Валерий Печейкин: «Пидор — нет, гомосек — нет, голубой — нет, а квир — да»

Фото: Кинопоиск

Драматург и сценарист Валерий Печейкин один из немногих российских деятелей культуры, готовый открыто анализировать, как меняется принятие гомосексуальности в обществе и что нас всех в связи с этим ждёт. Вместе с МСМ-клубом он рассуждает о гомофобии во время пандемии, будущем квира в России и настоящих панках.

Сегодня мы беседуем с Валерием Печейкиным. Говорит, — настоящий. Потому что мало ли самозванцев на свете: назовутся Печейкиными, надают всяких интервью, а потом вам отвечать.

— Да. И вот у меня есть ещё, например, такой двойник, тоже ВВП, есть [показывает свечу в виде головы Владимира Путина]. Это свеча-Путин, в «день обнуления» я её зажег и написал: «Друзья, нам больше ничего не светит».

— Много у него там нагорело? Как долго он ещё будет светить нам?

— У него только лысинка прогорела, так что ещё довольно долго.

Фото: instagram.com/valeriy.pecheykin

— Ах, ты! Перспективы у нас есть, значит.

— Да куда они денутся!

— Как у вас там происходила самоизоляция? Для вас это был плодотворный период?

— Скажем так, мне в ней быть чуть легче, наверное, чем людям, которые привыкли, как артисты, выходить на сцену, или которые физически зависимы от своего телесного присутствия в конкретном месте. А я в этом смысле всегда был человеком индивидуального труда, поэтому я довольно быстро перестроился вот на такой режим ведения разговоров или работы.

— Ну да. Хотя вам, как драматургу, проще, вы пишете для театра, и ваши тексты приходят к слушателю непосредственно, минуя бумагу. Зрителю не нужно покупать книгу.

— Ему надо билет купить, который стоит гораздо дороже книги.

— Согласен. Пожалуй вы правы. Но как драматург вы всё-таки находитесь на особом положении в литературе.

— Я нахожусь в разных положениях. Я и драматург, и пишу какие-то короткие прозаические тексты, которых уже достаточно много. Хочу из них сделать книжку и опубликовать её. Но книжка будет стоить денег, а в интернете, в социальных сетях наши тексты абсолютно бесплатны, и читатель уже давно привык к тому, что хорошие тексты ничего не стоят.

— Так Валерий Печейкин драматург или писатель?

— Я считаю себя скорее драматургом.

— А в чем разница?

— Писатель пишет прозу, как правило, объемную и участвует в литературном процессе. Это не про меня. В этом смысле я скорее колумнист или эссеист, или, извините за такое слово, блогер, который ведет свой блог и пишет туда короткие тексты до трёх тысяч знаков. Это моё спринтерское дыхание. Я бегаю на короткие дистанции, но долго.

— А как Валерий Печейкин понял, что он драматург?

— Я давно понял, что когда я пишу прозу, мне очень не нравится ждать, когда ее прочтут. Поэтому мне захотелось сразу видеть хотя бы глаза актеров, и вот так я понял, что я драматург. Что я пишу тексты с очень высоким метаболизмом — они должны быть сразу прочитаны.

— Вы вкладываете текст в чужие уста...

— … и я вижу реакцию мгновенно. Для меня это самое важное.

— То есть, ваши первые читатели это актеры, и они уже никуда не денутся.

— Они в ловушке.

— Когда я готовился к интервью, я прочитал ваши пьесы, в частности, «Соколы», «Моя Москва», «Россия, вперед!». Они были поставлены?

— «Соколы» были поставлены в Театре.doc, «Россия, вперед!» была поставлена как «техно-опера» (реж. Виктория Нарахса в Санкт-Петербурге), «Мою Москву» сегодня нельзя ставить, потому что там мат, но она была однажды поставлена как эскиз спектакля режиссером Ильей Шагаловым в Гоголь-центре за неделю до вступления в силу «закона о мате».

Фото: Кинопоиск

— Вы открытый гей. Вы говорили, что каминг-аут похож на наркотик. Какие ощущения он даёт?

— Прежде всего он дает ощущения другим людям, что важно. У них сносит голову, возникает такое удивительное чувство, что ты какой-то covid-больной, что ты на них покашлял, и у них в голове рождаются какие-то свои образы и фантазии, гей-парады начинают идти по Тверской. Это удивительно. 

