Глава 46. Часть 2
«Иногда тишина — не отсутствие звука, а гул перед взрывом. Иногда ожидание — не пауза, а последний вздох перед падением ножа.»
Федеральная исправительная тюрьма «Скай Ривер» приняла Аластора в свои серые объятия через три недели после того рокового события. Три недели – ничтожный срок для обычного человека. Для профессионального убийцы – вечность, за которую можно было бы трижды стереть с лица земли всех причастных к гибели Эроса.
Но теперь он сидел в камере предварительного заключения, обвиняемый в убийстве первой степени. Жертва – Брайан Смит, бывший муж Дианы.
Обвинение строилось на простой формуле: месть за месть.
Три недели назад фура со стёртыми номерами на полной скорости врезалась в серебристый «БМВ» на трассе №17. По злой иронии судьбы, за рулем оказался не Аластор с Дианой, а его младший брат Эрос со своей девушкой Эспер.
В этом автомобиле должны были быть именно они, но машина Эроса была в ремонте, поэтому он взял машину Ала.
Следствие закрылось за неделю – «несчастный случай». Но Аластор знал правду. И через девятнадцать дней после похорон тело Брайана Смита нашли на площади с пулей в шее. Эксперты выяснили, что смерть была мучительной.
Федеральная тюрьма "Скай Ривер", Комната для свиданий, 21:03
Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Эван Олсен, неся в одной руке кожаный портфель, а в другой – бумажный стаканчик. Когда дверь за ним закрылась, Эван расплылся в ленивой, полной сарказма улыбке.
— Оранжевый тебе не идёт, — заявил Эван, ставя стаканчик перед Аластором.
Тот взял его без слов, вдыхая знакомый, крепкий, горький запах.
— Чёрный, без сахара. Ты помнишь. Это так мило.
— Правильно, — Эван поставил портфель на стол и сел напротив. – Зачем тебе сахар, ты и так у нас сладенький.
Аластор скосил на него глаза, а потом сделал глоток и скривился.
— Это даже не кофе. Больше похоже на воду, в которой полоскали твою совесть.
— Будь моя совесть чистой, ты бы носил оранжевый пожизненно. Итак, — Эван опустил взгляд на документы. – Тут сказано, всё, что у них есть – анонимный звонок. Обыск ничего не дал.
— Они даже в мой айпод залезли. Ну хоть узнали, что такое настоящий вкус в музыке.
— Они на кофейной гуще нагадали, что это ты? Кто звонил, знаешь?
— Предполагаю. Мамаша Смита могла. Пизда старая.
Эван записал в блокнот, и Аластор нахмурился:
— Что ты точно не по милфам. Надо справки навести на счёт неё. Как удобно, что Ви твой друг. Можно сэкономить на поиске информации. Что у неё может быть на тебя?
— Ничего не может быть. Я сработал чисто, как и всегда. Не подкопаешься.
— Откуда у неё такая уверенность? Что-то же она будет блеять против тебя в суде.
Ал задумался. Мамаша Смита знала слишком много. Она была в курсе его махинаций, теневых сделок, даже того, что это он заказал родителей Ди. А значит, знала и про его заказ на самого Ала. Но всё пошло не по плану. Ни Диана, ни сам Аластор — погиб его брат.
Потому что смерть брата — это личное. Это посягательство на самое святое в жизни Аластора. И мамаша Смита это понимала. Она знала, что Аластор теперь не просто исполнитель, не наёмник, который отработает и забудет. Он — мститель. И мстить он будет не по правилам, не по расценкам, а до конца.
— Она в курсе про то, что Смит убил родителей Дианы. Знает и про Эроса с Эспер. Поэтому указала на меня.
— То есть она буквально сдала преступления сынульки, чтоб объяснить мотив и засадить тебя?
— Боится, что я приду и за ней. И правильно делает.
Эван покачал головой.
— Не сходится. Слишком сыро. Бред параноидальной старухи в суде не доказательство. Почему тогда детектив повёлся? Почему прокурор дал зелёный свет на арест?
Он снова заглянул в бумаги. Щёлкнул языком.
— И ещё. Алиби просто шедевр. «Был дома. Свидетели: жена и дочь, которая спала». Большое спасибо. Обожаю такую хуйню.
— Кто?! – Ала как током ударило.
— Этот ублюдок двадцать лет назад похоронил дело об убийстве родителей Дианы, — Ал выхватил документы и прочёл сам. — Сговорился тогда со Смитом. Вот гнида.
— Только терпение, — Эван забрал у него папку. — Месть хороша, когда её подают холодной. А не вот так.
— И ради всего святого, в следующий раз создай себе другое алиби.
— Скажу, что мы с тобой гоняли шары в баре.
