Мученики (Part V— VI)

Продуктивный денёк. Этот жирный хер из муниципалитета таки выделил нам дотацию в фонд помощи бездомным… Ещё пара… О-о-о, хорошо! — Михэй закинул голову и издал блаженный стон. — Ещё пара спонсоров, и твоим братьям меньшим больше не придётся ютиться по забросам и коллекторам.

Снизу раздавались чмокающие звуки. Огромная, землистого цвета безголовая туша ритмично покачивалась в ногах приколоченного к кресту попа. Толстые гвозди удерживали его руки на косой перекладине анкха, а с обнаженного тела из многочисленный порезов стекала кровь в золоченый, дорого украшенный потир.

— Я связался с застройщиком, он готов приступить в течение… А-а-а…

Выгнувшись, насколько позволяли гвозди, Михэй бурно эякулировал прямо в трахею обезглавленного тела.

— В течение недели, — договорил Михэй, расслабленно повиснув. Повременив, будто придя в себя, он с легкостью сошёл с креста, оторвав от гвоздей одну конечность за другой. Создание же, схватив наполненный кровью кубок, по-обезьяньи отползло в угол и принялось тянуть жидкость длинным серым языком-трубкой, что вылезал прямо из обрубка шеи. Высокие кожистые крылья судорожно подрагивали, пока содержимое потира исчезало в теле существа.

— Не увлекайся. Если кому-то из твоих не достанется, они к церкви и на пушечный выстрел подойти не смогут.

Морой с неохотой отставил кубок в сторону — половины содержимого уже не было.

— Кстати, ты слыхал? — обратился Михэй к созданию, стирая влажным полотенцем с груди и лица запекшуюся кровь. Там, где поп проводил рукой, порезы затягивались и исчезали, зарубцовываясь свежей розовой кожей. — В местной газетенке нашёлся герой, решивший под меня копать. Говорит, святых не бывает. Думает, что обязательно что-то раскопает. Не сказать, чтобы я нервничал — сам знаешь, я ошибок не допускаю. Но всё же неохота, чтобы что-то просочилось.

В ответ на это создание направило слепую дырку на месте головы к собеседнику и издало странный, неприятный звук — точно засорившийся слив в ванной с трудом всасывал воду.

— Даже не думай! — Михэй пригрозил пальцем. — «Не убий», слышал, нет? Если с ним что-то случится — поползут слухи, а мне нужно уйти с чистым именем. Скажи стригоям — пусть отведут ему глаза. Или ещё лучше — пусть сядет по статье. Подложи под него мулло, сними на камеру — не мне тебя учить. Уедет лет на семь даже по минималке. Кстати, ты учишь Писание? Молитвослов там и все остальное? Мы вроде как на хорошем счету, но местная епархия не должна ничего заподозрить, когда ты займешь мое место. Для них «новая церковь» и так как заноза, тошно уже от такого внимания. Спалишься — хапнем горя.

Казалось, это похожее на труп создание и вовсе неспособно слышать, но, вопреки ложному впечатлению, оно понимающе кивало — насколько это было возможно без головы.

Стук в дверь заставил мороя спешно отползти от Михэя и раствориться высокой, вытянутой тенью в углу кабинета. Сам же поп неторопливо накинул черную бархатистую сутану — небольшой элемент роскоши, в котором он не мог себе отказать даже на публичных службах. Лишь после этого он коротко скомандовал:

— Открыто!

Рыжеватый служка осторожно заглянул в кабинет, вытянув шею чуть дальше, чем позволяла бы человеческая анатомия. Убедившись, что в помещении находятся только «свои», грубо втолкнул внутрь отвратительно пахнущего бомжа. Тот не был бруколаком — это Михэй почувствовал мгновенно. Мельком оглядев пленника, поп мысленно отметил, что мальчишка уже куда сильнее, чем предполагалось изначально.

Сегодня, когда боги захирели без храмов, служений и гекатомб, наследные жрецы вступали в полную силу лишь годам к двадцати, да и то — лишь совершив несколько служб и подношений во славу своих божеств. Но судя по внешнему виду бомжа — тот был покрыт топорщащимися костяными пластинами — Григорий Кожокару уже почувствовал прикосновение Властителя Ядов и Лекарств и вполне сносно научился им пользоваться. Немалым было удивление Михэя, когда в черных потёках на лице и груди бродяги он разглядел не кровь, а вытекающий яд мулло. Если этот говнюк держится на ногах, значит, мальчишка неслабо над ним поколдовал. Вспомнив полузабытые практики, Михэй попытался всмотреться в анатомическое строение «броненосца», но изменений было так много, что он просто потерялся в хитросплетении чуждых новообразований и перешитых рибонуклеиновых цепочек.

— Отирался у иконостаса, — вяло протянул служка, проверяя пластиковые хомутики на запястьях бродяги. — Как бруколаки его упустили — сам не пойму. У него ещё с собой было вот это.

