Саммари книги: Джихад и смерть. Всемирный призыв Исламского государства Оливье Руа. Oxford UP, 2017

by Андрей Колесников
Саммари книги: Джихад и смерть. Всемирный призыв Исламского государства Оливье Руа. Oxford UP, 2017

Саммари книги: Джихад и смерть. Всемирный призыв Исламского государства
Оливье Руа. Oxford UP, 2017

Общий рейтинг 8 Важность темы 8 Новизна 9 Стиль 8


Рецензия ТГ-канал Kudaidem
Современный терроризм в странах Запада – это внешне бес­си­стем­ные теракты в об­ще­ствен­ном транспорте и местах скопления людей, на концертах, в кинотеатрах, на рынках и в биз­нес-цен­трах. Начиная с 1995 года в странах Запада участились теракты, которые совершают граждане Европы и США. Пресса выступает в этой связи либо за ограничение иммиграции, либо в ее поддержку, обвиняет или защищает ислам или делает теракты поводом представить в выгодном свете программу очередного по­ли­ти­че­ско­го кандидата. Анализируя феномен “выросшего на западной почве” радикализма, французский политолог Оливье Руа под­чер­ки­ва­ет, что очень часто ис­пол­ни­те­ля­ми терактов оказываются совсем не те люди, от которых логично ожидать таких действий. Это не религиозные фун­да­мен­та­ли­сты и не мусульмане, страдающие от гонений, нищеты или культурного отчуждения. Как же связан современный джихадизм с исламом и почему молодые люди, выросшие на Западе, становятся тер­ро­ри­ста­ми? Автор считает, что ответ на эти вопросы следует искать в самóй западной культуре, а также в том, как современные тер­ро­ри­сти­че­ские группы, такие как “Исламское государство”, изображают свою борьбу в материалах, рас­про­стра­ня­е­мых ими в Сети. ТГ-канал Kudaidem рекомендует размышления Оливье Руа читателям, которые хотели бы понять, почему жители стран Запада становятся тер­ро­ри­ста­ми.

Из краткого содержания книги вы узнаете:
Что сближает террористов – выходцев из стран Запада;
Каковы по­ли­ти­че­ские и пси­хо­ло­ги­че­ские причины при­тя­га­тель­но­сти ислама для людей с ра­ди­каль­ны­ми взглядами.
Основные идеи
Новое толкование джихада возникло в 1950-х годах в связи с поражением арабских стран в войне с Израилем в 1948 году.
До середины 1990-х годов джихадисты были в основном выходцами из ближ­не­во­сточ­ных стран; с этого момента появляются джихадисты, являющиеся гражданами западных стран.
В 1998 году “Аль-Каида” про­воз­гла­си­ла доктрину неор­га­ни­зо­ван­но­го террора.
В современной идеологии терроризма джихад считается “шестым столпом ислама”, или “молчаливым обя­за­тель­ством” верующего.
Прежде чем попасть в ряды тер­ро­ри­сти­че­ской организации, джихадисты из стран Запада ра­ди­ка­ли­зи­ру­ют­ся под влиянием Интернета или общения в узком кругу знакомых.
Молодые радикалы обычно никак не связаны духовно с исламом или ка­кой-ни­будь арабской страной. Вопреки об­ще­при­ня­то­му мнению, они не являются фун­да­мен­та­ли­ста­ми.
Как правило, ра­ди­ка­ли­за­ция религиозных взглядов исполнителя теракта происходит всего за несколько месяцев до теракта.
В глазах радикалов джихад – кратчайший путь на небеса, следование которому освобождает их от прочих религиозных обя­за­тельств.
“Исламское государство” при­вет­ству­ет участие в джихаде членов семьи: западные женщины, принявшие ислам, со­про­вож­да­ли своих мужей в район боевых действий.
Нигилизм, вера в близкий конец света, героизация насилия, возможная пси­хо­па­то­ло­гия – вот только некоторые из причин, приводящих молодежь в ряды террористов.
Краткое содержание
От джихада к джихадизму
Джихад иногда называют “шестым столпом ислама”, или “молчаливым обя­за­тель­ством”, если ис­поль­зо­вать термин, пред­ло­жен­ный в 1950-х годах египетским идеологом исламизма Абд аль-Саламом Фараджем. Слово “джихад” неод­но­крат­но упоминается в Коране. Тем не менее всегда су­ще­ство­ва­ли опре­де­лен­ные нормы, налагающие ограничения на джихад во избежание некон­тро­ли­ру­е­мо­го насилия. Джихад объявляется только при нападении иноверцев на общину мусульман, но даже в этом случае обязанность вести джихад возлагается лишь на членов этой общины. Про­воз­гла­шать джихад имеют право только религиозные авторитеты и только в отношении иноверцев. Отдельный человек не может по своему желанию объявить себя воином джихада. Желающие участвовать в джихаде должны получить разрешение у своих отцов, при этом за ними не должно числиться никаких финансовых долгов, а их родные должны быть обеспечены адекватным доходом и поддержкой.

