January 9, 2021

РУБ ЗА КГ

#1

Первый деловой план возник в моей голове тогда, когда у других обычно дозревают последние. Повода для уныния, однако, я в этом не усмотрела, напротив, посчитала это событие весьма для себя авантажным. Собственно преимущество мое в том именно, виделось мне, и состояло, что затуханию других я противопоставляла свои свежесть и бойкость, которые счастливым образом сообщаются новым начинанием его делателю. Отнюдь не такие, заимообразные, свежесть и бойкость, что нечестно сообщаются новой молодой жизнью – дадоноватому геронтоэфебу, ибо им-то руководит лишь ресентимент, прикрываемый многими, впрочем, однообразными, враками, да желание использовать другого ради собственного ублажения. И оставим разговоры о том, насколько это отвратительно или печально, или лестно выглядит (в данном контексте эти определения друг от друга принципиально вообще не отличаются). Мои свежести и бойкости были иного рода, они были подлинные, потому, что мной руководило не желание приспособить чужую силу для переноски тяжестей собственного существования, а совсем напротив, желание преодолеть себя в единоборческой схватке с жизненной стихией – стихией капитала. Некогда и отчаянные первопроходцы-мореплаватели пускались в такое единоборство с самими собой. Они, правда, рискуя сгинуть в безвестности, никем не видимые шли в неизведанное море на поиски новых сокровищ, чтобы стать их почти безраздельными собственниками, в то время как мне предстояло, рискуя сесть в калошу, у всех на виду нырнуть в пучину обобществленных постыдностей, где каждая капелька кому-то принадлежала или надлежала, – и после, по возможности не испачкавшись, вынырнуть оттуда с кусочком того, что другие согласятся считать моим.

И уж коль скоро речь зашла о противопоставлении одиночек, то не могу, кстати, не отметить самого главного его аспекта, все еще, несмотря на свою важность, не нашедшего надлежащего места в самосознании тех, кто так разительно ошибается, полагая себя слабой стороной в этом деле. Реальное противопоставление, если хотите, состоит объективно в том, что одинокая женщина смотрится величаво и звучит гордо, чего не скажешь об одиноком мужчине: выглядит скорбно и звучит как-то по-собачьи. С одной стороны мне это очень жаль. Но с другой стороны это совсем необязательно, ведь.

Противопоставление это тем состоятельнее, чем гуще контраст фона, на котором разворачиваются события второй половины жизни среднепатетической женщины. Первый многотомный во всех отношениях труд ее жизни дописан, и она стройным и величественным восклицательным знаком стоит на сходнях из плюсквамперфекта в циркумфлекс ее личных неопределенностей, готовая к перевоплощению в заглавную букву нового своего из себя произведения. Тот, кто создает ей фон – тот на нем ее и выделяет, она могла бы, говоря без обиняков, обойтись и без отсвечивания. Так, в моем случае, без малейшего моего участия, но к моей, как я уже сказала, ненарочной выгоде, контраст многократно усиливался действиями тех, кто, по моим наблюдениям, в своем деле уже угас, выгорел и полинял до такой степени, что не видел ни удовлетворения, ни цели ни в чем, кроме вынудного бахвальства, мелких тычков и препон ближнему да желания под видом назидания окружающих использовать все, что только найдет в них свежего, милого и стремительно для себя неожиданного. Некоторые – так даже так использовать, чтоб отобрать, и так отобрать, чтоб никому не досталось, настолько никому, что даже им самим, только.

Это я все к слову. К слову сказанное вечно длиннее выходит, чем слово начальное. Этак же вроде все сказано-пересказано, а все всё равно до сих пор говорят, говорят, да все к тому начальному слову окончательно присказать не могут. На шепот изошлись, а так и не остановятся. Что же до меня, то.

В лучшем пальто с невидной заплатой, торопящейся по-неофитски походкой, обычным утром срединного числа теплого месяца демисезона в продовольственный, что на улице за сквером с сиренью и скамейками, направилась я, добросовестная повествовательница сего. Пройдя к дальнему прилавку с фруктами и поинтересовавшись стоимостью яблок, я услышала заветное «шисятсем рублей за кило». Сразу оговорюсь: заветной была, конечно, не конкретная цифра, ее я не загадывала, да и сама по себе она мало что значила, как любая цифра вообще. Хотя вот жена Шекспира, если она у него была и если ее возраст и вправду был известен, умерла, считается, в шестьдесят семь лет. Но даже возраст жены Шекспира заветным я назвать для себя не могу. И никому не советую. Заветным же для меня был порядок вещей, на который я прежде опрометчиво и досадным образом не обращала внимания подобно тому, как наши предки, жившие бог знает при какой лучине да в сыромятине, не догадывались, что у них под ногами тухли целые океаны нефти, преисполненные ювенильного потенциала. Мне всегда жалко предков за их незнание стольких полезных вещей, известных сейчас каждому школьнику. Впрочем, что толку в том, что я знаю, например, про электричество? Я им, конечно, пользуюсь, и в этом можно усмотреть известный прок, но то, как оно добывается и то, как проводится, и то, как потребляется, меня больше возмущает, нежели восторгает. Электричество, так же, как вода, воздух, земля и огонь, существует вне зависимости от меня, и это утверждение справедливо по отношению к любому другому. Почему же тогда я должна платить кому-то за это электричество, а кто-то получать от меня эту плату? Про транспортировку не надо. Все я про нее тоже понимаю и про якобы амортизацию тоже. За землю же я так же платить должна – и там амортизация? За воду, в некотором смысле – за огонь я тоже плачу кому-то. За воздух пока нет, но все идет к тому. Не в том ли корень сего зла, что люди больше боятся самостоятельности, чем зависимости, ведь. В этих зависимостях мы уже дошли до того, что зависим от вредного значительно сильнее, нежели от полезного. Как те бактерии в опытах, что через тысячу поколений научались жить в среде с тысячежды смертельным для первого поколения уровнем насыщенности антибиотиками, но погибали в среде, где антибиотиков не было. Возвращаясь повествованием к цифре, скажу, что, хоть она и была мала, да была мне дорога тогда, как самое главное знание о начале. К тому же скромность, рассудила я, — хорошее начало.