Стригой достал откуда-то из-за спины бомжа полиэтиленовый мешок, явно с внушительным содержимым, и протянул Михэю. Тот уже было приблизил руку к пакету, когда угол надорвался, а следом хлынула кровь. Чьи-то зубы изнутри расширяли разрыв, пока мешок не разошёлся по шву и оттуда не выкатилась бородатая и косматая голова.

— Потерял чего? — с усмешкой обратился Михэй к морою. Тот что-то невнятно просипел, всплеснув руками. Из отрубленной головы дьякона вытянулись какие-то сизые ложноножки; похожая на громадного паука, косматая башка неуклюже заковыляла к обезглавленному телу в углу комнаты. Достигнув цели, она вскарабкалась по руке мороя на плечи и уселась посередине — прямо на обрубок шеи. Голова дьякона дернулась, закрепилась, сверкнула своими глазами-топазами и наконец приобрела свой обычный вид. Сыто чавкал рот-воронка, нечеловеческой синевой сияли глаза, отражал свечные блики лысый череп, беспокойно шевелились острые уши.
Ну и кого же к нам занесло? — На лице попа растеклась неестественно гостеприимная улыбка. — Здесь, в храме Божьем, мы рады каждой душе, что решила встать на путь истинный, но что ты, фраер, здесь потерял — я что-то в толк не возьму.

— Тебе послание, — прохрипел бомж, сплёвывая черной жижей. Слова ему явно давались с трудом.

— Громоздкая малява выходит, не находишь? И от кого же? От твоего сопляка?

— Нет. От Спасителя, — кажется, бродяга говорил всерьез, — Он требует оставить нас в покое. Он требует, чтобы ты покинул Бельцы и забрал свою паству с собой. Это теперь его город. Его власть. Его паства!

— Серьезно? И почему же он не пришел сам? Я бы потолковал с этим недомерком. — Михэй не особенно надеялся на осмысленную беседу. Стригой, державший бомжа, пнул того под колено и «броненосец» тяжело, с костяным стуком, обрушился на дорогой паркет, заливая черным ядом край персидского ковра. — Это всё, что ты хотел сказать?

Бродяге было явно нелегко говорить сквозь потоки чернильной дряни, бурлившей в его легких, так что он просто кивнул.

— Я так не думаю! — Михэй коротко щелкнул пальцами, и морой, сорвавшись с насиженного места, в долю секунды оказался над бродягой. Его длинные когтистые пальцы с легкостью проникли тому под грудную клетку. Нащупав двенадцатиперстную кишку, рука мороя принялась наматывать её на запястье. — Ты мне всё расскажешь. В конце концов, все ведь мечтают о быстрой и безболезненной смерти. Считай, что это твоя награда за честность. Что готовит малец? Ну?

— Это всё напрасно, — улыбнулся бомж, демонстрируя крепкие, ровные костяные пластины вместо зубов, — Спаситель лишил меня боли, но наполнил мою суть смыслом, дал мне предназначение. Я ничего не скажу тебе, нечестивое говно.

— Грубо, — неприязненно поморщился Михэй, — заройте его на свалке. Лучше живого.

— Но ведь можно… — возразил было стригой.

— Отдать бруколакам? — усмехнулся поп. — Он ядом мулло накачан под завязку, за версту воняет ведь, неужели не чуешь? Пайка-то отравленная.

— А как же он… ходит? — изумленно спросил служка, недоверчиво глядя на бродягу.

— Спаситель велик, истинно слово Его, сильна воля Его, — ответил бомж, хитро улыбнувшись. — Хочешь знать, поп, почему маляву со мной прислали? Так ты голову себе не делай, я ещё и передачка.

Вскинув очи к потолку, Форшмак взмолился, закрыв глаза в религиозном экстазе:

— Спаситель мой, жизнь дающий и отнимающий, да будет воля Твоя!

Будто в замедленной съемке, Михэй видел, как отдергивает лапу морой, как расширяются глаза служки, как набухает все тело бродяги, ощерившись костяными пластинами. Как краснеет его грязное лицо, как глаза вылезают из орбит, а следом раздается взрыв.

Михэя отбросило к кресту, переломив позвоночник и размозжив голову о ножку стола. Морой успел обернуться тенью и теперь лишь отряхивался от грязных, зловонных ошметков, налипших по всему его синюшному телу. Больше всех досталось стригою — того изрешетило бесконечными костяными пластинами и теперь в кровавой каше лица было решительно невозможно узнать юного красавчика-служку. Ребра и мелкие кости воткнулись в стены, теперь окрашенные в равномерный красно-бурый оттенок. Многочисленные коллекционные иконы были безвозвратно испорчены.

— Хитро-хитро, — прохрипел Михэй, вертя головой из стороны в сторону. Шея громко захрустела, будто попкорн в микроволновке. Позвоночник уже почти сросся, повинуясь инстинктивному приказу; поп встал на ноги и обнаружил, что целый шмат плоти срезан острыми осколками и теперь свисает с поясницы драным кушаком. Дорогая сутана также годилась теперь только на выброс. — Что там с мальчишкой, глянь.

