Снег, шум, рябь

Мы из могилы принцессу несем,
В чреве своем к горним вратам.

(Уоллес Стивенс, пер. Г. Кружкова)

Свет был первым, что он узнал. В этом городе фонари окрашивали все в бледно-зеленый. В полпятого утра на всей вокзальной площади еще лежало нетронутое белое полотно, но если это и походило на чистоту, то разве что на чистоту коридора в государственной больнице. К счастью, пахло не хлоркой, а свежевыпавшим снегом, и еще поездом — от одежды. Заметив проталину у канализационного люка, Юра быстро отвел взгляд.

В другой день это болезненное освещение его бы раздражало (почему только в Молодежном такие зеленые фонари?), но сейчас было хорошо побыть вдали от неона и проблесковых маячков. Искрил только шар на «Доме с глобусом».

Не став дожидаться утреннего автобуса, он пошел пешком. На входе в центральный парк — тоже «Молодежный» — убрали турникет и будку контролерши, которая все равно пускала всех, кроме тех, кто был явно нетрезв (тогда она жала на кнопку, и из другой будки в центре парка подходил охранник). Несмотря на то, что можно было срезать путь и перелезть через ограду на противоположной стороне, утренние аллеи показались ему слишком неприветливыми. Проходя мимо ворот, Юра успел еще заметить, что вместо старых урн-«птичек» вдоль дорожек выстроились обычные круглые бочки.

Он ждал какого-то препятствия: что новый домофон не примет его ключ, что сонных соседей с первого этажа насторожит появление незнакомого жильца. Или что на месте дома окажется жилищный комплекс вроде того, в котором он еще недавно жил — с парой камер над автоматическими воротами. Но дом никуда не делся, а проход был открыт: кто-то подпер дверь в подъезд кирпичом. «Добро пожаловать», — прошептал Юра. Он поднялся в родительскую квартиру. Даже свет в коридоре зажегся в первого раза — удивительно, что после всех потопов, устроенных соседом сверху, проводка не отсырела. Оставалось убедиться, что не отключили воду — и можно жить.

«Невозможно жить с этими постоянными нервами, понимаешь?»

Ее голос в голове — вот что он с удовольствием отключил бы. Силой воли этот фоновый монолог можно было остановить, как магнитофонную запись, но в какой-то момент пружина разжималась и голос звучал снова. Оставалось только надеяться, что со временем запись износится и умолкнет сама по себе.

Он проверил газ и, не найдя турку, набрал воды в отцовскую алюминиевую кружку. Коробка с кофе пахла затхлым, но это лучше, чем растворимый, которым он угостился в поезде.

«Ты приносишь не только деньги, ты с этими деньгами приносишь нервы и психи постоянные. Ты говорил врачу, что ночью просыпаешься и потом сидишь до утра на кухне? А вдруг ты вот так не выспишься и натворишь какую-то дичь — о таком ты думал? Психуешь сам, рискуешь людьми и меня доводишь».

Проблема с магнитофоном в голове еще в том, что она такого не говорила. Если бы она додумалась вслух сказать про «что-то натворишь…», это был бы их последний разговор. Но раньше или позже – какая разница. Все и так кончилось.

На самом деле, она почти не говорила о его работе. Она боялась его работы больше, чем он сам. Но если ему, по крайней мере, было чем заняться на смене — заполнять журнал, настраивать камеры, запрашивать погоду, читать инструкцию, в конце концов, — то она в своем офисе постоянно сидела, вцепившись в край футболки, и ждала, что с ним что-то случится.

Он бросил кубик сахара в закипевшую жижу и выключил газ. Сел на табурет, подобрав под себя ноги, и закурил. Никуда не нужно было идти. Ни на рассвете, ни в дневную, ни в ночную. Novozavodsk Tower, good night and have a nice graveyard shift. Это когда-то ляпнул самый болтливый пилот с турецкого рейса — не турок, а американец, «налетчик», налетывающий часы на малопрестижных линиях перед карьерным подъемом. Человек, которому авиационные суеверия вообще были не знакомы. Good night and have a nice graveyard shift. Юра думал, что ему показалось, но на всякий случай переспросил у англичанки на курсах повышения. Та тоже не знала (англичанкой она была такой же, как турок — турком), но посмотрела в каком-то модном словаре: оказалось, что это всего лишь «ночная смена». Юра все же предпочел бы, чтобы ему такого никто не желал.

«Мне нужна не финансовая стабильность, а моральная».

Но теперь все кончилось — и с работой, и с Любой.

Он затушил окурок в раковине и сразу же себя отругал. Это уже слишком. Расслабиться, но не распускаться. Юра сполоснул следы и расставил все по местам. Нужно будет купить нормальный кофе, но это не горит, надо отдохнуть. Вечером договорились встретиться с Денисом — рыжим Дэном.

Три месяца назад Денис, которого он не видел с выпускного, добавил его в друзья. Конечно, сначала была злость, что он написал после катастрофы. Не прямо девятнадцатого, где-то через неделю, но все равно казалось, что это поведение стервятника. «Дядька, привет. Прости что так. По новостям — это хоть не твоя смена была? Хочу как-то поддержать, у вас сейчас адок, наверное». В эти дни Юра открывал интернет только чтоб отвлечься. Игнорировал сообщения от близких и дальних знакомых. Но на это почему-то ответил. Смена была его.

Они и раньше созванивались, но общались настороженно: у Юры престижная работа, «добрый вечер, я диспетчер», а у Дениса дурацкая специальность, магистратура и… зависть? Но в тот раз удалось разговориться по-настоящему. И Юра впервые искренне пожаловался на жизнь: не на то, что стряслось на работе, а на то, чем это аукнулось дома. Может, этот разговор и стал последней каплей, чтобы уйти от Любы. Когда узнаешь, как спокойно живется друзьям-холостякам, начинаешь завидовать — да, теперь твоя очередь завидовать. Если ты один, то никто, по крайней мере, не комментирует каждое твое выражение лица. А она, когда не комментировала вслух, делала это глазами. После девятнадцатого декабря — почти всегда глазами.

Жизнь Дениса на расстоянии казалась почти невозможно нормальной. В авиационном Дэн был на курс младше Юры, на факультете «серч энд рескью» (как говорили студенты более элитных специальностей, «серч энд дестрой» — и Денис, то выбривавший себе рыжий ирокез, то умудрявшийся порвать второй форменный пиджак за неделю, выглядел живой эмблемой для этого определения). В переписке он признался, что перед выпуском сделал ребенка одногруппнице, но они не общаются по обоюдному желанию. Работает в офисе «по безопасности», что бы это ни значило.

В баре, где они встретились, напитки приносили в жестяных подстаканниках, как в поезде.

— В этом городе вообще нет нормальной посуды, — прокомментировал Юра.

— А ты как хотел.

Выглядел Денис не так хорошо, как в фейсбуке. Юра прогнал мысль о том, что университетская подруга, не дающая ему общаться с ребенком, права, особенно если ребенок — девочка. Нет, глупости. Дэн всегда так улыбался. Юра напомнил себе, что хитрые улыбки — это не худшее в людях. Некоторые ходят с ничего не выражающим лицом и все равно тебя осуждают. Осуждают отсутствием выражения. Как Люба.

— Как Люба?