“Со времен Пророка уче­ные-за­кон­ни­ки создали гигантский корпус литературы с пред­пи­са­ни­я­ми от­но­си­тель­но джихада, стремясь не допустить того, чтобы он ис­поль­зо­вал­ся как повод для мятежа и фитны (кро­во­про­лит­ных беспорядков) в исламском обществе”.
Благодаря строгому соблюдению таких норм джихад в истории ислама про­воз­гла­шал­ся крайне редко. Несколько раз джихад объявляли в Османской империи. Хотя Турция и призвала к джихаду в 1914 году, на дальнейших событиях Первой мировой войны этот факт никак не сказался. Джихад объявлялся во время ан­ти­ко­ло­ни­аль­ной борьбы в Судане и даже на Съезде народов Востока в 1920 году в Баку. Самый недавний случай объявления джихада в его тра­ди­ци­он­ном понимании имел место в Афганистане при вторжении советских войск. После военного поражения, которое Израиль нанес в 1948 году арабским странам, понятие джихада разделилось на две концепции: первая – это борьба Организации осво­бож­де­ния Палестины за на­ци­о­наль­ную неза­ви­си­мость, а вторая – идея всемирного халифата и всемирного джихада. В Коране не говорится о джихаде как одной из обя­зан­но­стей верующего наряду с прочими “пятью столпами ислама”. Тем не менее современные во­жди-ра­ди­ка­лы ис­тол­ко­вы­ва­ют всемирный джихад как личный долг каждого му­суль­ма­ни­на. Так, американец Анвар аль-Авлаки, бывший одним из идеологов “Аль-Каиды”, писал, что джихад есть “величайшее деяние в исламе” и, пока земли мусульман заняты иноверцами, а во­ен­но­плен­ные-му­суль­мане томятся в тюрьмах, все верующие обязаны участвовать в джихаде – даже если их родители не дали им на это разрешения и они не вернули долги.
От “Аль-Каиды” к “Исламскому государству”
В 2001–2015 годах родившиеся на Западе ис­ла­мист­ские радикалы, совершавшие теракты в странах западного мира, обычно заявляли, что за ними стоит “Аль-Каида”. Амеди Кулибали, захвативший в 2015 году заложников в магазине кошерных продуктов в пригороде Парижа, впервые заявил, что действует от имени “Исламского государства”. ��та организация возникла в Ираке на волне недо­воль­ства суннитского населения страны передачей в 2003 году власти шиитам. Главным ее врагом в тот период был не Запад, а шииты. Поначалу группа называла себя “«Аль-Каидой» в Ираке”, затем, с 2006 года – “Исламским го­су­дар­ством Ирака”, а с 2010-го – “Исламским го­су­дар­ством Ирака и Леванта”. В 2014 году она перестала ас­со­ци­и­ро­вать себя с конкретной территорией и объявила о намерении создать всемирный халифат. С тех пор эта организация называет себя ис­клю­чи­тель­но “Исламским го­су­дар­ством”.
“На протяжении истории призывы к джихаду звучали всего несколько раз”.
Наряду с ор­га­ни­за­ци­ей масштабных терактов в странах Запада, таких как 11 сентября 2001 года, “Аль-Каида” и ИГ открыто призывают своих сторонников к непре­рыв­но­му осу­ществ­ле­нию бес­си­стем­ных актов насилия с ис­поль­зо­ва­ни­ем автомобилей, самолетов или просто холодного оружия. Такие атаки не нацелены на конкретные группы (например христиан или солдат), их цель – внести хаос в по­все­днев­ную жизнь населения западных стран. Ряд ис­сле­до­ва­те­лей считают, что доктрина неор­га­ни­зо­ван­но­го, наводящего на общество страх террора, которую взяли на вооружение современные террористы, основана на идеях, впервые высказанных в 2005 году в текстах идеолога “Аль-Каиды” Абу Мусаба аль-Сури. (Они частично приводятся в книге Бриньяра Лиа “Архитектор глобального джихада”.) Но эта точка зрения ошибочна. Молодые джихадисты не знают работ аль-Сури. А стратегия неор­га­ни­зо­ван­но­го террора возникла еще в 1998 году, когда “Аль-Каида” объявила всемирную войну “евреям и кре­сто­нос­цам”, чтобы вос­пре­пят­ство­вать вторжению Запада в му­суль­ман­ские страны. Не достигнув этой цели, ее призывы, как можно видеть, вызвали другие глобальные последствия.