Морой быстро подполз к похожему на подушку для булавок телу служки, приник уродливой мордой к шее, втянул воздух воронкой на лице, после чего покачал головой.

— Не восстановится, значит? Жаль. Толковый был парнишка. Три в одном, получается. Предупреждение, демонстрация силы и саботаж. Яд мулло, осколки, взрыв… — Михэй одобрительно покачал головой. — Кажется, пацан вошёл в самый сок. Можно приступать ко второму акту.

Огромный обезьяноподобный монстр раскинул крылья, уже готовясь покинуть кабинет, но Михэй окликнул его:

— Ещё кое-что. Скажи бруколакам, пусть придушат одного щенка. Жучка должна быть свирепой. И пришли кого-нибудь сюда — пусть отмоют эту парашу.

Морой кивнул и, сопровождаемый громким хлопаньем крыльев, вылетел в дверной проём. Кожистое крыло проехалось по полу и задело невзрачную кучку лохмотьев, окружавших тазовую кость — всё, что осталось от Форшмака.

VI

Кхамали со стоном потянулась в постели, и Гриша тут же сморщил лицо; за последние дни его сила многократно возросла — он чувствовал боль юной яломиште как свою. Девушка открыла глаза и вскрикнула, увидев безобразную свиту Сынге Ынкиса. Молодой человек жестом указал своим воинам покинуть шатёр.

— Что за чёрт? — Девушка удивлённо окинула пространство шатра взглядом: повсюду валялись мёртвые тушки животных. Особенно много было кошек и собак. Кхамали брезгливо скривилась, почуяв сладковатый запах разлагающегося мяса.

— Чтобы тебя вытащить, — ответил Гриша на изумлённый взгляд, — тяжеловато пришлось.

Кхамали села в постели, опершись на локти. Она почти ничего не помнила: лишь какие-то обрывки, разноцветная кавалькада из образов, запахов, боли.

— Как же болит живот!

— Прости, — в глазах Гриши стояли слёзы, — я сделал всё, что мог. Я правда старался, но было слишком поздно. Слишком большие раны…

— О, Матушка-тьма, я что, больше не смогу ходить?

— Что? Нет-нет, ты встанешь на ноги. Просто… — Гриша краснел и бледнел, пытаясь произнести это, потом наплевал на стеснение и выдал на одном дыхании. — Я пытался восстановить твоё женское начало, но… Как и сказал один из моих людей: получалась только изменённая плоть.

Снаружи послышалась какая-то возня: кто-то кубарем вкатился в шатёр. Это был Тамаш в заляпанном грязью плаще.

— Братик, братик! — По щекам Кхамали текли слёзы.
Тамаш тоже ревел. Он отчаянно мычал, активно жестикулируя. Он показывал то на Гришу, то на Ленивца, стоящего в дверях, то на Кхамали.

— Успокойся, Тамаш, я ничего не понимаю!

В шатёр вошли изменённые послушники. Уродливые создания выглядели устрашающе; Кхамали зашипела, вжавшись в изголовье кровати. Они были безобразными, но не выглядели как бруколаки. Девушка вспомнила вчерашний вечер и успокоилась: это друзья.

— Всё в порядке, Целитель? — спросил бомж-сколопендра.

— Да, можете снимать караул. Вроде бы всё в норме.
Кхамали понюхала воздух: каждый из бродяг хотя бы немного пах Гришей. Ответ пришёл сам собой.

— Это ты их такими сделал?

— Да. Многие из них были на пороге смерти, но я вернул им веру в лучшую жизнь. Они верны мне, делом это доказали.

— Я хочу встать. Мне надо увидеть отца…

Гриша и Тамаш помогли девушке подняться с постели. Она сунула ноги в разношенные сланцы и неуверенными шагами зашлёпала наружу.

В лагере кипела работа. Уродливые твари, которых привёл Гриша, послушно помогали укреплять оборону: кто-то наваривал на внешнюю стену корпусы новых башен; иные разгребали мусорные завалы; третьи помогали ремонтировать трейлеры. Яломиште и прочие аборигены с удовольствием принимали эту дармовую помощь, не без опасливого любопытства поглядывая на «мутантов».

— Ёб вашу мать! — басовито ругался барон. — Осторожнее! Вы мне так всё добро попортите. Обязательно разворачивайте тент против часовой стрелки, так пространство внутри будет спокойно. О, Григорий, сынок! Твои люди сейчас очень кстати. Доченька… — Барон крепко обнял Кхамали и притянул к себе. — Эти злоебучие сосуны мне за всё ответят! За всё! — Барон погрозил кулаком небу.

Бомжи рядом с Гришей падали на колени, кто-то пытался облобызать его грязные кроссовки. Бывший студент ветучилища, явно смущённый таким подобострастием, отдёрнул ногу и похлопал бродягу по спине.

— Эй, приятель. Пожалуйста, прекрати…

— Хх-а! — Барон лихо крутанул ус. — Сочетание силы и скромности. Да! Именно таким должен быть настоящий вождь! Хотя я и не всё одобряю в твоём подходе.