Юра уставился на новообретенного приятеля.

— Спрашиваю, как невеста поживает? Твой статус, — улыбнулся Денис. — Что это вообще за статус, «помолвлен»?

— Данные устарели, — Юра постарался улыбнуться в ответ.

Убрав бессмысленные подстаканники, они чокнулись.

— Топ-три худшие вещи в Молодежном. Без раздумий. По свежим следам, — предложил Денис, отпив свой лагер.

— Название, этот бар и тупые вопросы с порога, — парировал Юра. Он хотел подмигнуть и наставить на друга пальцы, как бадди-Иисус, но нечаянно расплескал пиво.

— Вот для этого и нужны подстаканники, — пожал плечами Денис. — А название и этот бар технически можно отнести к одному пункту.

Юра уставился, не понимая.

— Бар «Молодежный». Вывески нет, но поверь, он так называется.

— Я надеялся, за годы моего отсутствия тут решат вопрос если не с пешеходными переходами, то хотя бы с неймингом.

— Ничего подобного. Пусть другие переименовывают свои площади Ленина, к нашему Молодежному не подкопаешься. К нашим супермаркетам «Молодежный», ДК «Молодежным» и одноименным ломбардам.

— Давай за то, чтоб нам жить долго и попасть в хоспис «Молодежный».

Было видно, что Денису шутка не очень понравилась. Какое-то время пили молча. На третьем бокале Юра рискнул задать вопрос, который сам искренне ненавидел.

— Ну так а чем занимаешься, кроме работы?

— Если ты к тому, что здесь нечем заниматься… то ты абсолютно прав, — Денис снова заметно расслабился. А может, он и не напрягался — Юре просто показалось. — Наши ровесники сейчас или воюют, — он начал загибать пальцы, — или эмигрировали, или… Или, как я, никто и звать никак. Но у меня есть что-то вроде хобби.

— Какого?

— Там есть второе «но»: у меня есть хобби, но я тебе о нем не расскажу, потому что ты будешь смеяться.

— Давай ты расскажешь, а я обещаю, что отсмеюсь, когда разойдемся по домам.

— Ну ладно. Но это не под запись.

— Никому ни слова о твоем постыдном увлечении.

— Ладно. Меня зовут Денис, мне тридцать годиков, и я веду что-то вроде фан-клуба…

Когда Юра вернулся домой после еще пары бокалов, он даже не был уверен, что понял услышанное. В интернете есть фан-клуб какой-то неизвестной певицы (сам он о ней точно слышал в первый раз), и Денис его вроде бы возглавляет. Звучало очень глупо. По крайней мере, для тридцатилетнего. Если тебе тридцать и ты таким занимаешься, то, будь добр, надень жилетку с огромными карманами: в одном носи блокнот для автографов, в другом… что? Свою девственность. Юра засмеялся в подушку.

Он понял только, что о Дэновой певичке мало информации. Денис с другими энтузиастами пытается узнать ее биографию и собрать записи выступлений, узнать, что с ней случилось. Певица конца восьмидесятых, начала девяностых, какая-то Римма. Нет, он такую точно не слышал. Но если прикинуть, что в девяностом она была совсем молодая, то сейчас ей сколько? Под пятьдесят.

Римма Наконечная. Странно, что вылетело из головы после разговора, с такой-то фамилией. Но было бы еще более странно, если б он слышал о такой раньше и забыл. Нет, простите, парни, милф-клуб — это не мое. Он снова засмеялся.

Если кассета с мнимым монологом Любы и пыталась включиться, то за приятным алкогольным туманом он ее не слышал.

Засыпая, он успел подумать: «Но вообще странно, что при наличии интернета…»

***

— …невозможно найти почти никакой информации. Знаем только, что она вроде бы из Приазовья.

На этот раз встретились у Дениса дома. Кирпичного цвета линолеум лежал волной и по углам был прибит гвоздями. Кухонный стол походил на огромный сундук. Со всех сторон его украшали потертые наклейки с портретами одной и той же девушки.

Юра ковырнул пальцем одну из картинок.

— А это я сам напечатал. Под старину, — улыбнулся Денис. — Фотки взял с обложек альбомов, других просто нет. В детстве такие были с Пугачевой, моя мама в туалете на двери наклеила. Не знаю, что она этим хотела сказать, но я понял по-своему…

— Ой, давай ты лучше сыну своему об этом расскажешь.

— У меня дочка, — подмигнул Денис. — Угадаешь, как зовут?

— Алла?

— Больной ублюдок. Настя. Бывшая придумала. Ты с наклейками поаккуратнее, они фуфловые, но женщина-то хорошая.

— Так и чем она хорошая, если о ней ничего не известно? — Юра отодвинул тарелку, закрывавшую одну из картинок. Размытое фото, вырезанное по контуру. Из-за того, что при печати оно немного раздвоилось, черты казались неуловимыми. Дефект принтера дал девушке пару голубых глаз, наложившихся на пару зеленых. Слишком пушистые волосы выдавали в ней диву из прошлого, хотя брови — на вкус Юры, слишком широкие, — скорее напоминали современную моду. Нижний край наклейки — шея девушки, заканчивающаяся бесцеремонной прямой линией, — выглядел потрепанным, и Юра компульсивно потянулся, чтобы напоследок поддеть его еще разок.

Денис вытащил из холодильника еще две бутылки. Откупорив свою, он серьезно посмотрел на стол-сундук, будто видя его в первый раз.

— В ней что-то есть. Ты сам знаешь, я музыку никогда серьезно не воспринимал. Тем более такую.

— Какую?

— Ну, эстраду. Дискотеки девяностых. Включить?

В тот раз Юре удалось добродушно сменить тему.

По дороге домой он снова думал о плохом. Ведь все и правда было плохо с самого начала, хотя он уговаривал себя, что это всего лишь «недостаточно хорошо». Работать диспетчером в маленьком аэропорту — плохо. Не потому, что зарплата в полтора раза ниже, чем в большом городе — денег все равно хватало с головой. И не потому, что столичные экзаменаторы смотрят на тебя сверху вниз. Быть диспетчером в Мухосранске плохо, потому что со временем ты отучаешься быть диспетчером. «Нам платят за то, что мы спим на работе», — говорил начальник смены. Никто не смеялся.

Вроде бы дружный коллектив, нормальные деньги, мало работы — настоящей работы, — но в результате получалась хитрая развилка. Можно расслабиться и полагаться на удачу: от любых крупных промахов тебя подстрахуют опытные коллеги, на мелкие все просто закрывают глаза. А можно сосредоточиться и пытаться быть нормальным работником (профессионалом стать не получится, уж точно не здесь), выучить уже эту чертову должностную инструкцию. Но тогда все должны быть дисциплинированными — одному провернуть этот фокус нельзя.

Хотя он пытался. Если легкое судно садится после среднего, интервал три минуты. Если среднее за тяжелым — две. На взлет — и то, и то будет две минуты. Все просто.

Но если поменялся ветер?

Юра остановился посреди тротуара в темном кармане между двумя фонарями. На секунду он забыл, куда и откуда идет. Что, если ветер поменялся — какая там процедура?

А какой толк от процедуры?

