Стёпа, ты уже две недели обещаешь заплатить
— Стёпа, ты уже две недели обещаешь заплатить за квартиру!
— Извините, Лидия Ивановна, зарплату задерживают. На этой неделе точно будет.
— С чего мне тебе верить? Ты вообще работаешь? Молодёжь ничего не делает, а только трахается да бухает!
Бабка стояла в дверном проёме и брызгала на меня слюной. Из её рта смердило мертвечиной, точно она предпочитала трапезничать животными (или детьми), не чистя после этого зубы. Я едва держался на ногах.
— Ишь ты, лапшу мне на уши решил вешать. Если до воскресенья не погасишь задолженность, выселю к чёртовой матери! — прокричала она, тыча в меня худощавым пальцем.
Бабка хлопнула дверью. Я закрылся на замок и вернулся в комнату, дабы собраться на работу. Проблема в том, что воскресенье наступит завтра, а у меня в кармане только дырка от бублика.
Я сел на край дивана и подумал: чёрт! Не понимаю, за что так зла на меня судьба — я ведь не пьяница и не легкомысленный мальчишка, который тратит последние гроши на развлечения. Я сотрудник службы помощи. Уже два месяца работаю там, спасаю по телефону несчастные души (диплом психолога все-таки пригодился).
Я подошёл к холодильнику и открыл его — пусто. Хотел взять с собой еды на работу, но брать нечего. Ладно, перекушу на работе.
Итак, за квартиру я должен три тысячи, у меня есть только одна, а на зарплату полагаться не приходится — полмесяца её выплачивают обещаниями. Моим запасным планом выживания является жёлтая газовая труба, что тянется вокруг дома: позади строения она закручивается в подвал и если ловко под ней уместиться, то можно прожить некоторое время, прикрываясь картоном от ветра и дождя и питаясь лишь плодами растущего по соседству грушевого дерева.
Ну, или вместо сна пойду сдавать бутылки.
Выходные слишком трудовые. Телефоны трещат не переставая. Обмотанные телефонными трубками, люди сидят на своих местах, что-то объясняя безумцу на том конце линии. Кажется, что ещё чуть-чуть — и провода уже нельзя будет размотать: они окончательно опутают тела, заплетясь вокруг шеи и перекрыв кислород.
Мне тоже звонили, однако по мелочи: дважды прикалывались школьники, и один раз беспокоил дед, запрашивая артобстрел. Дедушке я сказал, что он герой, но брать огонь на себя нет смысла: наши отбили территорию у немцев и перешли в контратаку.
Рабочий день подошёл к концу, и я направился к начальнице.
— Выдайте мне, пожалуйста, зарплату, — сказал я, войдя в кабинет.
Толстая, точно проглотившая Юпитер, свиномать, сидя в кожаном кресле за широким столом из красного дерева, посмотрела на меня поверх очков (наверняка выполненных под заказ) и хрюкнула:
— В понедельник будет. Нам фонд пополнят в понедельник.
— Мне нужно сейчас. Я должен оплатить квартиру до завтра.
Это «Нагая женщина» весит позади неё, на стене? Не удивлюсь, если это оригинал Пикассо. Что-что, а кабинет она обставила со вкусом.
— Я вам не банкомат, знаете ли.
— А я не раб, чтобы вкалывать за обещания.
— У вас очень важная работа, — пробасила она. Её заплывшее жиром горло с трудом пропускало звуки. — Вам грех жаловаться.
— Тогда почему за важную работу не платят?
— Ой…
Приложив титанические усилия, она поднялась на свои два копытца и выпрямилась во весь рост.
— Сказала в понедельник — значит в понедельник! Фонд заработной платы нам формируют из госбюджета, так что ждите. Вот поступят деньги — сразу вам и выплатим! А если вас это не устраивает, что ж, увольняйтесь, мы никого насильно не держим.
Ну и что тут скажешь? Все деньги она уже пустила на свою свиноферму, не забыв зарядить и хряку, чтобы ласкал её по ночам (за бесплатно этого никто не станет делать).
Я вышел из кабинета. Часы пробили девять вечера. Темнота нависла над городом, начался дождь. Я надел куртку и направился было к выходу, но тут раздался звонок. На дежурство заступила ночная смена, однако мой телефон никто не занял.