Кхамали непонимающе оглядывалась по сторонам, пытаясь осмыслить происходящее. Глядя на недоумевающее лицо девушки, Гриша решил объяснить:

— На улицах сейчас настоящий ад! Кровососы не стесняются нападать днём. Вчера не вернулись Паук и Гребень… Даже представить боюсь, что с ними стало. Твой отец позволил моим людям остаться здесь — так безопаснее.

— Я теперь и твой отец! — Барон дружелюбно, но с заметной силой хлопнул Гришу по плечу. — Дело пахнет говном! Бруколаки жрут Гришиных ребят, стригои нападают на базарах и в парке. Я очень хорошо знаю этих ублюдков! Сосут как не в себя, силы копят. Я не собираюсь сдавать Бельцы за здорово живешь! Да и здесь хорошее воспоминание, а я слишком устал бегать. Эти обсосы собираются со всех окрестностей в церкви. Думаю, осада будет со дня на день — надо быть готовыми.

С разлапистой ветки сосны, громко каркнув, в небо взмыл огромный чёрный ворон. Гриша, Кхамали и Барон проводили птицу взглядами.

— Не к добру это! — Барон сплюнул, почесав волосатую грудь под расстёгнутой олимпийкой. — Вороньё всегда к беде. Поторапливаться надо…

* * *

Этой ночью Грише не спалось. Колючее чувство безотчётной тревоги свербело где-то под рёбрами. Глядя на лицо Кхамали, такой беззащитной и нежной во сне, он весь внутренне сжимался, представляя, что чьи-то когтистые пальцы вновь коснутся её. Нет, не бывать этому! Не в силах заставить себя уснуть, Гриша покинул шатёр и зашагал по пустым улочкам к старому маяку в центре лагеря.

С высоты палаточный городок был как на ладони: по периметру мобильное ограждение опутывали целые гирлянды электрических лампочек; из пулемётных башен робко светили лучи дешёвых строительных прожекторов. В тишине пели сверчки, ласково шумели волны, но это спокойствие было обманчивым…

Стоило Грише начать потихоньку клевать носом, как вдруг ночной воздух захрустел, что-то громыхнуло. Закричали люди, застрекотали старинные пулемёты, раздались ответные выстрелы со стороны холмов. Лучи прожекторов метались по лесу, то тут то там натыкаясь на бледные вспухшие морды. По телу Гриши пробежала дрожь — то ли от страха, то ли от предвкушения предстоящей битвы. Началось!

Едва не сверзившись с лестницы, он на всех парах сбежал вниз по ржавым ступеням. Он чуть не сбил с ног пожилого цыгана, выбравшегося на шум. Гриша рванул изо всех сил к шатру, где спала Кхамали.

Откуда-то извне, словно прорвав мембрану в пространстве, огромная тень спикировала на одну из башен и понесла стрелка прочь, ухватив его вместе с обрывками металлических листов. Громко ухнуло в море, полетели брызги: пулемётчик пошёл ко дну, придавленный слоем железа и шифера.

Выстрелы звучали всё ближе, слышались свист и улюлюканье бруколаков, предвкушавших лёгкую победу. Кровососы накатывали волнами со всех сторон, совершенно не держа строй; они нападали с высоты, их спины прикрывали стригои, вооружённые автоматами Калашникова. Блестящие кресты и чадящие кадила свисали с их удлинённых многосуставчатых конечностей — истинный облик бледных кровопийц. Поповские выкормыши обладали огромным численным преимуществом и могли себе позволить столь грязную и самоубийственную тактику.

Три оставшиеся башни отчаянно отстреливались, но врагов было слишком много. Пулемёты выкашивали бруколаков целыми шеренгами, а на их место приходили новые уродцы. В небе раздался свист как от пикирующего бомбардировщика, и вот — очередная башня пала под натиском мороя. Южный фланг остался незащищённым. Группка бруколаков, визжа и двигаясь зигзагами, пропустила вперёд одного из своих товарищей — уродца, обвязанного кустарного вида бомбами.

— Во имя Господа! Долой тени! — крикнул смертник.

Прогремел взрыв. Кровопивцы хлынули в образовавшуюся брешь. Уродливые твари, вооружённые кто чем, яростно рычали. Они знали: сегодня будет пир и главное блюдо — останки заклятых врагов! В стены шатров полетели церковные лампадки, распространяя пламя по лагерю. Из палаток выскакивали ошарашенные обитатели — в одних трусах; беззащитные, они быстро пали жертвами неистощимой волны голодных тварей. Гриша лавировал меж горящих остовов и мечущихся в панике цыган, пытаясь отыскать короткий путь к Кхамали через спираль лагеря. Вынырнув из-под объятого пламенем брезента, он едва не столкнулся с чьей-то широкой, в трупных пятнах, спиной.