Один пилот час кружил в зоне ожидания, запрашивая у него погоду каждые несколько минут. Юра докладывал о тумане и не рекомендовал посадку. Пилот выжег кучу топлива и, не дождавшись улучшения, решил садиться. Все прошло хорошо, но через полчаса он ворвался на вышку, наорал на Юру за то, что тот гонял его кругами — неужели не мог соврать, что видимость улучшилась? — и оставил жалобу руководству. Те посмеялись: конечно, Юрец был прав, но иногда стоит идти навстречу тем, кого обслуживаешь. В другой раз он дал столичному «Боингу» разрешение на посадку и сразу же позволил машине начальника пересечь полосу: понятно, что так нельзя, но самолет издалека хорошо видно, и боссу не придется ждать, пока «Боинг» освободит взлетку. Аккуратно проскочить — это даже не нарушение. «Спасибо, но больше так не делай», — прошипел руководитель полетов по рации. Это было после стажировки, но Юра не был уверен, что за пять лет такой работы он стал лучше понимать, как поступать правильно.

Если соблюдаешь все процедуры, мешаешь работать другим. Если нарушаешь, то рискуешь. За какой конец ни потяни, петля затягивается.

Он глубоко вдохнул и проделал то, что еще никогда не позволял себе на улице, где кто-то мог увидеть — впрочем, вокруг все равно никого не было, а от оконных зевак его скрывала темнота. Юра вытянул руки перед собой, закрыл глаза и приказал себе не шататься.

На диспетчерских медосмотрах невропатолог всегда был последним из врачей — он не доставал из кармана молоточек, не хлопал резко в ладоши перед лицом посетителя, как его придурочный коллега из училища. Просто просил на несколько секунд застыть с вытянутыми руками. Иногда он писал в карточке «здоров» еще до того, как ты успевал закрыть глаза. Но Юру успокаивало это упражнение. Если ты можешь выдержать позу даже на грани нервного срыва, после бесславного побега от невесты и бог знает скольких литров пива, то ты здоров. На всякий случай он быстро перечислил в уме имена родственников — слева направо и снизу вверх по фамильному древу. Еще одно невинное упражнение — на этот раз чтоб убедиться, что память на месте.

Эти мысленные упражнения раздражали Любу больше всего. Вернее, она о них не знала — просто видела, что он в какой-то момент зависает. «С тобой все нормально? Что ты там шепчешь?» — это был ее вечный вопрос, и он пытался дать вечный ответ («Все нормально, я просто задумался»), не выдавая свое раздражение из-за того, что придется все начинать заново. Семейное древо. Генеральные секретари ООН. Модельный ряд «Мерсов» и «Роллсов», начиная с 2000-х. Но никогда не самолеты, только не самолеты.

Люба считала, что работа делает его дерганым. Ее родители тоже хотели, чтобы она поступила в авиационный, как и все в городе. На какую-нибудь непыльную, «девичью» специальность. Но она хотела в кодеры — в те годы было еще рановато для того, чтоб родители поняли мудрость этого выбора, но факультет уже не смотрел на девочку-инженера как на диковинку.

Иногда Юре казалось, что она хочет для него более приземленной профессии; иногда наоборот, что она не прочь, чтоб в ее собственной работе ставки были выше.

— Ты точно уверен, что это твое? Переучиться никогда не поздно. Или перескочить на ступеньку ниже в иерархии. Это не стыдно. Зато ты перестанешь жить в постоянной панике.

— Я не живу в панике. Ну и с чего это «не мое»? Из-за того, что у меня не математический склад ума? И чье это тогда – твое?

— Юра, что за…

— Я не буду никуда переводиться. Разве что в аэропорт побольше, — он знал, что этого никогда не будет. — У меня шикарный английский. Я на третьем месте в пространственном тесте — из сорока человек. Я переживаю не потому, что не справляюсь, а потому, что работа такая: за нее всегда переживаешь, всегда ее носишь с собой. В выходной думаешь о том, чья там сейчас смена, потому что от того, как он справляется и как он трахает наши раздолбанные аэропортовые службы, зависит и твоя работа. Когда мне снится, что у меня все отключилось и работает один пеленгатор, — Юра сплевывал через плечо, — то это тоже часть работы. Я должен проснуться и подумать о том, что сделаю, если не дай бог…

Он умалчивал о том, что после такого пробуждения в первую очередь не думал о процедурах, а шел к окну: нужно подуть на ладонь и сказать: «куда ночь, туда и сон».

— А ты не хочешь подумать вместо этого о том, почему тебя так колбасит?

— А это всех так колбасит, Люба, не я один на это подписался.

Несмотря на то, что она так ненавидела его работу, от нее там был толк. Не на самой работе, а на корпоративах. Люба производила хорошее впечатление. Обычно она танцевала с начальником, а у остальных включалось «Любочка, вам водочки или помидорчик?» Юра хотел рассказать ей, что корпоративами их возлияния не ограничиваются. Что у старшего смены, Вахнюка, всегда такая красная рожа, и что ему всего сорок три. В то время как остальные диспетчеры в женской компании срезают себе пяток лет так же браво, как и летчики, Вахнюк, наоборот, старался произвести впечатление пожилого человека. Вернее, внешне он его и так производил — просто старался соответствовать этой внешности. Играл в умудренного опытом. Юра часто хотел сказать Любе: «Представь себе, мои коллеги бухают. Очень многие. Вот так и справляются. Может, и мне начать?»

Плохо работать диспетчером в маленьком аэропорту, потому что тебе не хватает практики. Легкое за средним — три минуты. Среднее за тяжелым — две. На взлет — две и две. А если тяжелый сел, а мелкий взлетает в другом направлении?.. Самое смешное в том, что у него никогда не было два самолета на связи. Максимум какой-то кукурузник болтался над полем и единственному за день «Боингу» никак не мешал. Но это не успокаивало. Наоборот: что, если соседний аэропорт закроется? Что, если начнется настоящая работа? Что, если без предупреждения — с бухими вышестоящими на «Подходе», с заторможенными инженерами в будке?.. Что, если надо будет посадить не один и не два, а двадцать бортов один за другим? Что, если один из них…

Юра снова напомнил себе, что это в прошлом. «Мне никогда не нужно об этом больше думать», — мысленно повторил он. Нужно будет лишь найти в Молодежном новую работу. Спокойную. Но не торопиться. Сбережений пока хватит. Сначала он должен убедить себя в том, что не сбежал от трудностей на работе и в отношениях, а ушел по здравому размышлению. После этого можно будет справиться и с остальным — например, научиться спокойно смотреть на тающий снег.

***

— В общем, я могу поговорить, чтобы тебя устроили в новое отделение.

На этот раз пива не было, а Денис выглядел на удивление деловым. Он объяснил, что работает не в охране, как поначалу подумал Юра, а в службе безопасности. «Выдаю внутренние пропуска, подключаю-отключаю доступ к дверям. Ты парень ответственный, справишься».

Он поставил кофе. Юра вспомнил, что нужно купить и себе пачку — тому, что осталось от родителей, никак не меньше трех лет.

Когда Денис поставил перед ним чашку, Юра заметил, что стол-сундук в этот раз накрыт клеенкой.

— Спрятал от меня свою бабу?

— Спрятал от себя, чтобы не отвлекала. Кстати, раз уж ты напомнил…

Денис взял с подоконника маленький ноутбук и поставил перед приятелем.

