Да, да, вот тут, на углу
"Да, да, вот тут, на углу". Машина замедлила ход и плавно остановилась, оставив за собой две мокрые полосы в уже привычной декабрьской слякоти. Пассажирка спешно отсчитала деньги, пропела "С Новым годом!" и упорхнула в ночь. Владимир проводил взглядом её фигуру с огромной, замотанной в красную подарочную бумагу, коробкой. Рисованные звёзды искрились в свете уличных фонарей. Пурпурное сияние под неуютной серостью улицы словно задело что-то внутри, позвало за собой, в полную гостей квартиру, где уже ставят на стол последние тарелки с оливье, и разрывается от поздравлений и приветов телефон. Девушка скрылась за углом, и образ исчез перед глазами. Владимир вдохнул холодный воздух и захлопнул дверь.
Он работает в такси уже третий год, но на то, чтобы встретить за рулем Новый год решился впервые. Дома никто не ждёт, друзей видеть не слишком хочется, а нарядная Москва так и зовет прокатиться по украшенным, блистающим улицам. Так почему не совместить приятное с прибыльным?
Владимир откинулся на спинку сидения, увеличил громкость приёмника и, щёлкнул рацией - "Юль, это 2811, я свободен". У Юли приятный голос, хоть сегодня в нём и читается грусть от того, что приходится работать в такую ночь. "Поняла" - ответила она и продолжила щебетать, раздавая заказы. "На полпервого, от Садово-Кудринской до Петровского парка, просят некурящего водителя". Кто-то буркнул "принял". Эфир немного похрипел помехами и затих. Должно быть, последний вызов в этом году.
Мягко и незаметно пошёл снег. Владимир закрыл глаза, потянулся, уперев руки в руль, и улыбнулся той радости и безмятежности, что стремительно накрывала город вокруг. «Сказка, не иначе!». Как-то очень живо он представил, что дверь его машины открывает и садится на пассажирское сидение Дед Мороз. Посмеивается в бороду и просит ехать на вокзал. Дотуда рукой подать, но едут они долго-долго. Дедушка раздал все подарки и не спешит: рассказывает таксисту свои чудесные истории и напевает давно забытые песни. Конечно водитель не возьмёт с него денег. Настоящий Дед Мороз, расскажи кому... Владимир расплылся в улыбке, и захотелось сделать что-то по-детски правильное. Приклеить бороду, нахлобучить синюю шапку и мчаться к той, с которой мог бы сейчас быть. Еще можно успеть.
"Одиннадцатый, одиннадцатый... ответь..." - голос был мужским, незнакомым. Он появился в молчащем эфире и сразу утонул в треске помех. Владимир открыл глаза и пару секунд непонимающе смотрел на синий экран приёмника. "Наверное, приснилось" - подумал он, потёр руками лицо и посмотрел на время – 11:51. Эфир вдруг заскрежетал с такой силой, что заставил его поморщиться и быстро убавить звук. "Одиннадцатый, приём, почему не отвечаешь?" - теперь голос был слишком тихим, и Владимир снова стал крутить громкость. Юля молчала, молчали другие таксисты. Их голоса он узнал бы. А этого он раньше не слышал, сомнений тут быть не могло.
"Одиннадцатый, ответь, где обещанная машина?" - голос раздался вновь. "Это он что, мне? И с каких пор я стал одиннадцатым, а не 2811?" Владимир растерянно смотрел на синий экран приёмника. "Кто это вообще такой?".
- Кто говорит? Кого вы вызываете? - таксист держал в руках рацию и, нахмурившись, бил пальцем по спирали провода, заставляя её пружинить.
- Одиннадцатый, говорит 103-ий, это ты? Приём! - треск и электрический вой.
- Какая машина? О чем вы, кто говорит? - Владимира этот странный диалог уже начал раздражать. По ту сторону выругались и это ему уже совсем не понравилось.
- Одиннадцатый, говорит 103-ий, 103-ий, как понял? Приём!
- Да понял я, что 103ий. Что за 103-ий такой? - таксист прокручивал в голове номера машин его коллег и ничего похожего не вспоминал.