Терроризм, “выросший на западной почве”
До середины 1990-х меж­ду­на­род­ные джихадисты в основном были с Ближнего Востока: они приезжали Афганистан воевать с про­со­вет­ским режимом. После падения режима в 1992 году они перенесли джихад в свои родные страны или отправились сражаться в другие места. Именно они ор­га­ни­зо­ва­ли первую волну терактов в глобальном масштабе: взрыв во Всемирном торговом центре в Нью-Йорке (1993 год), атаки на посольства США в Восточной Африке (1998 год) и эсминец ВМФ США “Коул” (2000 год). Ис­ла­мист­ские террористы из западных стран впервые появились в 1995 году. Не все они родились на Западе, но большинство выросло в западных странах, куда переехали их родители; со страной своих предков и ее культурой у них не было никаких связей.
“Джихадисты чрезвычайно свободно обращаются с доктриной ислама, отступая от священных текстов и их официально принятых толкований”.
ИГ це­ле­на­прав­лен­но не занимается вербовкой таких молодых людей – они сами ищут контактов с ИГ, потому что уже ори­ен­ти­ро­ва­ны на насилие и жаждут героизма в его современном варианте. Они и находят его в ви­део­за­пи­сях, рас­про­стра­ня­е­мых ИГ по социальным сетям. Стремясь завладеть вниманием поколения, выросшего на ком­пью­тер­ных играх и те­ле­ви­зи­он­ных реалити-шоу, создатели этих видео применяют специальные методы воздействия на зрителя, такие как
быстрая смена кадров,
построение видеоряда,
закадровый голос,
замедленная съемка для усиления драматизма,
навязчивая музыка в современном стиле,
контрастное про­ти­во­по­став­ле­ние сцен, наложение мишеней на лица.
Видеозаписи под­тал­ки­ва­ют молодых людей на путь ра­ди­ка­ли­за­ции, который иногда окан­чи­ва­ет­ся вступлением в организацию. Так, один из лидеров джихадистов Джамель Бегаль не был в строгом смысле слова завербован “Аль-Каидой” или другой тер­ро­ри­сти­че­ской группой: сначала его взгляды ра­ди­ка­ли­зи­ро­ва­лись и он объявил себя воином джихада, а уже потом он вступил в контакт с тер­ро­ри­сти­че­ски­ми ор­га­ни­за­ци­я­ми.
Споры о портрете террориста
Было бы ошибкой отнести всех террористов к психопатам. Дей­стви­тель­но, психологи часто ха­рак­те­ри­зу­ют их как страдающих от нарциссизма, ощущающих, что потеряли достойное место в мире. Однако никакого уни­вер­саль­но­го пси­хо­ло­ги­че­ско­го портрета со­вре­мен­но­го радикала нет. Есть мнение, что ре­во­лю­ци­о­не­ры и террористы всегда происходят из угнетаемых групп. Но далеко не все террористы, совершившие теракты в европейских странах, – это афганцы, ливийцы или выходцы из сектора Газа. Нет среди них и мусульман, по­стра­дав­ших от западного ко­ло­ни­а­лиз­ма, ставших жертвами расизма и других форм притеснения или видевших соб­ствен­ны­ми глазами, как аме­ри­кан­ские бомбы или бес­пи­лот­ни­ки убивают их родных. Нельзя их отнести и к тем, кто никак не смог ас­си­ми­ли­ро­вать­ся в западном обществе или живет в полной нищете. Они даже не относятся к салафитам – подлинным исламским фун­да­мен­та­ли­стам. Хотя они и выступают за всемирный халифат, их связь с угнетенными му­суль­ма­на­ми всего мира и даже с самим исламом воображаема.
“Их не интересуют особенности ситуации на Ближнем Востоке, но идея [халифата] позволяет им считать себя авангардом исламской уммы, хотя они неспособны ужиться ни в одном обществе”.
Террористы, родившиеся на Западе, как правило, прекрасно ин­те­гри­ро­ва­ны в западную молодежную культуру. Они по-со­вре­мен­но­му одеваются, ходят на дискотеки, курят и употребляют алкоголь, слушают рэп. Им нравятся фильмы со сценами насилия и ком­пью­тер­ные игры. Они говорят на языке страны, где родились, а после перехода к радикальным взглядам лишь добавляют в речь немного арабских слов. Откуда бы они ни были родом – из Франции, Германии или США, – почти 50% из них ранее за­дер­жи­ва­лись за мелкие пре­ступ­ле­ния (чаще всего нар­ко­тор­гов­лю). Многие из них приходят к радикальным взглядам под влиянием со­ка­мер­ни­ков в тюрьме.
