо. Это пространство, наполненное его огромной коллекцией аналоговой техники и 24-канальным микшерным пультом, было мечтой любого автора песен.

Хотя его студия была куда более продвинутой, по духу она напоминала то, что я пытался сделать у себя дома в комнате над гаражом. Вся электроника работала идеально, гитары всегда были настроены — благодаря техническому ассистенту Рика по имени Хег. Он постоянно находился где-то рядом: в доме, студии или в аппаратной, тихо паяя потенциометр громкости или выполняя какую-нибудь другую техническую работу. Обычно именно Хег встречал меня на первом этаже или на кухне и проводил вниз, в лабораторию мастера.

Мы с Риком встречались в его подвальной студии каждый день перед тем, как ехать в Electric Lady на запись. Хотя Бретт уже покинул группу, я был благодарен за то, что у меня снова появился творческий партнёр — пусть и временный.

Наши разговоры касались всего: от конкретных правок в текстах и аранжировках до более общих тем — вроде того, что значит быть лидером группы или какие у известности есть обратные стороны.

Однажды Рик открыл ящик, заполненный аккуратно подписанными демо-кассетами. Он достал одну из дальнего угла и вставил её в магнитофон. Это была его акустическая версия песни Let’s Go. Затем он включил отрывки с другой кассеты под названием Night Spots, где звучали разные варианты его поэзии, читаемой под электрогитару. Финальная версия этой песни на альбоме Candy-O — с великолепными оркестровками и клавишными партиями Грега Хоукса — могла бы служить примером из учебника по продюсированию.

Демо и готовая версия звучали совершенно по-разному. Но интеллектуальная сила текста и ощущение, исходящее от автора-исполнителя, уже были слышны в самом простом варианте.

Мои демо обычно гораздо больше напоминали финальную запись. Но мне была необходима оценка другого автора песен — и Рику я доверял. Бóльшая часть моих новых песен была связана с надвигающимся разводом и разрушением семьи. Если у панка и существует «правильная» тема, то эти песни точно не соответствовали канону. Песни о потере, личной печали и бессилии перед человеческими отношениями обычно относились к софт-року или кантри.

Например, в панке никогда не существовало альбома любовных песен — и мне всегда казалось, что это довольно печально. Создатели панк-мифологии любят ссылаться на такие песни, как:

God Save the Queen у Sex Pistols,

California Über Alles у Dead Kennedys,

London Calling у The Clash,

I Don’t Care у Ramones

или Rise Above у Black Flag.

В каждой из них общество сломано, и панки коллективно собираются что-то с этим сделать. Отличные песни и действительно ключевые моменты жанра.

Но эти же люди часто игнорируют другие, не менее важные песни из раннего панк-каталога:

Ever Fallen in Love у Buzzcocks,

Mister You’re a Better Man Than I у Sham 69,

Adolescent у The Plugz,

Los Angeles у X,

Dreaming у Blondie,

или Peace, Love, and Understanding у Elvis Costello.

Эти песни поднимают дух и дают ощущение надежды, несмотря на личную боль, которую можно испытывать, будучи панком, гражданином и просто человеком, пробирающимся через лабиринт общества. Я никогда не боялся писать о человеческих эмоциях и считал, что панк обедняют, если воспринимают его слишком узко. На самом деле это такой же богатый жанр, как кантри, фолк или классический рок-н-ролл.

Песни, которые в итоге вошли в наш альбом 1996 года The Gray Race, хотя и не были полностью посвящены эмоциям, глубоко погружались в человеческую боль, возникающую из чувства неудачи и одиночества. Cease и Parallel показывали интеллектуальное разрешение этой боли, а Punk Rock Song переводила её в коллективное социальное переживание.

Когда я показывал Рику свои тексты, он обычно почти ничего не говорил — и это придавало мне уверенности. Никаких тревожных сигналов. Иногда, пока я не смотрел, он делал язвительные пометки на полях моих тетрадей с песнями. Его записи выглядели как реплики в комиксе или как ироничные цитаты из моей собственной совести: «Этот чёртов Окасек пытается испортить мою песню! Я ещё ему покажу».