В здоровенного, сажень без чети, кровососа полетела сапёрная лопатка; лезвие ударило с глухим стуком, застряв в рыхлой грудине. Страж лагеря уже было издал победный клич, но радоваться было рано. Монстр выдернул оружие; смачно чавкнуло, брызнула во все стороны чёрная вонючая кровь.

Бруколак взревел и метнул лопатку обратно в обидчика: металл чиркнул по мотоциклетному шлему воина яломиште; смертоносный снаряд отлетел в сторону.

Противники схлестнулись врукопашную: огромный ублюдок против коренастого цыгана в мотоциклетном шлеме и доспехах, сделанных из старых покрышек. Гриша завороженно наблюдал за побоищем: эта картина и притягивала, и будила в сознании первобытный страх. Война — настоящий танец смерти.

Бруколак занёс было кусок шпалы, обмотанной колючей проволокой, но тут же получил контрудар: два точных тычка штыком от старой трёхлинейной винтовки. Во второй руке цыган держал обломок казачьей шашки и лихо рубанул по плечу вопящего уродца, отделив конечность от туловища. Ещё один ловкий укол, и монстр пал замертво.

— Подходи, суки, ну! Всех порешаю! — звучал приглушённый голос из-под пластмассового забрала. На подмогу ловкачу пришли новые яломиште. Они, воодушевлённые быстрой победой своего брата, яростно бросились в бой и на мгновение даже потеснили бруколаков обратно к бреши. Гриша, убедившись, что от него здесь толку будет немного, поспешил вглубь лагеря.

Тем временем откуда-то с холмов прогремел выстрел: от попадания крупнокалиберной пули голова в шлеме разлетелась алыми брызгами.
Поочерёдно замолчали оставшиеся пулемёты. Люди на башнях истошно заорали; с деревьев на них набросились мулло, разрывая их своими цепкими, как хвост опоссума, щупальцами.

Куда ни глянь — кругом сражение, агония, кровь и крики о помощи. Сам не ожидая от себя подобного безрассудства, Гриша прорывался сквозь гущу битвы: нужно как можно скорее попасть к Кхамали. Его обострившееся чутьё стало достойным продолжением дара: он выискивал самые болезненные изъяны у врагов, благо сделать это было проще простого. Вот — один бруколак оплыл лужей жёлтого гноя. Вот — второй упал на землю с вывернутыми наизнанку внутренностями. Тех, кто подходил слишком близко, разрывали на части изменённые бомжи, отыскавшие своего лидера в хаосе схватки и окружившие его плотным кольцом. Гриша пытался уследить за Ленивцем, чтобы не задеть его ненароком — тот скакал над головами противников, взрезая глотки, отворачивая головы и вскрывая животы в безумной смеси танца капоэйра и акробатического представления. Ловкий как сам дьявол, в бою он казался неуязвимым.

Где-то впереди задорно кричал человек на незнакомом языке. Рядом с ухом Гриши пролетело остро отточенное металлическое кольцо. Описав дугу, оно поразило стригоя, засевшего на холме. Обезглавленное тело рухнуло, из его рук выпала крупнокалиберная снайперская винтовка. Индус ловко метал свои смертоносные кольца, на ходу вынимая их из трупов. Кто бы мог подумать, что жонглёр может быть таким великолепным бойцом?

— Не боись, Сынге Ынкис, — Виджай подмигнул Грише, — наша возьмёт!
Индус сделал головокружительный кульбит, и во все стороны от него, сея смерть, разлетелась остро отточенная сталь. Шестеро кровососов пали замертво.

Крутясь неестественно ловко для своих габаритов, размахивал двумя саблями толстяк. Засмотревшись, Гриша едва не получил по голове железной трубой, которую метнул умирающий бруколак; казалось, шпагоглотатель лишь вынимает свои орудия из тел врагов, не вонзая их.

Через ряд палаток пушеным ядром пронёсся огромный белый хряк, сшибая с ног и тощих стригоев на их ногах-ходулях, и коренастых бруколаков. Кровососы валились на землю как кегли в боулинге. По объёмистому брюху животного хлопал смутно знакомый Грише засаленный фартук.

Бой, кровавый, жестокий и жуткий, всё продолжался. Несмотря на все усилия защитников, поток кровососов не иссякал. Виджай, зажатый в угол, размахивал перед собой последним оставшимся у него чакрамом; он пытался зажать рану в боку, но непослушные струйки крови так и сочилсь сквозь пальцы. Откуда-то издалека раздался истошный визг свиньи и резко умолк; должно быть и повар-хряк нашёл сегодня свою смерть. Яломиште потеряли много людей и начинали потихоньку отступать. Они дрались отчаянно, но каждый понимал, что скоро наступит конец и этот стремительный рывок — лишь попытка подороже продать свои жизни.

Когда надежда на победу начала иссякать, воздух в лагере сгустился. Заплясали тени: отделяясь от предметов, они гасили первородной тьмой разошедшееся пламя. Бесформенные, хаотичные силуэты приобретали жуткие очертания, перетекая друг в друга и разделяясь вновь: чудовища из самых страшных ночных кошмаров, дикие злобные звери, изуродованные мертвецы. Слепленные из мрака фигуры медленно наступали на врагов. Ни пули, ни холодное оружие не причиняли им вреда.