“Смерть террориста не является одним из возможных сценариев или случайным результатом его действий; это центральная часть его плана”.
За­вер­бо­ван­ные верят, что сражаются за дело ислама. При этом большинство молодых исламистов не имеют реального пред­став­ле­ния о тех конфликтах, в которых участвуют мусульмане в разных частях мира, и обладают лишь самым по­верх­ност­ным знанием религиозной доктрины. Около 25% родившихся на Западе террористов – это но­во­об­ра­щен­ные, ранее никак не связанные с исламом, а еще 60% – дети иммигрантов, решившие вернуться к религии родителей. Пред­ста­ви­те­ли обеих групп большую часть жизни живут как абсолютно светские люди, не соблюдая никаких религиозных предписаний. Как правило, такой радикально настроенный молодой человек начинает вести религиозные речи лишь за несколько месяцев до совершения теракта. Возвращение к религии предков обычно происходит вне мечети или какой-либо официальной религиозной организации – обычно это случается в узком кругу знакомых, уже ис­по­ве­ду­ю­щих радикальные взгляды. Обращенные в ислам молодые люди начинают думать, что смерть за веру принесет им прощение всех грехов. К тому же, попав на небо, они смогут выступить ходатаями за своих родителей и получат место в раю и для них, поэтому они ощущают свое пре­вос­ход­ство перед родителями в отношении веры.
Семейные узы
Среди членов радикальных групп на удивление много братьев и сестер. Так, в брюс­сель­ской ячейке террористов, совершивших теракт в концертном зале “Батаклан” в 2015 году, состояли братья из пяти семей. Радикалы принадлежат к одному поколению. Био­ло­ги­че­ские родители утратили авторитет в их глазах, и они отвергли ислам своих предков. Как пишет обращенный в ислам француз Давид Валла, суть проповедей радикалов сводится к следующему: “Ислам ваших отцов – это наследие ко­ло­ни­за­то­ров, это ислам тех, кто смиряется и подчиняется. Наш ислам – это ислам воинов, ислам кро­во­про­ли­тия, ислам со­про­тив­ле­ния”. Молодые джихадисты убеждены, что их понимание ислама – единственно верное, что они знают истину намного лучше, чем кто-либо другой, и что террор для них – это способ превзойти своих отцов.
“Прежде всего для них при­тя­га­те­лен чистый бунт, а не осу­ществ­ле­ние утопии”.
По традиции, со­хра­ня­ю­щей­ся в му­суль­ман­ских странах, мужа или жену подыскивают молодому человеку родители. Но радикальная молодежь, выросшая на Западе и не имеющая контактов с широким исламским обществом, игнорирует древние обычаи. Эти молодые люди или сами находят себе пару, или следуют совету друзей. Они создают нуклеарную семью, состоящую из мужа, жены и детей. После смерти террориста жена становится “черной вдовой”, а дети – “львятами”; их берет на свое попечение организация. Именно ИГ – и это резко отличает его от “Аль-Каиды” – впервые начало про­па­ган­ди­ро­вать участие в джихаде всей семьи. Это совершенно новое явление: женщины в более ранних текстах джихадистов никогда не упоминались. Оно является еще одним под­твер­жде­ни­ем того, какое глубокое влияние оказывает на джихадистов и их жен западная культура, даже если они публично отрицают ее ценности.
Джихад и женщины
Женщины из западных стран начали пополнять ряды джихадистов в 2012 году. Многие уезжали в Сирию. Эти женщины не участвуют в боевых столк­но­ве­ни­ях: по-видимому, их привлекает опо­сре­до­ван­ное переживание смерти – через своих мужей. Как правило, женщина, при­со­еди­нив­ша­я­ся к джихадистам, – это очень молодая но­во­об­ра­щен­ная, которая становится матерью незадолго до гибели своего мужа в теракте или бою, а иногда и после. Надевая чадру и де­мон­стри­руя полное подчинение мужу, она не перестает быть продуктом западного общества с его женским рав­но­пра­ви­ем. Родители женщин, ставших членами тер­ро­ри­сти­че­ских организаций, нередко утверждают, что их дочерей подвергли идео­ло­ги­че­ской обработке или пси­хо­ло­ги­че­ской манипуляции, но сами женщины заявляют, что приняли решение о при­со­еди­не­нии к джихаду совершенно свободно.