На самом деле между нами не было никакой враждебности. За все шесть недель записи серьёзных разногласий практически не возникало.

Наличие водительских прав штата Нью-Йорк заставляло меня чувствовать себя немного местным, хотя эти городские улицы были полной противоположностью моему тихому дому далеко на севере штата. Ходить на работу пешком, хватать еду на ходу, постоянно находиться в окружении развлечений и интеллектуальной жизни — я ощущал, будто живу той самой жизнью, которую мой отец всю жизнь превозносил, называя Нью-Йорк лучшим городом в мире. Когда мы были детьми, отец привозил сюда меня, моего брата Гранта и Райебо, чтобы показать, как выглядит жизнь в большом городе. Более того, он возил сюда и своих студентов на экскурсии. Всё моё детство он ездил в Нью-Йорк минимум два раза в год. Мы, конечно, не останавливались в дорогих отелях. Нашим местом был Murray Hill Hotel, где-то около 35-й улицы и Пятой авеню. Этот отель словно застрял во времени — в 1940-х. Там были кровати на металлических каркасах, голые полы, никаких телевизоров и умывальник прямо в комнате. Если платил больше — можно было получить номер с собственной ванной, но чаще туалет был общий.

В те годы ещё существовала странная городская привычка — «airmailing» мусора. Можно было открыть окно, крикнуть «airmail!» и выбросить пакет с мусором вниз, надеясь, что он попадёт в один из контейнеров на улице. Буквально за углом, в небольшом кафе можно было позавтракать за девяносто девять центов: яйца с беконом, тосты и кофе или апельсиновый сок. На ужин мы ходили в китайский ресторан Myong Dong на той же 35-й улице.

Отец показывал нам всё. Мы обходили город пешком, смотрели главные достопримечательности бесплатно: стояли у подножия Empire State Building, разглядывали снизу башни Всемирного торгового центра, катались на пароме Staten Island Ferry, а на 42-й улице нас окликали зазывалы и пытались что-то продать уличные дельцы. Отец хотел доказать нам, что жить в Нью-Йорке на четыре доллара в день — вполне реально.

Разумеется, поездка не могла обойтись без визита в НьюЙоркскую публичную библиотеку. Для любого академика это место почти религиозное — и, возможно, одна из лучших бесплатных достопримечательностей города. Экономя на всём днём, отец откладывал деньги на вечерние развлечения, а они, как ни крути, требовали платы за вход. Он водил нас в авангардные офф-бродвейские театры. Эти сцены начинались как бунтарские очаги высокой культуры, полностью отвергающие коммерческий театр. Их зрители и драматурги были, по сути, предшественниками панковского духа — только в мире литературной драмы.

Театры, в основном в Сохо, были маленькими пространствами, где серьёзные актёры оттачивали мастерство на провокационных пьесах. Там ставили свои работы Дэвид Мэмет, Сэм Шепард и Эдвард Олби. Для меня одним из самых ярких воспоминаний о «старом» Нью-Йорке были именно эти спектакли — с обилием ругани и наготы на сцене, всё это, конечно, во имя «высокой культуры». Эти поездки оставили во мне сильное ощущение: контркультура — невероятно стимулирующее место для жизни.

Да, Нью-Йорк тогда был совсем другим. Многие сегодняшние жители города вспоминают его с ностальгией и признают, что он утратил значительную часть своей грубой и грязной харизмы. «Чёртов Джулиани», — часто можно услышать от них. Бывший мэр очистил город, сделал его стерильным: вытеснил «нежелательные элементы» с Таймс-сквер и 42-й улицы и превратил эти районы в туристические зоны с сетевыми магазинами и брендовыми отелями. В итоге от уникального характера старого Нью-Йорка почти ничего не осталось.

