БОТАЛО


                  Середина лета. Начался сенокос. Июльский зной колышет сочные травы, насыщая сладостью землянику, и прогревая нашу горную речушку до состояния парного молока. 

                Вечереет. Коровы возвращаются из тайги, неся с собой на шкуре раздутых, насосавшихся крови клещей, а так же стаи слепней и ведерные вымя с молоком.

        - Зорька! Зорька! Зовет мать корову, выйдя за прясла загона.

           Корова, надо сказать, у нас на редкость блудливая. Она может не приходить домой дня по три, и тогда отцу приходится колесить в поисках ее по всей тайге. Каждый раз отец находит её без колокольчика. Каким образом она умудряется сбрасывать его с себя, уму непостижимо.

       - Чо, не видать, спрашивает отец у мамы, сидя под навесом, отбивая на наконечнике литовку?

     - Да, пока не видать, -отвечает мать, расстроено вглядываясь вдаль.

     - Если сегодня не придет, говорит отец, то повешу вместо ботала умывальник! Вот тогда легко будет ее искать, он звонкий.

        Мать недоверчиво смотрит на отца.

    - Позора хочешь на всю деревню?

    - А че, позору-то? Не мне ж с умывальником ходить, а ей. Сколько я могу за ней по тайге бегать? Все коровы, как коровы, а эта…Отец замолкает, не найдя достойного сравнения Зорьке.

    - Че, ей дома, говном помазано, что ли? – никак не унимается отец, продолжая колотить молотком по литовке: 

    -У меня нога простреляна ( с войны), сил нет искать эту сволочь. Надо избавляться от нее зимой, пустим на мясо, и купим телочку.

      У отца были свои счеты с коровой. Однажды, когда мать была на работе в ночную смену, корову как всегда должен был доить отец. Он « с устатку» принял на грудь, но очевидно не очень рассчитал этот устаток. Корова, словно почуяв «легкое» недомогание отца, пришла в тот раз вовремя и сама.

Она долго и возмущенно ревела перед загоном, что её никто не встречает, и не оказывает почести тёплым пойлом и ласковыми словами. Пошатываясь, с подойником в одной руке, и с пойлом в другой, отец пошел исполнять свои обязанности. Присев на стульчик, и обмыв вымя тёплой водой, он принялся за дойку. Монотонность процесса, и журчание струй молока, подействовали на отца убаюкивающие, и он……заснул, продолжая механически работать руками, имитируя процесс дойки.

Корова несколько раз недоуменно поворачивала голову в сторону хозяина, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, затем решившись, переступила через подойник, опрокинула его, и сиганула через прясла на волю. А отец продолжал так же сидя « доить» корову, попеременно делая руками привычные движения вверх-вниз. Неизвестно, сколько бы он так доил, но наблюдавший эту картину сосед, ему крикнул:

         - Илья! Корова-то уже ушла!

Отец очнулся, недоуменно глядя на свои руки и опрокинутое ведро.

Хорошо, что корова не понимала того, что он кричал ей вслед. Она бы точно уже никогда больше не вернулась домой. Но, если б на этом все дело кончилось! Так нет! Сосед разнес по всей деревне, как Илья Егорович доил свою корову. Мужики при встрече хихикали и подначивали его насмешками. С тех пор отец затаил обиду на Зорьку, и решил теперь выместить на ней все насмешки от мужиков.

     Мать вздыхает, умом понимая, что отец прав, но смириться с потерей Зорьки не может и уходит в дом.

    Отец бросил свое занятие, и вслед за ней прихрамывая, пошел к крыльцу, где на летнее время крепился умывальник. Деловито снял его с гвоздя, выплеснул оставшуюся на дне воду и вернулся под навес.

Умывальник ярко-голубого цвета, из какого-то сплава, очень тяжелый.

    Отец вдумчиво глядит на сосок умывальника, затем, вытряхивает его и кладет в сторону. Перевернув умывальник, он смотрит через его отверстие на донышке в сторону гор, как в подзорную трубу, словно надеясь увидеть там блудную корову.

           Процесс пошел.