— Михэй! — раздался мощный бас сразу отовсюду; казалось, говорит само море. — Я знаю, ты слышишь меня. Ты потерял здесь много бойцов. Я даю тебе последний шанс: пускай уходят сейчас или принимают смерть. Я не буду брать пленных.

Войско кровососов остановилось. Застыли в неестественных позах длиннолапые стригои, зависли в переплетениях щупалец мулло. Замерли и люди барона. Все ждали решения своих предводителей.

— Неееееет! — В воздухе проявилась гигантская крылатая тварь, что, как оказалось, всё это время внимательно следила за битвой. — Сегодня все порождения тьмы отправятся в ад! Во славу Господа! Во славу праведного света!

— Ты принял решение…

Чёрные фигуры, сотканные из самой тени, бросились в атаку. Жидкие и податливые, они проходили через защитников лагеря, чтобы вклиниться острыми бивнями, клыками и когтями в нападавших. Бесплотные фантомы били без промаха: топоры и мечи, лапы и щупальца; каждый удар находил свою цель. Тени, призванные бароном, рвали на куски, грызли и кромсали бруколаков.

Одна из мулло, наверное, самая юная, пыталась бежать, но облачко теневых ос проникло в её лоно; зажужжало и закрутилось под тонкой бледной кожей. Существо возопило, побилось в агонии и взорвалось алыми брызгами. Рой озлобленных насекомых полетел к новой жертве, метя в самые уязвимые места. Брызнула во все стороны чёрная кровь. Бруколаки, попавшие под этот смертоносный дождь, мгновенно покрылись струпьями. Они с воем побросали оружие наземь, катаясь в агонии.

Эта картина воодушевила людей клана. С грозным улюлюканьем, обретя второе дыхание, они бросились в решительную контратаку. Голая темнокожая красотка, увитая живыми змеями, издала дикий крик и бросилась в толпу стригоев, позволяя своим питомцам жалить противников и сворачивать им шеи. Личная охрана барона — молчаливые гиганты, похожие на живые утёсы в спецназовской форме, методично и без суеты разделяли отряды бруколаков. Когда те оставались без прикрытия, расстреливали их из «Спасов». Даже девушки из баронского гарема оказались непросты — снятые с подвязок на чулках «Ингрэмы» срезали конечности тварей, будто сухие колосья.

Вооружённые кто чем, защитники лагеря теснили кровососов к морю. Они подбирали трофейный огнестрел, стреляли на поражение.

Тени и дети теней, диковинные народы и расы, вынужденные скрываться от человеческих глаз целыми веками, объединились в общем порыве отстоять своё право на дом и жизнь.

Но удача сегодня была не на стороне клана.

С запада из-за холмов послышался пронзительный и сбивчивый вой. Минуту спустя показался источник звука: циклопическая прямоходящая собака. Видно совсем недавно она ощенилась: огромные обвисшие сиськи хлестали её по безволосому розовому животу, пока она неслась к лагерю, оглушая всех чудовищным лаем. Справа на исполинской собачей морде сквозь шерсть пробивалось некрасивое женское лицо. Оно тоже кричало, и крик этот был преисполнен ужаса и отчаяния.

— Кэпкэун! Кровососы привели кэпкэуна! — раздался истеричный крик из гущи битвы.

Исполинская тварь с громким рыком бросилась в толпу, огромными лапами расшвыривая и своих, и чужих. Двумя пастями она рвала всех, кто попадался под руку, давила черепа, выцарапывала тёплые кишки из распоротых животов. Отважный огнеглотатель лишь ненадолго замедлил ход этой смертоносной машины, выдув той в морду целый пожар. Помотав недовольно башкой, кэпкэун отхватил тому голову одним укусом и принялся кататься по земле, сбивая пламя.

Тревожно завыв, кэпкэун изготовился к новой атаке, но огромная, похожая на медведя тень сбила его с ног. Барон!

Исполинская чёрная лиса вгрызлась в горло гигантской человекоподобной собаке; враги покатились кубарем по земле, поднимая в воздух тучи пыли. Летели в стороны клочья шерсти, когти раздирали шкуру до мяса, слышалось остервенелое рычание .

Стоило кэпкэуну сцепиться с бароном, как тени истаяли туманной дымкой — бой отнимал слишком много сил у обоих. Ухмыляясь и довольно урча, бруколаки пошли в контрнаступление.

— Да чтобы вы сдохли, твари проклятущие! — В гуще битвы кровососы обступили кольцом стареющую цыганку с плачущим младенцем на руках. — Весь ваш род до последнего колена. Горите вы в аду заживо, махарипэ на вас и всё ваше поганое племя!

Цыганка несколько раз махнула юбкой туда-сюда, сверкнув греховной наготой. Бруколаки немедленно отступили; их и без того уродливые лица запузырились, из ран полезли крылатые насекомые, из ноздрей тучами вырывался гнус. Одного из кровососов вырвало дождевыми червями.