Панк тоже менялся. Многие сентиментальные люди тосковали по «старым временам», когда сцена только формировалась. Но Bad Religion не собирались возвращаться к своему прежнему звучанию или копировать эстетику раннего панка. С Брайаном в составе и Риком в роли продюсера мы были уверены, что можем двигаться дальше и создать новое звучание — такое же захватывающее, как и наши прошлые записи.

Примерно ко дню моего рождения, 6 ноября, после нескольких недель записи мы начали сведение альбома. И именно тогда группа получила ещё один удар.

Наш менеджер Дэнни разослал сообщение, что нам нужно срочно встретиться с ним и Мишель в студии. Его новость была неожиданной и тяжёлой.

— Ребята, — сказал он, — мне предложили должность вице-президента в RCA Records, и я ухожу немедленно.

«Что?» — подумал я. В голове сразу мелькнула мысль: «Ничего, у нас ведь остаётся Миш…» — но он продолжил:

— И Мишель тоже переходит со мной.

В этот момент я просто расплакался. Будто у младенца отобрали бутылочку. Я вдруг почувствовал весь груз своей позиции. Никакие прошлые успехи и никакие надежды на будущее не давали утешения. Моя академическая жизнь стояла на паузе. Мой партнёр по написанию песен исчез неизвестно куда. Группа смотрела на меня в поисках направления. Семья была на грани распада. Дети только и спрашивали, когда папа вернётся домой. И теперь мой менеджер, мой квотербек, просто уходил и оставлял мяч мне?

Да, я действительно рыдал, как ребёнок.

Кажется, Рик наблюдал за всем этим со стороны и видел, насколько меня это выбило из колеи. К счастью, работа по сведению альбома стала необходимым отвлечением — она помогла мне не думать о том, что будет дальше со мной и с группой.

В какой-то момент Рик сказал:

— Знаешь, тебе стоит поговорить с моим менеджером Эллиотом. Он хороший парень.

Похоже, Рик сказал то же самое и ему, потому что уже через неделю у нас состоялась неформальная встреча в студии. Во время обеденного перерыва Рик заметил:

— Кстати, сегодня заедет мой менеджер.

Так я познакомился с Эллиотом Робертсом. И в тот же день я спросил его, не хотел бы он стать менеджером Bad Religion. Всё произошло совершенно непринуждённо. Он ответил:

— Конечно. Я бы с удовольствием поработал с вами.

Никаких переговоров, никаких условий, никаких «пусть мой юрист свяжется с вашим». Это было похоже на то, как новый приятель соглашается поехать с тобой на концерт. И именно так я бы его и описал — как приятеля. Хотя наше знакомство оказалось недолгим, он появился в очень тяжёлый момент моей карьеры. Его жизнерадостность, слегка циничный юмор и спокойная уверенность дали мне мощный заряд оптимизма.

Вскоре пришло время покинуть Нью-Йорк, вернуться на север штата и попытаться понять, что ещё можно спасти из той семейной жизни, которую я оставил позади.

27E. ИТАКА – NO SUBSTANCE

Огонь в нашем браке погас. Поскольку наши сеансы семейной терапии почти не приносили результата, мы пришли к выводу, что каждому из нас лучше идти своей дорогой, чем пытаться насильно соединить наши ожидания в единый семейный дух. Грета не хотела публичной жизни, а я постепенно становился публичной фигурой.

Мы оказались недостаточно изобретательны и уверены в себе, чтобы найти мост между этими мирами. Она хотела стабильного мужа с постоянной зарплатой — и нашла такого человека, который со временем стал её новым мужем.

Моя жизнь была совершенно другой: месяц в дороге, месяц дома, потом снова недели туров, затем несколько дней на базе. Постоянные качели тяжёлой, но привилегированной жизни. Лучшим решением оказалось расстаться. Дети могли проводить у меня столько времени, сколько возможно. Дом их матери находился всего в двух милях по дороге, и он стал их основным домом.