— Боулинг? Или бильярд? Хотя всё равно. Мне и то, и то нравится.
Дверь приоткрылась, охранник заглянул внутрь.
Эван кивнул.
— Будет слушание по залогу. Я тебя вытащу. С таким материалом это не проблема. Но само дело просто так не развалится. Придётся покопаться. С Ви поговорю, пусть разберёт кошёлку по косточкам.
— Прокурор на сделку не пойдет. А суд в деле против Доэрти просил четыре миллиона. Но там было двойное. Интересно, побьёшь рекорд?
Эван встал, ухмыляясь. Охранник уже был у двери, готовый её открыть.
— Пока ты тут, постарайся никого не прикончить.
Когда дверь закрылась, Аластор допил свой жалкий кофе.
Первым делом — могила Эроса. Вторым — найти того идиота, который называет этот напиток кофе.
Центральный отдел полиции Сан Мишуно.
Диана припарковалась около полицейского участка, но не решалась выйти.
Двигатель заглох, а вместе с ним будто замерло и время. Пальцы нервно постукивали по рулю в такт её учащённому сердцебиению. Всё внутри сжималось от осознания того, куда и зачем они приехали. Эта ситуация казалась настолько нереальной, что Диана до последнего надеялась проснуться — в своей постели, в привычном мире, где её муж не…
Но нет. Правда была жестока, и бежать от неё уже не получалось.
Что-то внутри переломилось с хрустом, словно лёд под тяжестью невыносимой правды. Она не могла оправдать поступок мужа — нет, убийство нельзя простить, даже если за ним стояла любовь. Но и осуждать его… её сердце сжималось от мучительного противоречия. Разве не она сама загнала его в эту бездну?
В душе бушевала буря — яростная, неукротимая. Гнев, острый как лезвие, резал изнутри. Боль, глухая и всепоглощающая, сдавливала горло. Растерянность, словно туман, застилала разум. И где-то в глубине — крошечная, предательская искра понимания. Она ненавидела себя за это.
Но сильнее всего жгло чувство вины. Это из-за неё. Из-за её слабости, её слепоты. Если бы не она… если бы не её любовь… никто не посмел бы тронуть её семью. Её родителей. Её близких.
Теперь ничего уже не исправить. Ни слезами, ни криком, ни мольбами. Осталось только принять этот удар судьбы — и научиться дышать сквозь боль. Жить. Выживать. Несмотря ни на что.
— Пора, — тихо сказала она себе, но руки всё ещё сжимали руль, будто не желая отпускать последнюю ниточку контроля над ситуацией.
Рядом сидела Аурелия, спокойная, но настороженная. Девочка чувствовала напряжение матери, хоть и не слышала ни звука. Её пальцы перебирали край платья, а глаза вопросительно смотрели на Диану.
— Милая, — Диана повернулась к дочери, голос её дрогнул, но она сделала над собой усилие, чтобы звучать твёрже. — Ты помнишь, о чём мы с тобой говорили?
Аурелия кивнула, её светлые глаза были серьёзны не по-детски.
— Давай повторим ещё разок. Если спросят, где был папа в тот день, ты…
Девочка подняла руки и чётко, почти механически, ответила жестами:
«Папа был дома. Вместе с нами. Никуда не уходил».
Диана почувствовала, как в горле застрял ком. Она ненавидела эту ложь. Ненавидела, что приходится втягивать в это ребёнка. Но выбора не было.
— Верно. Ты говоришь только правду, — Диана едва сдержала дрожь в голосе. Она потянулась, поправила прядь волос дочери, стараясь казаться спокойной. — Что бы ни случилось, я рядом. Хорошо? Ничего не бойся.
Аурелия заколебалась, затем спросила:
«А папа… скоро вернётся домой?»
Сердце Дианы сжалось. Она не знала ответа. Не знала, будет ли их дом прежним.
— Очень на это надеюсь, дорогая, — прошептала она, целуя дочь в макушку. — Идём?
Аурелия схватилась за руку Дианы и сказала:
Как только они вышли из машины, их тут же окружила толпа журналистов. Камеры, микрофоны, голоса, сливающиеся в оглушительный гул.
— Миссис Блэк! Как вы прокомментируете действия вашего мужа?
— Вы поддерживаете его поступок?
— Это была месть за ваших родителей? Вы одобряете убийство?
Каждый вопрос будто вонзался в кожу, оставляя после себя жгучую боль. Диана стиснула зубы, крепче сжала руку Аурелии и шла вперёд, сквозь этот хаос, не отвечая, не останавливаясь.
Но журналисты не отступали. Они напирали, лезли в лицо со своими микрофонами, их голоса, их взгляды — всё было мерзко, навязчиво, бесчеловечно.