Я не редактирую себя, когда я пишу тексты или говорю. Кроме того, я нахожусь в довольно комфортной среде, и для меня это стало все довольно привычным. Но я, конечно, вижу и чувствую одну удивительную вещь: 12 лет назад я был чуть менее радикален, чем моё окружение. Как бы это объяснить? Для меня такой «планкой радикальности» была группа Pussy Riot.

Мои коллеги, знакомые, друзья, они всегда были радикальнее меня. Очень широкий круг людей. 

За эти 12 лет, я заметил, что это уровень моей радикальности изменился, а радикальность окружения стала занчительно меньше. И сейчас я выгляжу радикальнее даже своих коллег. Я со своей довольно комфортной, иногда компромиссной, точкой зрения оказался выше уровня «нормы».

— При этом, не увеличивая свою радикальность?

— Вообще никак! Я в этом смысле человек, который десятилетия не меняется. Я не меняю свои взгляды и привычки. Я их во многом уточняю. Ежи Лец говорил, что «Несгибаемая позиция иногда — результат паралича». Надеюсь, это не про меня. Я вижу по своим знакомым, которые то приходят к богу, то уходят, меняют пол, меняют образ жизни — всё на свете.

В моей жизни много чего происходило, но ощущение внутренней точки «Я» никак не изменилось. И сейчас я с удивлением обнаруживаю, что моя температура выше средней по больнице, хотя за это время я не стал радикальнее ни в чём. Просто люди «остывают», и это заметно.

Но сейчас, кстати, общая радикальность стала повышаться. Почему? Потому что в ситуации с коронавирусом стало расти поле возможностей. За последние полгода произошло такое, чего мы не могли и представить себе.

— Когда такое было?

— Да! Сказали бы мне, что я буду выходить на улицу с паспортом, QR-кодом, в маске, в перчатках, с санитайзером, иметь право дойти вот только до этого магазина, а до этого уже нет, гулять по графику — никто бы не поверил. Сегодня мир понял, что настоящей третьей мировой войной стал коронавирус, и настоящей биологической угрозой человеку является вот эта безликая, маленькая, невидимая какая-то штука, гомофобия потерпела настоящее поражение.

Почему? Потому что раньше нам говорили, что человечество умрет потому, что «все захотят заниматься однополым сексом».

В этом была суть пропаганды.

Казалось бы, бред, но как-то он работал, как работает любой бред. А сейчас, без шуток, гомофобная риторика, она сдулась. Причём практически мгновенно. Потому что вдруг выяснилось, что никогда в этом не было никакой опасности, а вот она по-настоящему. Настоящая опасность безлика: она без рас, без пола, без чего бы то ни было. Настоящее Оно. И оно пришло.

— Пришло за всеми.

— Конечно! Поэтому конечно у человечества поменяется этика, произойдет переоценка ценностей, и я надеюсь, что гомофобии станет меньше, а разума больше.

— Политолог Екатерина Шульман и вы, кстати, говорите, что природа гомофобии в нашей стране связана прежде всего с ценностями правящей элиты, мораль которых — уголовная этика, и с уходом с политической сцены этих людей, гомофобия так же уйдет вслед за ними сама собой и, может быть, вирус этому поможет.

— Как учёный, я должен сперва изучить правительственных гомофобов, чтобы определить — гомофобы ли они на самом или они отражают свет народной гомофобии. Но то, что это явление есть и в политиках, и в людях, и то, что это явление искусственно было поддержано политической волей — это мне очевидно.

— Я помню начало 90-х годов, была совсем другая атмосфера: были свобода, толерантность они даже насаждались через телевидение и СМИ, были такие объективные передачи, статьи. Есть ли такая «исконная, народная» гомофобия?

— Я думаю, что в народе есть всё, и гомофобия, в том числе. Но вот эта государственная гомофобия кажется мне большой тактической и политической ошибкой. Как бы это сказать… Я правда не понимаю, зачем они это сделали? То есть, она им ничем не помогла. Вообще. Сейчас объясню. Например, я сейчас в больших кавычках могу сказать: я понимаю, зачем Путин присоединил Крым.

Потому что это было такое «лекарство для рейтинга», во-первых. И рейтинг его подскочил. Я помню как рядом с Гоголь-центром бабушки продавали клубнику с надписью «Крымская». Это был хайп. Так лучше продавалось. Я могу понять, зачем это было нужно. Да?

— Да. 