— Я бы мог тебе показать и на телефоне, но решил, что лучше принесу с работы комп. Правда, качество такое, что особой разницы и нет, наверное.

Среди рабочих папок он нашел одну под названием «Личное». В ней оказалась только еще одна папка — «Римма». А в ней — два десятка безымянных аудиофайлов и одно видео. Денис щелкнул на него.

На секунду мелькнула телеведущая с натянутой улыбкой и высокой прической. Ее сменил черный экран. Это была запись с какого-то регионального канала – ОНТК? СМТК? Логотип из-за помех искривился и не поддавался расшифровке. Зато в нижней части изображения хорошо читалось название передачи: вензель «Именины» с золотой розой. Драм-машина отсчитала несколько тактов, и вступила мелодия — не веселая и не грустная, монотонная.

— Новая постсовковая волна, — пробормотал Юра. Денис молчал. Он не присоединился к просмотру: он смотрел на реакцию друга, а не на экран.

Как и многие дешевые клипы, этот был снят одним планом, а-ля концертная запись. Студию плохо освещали синие софиты, из-за чего было непонятно, где происходит дело: большое ли это помещение или тесное, с низким потолком или высоким. Клубы дыма тоже сбивали с толку. На пол-экрана вылезла уродливо анимированная карточка с названием песни: «Римма Наконечная — Колесница». Камера отыскала группу девушек: скучившись, они держали в воздухе платки, которые волнующимся куполом закрывали фигуру в центре. На «три-четыре» они бросились врассыпную, и певица осталась в кадре одна. Половину ее лица закрывала вуаль – совершенно прозрачная. Менее прозрачная блуза была завязана узлом, а безразмерные брюки-«гаремы» дополняли эту романтическую пародию на загадочный восток. Камера приблизилась к девушке (или она к камере? из-за дыма не разберешь), и Юра впервые услышал ее голос.

Мечтательный? Наверное, так проще всего его описать — но это ничего не объясняет. В те годы было много девиц, которые пели колыбельные поверх модных битов — колыбельные с непроницаемыми для ребенка текстами и завуалированными намеками. Но эта могла бы стать эталоном. На каждом проигрыше девушки в псевдовосточных костюмах снова сбегались и прятали ее.

Юра дослушал песню под пристальным взглядом Дениса. После плашки с именем и финальных аккордов снова мелькнула ведущая с торжественным лицом, и видео кончилось.

— Я это записал еще в детстве, — объяснил Денис. — Пару лет назад дошли руки оцифровать.

— Неплохая песня. Жаль, что в этом клипе не нашлось места для колесницы.

Денис улыбнулся.

— Мне тоже всегда казалось, что неплохая. Хорошая такая исполнительница, так почему крутили только эту песню? И то недолго. И кстати, ты разобрал припев?

Юра готов был даже напеть его — не грустный, не веселый мотив, — но понял, что действительно не разобрал слова.

— Там какая-то арабская тарабарщина, — пожал плечами он.

— Нет, там обычный припев, просто из-за звука сложно разобрать. Это песня про Бадрульбадур. Знаешь, кто это?

— Нет, но звучит как слово, которое я бы точно не включил в свой первый суперхит.

— Бадрульбадур — это героиня «Тысячи и одной ночи». Невеста Аладдина.

— В мультике ее как-то по-другому звали. Ну, знаешь, попроще, — пошутил Юра.

— И в песне поется о том, какая у нее скучная дворцовая жизнь, какой ее отец самодур, как она устала даже от своего любимого. А припев о том, что она может сделать выбор и сбежать от этого всего.

— Очень феминистски. Денис, напомни мне, почему мы это обсуждаем.

— Потому что это самобытно. Потому что такой музыки больше не было.

— По-моему, такого были горы. Та же ранняя Билык, настроение аналогичное.

— Послушай, что она поет в припеве, — Денис включил ролик заново.

Юра раздраженно потянулся к клавиатуре и перемотал на середину. Иначе его друг, влюбленный в ископаемое из девяностых, заставит снова высидеть эти четыре минуты целиком.

— Оно как-то неразборчиво. «Бадрульбадур садится в колесницу…», «все еще может измениться».

— Перед «измениться» есть еще какое-то слово. Два каких-то слога. Мы на форуме из-за этого все время сремся – что она поет?

— На форуме? Ого, братишка, весело проводишь третий десяток, — Юра не пытался скрыть, что тема его утомила. Не в такие ли моменты люди понимают, что у них с ровесниками, на самом деле, очень мало общего? Он подумал, что будет справедливо, если Денис в ответ уколет его комментарием об увольнении и прятках от бывшей. Какой оппонент упустит такой шанс? Но Денису было не интересно спорить о том, кто из них больший неудачник.

— Я не хочу тебя грузить этим, — продолжил он. — Просто хочу услышать мнение со стороны — от человека, который не слушал это сотни… ну, десятки раз.

— Денис, я правда не расслышал. «Бадрульбарур садится в колесницу, все еще может, ба-дум, измениться». Просто какие-то звуки, ля-ля-фа, там нет еще одного слова. «Та-дум» или «бадум». Или «да-ду». Как «Господин Дадуда», помнишь?

— Некоторые пишут, что она стопроцентно поет «все еще может в роду измениться», и есть чел, который уверен, что «в аду». Даже, мол, видел в детстве вкладыш с текстами, и там было «в аду». Но это же бред.

— «В роду» это еще больший бред.

— Про вкладыш это тоже бред, потому что на моих кассетах текстов нет.

Оказалось, что неразборчивые тексты — это не главная загадка, которая одолевает Дениса с единомышленниками. (Юра с растущим дискомфортом подумал, что эти единомышленники должны быть гораздо младше Дэна, если у них действительно есть время на подобные обсуждения.) Главный вопрос — почему только ему удалось добыть ее записи? Денис был единственным из тусовки — если можно назвать тусовкой эти глупые игры в Шерлока Холмса, — кто записал тот самый клип. Остальные видели его по телевизору в передачах из разряда «Желаем вам…» и «Вечерние мелодии», во всех этих региональных диск-жокейских чистилищах, — но никто впоследствии не мог найти и пересмотреть. Пока Денис не выложил свою оцифровку.

— То, что было потом — это какая-то лихорадка, — засмеялся он. — Парни годами думали, что им приснился этот клип, который даже эротическим трудно назвать… И вот я его опубликовал, но никто не успокоился. Они реально начали сходить с ума и искать «остальное». А ведь никто точно не знал, что это «остальное» существует.

Тогда поиски начались всерьез. Рейды на барахолки, дежурства на торговых площадках в интернете, обзвон пенсионеров, когда-то работавших редакторами на ТВ: один из них как раз и предположил, что Римма Наконечная была уроженкой Мариуполя, но откуда он это знал, старик сказать не мог. Искали даже люди, которые впервые увидели «Колесницу» на форумах. Но многие были убеждены, что имеют дело с героиней одного хита и только ищут тому подтверждение. Возможно, печальное: мало ли девиц в телеке кружились под романтические синты, а вне экрана уверенно шли к передозу?

Денис, как хранитель единственного артефакта, не верил в такой исход. Каждое воскресенье он прочесывал радиорынок, хотя у всех тамошних торговцев был его номер телефона. Он здоровался, но никого не донимал вопросами, чтобы не сойти за городского сумасшедшего. Правда, спустя время даже ему стало надоедать.