Эстетика героизма и насилия
В последние 20 лет сфор­ми­ро­ва­лась уникальная раз­но­вид­ность терроризма. Исполнители терактов стремятся во что бы то ни стало погибнуть, даже если для достижения целей, которые ставит тер­ро­ри­сти­че­ская группа, их смерть не нужна. Салафиты, прак­ти­ку­ю­щие ислам самого фун­да­мен­та­лист­ско­го толка, высоко ценят жизнь как возможность под­го­то­вить­ся к встрече со Всевышним. Но ис­ла­ми­стов-ра­ди­ка­лов с Запада нельзя отнести к истинным фун­да­мен­та­ли­стам: они крайне редко при­дер­жи­ва­ют­ся строгих религиозных норм. Не молятся пять раз в день, не едят только халяльную еду. Большинство из них вступает во внебрачные связи с женщинами. Смерть во имя джихада для них – кратчайший путь на небеса, осво­бож­да­ю­щий от необ­хо­ди­мо­сти соблюдать “пять столпов” ислама.
“При­тя­га­тель­ность джихада для женщин может показаться па­ра­док­саль­ной… но анализ их переписки де­мон­стри­ру­ет, как они приходят к ра­ци­о­на­ли­за­ции совмещения активной жизненной позиции с подчинением мужчине”.
Современные террористы не ставят перед собой цели приблизить светлое будущее и не имеют никакого четкого по­ли­ти­че­ско­го идеала. На словах они могут под­дер­жи­вать идею халифата как некоего уто­пи­че­ско­го му­суль­ман­ско­го государства, но в реальности они ничего не делают для построения исламского общества и никак не помогают улучшить жизнь обычных мусульман. Они выбирают нигилизм и верят в близкий конец света и смерть как един­ствен­ный достойный путь к спасению. Поэтому средствами по­ли­ти­че­ской дипломатии вза­и­мо­дей­ство­вать с ними бесполезно; обсуждать просто нечего.
“Бренд «Исламского государства» захватил рынок, потому что он точно со­от­вет­ству­ет ожиданиям клиентов – тех, кто мечтает примкнуть к джихаду”.
Важно, что этот нигилизм не есть результат ра­ди­ка­ли­за­ции религиозных взглядов: большинство террористов уже прак­ти­ко­ва­ли ту или иную форму нигилизма или ан­ти­со­ци­аль­но­го поведения до своей ра­ди­ка­ли­за­ции. Террористы – уроженцы западных стран стремятся найти священное оправдание своему отчаянию и нигилизму, связав их с некоей великой религиозной миссией. А ИГ охотно предо­став­ля­ет им риторику героизма и активной борьбы, помогая “узаконить” их ан­ти­со­ци­аль­ность.
“Нет никаких сомнений, что люди, страдающие от пси­хо­ло­ги­че­ских проблем, получают в во­об­ра­жа­е­мом мире джихада шанс поместить свое безумие в контекст смыслов, значимых для множества других людей”.
Глядя на мир сквозь призму манифестов ИГ (а до него – “Аль-Каиды”), исламисты видят себя про­слав­лен­ны­ми боевиками, а не склонными к са­мо­убий­ству маргиналами. Нигилисты теперь могут возвысить свое отчаяние и ин­тел­лек­ту­аль­ное пре­вос­ход­ство до мирового масштаба, а люди с реальными пси­хо­ло­ги­че­ски­ми проблемами (пси­хо­па­то­ло­ги­ей, депрессией, склонностью к са­мо­убий­ству) могут под­бад­ри­вать себя риторикой ИГ, прежде чем осуществить навеянную ком­пью­тер­ны­ми играми идею о красочной кончине. Размахивая автоматами, они колесят по пустыне на вне­до­рож­ни­ках под флагом ИГ, а видеоролики об этом собирают в социальных сетях бес­чис­лен­ные “лайки”. Эстетика героизма и насилия – вот что привлекает этих людей, а отнюдь не выполнение миссии по облегчению страданий мусульман во всем мире.
Об авторе
Оливье Руа – французский политолог, автор работ о се­ку­ля­ри­за­ции, глобальных и по­ли­ти­че­ских аспектах ислама. Преподает в Европейском уни­вер­си­тет­ском институте в Италии.