— Подчеркиваю: я не рассуждаю о легитимности такого действия, что это была аннексия или присоединение, я не готов об этом говорить, потому что любой разговор на эту тему начинает всех ссорить, а ссориться надоело. Дальше. Я не могу понять, зачем была нужна гомофобия? Вообще. Она не была нужна ни для чего. Она ни чему не помогла, не повлияла ни на какой ни на рейтинг, она не дала никаких инструментов влияния или манипуляции. Она, как в народе говорят: «то понос, то золотуха» — стала просто ещё одной проблемой.

Сами себе привили вирус гомофобии. Зачем? В ней не было ничего рационального. Это напоминает мне известную карикатуру, где в падающем самолете, пилот говорит по внутренней связи: «Уважаемые пассажры! Говорит капитан корабля В.В. Путин. Давайте поговорим об однополых браках». Просто «капитана» это волнует больше, чем людей.

Потому что единственной мерой счастья является доход. А его нет.

Фото: Гоголь-центр

— Что же тогда такое квир-культура? Она существует? Может быть квир-писатель, квир-композитор, квир-поэт? Это полноправная культура или какой-то её эрзац?

—  Приведу такой пример: у наших ушей есть мочки. Но если взять, например, мочку уха отдельно и положить на стол, то в ней нет никакого смысла. Но когда она часть тела, в ней много нервных окончаний. И мочки являются одной из «эрогенных зон». Кроме того, в них можно вставить сережки, и они будут красиво блестеть. И тогда оказывается, что наша мочка уха весьма функциональна. Это часть тела: она очень чувствительна и в нее можно вставить серьгу. Это и есть квир-культура.

— Елена Макеенко, журналист и литературовед, к сожалению так рано ушедшая от нас, в одном своем обзоре свежей квир-литературы сетовала, что вот никак не рождается пока в России свой гей-роман. Есть соображения почему?

— Во-первых, уже есть много интересной литературы. Например, я хочу порекомендовать книгу «Выйди из шкафа» Ольги Птицевой. Правда важно услышать, что есть такие книги. Что есть спектакль «Выйди из шкафа» Анастасии Патлай в Театре.Doc.Что есть спектакль «Пятьдесят оттенков голубого» в «Сатириконе» Райкина.

Есть отчасти, лишь отчасти книга «Наша рыбка» Марины Козинаки. Что касается книг и романов. Такие книги есть, есть проза, поэзия. Только так как культура, особенно русская, стремится к тотальности, автору стыдно позиционировать себя частью субкультуры. Ну, просто стыдно. Это глупейший стыд, который навязывается читателем, не относящим себя к субкультуре. Потому что в России по сути нет такой ментальной идентичности, как гомосексуал.

А это то, что сначала должно стать ментальной идентичностью, потом оно переходит в профсоюз, в политическую волю, ещё во что-то. Пока этого нет, бесполезно ждать от писателя, что он такую идентичность сформулирует в каком-то opus magnum, который можно будет, бесплатно разумеется, скачать, прочесть и почувствовать себя частью космоса.

— Получается, что как во времена Чайковского не было такой идентичности, так и сейчас у нас ее нет. Так?

— По сути она ещё в эмбриональном виде, в состоянии такого гомункула. Во многом она заимствована из англоязычной культуры. Сегодня это сериалов, вроде «Позы», «Голливуда» или «Хора». Никогда ни одна национальная культура или субкультура не станет оригинальной и живой, пока она не станет самостоятельной.

— А может быть, например, такое, что гениальное произведение, какое-нибудь прозрение гениальное, не знаю, писательское, драматургическое, актерское, режиссерское создаст и сформулирует эту ментальную идентичность, которую люди примут, примерят на себя и скажут: «О!»?

— Такого не бывает. Не бывает такого, чтобы текст заставил волосы на моей голове лечь правильно, заставил чистить зубы, научил сморкаться не в скатерть, а в платочек. Такого текст не делает.  Не надо, друзья, не ждите, что какой-то писатель создаст культуру, пока вы спите или едите. Вот у нас Пушкин за всех работал, да? Кто за тебя полы помоет? Пушкин?

— Он всё делал.

— Он всё делал. Но тот же Пушкин — это результат исторического процесса.

— Чего нам не хватает, чтобы сформулировать вот эту идентичность?

— Не хватает политической жизни. Многообразия вообще и в политической жизни, многообразия социальной жизни. В нашей любимой Европе, там же вот живет венгр, немец, поляк — люди, говорящие на разных языках с разным всем и живущие по российским меркам просто в какой-то коммуналке. Места мало. В России все люди размазаны тонким слоем по огромной территории. Друг друга не видят, сейчас тем более. Нужна политическая воля и нужны, как ни странно, дороги. Ведь у нас нет, удивительно, ни одной прямой дороги между городами-миллионниками. 