- ....я от вокзала... как слы... ём!
На этом разговор Владимир решил закончить. То ли кто-то шутит, то ли уже успел отметить наступающий. В любом случае
начальство за такое спасибо не скажет. Он щёлкнул переключателем и в динамиках зазвучал голос радиоведущего, усиленно изображавшего эйфорию от приближения боя курантов. "Надо уметь так врать, дней десять назад ведь записывали". Снег за окном машины стал сильнее: "дворники" справлялись с ним уже с трудом. "Всех ли я поздравил?". Тусклый свет телефона очертил лицо на какие-то пять секунд. "Конечно всех. Отца, маму… а больше некого поздравлять." Стало грустно.
Приёмник защёлкал, как потерявший ход мотор и через секунду закашлялся шипением. Но Владимир не успел протянуть руку и его потормошить.
"Одиннадцатый, это 103-ий, почему молчишь?! Приём!" Таксист в ступоре уставился на синее свечение. "Чушь какая-то...". На улице кто-то закричал "Ур-а!", начали уноситься в небо и рваться петарды. "Вот и Новый год". Мысль была отстранённой и несвязной.
- Кто это? - он услышал свой голос, напряжённый и даже испуганный.
Собеседник, казалось, глубоко вдохнул прежде чем ответить.
- 103-ий... я у тебя слышу взрывы, что у тебя там? Приём.
- Это петарды, Новый год же... - Владимир ничего не понимал и решил просто отвечать.
- Какой к чёрту Новый год?! - в голосе появилось недоумение.
- Что?! Какие петарды!? Ты вообще в городе?
Всё ясно - шутник. Должно быть, какой-то новый водитель тоже скучает в эту ночь. Не самые лучшие у него шутки.
- Я ничего не понимаю… - теперь в голосе было нечто большее, чем просто недоумение.
- Я тоже тебя понять не могу, уж поверь.
- Просто скажи мне, где моя помощь?
В этих словах собеседника прозвучала такая горечь и смятение, что Владимир невольно отмёл версию с шутником. Если только он пошел в таксисты после театрального… Снег усилился, и салон машины медленно погружался в тень за его завесой. Повинуясь смутному желанию, Владимир решил продолжить разговор.
- Послушай, объясни мне нормально, чего ты хочешь, я тебя не понимаю.
- Объяснить? ...Ну, смотри, мне обещали помощь уже очень давно, давно, понимаешь? У меня в колонне всё сожжено, очень много раненых, убитые есть. Я не знаю сколько, за машиной лежат, я не могу посмотреть, снайпера работают по нам. У меня на руках буквально один очень тяжёлый и патроны кончаются, мне нечем стрелять скоро будет. Вот, летят вертушки, я хочу, чтобы ты их на меня послал, пусть зайдут, дадут нам выйти, нам срочно надо…
Владимира словно обожгло. Эта боль в голосе, отчаяние и теперь эти слова… он всё понял. Голос продолжал звучать, а таксист вспоминал другой Новый год. 1994. Ему семь лет, он не может удержать себя за праздничным столом: скорей к ёлке, там, обернут в фольгу, лежит подарок. Если бы он не подсмотрел, как мать раскрашивает фольгу красками, то и правда поверил бы, что это настоящая подарочная бумага. Сейчас она гладит его по голове - "потерпи, Володенька, надо же дождаться двенадцати, тогда будем смотреть подарки".
За праздничным столом не хватает только отца. В праздничной суете мама часто смотрит в окно. Провожая её взгляд, мальчик видит его, стоящим на улице, нервно курящим и смотрящим куда-то в небо. Его отец офицер, и вообще-то он не должен быть с ними в эту ночь. Володя знает только, что его часть сейчас где-то далеко, и мама очень плакала, когда месяц назад отец сказал, что уедет. Но он сломал руку, когда катался с сыном на горке и остался дома. Последнюю неделю он почти не говорит, только смотрит новости и курит. Уже бьют куранты, мальчик бежит к столу и долгожданные подарки заставляют его отвлечься. Отец за новогодним столом так и не появится.