Вот тогда палатка появилась прямо напротив его дома.

Денис вылил остатки кофе и подошел к окну. Юра поймал себя на мысли, что завидует: из кухни приятеля был виден частный сектор, тогда как все окна в его собственной новой квартире — нет, в старой квартире родителей, — упирались в соседний дом.

— Смотри, прямо здесь, через дорогу. Я просто проснулся однажды утром, и там, где обычно торгуют кукурузой и картошкой, стоял мужик с раскладкой кассет, — Денис ткнул пальцем в пыльное стекло: более пыльное внутри, чем снаружи, брезгливо заметил Юра. Он пообещал себе, что распорядится своим холостяцким бытом лучше приятеля. — Я к тому моменту уже выдохся от этих поисков и сказал себе, что не побегу на улицу в одних трусах и тапках. Даже пошел ставить кофе. Но оно ж знаешь как долго закипает на электроплите…

Денис ни о чем не спрашивал продавца — слишком быстрое «нет» в ответ на заветный вопрос всегда убивало в нем азарт. К тому же, неопределенного возраста здоровяк в кепке-восьмиклинке, дежуривший на раскладном стуле перед секонд-хэндовыми сокровищами, не производил впечатление знатока. Распродавал коллекцию отца-меломана? Денис не стал спрашивать. Он начал перебирать ассортимент по порядку и быстро забыл обо всем остальном: из десятков имен и названий он знал едва ли каждое третье. Это был настоящий клад третьесортной украинской попсы: Анжелики, Роксоланы и Зоряны, гордо отрекшиеся от фамилий, крунеры с расплывшимися от влаги лицами, смешные группы в берлинских прикидах, с альбомами, сплошь состоящими из народных песен. И три кассеты Риммы: две на русском и одна, с более кустарной обложкой, озаглавленная «Невеселi рими».

— Я вообще не понял, что произошло — просто достал деньги. Помню, что спросил, есть ли у него другие ее кассеты, но он сказал, что больше нет. Я только дома подумал, что это похоже на розыгрыш. Потом кофе закипел, будто будильник сработал. Я решил, что все равно надо купить у него что-то из редкого, вернулся, но никого уже не было.

— Это самая дурацкая из всех дурацких историй, придуманных для раскрутки в интернете, — покачал головой Юра.

— Поэтому я никому об этом не рассказывал. Я просто выложил их — сказал, что удалось купить все альбомы по объявлению. Точнее, я выкладывал по одной песне, — хитро улыбнулся Денис. — Растягивал для ребят удовольствие. Знал бы ты, какие на меня сыпались проклятия.

— И?..

— И? На этом все. Выходные данные на двух кассетах ведут в никуда, третья вообще домашнего производства. Больше ничего не нашлось и, думаю, уже не найдется.

— Я не о том. Музыка — она того стоила?

— Музыка как музыка. Неплохая, наверное. Мне кажется, она тут была вообще не в главной роли, — Денис задумчиво подпер руками подбородок. — Но у меня от нее странные чувства. Я тебе перешлю.

***

Юра послушал пару песен, пока брился и чистил зубы — просто включил на телефоне и бросил его на стиральной машинке. Ему не были интересны выдумки Дениса о случайных находках, но он понимал, что при следующей встрече тот будет снова выпытывать о его впечатлениях. И знал, что такая встреча должна состояться — но только затем, чтобы гарантировать ему новое место работы. Скучное и безопасное.

С чувством выполненного долга он выключил воду, промокнул лицо полотенцем и остановил очередной трек на середине. У этих песен было странное настроение. Не в том смысле, что они навевали странное настроение (или как там сказал Денис?) — скорее, они звучали так, будто изначально сильные эмоции при записи испарились, как будто… Юра подумал об искусственно сгенерированных голосах, но нет, было не похоже. Казалось, будто девушка с мечтательным голосом поет под гипнозом — под наркозом? Он засмеялся, представив оба варианта, и развеселился еще сильнее, подумав, что в каких-нибудь подпольных студиях времен «Белого братства» это было не так уж непредставимо. Один его старший товарищ когда-то охранял подругу братка, которая была «певицей»: в студии за нее пели те же девушки, которые обслуживали самый стабильный источник дохода семьи — большой бордель под Бояркой. Юра с ухмылкой удалил загруженные треки.

Он не задумывался о том, почему решил побриться на ночь глядя. И о том, почему только к полуночи закончил мыть окна. Нужно соблюдать порядок, нужно соблюдать процедуры… кроме тех случаев, когда они уже бесполезны.

***

… В университете никто не говорит, что будут сниться кошмары. Все обсуждают стресс, как будто это вещь, которая у всех на виду. Что-то тяжелое и материальное. На курсе по безопасности полетов преподаватель говорил: «Сидя за пультом, вы всегда будете чувствовать у себя на плече руку прокурора. Так что смотрите, никого не уроните». Еще он говорил: «Кто-то из вас будет заедать стресс. Кто-то будет запивать. Заедать не рекомендую — в первую очередь девочкам», — на этом месте мальчики должны были дружно засмеяться, а препод — просиять от собственного остроумия. По нему было видно, что сам он запивал. «В нашем деле алкоголику пройти медосмотр легче, чем жирдяю», — добавлял он. Другие лекторы говорили, что медосмотр не проходит только бедный и мертвый. Но никто не говорил Юре, что пройти — это полбеды.

На прошлой комиссии врач подписал карточку, даже не попросив его встать в заученную позу. Только спросил: нервничаете? И, не дожидаясь ответа, продолжил: нервничать нормально, поездки через полстраны на медкомиссию — это то еще испытание… молодая семья, маленькие дети — мол, он все это понимает. Юра не стал говорить, что у него нет детей, и что он пятый год не может привыкнуть к своей должности. Он попробовал оставить на столе конверт с долларовой купюрой, но врач отодвинул его и пробормотал что-то о том, что «не всем нужно». Юра понимал, что должен быть ему благодарен, но вместо этого чувствовал раздражение. Никто не хочет знать, что ты живешь в постоянном страхе. Даже тот, кому стоило бы немедленно тебя списать.

Освобождение наступило через несколько недель после этой поездки. Наступило самым странным образом. Кто-то сказал бы, что и самым страшным — ведь в аэропорту все боятся, что в их смену произойдет что-то плохое. Пожарный — что в тот редкий, самый неподходящий момент кнопка связи залипнет, как уже случалось при учебной тревоге. Аэродромщик боится заглохнуть на полосе по собственной глупости. Даже медсестра боится, что ей придется врать на суде о том, будто она перед сменой померяла пульс каждому из шестерых диспетчеров.

Но Юра все сделал правильно. Он никого не уронил.

Полоса была занята. До рассвета рейсов, как обычно, не предвиделось, и по ней сновала техника — аэродромщик на легковушке сопровождал трактор, чистивший снег. Каждые пятнадцать минут включалась сигнализация над красным табло, напоминающим: никого не впускать, никого не выпускать. Как будто с мельтешащими снаружи маячками можно было об этом забыть.