Свободных линий не оказалось, некому ответить. Я хотел плюнуть и просто пойти домой, но мысль о том, что на другом конце провода сидит человек, который, быть может, вот-вот сорвётся или решит совершить ограбление, не давала мне покоя. С другой стороны, это опять могли быть школьники, или дед мог снова обратиться за подкреплением.
Да что б их всех! Надо ответить…
— Здравствуйте, вы обратились в службу помощи, меня зовут Степан, рад вас слышать.
— Рады? С чего это вы рады меня слышать?
— Мне нравится помогать людям, — ответил я. — Позвольте спросить, что вас беспокоит?
Молчание. Она тяжело дышала в трубку. Я терпеливо ждал ответа.
— У меня тут газовая печь, и я вот думаю: было бы неплохо оставить её на час, протянуть фитиль и аккуратно его поджечь.
Я опешил: такого развития событий я не ожидал. Иногда, конечно, обращаются люди с серьёзными проблемами, однако подавляющее большинство, наоборот, стремится исправить ситуацию (потому, собственно, и звонят), и по их первому слову всё становится ясно. В данном же случае она поведала своё желание столь искусно, словно давно обдумывала и набрала лишь ради того, чтобы об этом узнали...
Чёрт, если она серьезно, то могут погибнуть люди.
— Вы живёте в частном доме или в квартире? — поинтересовался я.
— В пятиэтажке, — сказала она. — Аккуратно выйду во двор моей любимой пятиэтажки, чтобы не попасть в зону поражения, и подожгу фитилёк…
— У вас же наверняка есть соседи.
— Я располагаюсь на обочине социальной лестницы по соседству с обществом.
Она, вероятно, пьяна. Или пережила нервный срыв. Да уж, тяжелый случай, надо думать. Если я допущу ошибку, замешкаюсь или обижу её, то она взорвёт дом быстрее, чем отреагирует полиция.
— Неплохо сказано, — попытался разрядить обстановку я. — Вы занимаетесь поэзией?
— Нет.
— Мне показалось, что вы поэт.
Резкий вздох в трубку: она ухмыльнулась.
— Поэты всегда кончают печально.
— Обратная сторона дара художника.
— Ну… ладно, может, я и поэт. Вообще, мне нравятся стихи.
— Например?
— Например… стоп. Я что, позвонила стихи рассказывать?
— Да, пожалуй, вы правы. Стихи не рассказывают кому попало. Необходимо иметь определенную близость с человеком, дабы разделять с ним напару дары литературы.
— Я тоже так думаю, — согласилась она. — Вот только что такое близость? Сегодня есть человек, а завтра его нет. Испарился, точно газовое облако.
Заладила об этом газе. Не получается её отвлечь. Боюсь, одними словами у меня не получается исправить ситуацию. Я могу лишь выигрывать время, пока… пока что? Придумал! Нужно попытаться выведать, где она живёт, и явиться к ней. А там, глядишь, скручу её и позову на помощь.
Не радует меня перспектива быть подорванным, но другого выхода я не вижу. Сейчас все заняты, никто не обратит на меня внимание, а свиномать тем более не станет помогать. Если я налажаю, то правоохранительные органы всё равно узнают, что взрыву предшествовал наш разговор, так что деваться некуда.
— Есть люди плохие, есть хорошие. Подводить всех под один знаменатель нет смысла.
Я перевёл звонок на единственный в нашем офисе беспроводной телефон, который, к счастью, оказался свободен, взял трубку и, накинув капюшон, вышел на улицу.
— … бросать, — закончила фразу она.
Я не услышал всей реплики из-за смены телефона. Ну, почему она так быстро говорит?..
— Иногда — как сейчас — природа подыгрывает, сгущая тучи на небе. И всё происходит словно на зло.
Я говорил обобщенно, несколько размыто, надеясь, что она выскажется в ответ и я нащупаю тему.
— Вы меня не понимаете! — недовольно протараторила она. — Я же вам говорю, мы не можем отличить добра от зла, потому что понятий «хорошо» и «плохо» не существует!
— А как же мораль? Она основывается на этих понятиях.