               Перед отцом встала задача: прикрепить к умывальнику «язык» и совместить это сооружение с шеей коровы. Он продолжал вдумчиво глядеть на умывальник, и слышно было, как в мозгу его шевелятся идеи.                                                                                                                                 Вдруг он подскочил, и почти не хромая, шустро побежал в дом. Из дома послышалась перебранка:

               - Не дам, заполошенно вскрикнула мать!

               - На черта они тебе сдались, они уже старые!

               - Не твое дело! Эти ходики мне как память дороги!

               - Я тебе новые куплю, обещает отец, - и выходя из дома с настенными часами, в быту именуемыми «ходики».

        Одной рукой он несет сами «ходики», а другой придерживает на цепях, две чугунные гирьки, вылитые в форме ёлочных шишек.

         Вдохновленный легкой победой по изъятию ходиков, отец приступает к задуманному делу творчески.

     Все действие я наблюдаю из огорода, где полю грядку с морковью, чем самым зарабатываю себе разрешение на танцы вечером.

       Кое-как заканчиваю прополку, выдираю вместе с сорняком пучки моркови, я бегу к отцу под навес на подмогу.

        - Ну-ка, Надька, подсоби, - говорит отец, и дает мне подержать будущее ботало. 

         -Па, так ведь корова головы не сможет поднять с таким весом на шее, говорю я отцу.

          - Так я же пока одну гирьку вешать буду, резонно замечает отец. Зачем ей голову-то поднимать – трава внизу.

           Отец уже приноровил к гирьке кожаную бечевку и теперь задумался над тем, как прикрепить ее к умывальнику.

          - Па, а громко будет ботало звенеть?

          - Так, щас проверим, сказал отец, держа умывальник как колокол. Он просунул бечевку с гирькой на конце в дырку, предназначенную для соска умывальника, затем поднёс умывальник зачем-то к уху и потряс. Церковного колокола я никогда не слышала, но почему-то сразу подумала, что именно так он и звенит. Отец засунул палец в ухо и энергично затряс им, словно хотел выковырять залетевший туда звон.

          - Пойдет, удовлетворенно заметил он, теперь приладим к ошейнику, и дело сделано.

          Продолжать наблюдение за дальнейшими нововведениями в шорном деле мне не захотелось, и я ушла в дом.

          Расстроенная мать возилась у печи.

          - Ну, чего он там делает, – спросила она у меня? Неужто, правда, гирьку прицепил к умывальнику?

          - Ма, скажи спасибо, что сразу две не прицепил, ответила я и стала готовиться к выходу в «свет».

        - Ты зачем опять сегодня посуду в речке мыла? – спросила у меня мать, для того, чтобы переключиться на другую тему.

        - А как ты узнала, растерялась я? 

        - Скоро ни ложек, ни вилок не останется, продолжала мать. Как ни пойду через мосток, обязательно чего-то увижу в реке.

               Крыть мне было нечем, поэтому я решила хоть как-то задобрить мать:

             - Зато я, усатов вилкой наколола, кота накормила.

             - Вот-вот, не унималась мать, усатов принесла, а вилки оставила.

        Наше выяснение отношений прервал отец:

             - Мать, я в тайгу за коровой!

             - Куда ты, на ночь-то глядя?!

             - Да, пройду до Динамитки ( место за поселком, где хранился динамит для взрывов породы на рудниках) может там залегла, ответил отец.

             - Давай недолго, ужинать скоро, кричит вдогонку отцу мать, который удалялся с умывальником подмышкой. 

             - Это ему захотелось испробовать ошейник с умывальником, говорю я матери, потому и пошел корову искать.

             - Вот стыдобушка-то, вздыхает мать.

            Я уже успела накрасить один глаз Ленинградской тушью, обильно плюя туда, чтобы довести до нужной консистенции, когда услышала мычание коровы и гул, напоминающий удары в набат.

       С одним накрашенным глазом я выскочила на крыльцо, чтобы не пропустить картину «Возвращение блудной коровы».