Каждые пятнадцать минут он проверял связь с аэродромщиком, а тот — с трактористом (по крайней мере, должен был). Сколько микроснов Юра успевал увидеть за эти пятнадцать минут?

В один из таких перерывов неизвестный борт и запросил посадку.

Очнувшись, Юра по инерции нажал тангенту, но не знал, что ответить. Он быстро перебрал разбросанные по столу флайт-планы, большинство из которых его не касалось. На прилет никого не было. Его сонный начальник с соседнего диспетчерского пункта крикнул по внутренней связи, что отметку видит, но не видит высоту. «Блядь, я думал, это военные или просто над нами кто-то без ответчика. Юра, я не знаю, кто это!» — перебил его диспетчер «Подхода».

— Уводи его, — снова вступил руководитель полетов.

— Говорит Новозаводск-вышка. Мы вас не наблюдаем… — Юра забыл все, что надо делать. Или не знал. Но он знал, что нельзя управлять бортом, который ты не видишь и не опознаешь. И который, скорее всего, даже не в твоей зоне.

— Он на третьем развороте! Уводи его быстрее!

В одном из окон вышки — своего большого аквариума, в котором никогда ничего не происходило, — Юра разглядел заходящий борт. Он бросился к выключателю и спешно погасил свет, чтобы лучше видеть. Видеть того, кого предпочел бы не слышать.

— Новозаводск-вышка, это UKKIRX, — кто бы с ним ни говорил, этот человек не знал даже радиотелефонного алфавита. Юра помнил этот борт — микроскопический «пайпер», двухместный частник, который мелькал в архиве планов — в другие смены он время от времени перелетал с одного задрипаного мини-аэродрома под Новозаводском на другой. Любитель. Свой позывной он произнес как «ук-кирх».

— Новозаводск-вышка, захожу на третий… Посадочку бы.

— UKKIRX, Новозаводск-вышка, полоса занята, повторяю, полоса занята. Уходите на второй круг, работайте с Новозаводск-подход, 116,5. Полоса занята, — он сделал паузу и, не услышав ответа, повторил инструкции. Кто-то из учителей говорил ему, что в эфире нельзя говорить «запрещаю». Он не помнил, почему. Потому что из-за помех может показаться похожим на «разрешаю»? Кажется, был такой случай. Как ребенку, пилоту нужно давать короткие и понятные инструкции о том, что нужно делать, а не сбивать его с толку запретами. Остановись. Рули. Сворачивай. Но этот не подтвердил команду. — UKKIRX, как слышите? Посадку за-пре-ща-ю, — он постарался проговорить настолько четко, насколько позволяло его состояние. — Уходите на второй круг, работайте…

Аэродромщик, прослушивающий в машине частоту диспетчера, оперативно съехал с полосы, но Юра все равно схватил рацию и приказал ему убираться. Несколько секунд они не слышали друг друга оттого, что одновременно зажали клавишу. Юра выругался вслух и повторил указания.

— Аэродромный полосу освободил, — ответил тот. — Вторая единица техники в процессе.

Юра добавил освещения на полосе. Трактор, чистивший дальний ее конец, медленно ехал к ближайшей рулежной дорожке.

— Аэродромный… Дмитрич, ты можешь ему сказать, чтоб он газовал? Борт глухой идет!.. UUKIRX, как меня слышите? Уходи на второй круг, на полосе техника!

Потом выяснилось, что аэродромщик приказал своему подопечному не тащиться к дорожке и просто съехать с полосы, — куда-нибудь, лишь бы не стоять посреди взлетки. О том, что можно было отогнать его в конец полосы — технически она будет занята, но маленький самолет с его маленьким тормозным путем туда даже не докатится, — Юра подумал гораздо позже. Но это было против процедуры — и все равно бы не помогло.

Трактор попытался съехать, но ковш уперся в груду затвердевшего снега за полосой.

Юра вызвал борт еще раз. Тот не отвечал.

Но если у него глаза разуты, он сам увидит, что занято. Если он садится на стремные заброшенные полосы, которые не ремонтировались с брежневских времен, то сядет и здесь — даже не доедет до трактора. Может, выкатится (да сто процентов выкатится, гололед!), но не врежется. Садился там, сядет и здесь. Что он здесь вообще делает, что он здесь делает ночью, что он здесь делает в гололед? Но он сядет.

«Если не сядет самолет, сядет диспетчер», — еще одна мудрость от университетского наставника.

«Пайпер» наконец-то вышел на связь. И тогда Юра понял, что пилот не собирается садиться.

Он нажал кнопку связи с аэродромным, забыл, что хочет сказать, вспомнил. «Дмитрич, скажи своему трактористу, чтоб вылезал, пусть бросает машину, пусть уебывает с полосы, сейчас, сию секунду». Казалось, что бесконечно долго никто не отвечал, но Юра увидел, как из трактора выскочила маленькая фигурка, ушла по пояс в снег и начала медленно грести в сторону вышки.

— Новозаводск-вышка, — голос пилота был бодрым.

Он все понял по голосу.

— Новозаводск-вышка, доброй вам ночи.

Понял по второму голосу, женскому голосу, который ничего не говорил. Женщина в кабине просто кричала.

Понял еще до того, как увидел его на слишком резком снижении, под странным углом — метящим в центр полосы — и нажал кнопку, которую надеялся нажимать только для проверки связи, только для учебной тревоги — и сказал все, что нужно, слишком спокойным или слишком уставшим голосом, за секунду до того, как самолет врезался в брошенную машину.

За мгновение до того, как за окном полыхнула вспышка и начал таять снег — как будто в ускоренной съемке.

Так все было в ту ночь. И так все должно было повториться в очередном кошмаре — хотя никто не предупреждал, что будут сниться кошмары, и никто не говорил, какими они будут: всегда одинаковыми. В них ты ни на что не можешь повлиять. Эти кошмары сопровождают даже тех, с кем ничего не случалось. Они догоняют тех, кто расслабляется в отпуске. Даже тех, кто благополучно «спал за деньги» до самой пенсии. И на пенсии они не прекращаются, хотя об этом никто не говорит. Но они всегда одинаковые, и люди к ним привыкают, как к любому рабочему неудобству. Они снились Юре и до катастрофы — отчего им было прекращаться после?

Но в этот раз, в ту ночь, когда он зачем-то побрился и вымыл окна, в ту ночь, когда певице Римме удалось его убаюкать своим безжизненным голосом, одна деталь отличалась. В эту ночь Юре приснилось, что он сказал: «посадку разрешаю».

***

Денис позвонил через полторы недели. Юра не хотел брать трубку — он снова не спал, постоянно вспоминал о плохом и однажды даже не смог проделать упражнение для памяти. Но ему нужно было с кем-то поделиться. После катастрофы прошло почти три месяца — он долго держался. И больше не мог.

Голос на другом конце был слишком счастливым — или так показалось из-за контраста.

— Угадай, кто к нам приезжает.

Кто к нам может приехать? Люба? Прокурор? Нет, этот всегда рядом.

— Денис, ты о чем?

— Заходи в гости, у меня охуевшие новости.

Охуевшие?

— Заходи сегодня. В любое время.

Юра пытался понять, почему вдруг подумал о бывшей. При чем здесь она?

И вспомнил, что утром проснулся с полной уверенностью: он бросил ее тяжело больной. Она сама ему сказала? Или он увидел какие-то справки? Именно поэтому и бросил? Или это ему приснилось?