— Фикция — вот что такое ваша мораль. В природе нет морали. Волк загрызает беззащитного кролика. Обычный человек скажет: убивать беззащитных — плохо. Но таков закон выживания, и это происходит постоянно. И только люди вздумали, что так делать нельзя, хотя тут же себе противоречат, истребляя животных.
Нет, она не пьяна, иначе у неё бы уже язык заплёлся такое говорить.
Да уж, рискуя, я чуть не погубил диалог. Однако оно того стоило: теперь у меня есть возможность найти её дом. Надо сказать что-нибудь умное, дабы дать толчок к развитию разговора.
— Безусловно, естественный отбор существует. Однако в наши гены, как и в гены многих животных, заложен альтруизм: люди склонны помогать друг другу бескорыстно. В природе нет добра, но есть альтруизм.
— Ну…
Она задумалась. Я боюсь, что спровоцировал не диалог, а спор. Надо воспользоваться паузой.
— Разрешите поинтересоваться, как вас зовут.
Пятисекундная пауза. Моя рука задрожала. Только бы не бросила…
— Женя, — сказала она.
— Очень приятно!.. — я сделал глубокий вдох. Отпустило. — Женя, что вас беспокоит? Я хочу помочь.
— Конечно, хотите, Степан, вы же сотрудник службы помощи!
— Вообще-то моя смена кончилась около часа назад. Я уже на улице, стою под деревом, пережидая дождь.
— А почему вы тогда со мной беседуете?
Беседую? И вправду: наш диалог стал похож на светскую беседу, хотя ещё недавно она обещала разнести дом.
— Потому что мы говорим о поэзии, морали и природе человека. С кем я ещё могу обсуждать подобные вещи, сидя в офисе весь день и возвращаясь домой глубоким вечером?
— Так вот оно что... — она замолчала, но потом продолжила: — У самой подобная проблема. Я повар, весь день провожу в кафе. Платят мало, хотя выручка огромная. Вдобавок к этому дурацкие внутриполитические игры: когда ты повар, тебе приходится терпеть обиды, подставы и унижения от других поваров и официантов, потому что каждый хочет быть любимчиком в глазах шефа. Вся подлость, гадость и низость человека проявляется именно на кухне. Люди все такие. Я от них устала.
— Вы повар по образованию?
— Нет, я жила в другом городе и училась в академии искусств.
— Радикальная смена обстановки и профессии… Что вас сподвигло?
В трубке послышалось прерывистое дыхание и сопение. Нежели Женя плакала?
— Дело… судебное… — она сделала глубокий вдох. — Я жила с бабушкой, родителей у меня с детства не было. Однажды чёртов аферист втерся в доверие к бабуле и ловко обманул её, заставив подписать бумаги, лишающие права на квартиру. Мы обратились в суд, но проиграли, ибо юридически сделка была чиста. Тот урод нанял опытного адвоката: он уже не в первый раз проворачивал схему. Бабушка вскоре не выдержала стресса и умерла. Часть денег ушла на похороны, оставшиеся средства я потратила на поездку и аренду квартиры в столице. Я поступила так, потому что бабушка работала поваром и научила меня готовить.
— Соболезную, — сказал я. — У вас очень непростая история.
— Я думала, здесь есть перспективы, возможности для роста, но ошибалась. Ничего этого нет. Только работа с утра до вечера, жалкие гроши, отсутствие времени и сил, — сетовала Женя. — Будущее — плачевно, настоящее — печально, прошлое — ужасно.
— Вы пробовали найти работу с более приемлемыми условиями, что даст время, деньги и силы, а также человека, которому можно доверять?
— Степа, вы себя слышите? Вы спрашиваете, отыскала ли я единорога? Единорогов не существует.
— То, что я перечислил, — вполне реальные вещи.
Дождь прекратился, и я пошёл в сторону дома. Двигался медленно, ибо не был уверен, что Женя живёт в том же направлении. Нужно срочно узнать, где её квартира.
Я брёл по улице, беседуя с Женей. В процессе разговора заметил странную вещь: её проблемы в точности как мои, однако то, что говорил ей я, раньше мне казалось бредом. В сущности, я такой же человек, как и она: шесть дней в неделю с восьми до восьми сижу на работе, без денег, друзей, перспектив и скоро без жилья, но ещё утром вместо того, чтобы искать решения проблем, смирился с тем, что буду жить под трубой.