Jihad and Death. The Global Appeal of Islamic State
Olivier Roy. Oxford UP, 2017

Recommendation
Seemingly random attacks on public transportation or in public spaces, at concerts, movies, markets and workplaces – this is the earmark of modern terrorism. Since 1995, the world has witnessed a rise in terror attacks committed on Western soil by people with European or American citizenship. You’ve heard the usual speculation in the media, including narratives meant to either support or reduce immigration, implicate or vindicate Islam, or elevate one candidate’s policies over another’s. But, as French political scientist Olivier Roy argues in his analysis of “homegrown” radicalism, the perpetrators of violent acts often aren’t who you’d expect: lifelong religious fundamentalists, or Muslims who have suffered persecution, financial hardship or cultural alienation. So, what is modern Jihadism’s relation to Islam exactly, and why are Westernized youths embracing terrorism? According to Roy, the answer lies within Western culture itself, and in the ways modern terrorist groups like the Islamic State frame their activities in the content they distribute online. Telegram-channel Kudaidem recommends Roy’s analysis to readers who wish to know more about “homegrown” terrorism in the West.

In this summary, you will learn
What characteristics “homegrown terrorists” share,
How radicalization fits into Islam, historically and politically, and
Why social media is a powerful recruitment tool for terrorist groups.
Take-Aways
Jihad’s definition changed in the 1950s, likely due to Israel’s triumph over the Arab states in 1948.
Al-Qaeda instituted a scattershot approach to terrorism as early as 1998.
Homegrown terrorists are often radicalized through online materials or in small groups before seeking recruitment with a terrorist organization.
Young radicals usually have only the barest connection to Islam or any Arab country.
Modern radicals desire death, even when death isn’t required to obtain their aims.
Westernized terrorists are well integrated into Western youth culture; they drink, dance, date women and play video games.
Reconversion to Islam usually takes place only months before a terrorist act.
Modern terrorists call jihad the “sixth pillar of Islam” or the “absent obligation.”
Radicals see jihad as a shortcut to heaven that frees them from religious obligations.
The Islamic State embraces family participation: A western female convert will often travel with her husband, becoming a “black widow” after his death.
Summary
From Jihad to Jihadism
Some call jihad the “sixth pillar” of Islam, or the “absent obligation” – a term coined by the Egyptian political theorist Abd el-Salam Faraj in the 1950s. While jihad has always had a military meaning, and is referenced in the Quran, regulations meant to impose limitations on jihad and avoid violent escalations have existed since the concept’s inception. Jihad is appropriate only in response when non-Muslims attack a community of Muslims, and even then jihad is incumbent only upon those of that specific community. Only religious authorities can declare jihad, and it cannot be declared against Muslims. An individual fighter cannot declare himself as a jihadist. Volunteers for jihad must have permission from their fathers, they must not be in debt, and their families must have adequate provision.

“Very few calls for jihad have been issued over the course of history.”
Because of these regulations, calls for jihad have occurred very rarely for most of Islamic history. The Ottomans made infrequent use of the concept, and though jihad was part of the war of 1914, it had no effect on events. A similar call was issued during anticolonial struggles in Sudan and Baku. The most recent call for jihad that fits the classical definition was the one in Afghanistan against the Soviet invasion. Israel’s triumph over the Arab states in the nakba of 1948 caused the concept of jihad to diverge into two distinct ideas: first, the Palestine Liberation Organization’s cause of national liberation; second, the idea of a global caliphate and global jihad.

“Jihadis obviously do not hesitate to innovate when it comes to doctrine, and stray from the sacred texts and official exegesis.”
The Quran itself does not define jihad as an individual obligation on the same order as the five pillars of Islam. Current radical leaders have embraced a view of global jihad that frames it as a perpetual, personal duty. American al-Qaeda recruit Anwar al-Awlaki wrote, for instance, that jihad is “the greatest deed in Islam” and that because Muslim POWs are in jail and non-Muslims currently occupy Muslim lands, all should practice jihad, even if they are in debt and lack permission from their fathers.

From al-Qaeda to the Islamic State
Between 2001 and 2015, Western-born radicals who committed attacks in Western countries tended to claim association with al-Qaeda. In 2015, Amedy Coulibaly, who held hostages at the Hyper Cacher Market on the outskirts of Paris, was the first to claim allegiance to the Islamic State. The Islamic State first emerged in Iraq when power was transferred from the Sunni to the Shia population in 2003, outraging the Sunni Iraqi population. At that time, the West wasn’t seen as the enemy; Shias were the main concern. The group first called itself “al-Qaeda in Iraq,” then the “Islamic State in Iraq” in 2006, followed by the “Islamic State in Iraq and al-Sham” (ISIS) in 2010. In 2014, claims to specific territories were dropped in favor of a declaration of the global caliphate. Since then, the group has referred to itself only as the Islamic State (IS).