— Господа! — внезапно раздался громовой голос, перекрывший весь шум.
— Это территория полиции, а не цирк! — Дерил шагнул вперёд, его массивная фигура блокировала путь назойливым репортёрам. — Прошу вас удалиться. Немедленно.
Его появление было как глоток воздуха. Диана едва не расплакалась от облегчения.
— Идёмте, — Дерил прикрыл их собой, встав между Аурелией и журналистами. И они пошли — сквозь ад, который только начинался.
Федеральная тюрьма «Скай Ривер».
Тюремная столовая гудела десятками разговоров, но Аластор не слышал ничего, кроме звона в собственных ушах. Он медленно ковырялся в остывающем картофельном пюре, оставляя борозды, похожие на свежие могильные холмы. В голове стучало одно: они ехали в его машине. Его «Мерседес» с затемненными стёклами, который он сам вручил Эросу всего за несколько часов до…
Где-то в зале грохнул поднос. Кто-то засмеялся. Аластор поднял глаза и увидел на стене часы с треснутым стеклом. Стрелки застыли на 02:47 — почти в то самое время, когда раздался тот роковой звонок от полиции.
Он отчетливо помнил, как его пальцы сжали телефон так, что экран треснул. «Авария… не выжили…» Голос офицера распадался на цифры и помехи. А потом — тишина. Та самая тишина, что теперь жила у него в груди, тяжелая и бездонная, как цемент, которым заливают фундамент.
Всплыли воспоминания — тот день, когда они узнали о «необычных» отношениях Эроса.
Аластор тогда промолчал, стиснув зубы. «Это ненормально, блять! Что за хуйня?!» — первые мысли на всё это. Потом оказалось, что в тех отношениях было трое. И всё стало ещё сложнее. Отец, хоть и не был доволен, но принял. Позволил всё это, а вот Аластор смириться не мог. Чтобы его брат и такие… Он не понимал, это было чуждо. Против природы. Но он видел, как Эрос был счастлив с ними. До момента, когда Хан ушёл.
И брата как подменили. Его глаза больше не горели, смех был не такой звонкий и заразительный. Ушла та радость, с которой он смотрел на мир вокруг. И Аластор сдался. Не потому что понял, а потому что брату было лучше с ними, чем так. Потому что так Эрос был по-настоящему счастлив. А большего ему и не надо.
Сегодня утром эти воспоминания ненадолго расступились.
Внезапный прилив будоражащего тепла разлился по его жилам. Он снова ощутил отдачу винтовки, увидел, как Брайан медленно оседает на асфальт, глаза округляются от понимания.
«Я предупреждал» — так гласило сообщение от Аластора тогда.
Но сейчас, в шумной столовой, он вдруг почувствовал то же самое. То же наслаждение. Тот же восторг. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Это было нездорово, ненормально, но чёрт возьми — как же это было хорошо.
Он вспомнил, как Брайан хрипел, захлёбываясь собственной кровью, как его пальцы судорожно цеплялись за асфальт, словно пытаясь удержаться в этом мире. Как его взгляд — сначала полный наглой уверенности — погас, превратившись в пустые, стеклянные шары. «Никогда больше не дотронется ни до кого», — подумал Аластор, и в его груди вспыхнул огонь.
Но тут же, контрастом, в его сознании всплыло другое.
Тёплые ладони, вцепившиеся в его руку, когда Эрос был ребёнком и боялся грозы. Смех за завтраком, когда Аластор рассказывал что-то глупое, просто чтобы увидеть, как брат зажмуривается от смеха. И тот последний момент. Тот последний взгляд. «Будь счастлив» — вместо тысячи других слов, что копились.
Ложка звякнула о тарелку, возвращая его в настоящее.
Напротив, уселся новый житель тюрьмы — молоденький, с трясущимися руками. Мальчишка боязливо косился на Аластора. И этот взгляд кольнул сильнее ножа.
Аластор резко встал, отодвинув скамью скрипом по полу. Ему внезапно стало душно.
В уборной, плеская ледяную воду на лицо, он поймал свое отражение в потрескавшемся зеркале. Глаза — потемнели. Лицо — маска. Где-то там, под всем этим, еще жил тот, кто мог обнять брата, когда тому было страшно.
Но жил и другой. Тот, кто наслаждался звуком ломающихся костей. Тот, кто чувствовал кайф, когда жизнь утекала сквозь пальцы его жертв.
Вода капала с его подбородка, как слёзы, которых он не мог пролить.
Снаружи завыла сирена — время возвращаться в камеру. Аластор выпрямился, смахнул воду рукавом. Завтра будет новый день. И он найдет всех, кто был причастен.