Между Москвой и Петербургом ездит «Сапсан». А прямой дороги, хайвея, нет. Будет только, наконец, между Москвой и Казанью в ближайшее время. Люди в России друг друга просто не видят. Когда они начнут друг друга видеть, сталкиваться, узнавать, вот тогда начнут дробиться идентичности, появятся субкультуры, которые способны жить таким вот «натуральным хозяйством»: смогут выживать, обеспечивать себя, питаться другим, вот тогда что-то произойдет. 

— Это интересно, не кажется ли вам, что в нашей квир- гей- субкультуре тоже есть тенденция к унификации, поведению к единому стандарту, шаблону, стереотипу в ущерб разнообразию?

— Да. Прежде всего это эстетическое единообразие. Это даже не эстетическая бедность, а скорее скачанная эстетика. Не хочу никого задеть, но бесполезно скачивать в Воронеже берлинскую эстетику без осмысления.

— У меня есть приятель, который взялся рисовать гей-лубок.

— Без шуток, это очень круто! Это невероятно важно, что он делает такие вещи. Мне очень нравится проект, который до меня доносит похожие штуки, называется «Открытые». Он есть в Инстаграме. Настоятельно рекомендую всем подписаться на него.Там формируется российская квир-культура.

Мои друзья-гетеросексуалы прислали ссылку на него, я сказал: «Вау! Ну, посмотрим, что будет». И у них все получилось. Очень рекомендую, вот даже сейчас зашел к ним в инстаграм, у них уже 40 тысяч подписчиков.

Фото: facebook.com/valeriy.pecheykin

То, что они делают этот тот самый феномен русской квир-культуры, которая стала, наконец, оформляться.

— При том, что слово «квир» не русское? Из наших слов самое близкое по значению и эмоциональному содержанию было бы скорее «пидор».

— Все-таки слово «квир», оно уже есть в русском.

— Но пишут, что в нашем языке оно лишено той эмоциональной окраски, которую несет в английском, где оно долгое время было ругательным, пренебрежительным.

— Я понимаю. Название романа Берроуза «Queer» переводили на русский язык как «Гомосек» или «Пидор». Но слова для того и нужны, чтобы обретать новые смыслы, приносить их. Для меня слово квир существует, как существует название журнала «Квир». И ещё раз говорю, это слово все-таки живое. Мне его вполне хватает.

— Сейчас в некоторых пабликах и сообществах делаются попытки реклейминга слова «пидор» с целью присвоить его в качестве самоназвания сообщества и лишить тем самым тех негативных коннотаций, которые за ним тянутся.

— Не знаю, мне это слово… я его на футболке не напишу. Из всех возможностей я выбрал бы слово квир. Потому что: пидор — нет, гомосек — нет, голубой — нет, гей, как ни странно, тоже нет, потому что такой идентичности нет в России, а квир — да. Почему? Потому что квир это «странный».

Я это слово встречал в «Алисе в стране чудес», там Алиса употребляет это слово, в отношении событий вокруг нее. И сегодняшние события, они конечно в духе «Алисы в стране чудес». Очень близко к этому слову. Поэтому конечно, квир.

— Сторонники языкового детерминизма утверждают, что если нет слова, то нет и явления, которое оно должно описывать. Не вполне разделяя позиции лингвистического детерминизма, все-таки можно предположить, что появление такого слова могло бы помочь формированию субкультуры вокруг него?

— Именно поэтому для меня слово квир главное. Потому что, во-первых, его не все понимают, и в общественной дискуссии, как только ты говоришь гей, все такие: «О, боже мой!».

—  Оно «запачканное», скомпрометированное.

— При том, что с ним всё ок. Просто акустика его в России, она такова, что она сразу маркирует проблематику, отношение, а слово квир по-прежнему загадка. За ним нужно задать вопрос: а что это такое? Оно требует разгадки и изучения. Владимир Соловьев, Дмитрий Киселёв — они уже дали отгадки на слово «гей», а на слово «квир» не дали. Вот чтобы мы могли в этом смысле «обнулиться» и снова начать качественный разговор, нужно новое непонятное слово.

— То есть, наполнить его своим смыслом?

— Конечно.

— Осталось чувство, что не задал какой-то важный вопрос, но это и хорошо, ведь нельзя задать все вопросы.

— Да, это было бы квирно.

Беседовал Ярослав Шамсутдинов