A Global War
In addition to orchestrating specific large-scale operations like 9/11 in Western countries, al-Qaeda and the Islamic State have issued an open, permanent call for small, seemingly random acts of violence – using cars, knives or planes. Such attacks aren’t aimed at specific groups, such as Christians or soldiers; their goal is simply to inflict as much damage as possible on everyday Western people who are going about their daily business. Some blame modern terrorism’s fear-invoking scattershot approach on ideas from al-Qaeda member Abu Mus’ab al-Suri’s 2005 writings – passages of which were translated by Lia Brynjar in his 2007 book Architect of Global Jihad: The Life of Al-Qaeda Strategist Abu Mus’ab al-Suri. This attribution is misleading. Young jihadists don’t generally reference al-Suri, and the scattershot strategy was adopted as early as 1998, when al-Qaeda officially declared a global war on the “Jews and crusaders.” Al-Qaeda’s goal was to deter Western military interventions in Muslim countries. But clearly the cries for global jihad had more far-reaching results.

Homegrown Terrorism
The first international jihadis got their start in Afghanistan, fighting the communist regime. After the fall of the Soviet Union in 1992, they brought jihad to their home countries or went to fight elsewhere, for example, in the attacks against the United States in 1993 (World Trade Center), 1998 (embassies in East Africa) and 2000 (US Navy destroyer Cole). Westernized terrorists first emerged around 1995. Though not all were born in the West, most grew up in their parents’ adopted Western countries and had no connection to the family’s country of origin or its culture.

“They are not interested in the subtleties of the situation in the Middle East, but the concept enables them to see themselves as the vanguard of the Muslim ummah, even though they do not fit in with any society.”
The Islamic State does not actively recruit these Western-born terrorists – the youths seek out IS because they’re in search of violence and a modern-day narrative of heroism. They find this narrative in the videos that IS uploads to social media. These videos use techniques like “fast cutting, succession of images, voice-over, slow motion used to dramatic effect, haunting modern music, juxtaposition of different scenes, [and] targets plastered over faces” to appeal to a generation raised on video games and reality TV. Their content helps start young people on the road to radicalization, which is sometimes followed by formal recruitment. Jihadi leader Djamel Beghal, for example, was not technically recruited by al-Qaeda or any other terrorist group: He radicalized first, declared himself a jihadist and came into contact with terrorist organizations later.

Who the Terrorists Aren’t
It’s easy to dismiss homegrown terrorists as psychopaths. But while psychologists do often characterize them as having a “narcissistic wound” that leaves them feeling as though they’ve lost their rightful place in the world, in reality, modern radicals lack a consistent psychological profile. Similarly, many people imagine that revolutionaries and terrorists always spring from oppressed groups, but the terrorists who perpetrate violent acts on European soil aren’t usually Afghans, Libyans or people who come from the Gaza Strip. They are not Muslims who have suffered under Western colonization, victims of racism or other forms of persecution, or those who have seen American bombs or drones kill their loved ones. They aren’t the least assimilated into Western society or the most financially bereft. They are not even true fundamentalist Muslims, or Salafis. Though they declare allegiance to a global caliphate, much of their connection to the world’s suffering Muslims and even Islam itself is imaginary.

“The terrorist’s death is not just a possibility or an unfortunate consequence of his action; it is a central part of his plan.”
Typically, Western-born terrorists are well integrated into Western youth culture. They dress in modern attire, frequent dance clubs, smoke and drink alcohol, listen to rap music, and like to watch violent movies and play video games. They speak the language of their country of origin with only a slight dusting of Arabic words thrown in after they radicalize. Whether they hail from France, Germany or the United States, about 50% have a history of petty crime, mostly drug dealing. Many first become radicalized after coming into contact with radical inmates while in prison.

“The appeal of jihad for women may seem paradoxical...but their correspondence shows how they settle into a logic in which activism and servitude go hand in hand.”
Recruits believe they are fighting for the Islamic cause, but most young radicals lack any real understanding of specific Muslim-focused conflicts occurring around the world and possess only the most basic level of religious knowledge. About 25% of Western-born terrorists are new converts with no prior association to Islam, while 60% are second-generation immigrants who reconvert. Members of both groups lived highly secular lifestyles for the majority of their lives. Indeed, a radical generally starts speaking about religion just months before he commits a terrorist act. Reconversion generally takes place outside a mosque or mainstream religious organization, usually among a small group of radicalized friends. After reconversion, these youth are convinced that dying in the name of their cause will mean forgiveness of their sins. Radicals also believe that they will be able to intercede on behalf of their parents in the afterlife, securing them a place in paradise. They therefore feel religiously superior to their parents.