В штате Нью-Йорк после года раздельного проживания супруги считаются юридически разведёнными. Это способ закончить брак без судебной тяжбы. Во многих штатах жена должна подавать в суд на мужа за эмоциональный вред, или муж — на жену за измену или другое нарушение. Мы не хотели причинять друг другу такую боль, поэтому решили выбрать «хороший развод». Но жить в семейном доме без семьи — одна из самых одиноких и тяжёлых вещей, которые только можно представить для такого сентиментального человека, как я. Когда я смотрел, как они собирают сумки, загружают вещи в седан и уезжают, меня накрыла парализующая волна эмоций. Я чувствовал тяжесть истории, словно передо мной повторяется печальная семейная традиция. Момент, когда машина тронулась, навсегда отпечатался в моей памяти. Это было болезненное повторение того же чувства потери и неопределённости, которое я пережил ребёнком, когда мои родители разводились.

Но теперь всё было иначе: я одновременно мог сочувствовать детям и переживал целый новый спектр эмоций уже как отец. Хотя дорога до дома их матери занимала всего две мили, мне казалось, будто я астронавт, оставшийся на Луне, который смотрит, как его корабль возвращается на Землю. Меня охватила отцовская паника: самые дорогие люди — мои дети — превращались в маленькую точку на горизонте. Это было поэтическое повторение сцены, которую когда-то пережил мой собственный отец, когда мы с матерью уехали на запад тем августовским днём примерно двадцать лет назад.

Иногда мне казалось, будто развод стал обязательной частью учебной программы в «Университете Граффинов». Я ловил себя на мрачной мысли, что, чтобы вырасти и стать полноценными гражданами современного мира, все дети в этом «Университете» проходят через испытание разводом. Сколько бы я ни пытался рационализировать это, ощущение провала и глубокой печали никуда не уходило.

Я ценил свою музыкальную карьеру — Bad Religion по-прежнему были очень успешны, несмотря на внутренние сложности. Но меня мучила мысль, что мне будто приходится выбирать между профессиональным успехом и счастливой семейной жизнью. Разве нельзя было справиться с эмоциональным наследием «Университета Граффина» иначе, чем через развод? Психоанализ помогал лишь частично. Мне никогда не казалось, что мой терапевт понастоящему понимает мою ситуацию. Это добавляло ещё один слой тревоги: сомнение в том, стоит ли доверять советам психолога. И от того настроение становилось ещё мрачнее. А потом случилось нечто ещё более странное: мой психотерапевт покончил с собой.

Иногда я даже ловил себя на абсурдной мысли, что именно моя история свела его с ума. Конечно, на самом деле всё было иначе — у него были свои причины, и моя ситуация не имела к этому отношения. Но ощущение было такое, будто циничная вселенная наблюдает за происходящим и с усмешкой качает головой.

Совместная опека — эта старая знакомая — теперь определяла мой график. Когда дом большую часть времени стоял пустым, я снова погрузился в написание песен и запись демо для нового проекта Bad Religion. Из-за сложностей нашей новой жизни я попросил группу и нашего звукорежиссёра Ронни приехать в северную часть штата Нью-Йорк, чтобы записывать альбом здесь, рядом со мной.

Благодаря их готовности помочь альбом No Substance был записан всего в нескольких милях от моего дома — в студии Pyramid Sound в Итаке. Название No Substance оказалось очень подходящим. Оно намекало на общество — и на панк-сцену — которые потеряли содержание. С прицелом на европейские фестивали я написал такие песни, как Raise Your Voice и Hear It, чтобы они работали как большие сценические гимны.

В Америке панк уже ушёл вперёд без нас. Green Day и The Offspring играли на больших аренах. Их песни с довольно поверхностными темами звучали в каждом топ-10 коммерческого радио по всей стране.