Она рассказывала про свою ненависть к дождю и отметила, что, помимо ужасной погоды, вид из окна портит уродливая жёлтая труба. Я остановился и замер. Жёлтая. Труба. Я вспомнил, что в самом начале она упоминала пятиэтажный дом и газ.
— А на каком этаже вы живете? — спросил я.
— На втором. Труба тянется прямо под моим окном, хоть спрыгивай. А ещё грушевое дерево, по которому постоянно лазают школьники, срывая груши и вереща.
Грушевое дерево. Всё ясно. Она мой сосед...
Широким шагом я двинулся в сторону дома, однако тут же остановился у фонарного столба: по мокрому асфальту, мимо лужи, прихрамывая шёл котёнок. Выглядел он потрёпанным: белая шерсть испачкалась грязью, морда почернела так, что не было видно глаз, носа и рта.
— Твою ж налево, — чертыхнулся я.
— Что такое? — спросила Женя.
— Котёнок. Он хромает, грязный и вот-вот сдохнет. Я хочу его взять, но у меня нет денег на содержание.
Я стоял, не зная, что делать. С одной стороны, понимаю, каково ему, с другой, сам имею кучу проблем и вот-вот окажусь на улице так же, как и он.
— Попробуй отнести его в подъезд, там безопаснее. К тому же, если повезёт, его покормят.
Я последовал совету Жени и взял кота на руки. Про себя называл его Говнюком, потому что он был весь в дерьме.
— Он мне чистую куртку испортил, — пожаловался я.
— Ничего страшного, это всего лишь вещь, — заметила она. — Кстати, а что с тобой? — спросила она, перейдя на «ты». — По твоему голосу не скажешь, что у тебя проблемы.
— Ну… — я вздохнул. — У меня и было всё хорошо, пока не развелись родители. Череда скандалов, обвинений — и нет семьи. Мне было в тот момент четырнадцать лет. Отец уехал в Канаду, и больше я о нём не слышал. Четыре года я жил с матерью, которая, будучи учителем литературы в школе, едва содержала нас. Дабы облегчить её ношу, я сдал экзамены и уехал учиться в Москву. Четыре года провёл в общежитии, получал стипендию, затем, сдав экзамены, начал искать работу. Но у нас в стране психологов не любят, считается, что они дерут огромные деньги ни за что, поэтому единственным выходом была служба помощи. Однако здесь почти не платят, и у меня ничего нет.
— Ты можешь вернуться к матери…
— Не могу, — сказал я. — В том маленьком городишке на задворках нашей страны нет возможности трудоустроиться. Вообще, я рассчитывал, что, наоборот, зарабатывая здесь, буду помогать ей деньгами.
Время близилось к полночи. Я вошёл в дом и поднялся на второй этаж. Только на втором этаже я заметил, что не оставил котёнка в подъезде, но уже не стал спускаться. Женя по-прежнему была на связи. Она размышляла на тему того, что пора сбросить оковы, а я соглашался.
— Я не видел перспектив, — говорил я. — Мне казалось, что моим будущим жильём будет укромное место под жёлтой трубой. По факту, я не верил в себя и в свои силы. Но теперь, — продолжил я, глядя на Говнюка, — знаю, чего хочу — бороться, сбросить с себя оковы и зажить как нормальный человек.
Я стоял напротив двери. Судя по виду из окна, здесь, скорее всего, живёт Женя. Мне захотелось вспомнить, как она выглядит, но, кажется, кроме скрюченного в ночи (нет света на этажах) лица старой бабки, которая завтра меня выгонит, здесь ничего не видел.
— Мне кто-то стучит в двенадцать часов ночи, — сказала мне Женя.
— А я говорил тебе, что я — экстрасенс?
— Что? Нет. Не верю в них.
— За дверью стоит мужчина, с телефоном в руке и в грязной куртке.
Она замолчала. Я услышал шаги — и в следующее мгновение дверь отворилась. На пороге, в мятой белой ночнушке, держа в левой руке мобильный, а в правой — коробок от спичек, стояла молодая девушка, с потрепанными черными волосами и усталыми голубыми глазами. Увидев меня, она рассмеялась.
Позже Женя призналась, что единственная причина, по которой она не стала взрывать дом, заключалась в моём желании выслушать её в столь поздний час.