Family Ties
There is a surprising number of brothers among jihadi radical groups. The Brussels cell responsible for the Bataclan attacks, for example, featured five sets of brothers. The phenomenon emphasizes the fact that these radicals are peers. They disregard the authority of their biological fathers. This includes a rejection of their fathers’ Islam. In convert David Vallat’s words: “Your father’s Islam is what the colonizers left behind, the Islam of those who bow down and obey. Our Islam is the Islam of combatants, of blood, of resistance.” Young jihadists are convinced that their Islam is the right Islam, that their truths are superior and that terrorism is a way for them to surpass their fathers.

“What fascinates is pure revolt, not the construction of a utopia.”
Tradition in most majority Muslim countries holds that families should arrange marriages, but radicalized couples are cut off from greater Muslim society, and they eschew old tribal, ethnic and national customs. These young people choose each other or find a mate at the suggestion of friends. They form a nuclear family unit, comprising a husband, a wife and up to three children. These are the “lion cubs” and “black widows” who will be left in the care of the organization after a jihadi dies. In contrast to al-Qaeda, the Islamic State has championed this idea of families pursuing jihad together. This phenomenon is new – women were not mentioned in the jihadist writings of the 1980s – and points to how much Western jihadists and their wives are influenced by Western culture, even if they publicly denounce Western values.

Women and Jihad
Western women began to join the jihadist movement starting in 2012. Most who embrace jihad go to Syria instead of staying in Europe. Though these women don’t die on the front lines, they seem attracted to experiencing death vicariously through their husbands. Malika el-Aroud is one such radical wife. Her husband died killing the Mujahedin resistance leader Ahmad Shah Moussad in September 2001, and she later wrote a book that became very popular with those who sought information about jihad on the Internet. Women who join the jihadi cause are often very young converts, and they frequently give birth months before their husbands die in terrorist activities. Though these women take the veil and might pretend at servitude toward their husbands, they’re very much products of Western countries where women are equal. Parents of female recruits often talk about their daughters having been brainwashed or manipulated, but the women themselves claim to have made the political decision to support jihad freely.

A Powerful Narrative
The type of terrorism that has arisen over the last 20 years is unique. Its practitioners want to die, even if their deaths aren’t required to accomplish movement aims. While Salafis, or practicing fundamentalist Muslims, value life as a time to prepare to meet God, few Western radicals adhere to strict religious observance. They do not pray five times a day, nor do they seek halal food. Most also have associations with women outside of marriage. These terrorists see their death in the name of jihad as a convenient shortcut to heaven, exempting themselves from the need to adhere to the five pillars of Islam.

“The ISIS trademark has captured the market because it matches its customers’ expectations – those in search of jihad.”
In short, modern terrorists aren’t looking toward a bright future or striving for a clearly defined political ideal. Though they pay lip service to the notion of a caliphate, or an idealized Muslim state, they aren’t applying their time or attention to building Islamic society, nor are they improving the lives of actual Muslims. Instead they subscribe to nihilism, believing the apocalypse is near and death is their only honorable way to salvation. Hence, political diplomacy is moot, as there is nothing to negotiate. This nihilism isn’t the result of radicalization – most terrorists dabbled in some form of nihilism or antisocial behavior prior to their radicalization. Western terrorists are trying to sanctify their individual despondency and nihilism by linking it to a greater religious cause, and the Islamic State is only too happy to provide a grand narrative of heroism and activism to legitimize their maladjustment.

“People suffering from psychological troubles can undoubtedly find in the jihadi imaginary a way to situate their madness within a realm of meaning shared by others.”
As framed through the lens provided by the Islamic State, and al-Qaeda before it, radicals can see themselves as prestigious militants instead of suicidal misfits, nihilists can portray their superiority and despair on a global scale, and people with legitimate psychological problems – psychopathology, depression or suicidal tendencies – can grab hold of the Islamic State narrative to buoy themselves up before they play out their video-game fantasies of an illustrious demise. They can wield a gun and ride through the desert in a four-wheel-drive vehicle with the IS flag fluttering behind them, inspiring a torrent of “likes” on social media. It’s the aesthetic they subscribe to, not a mission to alleviate the global suffering of Muslims.

About the Author
Olivier Roy is a French political scientist who writes about secularism and the global and political aspects of Islam. He teaches at the European University Institute in Italy.

September 19, 2019
by Андрей Колесников