Бруколаки отшатнулись, цыганка хотела было проскользнуть мимо, отыскать безопасное место, пока противник временно деморализован. Она радостно вскрикнула, когда удалось наконец уйти подальше с поля боя. И едва нога женщины коснулась спасительной тени, на плечи ей опустилось что-то тяжёлое. Цыганка вскрикнула и посмотрела вверх, задрав голову: на неё издевательски смотрел морой, поблескивая лазурными глазищами. Земля уходила из-под ног, всё вдруг стало очень-очень маленьким.

— Твой род сегодня прервётся! — гаркнул морой, подбрасывая добычу вверх.

Цыганка крутанулась в воздухе несколько раз, но не выронила драгоценный свёрток, в котором, заходясь истошным криком, ворочалась её маленькая родная кровиночка.

Морой спикировал вслед падающей добыче и острым языком-трубкой впился в шею, выпив несчастную досуха.

Жилистая лапа вырвала свёрток из рук мёртвой женщины. Младенец оказался «на зубок»: всего мгновение, и ребёнок яломиште перестал кричать.

С неба на бойцов рухнули две иссушенные мумии.

Пожалуй, всего неделю назад Гриша заполз бы в какую-нибудь щель и трясся там от страха, но вперёд его гнал даже не указующий жезл тени за спиной. Он должен был спасти Кхамали. Юноша понимал, что не простит себе, если девушка вновь окажется в руках кровососов. Старые привычки, сознание и инстинкт самосохранения Гриши вопили: «Беги, прячься, ты всё равно не сможешь никому помочь!» Он делал так всегда, сделал бы и сейчас, если бы не юная цыганочка.

— Кхамали! — кричал Гриша, ища в толпе рыжеволосую девушку. — Кхамали!

— Не ори, — раздался рык за его спиной, — дети со мной.

Гриша обернулся и увидел медведя с золотыми зубами. Верхом на нём сидели Кхамали и Тамаш.

— Чего вылупился, сопляк? Погнали! Барон велел вас вывести!

Гриша не успел ответить. За его спиной что-то засипело, а потом с грохотом рухнуло. Парень обернулся и увидел бруколака; его тело обвил питон, сотканный из тени. Чёрная змея плотнее смыкала кольца, удерживая на месте кровососа.

Медведь не стал медлить. Одним прыжком он сократил дистанцию между ним и кровососом, а затем одним мощным укусом вырвал тому глотку.

— До чего же он мерзкие на вкус! Ну, пошли! Барон не продержится долго. Чую, они с Жучкой сегодня на тот свет в обнимку уйдут.

— С Жучкой? — спросил Гриша, с ужасом глядя на дерущихся чудовищ.

— Когда-то я знал её. Она не всегда была безумной. Но Михэй приплатил заезжим цыганам, чтобы те украли её приплод. Теперь она ненавидит цыган, любых. Ублюдок. — Медведь покачал головой.

Юноша чувствовал себя жутким трусом: где-то там погибали его люди, насмерть дрался его названный отец, люди яломиште сражались, чтобы он, Гриша, мог малодушно сбежать.

Они двигались в сторону моря. Шум битвы, крики и выстрелы: отсюда весь этот ужас казался уже не таким реальным.

— Где-то здесь есть переход в ещё одно воспоминание, — кричала медведю на ухо девушка, — нужно не проглядеть вход. Нам с Тамашем должно хватить сил отыскать местечко получше. Отец передал эту науку, но надо потренироваться…

— Ты так спокойна… — удивлённо протянул Гриша.

— Нас с рождения готовили к чему-то подобному, — Кхамали пожала плечами, — а жизнь яломиште — один затяжной побег.

Они двигались вдоль линии побережья в сторону скал. Звуки боя здесь были почти не слышны; только шум прибоя и пение чаек. Гришина мама говорила, что в душе всегда нужно оставлять место для надежды. Эти слова сами собой приходили на ум, когда было плохо. Должна быть надежда, но почему-то пришла пустота.

Сзади послышался дробный топот. Гриша обернулся. Их преследовали пять бруколаков. Каждый вооружён, каждый сально ухмыляется.

— Я стану богом! Оглядись вокруг: всё конечно! Ты уже не сможешь мне помешать. Я буду пытать твою рыжую сучку! У тебя на глазах доделаю то, что не успел сделать дьякон…

— Радмил, уведи их, — крикнул Гриша, — я разберусь!

Медведь кивнул и затрусил по узкой тропинке к виднеющейся вдали пещере. Но не успел тот сделать и пяти шагов, как с неба на него камнем упал морой. Медведь оказался слишком тяжёлым даже для огромного кровососа. Косолапому удалось извернуться, ударить обидчика и подмять его под себя. Завязалась борьба. Острые навершия крыльев кромсали шею косолапому. Кривые медвежьи когти раз за разом вспарывали брюхо морою, но то мгновенно зарастало вновь. Золотые зубы крошили вытянутый череп, но тонкий язык-трубка уже проник глубоко в глазницу зверя.