Он не помнил. Не мог навести резкость – так говорил кто-то из его родственников, когда были перепады давления… «Не могу навести резкость». Но кто?

Он сосредоточился. Люба не была больна. Он бросил ее из-за стресса — после катастрофы в аэропорту она плакала больше, чем он сам. Но он боялся, что сядет, а она… она думала, что он виноват. Его опрашивали, но никто не обвинял — только она. Своими взглядами и причитаниями. Доводила, доводила и довела.

Он ушел жить в гостиницу незадолго до того, как следователи разрешили ему — и всем его коллегам — покидать город. А когда наконец разрешили — уволился и уехал. Врач, который в прошлый раз подписал ему бумажку не глядя, специально заехал в бухгалтерию, когда Юра заполнял последние документы. Сказал, что не нужно торопиться, что можно справиться с посттравматическим расстройством — если это, конечно, оно. Юра ответил, что у него нет травмы и нет расстройства, просто он не может смотреть, как тает снег — а весной он будет таять вокруг на все триста шестьдесят градусов. Невозможно будет сидеть на вышке с ее панорамными окнами и не видеть этого ужаса.

Денис встретил его с ноутбуком и молча продемонстрировал письмо. Оно было отправлено с корпоративного адреса и предлагало Денису помочь с организацией концерта Риммы Наконечной в Молодежном.

— Тебя кто-то разводит?

— Нет, — Денис не мог скрыть свой триумф. — Я говорил с ее менеджером и общался с ней самой по скайпу. Она почти не изменилась.

— Но ей же под полтинник.

— Но выглядит получше нас. Смотри, макет афиши прислали. Я должен найти подходящее место и собрать ребят с форума. Ну и вообще людей, но это же не проблема, правда? Сейчас даже подростки любят ретро. Так что в марте все будет.

Женщина на афише действительно выглядела молодо. Юра хмыкнул. Прическа и макияж выдавали в фотографии продукт девяностых — в крайнем случае, начала нулевых. Или это стилизация?

Кричащие шрифты не могли отвлечь внимание от лица — мечтательного, под стать голосу. Холодно-мечтательного. «Это женщина, у которой есть мечта, но нет эмоций», — подумал Юра.

— Так и где она была все это время?

— Они об этом расскажут. Может, сделают какое-то Q&A для своих. Я сам пока знаю только то, что у нее не сложилась карьера, она думала, что никому не интересна — жила, кажется, в Канаде.

Оказалось, что несколько месяцев назад на Дениса вышел какой-то американец-подкастер. Он откуда-то узнал о его поисках, о форуме, взял интервью — и сделал из этого почти что триллер. Передача с песнями на неизвестном языке многим его соотечественникам пришлась по вкусу, и о ней написали несколько англоязычных изданий. В одном из них Римма прочитала о загадочной украинской певице — и узнала в ней себя. По крайней мере, так она рассказала Денису.

— Так что и «менеджер» — не менеджер, а просто друг. Хочет помочь организовать что-то вроде торжественного возвращения домой. Ну, это насколько я понял, — Денис на секунду нахмурился, но махнул рукой и вновь заулыбался. — В общем, наш детектив подходит к концу. Я дам инфу журналистам, будет такой небольшой концерт для своих.

— Ты только об этом хотел поговорить?

Денис замер. Он сделал обиженное лицо, но оно быстро превратилось в виноватое.

— Дядь, я все это время грузил тебя своими глупостями и вообще забыл про твою… ситуацию. Вернее, я не хотел эту тему поднимать – хотел, чтоб ты отвлекся.

Они помолчали. Денис нервно сплетал и расплетал пальцы.

— И лучше не становится? — спросил он.

— Все еще хуже, чем я думал.

— Но это же травма. Говорят, что они могут и через много лет выплывать с новой силой. Зато если мучаешься, значит, скоро оклемаешься. Сейчас просто пиковый период.

— Нет, дело не в этом, — Юра поднял глаза на приятеля, и тот перестал нервно перебирать пальцами. — Они разбились из-за меня.

Повисла тишина. Высокий звук, действовавший ему на нервы, был всего лишь свистом ветра сквозь плохо заклеенную оконную щель, но ему в нем слышался женский крик. Сквозняк гулял и в коридоре, кричал в замочной скважине.

— Юра, ты бредишь. Я не хотел это все с тобой обсуждать, но я читал новости. Я знаю, что пилот покончил с собой и убил жену. Одним махом. И оставил записку. И родственники сказали, что он был… суицидник. Поэтому никого и не судили. Она же связанная была, кажется. Романтика, блин, прости господи. Даже вашего тракториста не судили, который вместе с танком не сгорел. Что ты несешь?

Юра пытался сосредоточиться, чтобы вспомнить ту главную причину, тот обличающий аргумент, который доказывал его вину. Ведь только что он помнил.

— Я разрешил ему посадку. Я сказал ему садиться.

— Даже если бы и так — он что, не видел, куда садится? Какого хрена он зимой, ночью, на таком драндулете вылетел? Юра, он планировал грохнуться, — Денис развел руками. — Ты все сделал как надо. Если б не сделал, то уже сидел бы, хоть и зря. Но какие-то умные, специально обученные люди прослушали твои команды и сказали, что ты молодец. Забудь о глупостях.

— Но на пленке должно быть, что я разрешил ему посадку.

— На какой пленке? — Денис впервые посмотрел на друга, как на умалишенного. — Ты реально думаешь, что вас пишут на пленку? Когда ты в последний раз вообще видел пленку?

— Я имею в виду, на записи. Я не знаю, в каком формате. Но на записи все должно быть, — Юра скривился и начал массировать себе виски. На записи должны быть его слова, его последние слова. И на фоне – пронзительный женский крик. Но это пилот убил свою жену, а не я. Я ничего не сделал, но на записи… Нет, не просто на записи – на пленке… На пленке все по-другому.

— Юрец. Послушай меня, Юрец. Понятно, что тебе сейчас тяжело. Я не представляю, какое это потрясение, если из-за этого ты с девушкой разошелся. Какие от этого должны быть охуительные сейсмические волны. Но в жизни случаются плохие вещи — с тобой и с другими. Я делал такое, за что мне всю жизнь будет стыдно. У меня есть история из армии, которую я тебе даже не могу рассказать. А ты не сделал ничего плохого – с тобой случилось плохое.

Юра качал головой.

— Юрец, ты знаешь, что я в прошлом году отца отключил от аппарата? Я это сделал и я за это чувствую вину, хотя не должен — так всем было лучше. Но я это сделал. А ты ни в чем не виноват. Ты просто свидетель. Ты жертва обстоятельств. Но я понимаю, что тебе плохо. Я тебя правда понимаю. Когда мне плохо, я просто слушаю эту дурацкую музыку, которая меня утешает — которую я, может быть, даже сделаю известной. Ты тоже постарайся найти что-то, что тебя утешит и отвлечет. Давай я и правда включу…

Юра выскочил из кухни. Он быстро обулся, но замочная скважина успела напеть ему о том, что он виновен и всегда будет виновен.