Мы назвали альбом No Substance как комментарий к состоянию жанра: волна популярности панка словно проходила сквозь нас и над нами, а на её гребне оказывались группы, выросшие под нашим влиянием. У нас ещё оставалось достаточно энергии, чтобы собирать большую аудиторию, но в США наши концерты всё чаще с трудом заполняли большие залы — потому что панк-доллар уходил на огромные арены к более молодым группам.

Одной из интересных особенностей No Substance стало участие нашего друга Кампино из Die Toten Hosen в качестве приглашённого вокалиста. Для американцев, сосредоточенных на своей поп-панк-революции, имя Кампино ничего не значило. Многие вообще никогда не слышали о Die Toten Hosen. Но в Германии они были культурной иконой и национальным достоянием: миллионы проданных альбомов, стадионы, постоянное внимание прессы. Их признание нас как важной и влиятельной группы было для нас огромным событием.

Группа начинала почти так же, как и мы: школьные друзья, играющие в унылых панк-клубах в 1982 году. Они тоже работали с мейджор-лейблами и создали собственный лейбл и мерчандайзинговую компанию. К 1993 году они уже выпустили несколько альбомов и постоянно увеличивали аудиторию в Германии, Австрии и Швейцарии.

В том году они выпустили альбом «Kauf MICH!» («Купи МЕНЯ!»), и произошло невероятное: панк-группа заняла первое место в немецких чартах. После этого их туры проходили уже не в клубах и не в концертных залах, а на стадионах, где собиралось по пятьдесят тысяч человек. Популярность панка в мире росла, и немецкоязычный мир не остался в стороне. Но, как и во всём — от пива до автомобилей и культуры — немцы добавили к нему свой стандарт качества и собственную печать. Панк стал словом из повседневной жизни. И это слово оказалось связано с «мёртвыми штанами»: Die Toten Hosen.

Благодаря многолетним гастролям по Германии мы были там хорошо известны. Наш тур-менеджер и агент Йенс помог нам наладить связи в немецкой индустрии. Услышав моё демо Raise Your Voice, мы решили, что было бы здорово сделать дуэт с Кампино. После записи «наши люди» связались с «их людьми», и Кампино согласился. Sony Music привезла его в Нью-Йорк, где мы записали песню в начале 1998 года. Позже в том же году мы сняли клип в Ambassador Hotel в Лос-Анджелесе. Песня получилась настоящим стадионным гимном — с пивом, пого и бурной энергией, но с тем самым духом панка: не играть «по чужим правилам», а поднимать голос в знак протеста. Die Toten Hosen включили её в свой репертуар, и она стала одной из их стандартных песен.

Но многие фанаты считали No Substance поверхностным. Они ожидали от нас морального компаса панка, а мы, переживая развод, работая без Бретта и без постоянного продюсера-партнёра, не смогли полностью оправдать эти ожидания.

Альбом легко слушался — что подтверждали огромные европейские фестивали. Но клубная публика в Америке, раздражённая тем, что панк-группы уходят на большие сцены, хотела, чтобы мы вернули жанр к их социальной реальности. Тем не менее появились и новые слушатели — выросшие на поп-панке, который звучал у старших братьев и сестёр или в машине по радио вместе с Green Day и The Offspring. Панк уже несколько лет проникал в пригородные дома.

Bad Religion всё ещё звучали по радио — особенно на KROQ в Южной Калифорнии — но мы больше не выпускали таких «хитовых» песен, как раньше. После Stranger than Fiction наши альбомы давали меньше радио-синглов, тогда как другие панк-группы заполняли эфир новыми хитами. Если бы не наши туры и преданные фанаты, возможно, мы бы всерьёз задумались о завершении карьеры. На стене уже было написано: когда панк наполняется новыми лицами, найдётся ли место для старой группы с вокалистом, который больше похож на ассистента профессора, чем на типичного панк-героя?

Мы завершили No Substance в Лос-Анджелесе, в студии микширования Криса Лорда-Алджа. Крис как раз закончил работу над огромным хитом Green Day — Good Riddance (Time of Your Life) — и включил его нам. Это было ещё до выхода песни, поэтому я отнёсся скептически. Не к работе Криса — она звучала великолепно. Но к самой идее, что акустическая песня панк-группы может стать хитом.