Гриша, поборов тошнотворный приступ страха, ринулся в бой. Чувства его обострились, даже с этого расстояния он видел болезни, пропитавшие изуродованные тела бруколаков.

В этот раз убивать было ещё легче. Он просто дал приказ болезни расти. Пять уродливых кровососов, выкрикивая проклятия, сгнили заживо, превратившись в горки зловонной слизи.

Он хотел помочь Радмилу, но было слишком поздно: медведь лежал на боку с распоротым животом, из брюха вывалились кишки. Рядом с ним, разведя руки в стороны, распластался Тамаш: перепачканный в крови, мальчишка весь дрожал от ужаса. Кхамали лежала рядом в луже крови и тихонечко вздрагивала.

Морой спикировал, подхватив беззащитную девушку.

— Она жива! — проскрипел кровосос. — Просто без сознания. Это наша гарантия, что ты придёшь. — Зажав в своих когтистых лапах бездыханное тело Кхамали, морой взмыл в воздух. — Новая церковь на Софийской! Мы будем ждать тебя. Приходи и ответь за все свои злодеяния. Ты нанёс оскорбление Отцу, ты убил дьякона и отправил нам его голову. Ты осквернил имя Отца пред ликом самого Господа! Приходи за своей лисичкой, сопляк. Мы будем ждать тебя…

Ярость клокотала, билась внутри грудины и рвалась наружу. Гриша почувствовал чьё-то тяжёлое прикосновение. Он обернулся и увидел призрачную фигуру: проекция Властителя Агоний и Исцелений узловатым посохом указывала на брюхо мороя. Болезни! Десятки разных хворей, поглощённых тварью вместе с кровью, до сих пор дремали в его чреве.

— Я повелеваю болезнями и лекарствами! Пробудитесь!

Как это бывало прежде, призрачная фигура божества-хранителя обволокла Гришу, став его продолжением. Он махнул рукой с незримым посохом, и бесчисленные инфекции, бактерии, вирусы и грибки тотчас же взялись за чрево мороя.

Вампир истошно вопил. Он терял высоту, крутясь в воздухе волчком. Падая вниз, будучи ещё на приличной высоте, морой расцепил когти и Кхамали полетела вниз. Чудовище кружилось в небе как сломанный бумажный змей, пока его не сбил крюк на цепи. Его владельцем оказался один из исцелённых бомжей.

Здоровенный ублюдок, похожий на сколопендру, тут же набросился на мороя, спеленав того своим бронированным суставчатым телом. В следующее мгновение изменённая паства Гриши, её окровавленные и истерзанные боем остатки, набросились на мороя. Ботинки крошили кости, крепкие руки ломали и выкручивали конечности. Длинные железные штыри протыкали синюшное тело, цепи захлестывали кривые рук. Медленно, робко подходили и цыгане. Кто-то из яломиште аккуратно поднял с земли Кхамали и понёс прочь от скал.

Когда Гриша вернулся в лагерь, всё было кончено. Люди клана швыряли в огромный костёр зловонные останки кровососов, выжившие собирали трупы, отделяя чужих от своих. Вдалеке, на самой границе лагеря лежали два холодеющих исполинских тела: мёртвые барон и кэпкэун, застывшие в смертельных объятиях.

— Целитель, всё чин чином! — В лагере Гришу встретил Ленивец. — Мы отбились. Жаль, не всех блядей перебили! Барон правда всё… Жаль, хороший мужик был. Что дальше-то?

— Мстить, — ответил Гриша. — Перевяжите раненых. Похороните мертвецов. Когда я вернусь, исцелю каждого.

Гриша зашёл в шатёр. Яломиште уложили Кхамали на шкуры, укрыв пледом. Девушка была бледной, как снег.

— Она умерла, Сынге Ынкис. Не выдержала падения, — говорил немолодой мужчина с вислыми усами. — Её последнее слово… Она назвала твоё имя.

Гриша молчал. Его душили слёзы. Он смотрел на тело девушки, которую любил, с которой представлял своё будущее. Но что он мог сделать? Дать морою улететь к своему хозяину? Разрешить кровососам вновь надругаться над ней? Да, есть какая-то доля вины в том, что красавица-цыганка теперь ушла в иные миры. У него не было выбора…

В шатре появился Тамаш. Грязный, с взъерошенными волосами, весь в крови. Он громко завыл, упав подле ног мёртвой сестры. Гриша провёл рукой по его волосам и вышел, оставив народ яломиште оплакивать потерю.

Гриша посмотрел на небо и прищурился от солнца в зените: битва продлилась несколько часов.

Он должен положить всему этому конец. Теперь всё зависит от него и только от него.

— Ты хотел, чтобы я пришёл, поп? — Гриша склонился над скалящимся мороем; он знал, что священник его слышит. — Я приду. И ты пожалеешь!
Продолжение следует...