      Отец с хворостиной, прихрамывая сильнее обычного, уже подгонял корову к дому. Зорька сопротивлялась и испуганно пыталась метнуться то в одну, то в другую сторону. Шум от ботала стоял такой, что мне почему-то сразу пришли на ум строки из песни:

                   Люди мира на минуту встаньте! Встаньте!

                    Слушайте! Слушайте! Гудит со всех сторон!

         От каждого удара гирьки об умывальник корова вскидывала голову, чем самым еще больше усиливала частоту соприкосновения чугунной «шишки» об умывальник.

                  У Зорьки, ко всему прочему, еще и была повышена прыгучесть. Она, почти без разбега, брала полутораметровую высоту прясел из загона на улицу.


Отец долго недоумевал, как корова оказывается вне загона, пока сам случайно, не стал свидетелем полета своей «ласточки».

             Корова настолько обезумела от какофонии нового «украшения»,

что одним махом перелетела в обратном порядке: с улицы в загон, чего никогда не делала, и опрометью бросилась в стайку.

    Папаня нагнулся и пролез между пряслами в загон, куда уже подбежали и мы с матерью. 

              - Теперь молоко не отдаст, вздохнув, сказала мать, заглядывая в стайку.

Зорька стояла около яслей и вздрагивала всей шкурой, то - ли от испуга, то - ли 

          насекомых, увязавшихся за ней из тайги. 

                 - Интересно, подумала я, а как мы будем засыпать под этот набат, и пошла в дом, дорисовывать выражение огненной страсти на втором глазу. Тушь уже подсохла, и мне пришлось размазюкивать её заново до нужного состояния проверенным способом.

           Из зеркала на меня смотрела женщина- вамп. На ресницах, висело столько туши, что даже моргать приходилось через раз, дабы она не осыпалась. Глаза казались большими и выразительными. Я скосила один 

глаз к кончику носа и «стрельнула» им вверх. Таким взглядом можно сразить любого, подумала я, и нанесла последний штрих – намазала свои губы перламутровой помадой лилового цвета. Шик сезона. Определенно я себе нравилась.

         Со стадиона уже доносилось:

           «Дочь родилась у шарманщика бедного Карло!

             Радостный папа не знал, как ребенка назвать….»

         - Лайла, Лайла - вторила я песне, потеряв всю бдительность.   И тут в комнату заглянула мать и спросила:

       - Ну, чо? Закончила?

Её тон мне не понравился, и я с опаской на нее посмотрела.

        -Ну, тогда выходи - опечаленно сказала мать, и встала так, чтобы я не могла проскочить в сени.

         Я бочком стала протискиваться мимо нее к выходу, но маманя, толкнув меня к вешалке на одежду, и придавив одной рукой, деловито поплевала на пальцы другой руки, и размазала весь «макияж» по моей конопатой морде.

        Такого коварства я не ожидала. Вернее я предполагала такой исход, но думала, что в связи с событиями сегодняшнего вечера, маманя утеряет всю бдительность. Да не тут-то было! Натренированная подобной экзекуцией на старшей сестре Гальке, мать поставила это действо на поток и дошла до автоматизма.

                    Я верещала и изворачивалась, как могла, взывала ее к совести и милосердию. Все тщетно. Образ роковой женщины померк, и превратился на моей морде в абстрактную картинку.

        Времени на перекрашивание не было. С закрытыми глазами я потащилась к умывальнику и стала на ощупь искать сосок.

         - Умываться теперь будете ходить с отцом к корове, съязвила мать из-за спины. 

    Я взвыла, вспомнив про умывальник, да и тушь была на редкость едучей, и побежала к бочке с дождевой водой. Нащупав, около бочки, дежурный обмылок хозяйственного мыла, я стала смывать «портрет твой, портрет твой, работы Пабло Пикассо» - издевательски подсказывала мне песня, доносившаяся со стадиона.

          - Ничего, утешала я себя, все равно уже темно и не видно, накрашена я или нет, выскакивая за калитку не роковой женщиной, как это мне грезилось, а уже простой, конопатой девчонкой.

          Муслимка снова запел о радостном папе Карло, а я бежала по дощатому тротуару навстречу Лайле и новым приключениям.