***

Он больше не возвращался к Денису, но стал возвращаться к его — к ее музыке. Юра заново скачал присланные Дэном альбомы. Может, в этом и был секрет Риммы: грустные песни расстроят слушателя еще сильнее, веселые — напомнят ему о собственном несчастье, но ее романтические мелодии были нейтральными, всегда нейтральными. У тебя все плохо (или недостаточно хорошо), но все еще может, wah-doo, измениться. Или нет. Принцесса уедет из своего замка-темницы — или нет. Ему не очень понравился альбом с домашней записью и украинскими песнями, но там была строчка: «Я можу дати тiльки рими». Музыка всегда хочет что-то дать — надежды, настроение. Пробудить желание. Но я не пришла тебя радовать, «я можу дати тiльки beat, я можу дати тiльки рими». Танцевать или нет — твой выбор.

Афиши были повсюду, даже у него в подъезде оказалась пачка флаеров. Не очень-то скромно для концерта-междусобойчика. Он запомнил дату и место — разве этот ДК еще работает? — но идти не собирался. Во-первых, после сцены, которую он устроил, Юре не хотелось видеть Дениса. Во-вторых, этот эффект наркоза от музыки вряд ли сработает среди людей. Ему приятнее быть одному. Ему комфортно безвылазно сидеть дома — настолько, что отпала даже потребность в «упражнениях». Возможно, это тоже заслуга песен. А в общественном месте он снова запаникует.

Конечно, хочется услышать ее голос вживую — но в том, что концерт будет живой, он тоже сомневался.

И все же в нужный день в середине марта он просто оказался в нужном месте. Маленький дом культуры с щербатыми колоннами, за которыми можно представить какие угодно оккультные кружки и секции, но только не концерт, куда придут его ровесники.

Снаружи был только здоровый широкоплечий мужик в светоотражающем жилете и кепке-восьмиклинке. Он взял у Юры деньги и поставил ему на запястье печать.

Зато внутри собралось больше людей, чем он мог себе представить. Толпы людей. Мужчин. Они стояли в холле сразу за дверью, в коридорах над лестницей и на самой лестнице. Он даже не мог сориентироваться, где само помещение — актовый зал? — куда нужно попасть. Дениса не было видно, и хотя Юра хотел задать ему пару вопросов, разглядеть его в такой толпе он не рассчитывал.

Большинство лиц вокруг были обеспокоенными. Некоторые парни переговаривались. Кто-то ходил туда-сюда, насколько позволяла теснота. «Что я здесь делаю?» — подумал Юра. И понял, что это единственный вопрос, который ему нужно кому-то задать — и что этот же вопрос написан на лицах большинства собравшихся. Но никто не уходил.

Юра протиснулся обратно к дверям и вышел. Он не знал, что ему нужно: перевести дыхание или сбежать. Здоровяк в жилетке спрятал дискотечную печать и курил, прислонившись к колонне. Он недобро улыбнулся.

— Уходишь? А ведь тебя ждали.

Юра боялся пошевелиться. Неужели ему нужно оправдание?

— Я не прошу вернуть деньги.

— А я и не предлагаю их вернуть. Я тебе не кассир. Я здесь для того, чтобы ты понял, что ты не лучше других. Тебе место внутри.

— Честно, я ошибся. Меня не должно здесь быть.

— Если так прикинуть, то никого здесь не должно быть. И все-таки мы собрались, — великан произнес это задумчиво, но от того еще более угрожающе. — Ты знаешь, что твой друг не отключал отца от аппарата? Его отец умер в своей постели. Потому что синячил много. Или может он рассказал тебе, как в армии подкараулил одного задохлика…

— Не надо, — попросил Юра.

— А ты не думал о том… — здоровяк отлепил свою тушу от колонны и смачно хрустнул плечами, — как на нас действует музыка? Та музыка, которая нам всем здесь нравится? Ты не думал, что если она заставляет нас страдать… нет, не то слово – если она заставляет нос-таль-гировать по тому, чего не было… то она может заставить винить себя в том, чего ты не делал? Как считаешь?

У Юры задрожали руки.

— Твой друг всегда будет верить в то, что отправил батю в расход. И никто не разубедит его в том, что он не насильник. Но музыка может смягчить его боль.

Чем ближе он подходил, тем ласковее становился его голос — в конце концов он навис над Юрой, как карикатурный евнух, передающий записку любовнику своей госпожи.

— Музыка его утешает — нельзя сказать, что радует, но утешает. Да, пожалуй, именно так. Эта музыка как табак, — он щелчком отбросил окурок, и Юра быстро отвел взгляд от места в снегу, куда тот приземлился. Здоровяк неожиданно изящным движением извлек из кармана новую сигарету и быстро подкурил. — Я читал книгу одного мужика, который обещает заставить любого курильщика бросить, — продолжил он. — Этот мужик говорит: сигареты обеспечивают потребность, которую сами же и создают. Человек, который никогда не пробовал курить, не хочет курить. Сигареты заполняют пустоту, которую сами в нас выцарапали. Они убивают, они же и утешают.

Он внимательно посмотрел на тлеющую сигарету.

— Но если хочешь, то ты можешь попробовать переубедить своего друга. Внушить ему, что ему это не нужно. Он ведь где-то внутри.

Юра услышал, как в здании зазвучали первые ноты. Он должен был сказать что-то важное.

— Кто ты?

— Кто я? — великан карикатурно изумился и состроил рожу. — Наверное, продюсер.

Сказать что-то другое.

— Они разбились не из-за меня. Я знаю, что не виноват, — Юра отступил к двери, зная, что ни за что не должен снова в нее войти. На этот раз будет слишком поздно.

Он попробовал снова, с большей убежденностью:

— Я никого не убивал. Мне не в чем себя винить. Это просто дурацкое помутнение. Иногда я просыпаюсь утром и думаю, что сделал что-то плохое. Но это неправда. Это как помехи в голове. Просто помехи.

Здоровяк пожал плечами.

Закрывая за собой дверь, Юра все еще повторял, как заклинание: «Я ни в чем не виноват». Протискиваясь вместе с толпой в зал, он продолжал это повторять — в такт музыке, звучащей изнутри. Он видел, как шевелятся губы других мужчин.

Когда он взглянул на сцену, то перестал замечать остальных. Ему показалось, что стены и без того огромного танцпола раздвинулись, и каждый из этой толпы оказался на собственном темном островке. Но ему досталось лучшее место, чтобы видеть ее: не молодую и не старую. С не темными и не светлыми волосами. Не прозрачную и не материальную.

И слышать, как она поет: не тихо и не громко.

Песню — не грустную и не веселую.

На секунду она напомнила ему одну женщину — женщину из прошлой жизни. Женщину, которую он бросил? Женщину, которую он убил? Он не помнил. Он помнил, что тающий снег — это ужасно, и что пусть сейчас повсюду еще сугробы, к концу марта они абсолютно точно начнут таять и таять и таять. И ветер будет кричать, кричать, кричать. Но женщина со сцены улыбнулась ему. У нее снова было ничье лицо. Она щелкнула пальцами, и что-то произошло. Он все еще видел ее, но теперь как будто сквозь помехи. Они не раздражали — это были приятные, нежные помехи. И белый шум как будто смягчил высокие ноты, которые ему так невыносимы.

Он посмотрел вверх. Это падал снег — новый, чистый. Снег, который обещал, что никогда не растает.