Мы с Бреттом много лет писали панк-песни на акустических гитарах, но никогда не решались выпускать их. Тем не менее мне нравилась мысль о более простых мелодиях и авторском формате. В конце концов, Билли Брэгг делал это уже давно.

Работа Криса над No Substance была превосходной. Например, Shades of Truth звучит великолепно с точки зрения сведения — но по тексту не попадает точно в цель. Радио этим не заинтересовалось. Единственным заметным успехом стала Raise Your Voice в Европе. Из других песен выделялись Hear It и Sowing the Seeds of Utopia, которые стали любимыми у фанатов и регулярно звучали на концертах.

Вернувшись в северную часть штата Нью-Йорк после сведения, я приехал в большой пустой дом. Комнаты детей были такими же беспорядочными, как и две недели назад, когда я уезжал в Калифорнию. Только детей там уже не было. Они были у своей матери — всего в двух милях отсюда — и привыкали к новым правилам жизни с будущим отчимом, уже не под моим постоянным влиянием. Мысль о том, что другой мужчина может иметь больше влияния на твоих детей, чем ты сам, сводит с ума. Но логика помогла мне справиться.

Женат ты или нет — на детей всегда влияют другие люди: друзья, знакомые, герои, о которых ты даже не знаешь. Раз невозможно контролировать всю их жизнь и предсказать их судьбу, остаётся одно — жить своей жизнью и следовать своему призванию. Именно эти простые мысли когда-то привели меня в панк-рок, когда я был подростком. Теперь они снова помогли мне выбраться из отчаяния и найти мотивацию двигаться дальше.

Оставшись один в пустом доме, я начал записывать самые эмоциональные песни, какие когда-либо писал. Я не думал, что они вообще когда-нибудь будут опубликованы. Наш новый A&R-менеджер в Atlantic, Джон, заинтересовался моими сольными записями.

Я сказал ему, что эти песни родились из глубины отчаяния и звучат скорее как Тодд Рандгрен, чем как Bad Religion. Мне казалось, что их лучше оставить при себе. Но я всё же дал ему послушать некоторые из них, и он сказал, что из этого может получиться интересный сольный проект. Несколько недель я работал в домашней студии и в комнате с пианино, записывая всё сам. Я поставил барабаны, которые Бобби оставил у меня после записи No Substance. Я решил сделать проект в духе Тодда Рандгрена: сыграть все инструменты, спеть все бэк-вокалы, самостоятельно свести и спродюсировать запись.

Ронни помогал мне с технической частью. Так появился мой сольный альбом American Lesion, вышедший на следующий день после моего дня рождения в 1997 году. Полный песен о грусти, тихой надежде, одиночестве и отчаянии, он стал автобиографическим следом моей жизни в тот год, когда моя семья изменилась навсегда. American Lesion стал своего рода итогом — историей жизни, которую я прожил или хотел прожить. Без академической строгости, без панковской злости и без политических баталий, он нашёл небольшую аудиторию. Но его темы были универсальны: эмоциональный ландшафт, общий для всех людей.

Хотя этот период был самым тяжёлым в моей личной жизни, именно тогда началось восстановление. Огромное здание моей жизни — семья, академия, группа — треснуло у основания, но не рухнуло полностью. Трещины в кладке нужно было заделать. И я понял: пока я могу писать песни и петь, и пока есть люди, которые хотят их слушать, я справлюсь.

►Опубликованное ранее: vk.com/topic-54079626_55980483
►Bad Religion Post's: vk.cc/ayyN0G
►Interesting Punk Литература: vk.cc/7B6RiT
#punkparadox #badreligion #greggraffin #interestingpunktranslator #strangerthanfiction #nosubstance #thegrayrace #americanlesion #interestingpunk