Для начала же, как я уже сказала, я набрала яблок в пакет. Вышло чуть больше килограмма, но никак не по жадности или невнимательности, а потому, что ровно килограмм не набрать, а меньше килограмма уж, согласитесь, некуда. Как бы то ни было, с выполнением первого пункта плана я справилась, и это радовало. Ко второму пункту плана я приступала, мучимая внутренними противоречиями и борьбой с предрассудками: мою решимость шибко стесняли узкие, не по размеру расползшихся лет, одежки былых моих надежд и ложных представлений. Несмотря на всю очевидность выигрышности противопоставлений настоящего прошедшему, отвлеченные рассуждения всегда почти шутка, если они не осуществлены. А шутка ли предпринимать первый шаг на пути деловой женщины, когда ровесники и ровесницы мои давно ворочают не рублями, но целыми тысячами рублей! У меня в голове закружилось, и множественные «я», на которые разбил меня внезапно подступивший тремор, яростно и весело понеслись в зловещей карусели. Перед мысленным взором замелькали вечные сожаления, негодования, позорные сетования на недостаток мудрости, на заскорузлость мысли, на треклятую запоздалость во всем. Все эти подробности я привожу для того, чтобы объяснить, почему в самый ответственный момент я заметно смутилась и забегала глазами, всем своим видом невольно, но явно направляя мысли внимавшей мне женщины по направлению, противоположному моему намерению. И все же, и в этом моя сила воли, я заставила себя отодвинуть эти глупости прочь, остановив карусель и заставив себя собраться в месте, времени и действии, успокоиться, и — сказать уверенно не получилось — прокудахтать принявшей от меня пакет продавщице:
— Тут чуть бо, больше, но вы мне дайте ровно, но как за килограмм, мм, ну, то-то, то есть, это значит, что разница — ваша.
«Остаток невелик, но ведь он соразмерен цене сделки. На первый раз я больше предложить не могу, это очевидно», — подумала я. Ско-ко-корость сердца быстро стихала по мере нарастания уверенности в очевидности прагматики совершаемого мной поступка, так что я почти совсем собой овладела. И вслух еще сказала:
— Спасибо.

Женщина за прилавком вопреки моим чаяниям, хотя и не вовсе неожиданно, учинила сумятицу и переполох: гневливые вскрики, тыканье пальцем то в меня, то себе в голову и многое другое несуразное. Слов своей горе-контрагентши я не разобрала, жестов тоже — в ушах у меня и без нее шумело, в глазах и без нее порябливало. Каюсь, я самую малость опешила, тем самым чуть не провалив на практике свою отвлеченную готовность к неурядицам. Это произошло, уверена, оттого, что быть готовым к неизвестному невозможно. Разве могла я предположить, что удар поступит именно с этой, как мне казалось, самой защищенной, стороны? Я никак не могла взять в толк, отчего вдруг в деловых кругах скидки, подобные предложенной мною, могут вызывать такое возмущение? Они считаются неприличными? Но что в этом оскорбительного? Два непреложных правила бизнеса я знала твердо: а) что первый шаг самый трудный и б) что не вложившись прибыль не получишь. С первым правилом было все понятно и уже покончено выполнением. Насчет вложения было сложнее, но чем, скажите, скидка — не вложение? Недополученная прибыль у меня — это же чистый навар для контрагента. Может, я переоценила свои компетенции?

Пока я все это продумывала, самообладание вернулось ко мне. Оставалось только ждать, когда то же произойдет с моей разбушевавшейся визави. Во время этого вынужденного простоя меня осенила успокоительная догадка: а ну как она старичок в этом деле не более, чем я – новичок? На самом деле это вряд ли было так, но успокоительность такой мысли кроется в ее наличии. Она работает, как плацебо, когда дума о лекарстве полезнее самого лекарства. Стоит представить себе, что ты справишься лучше, чем даже самый опытный в этом деле человек, как у тебя появляются силы на деланье того, чем ты, в отличие от него, никогда прежде не занимался. Это закон жизни. И очень гуманный, я считаю, закон. Если имени этому закону все еще нет, потому что открыла его я, то, полагаю, назвать его моим именем было бы вполне справедливо, впрочем. Нет нужды. Ах. В данном случае следование этому благороднейшему из жизненных законов укрепило меня в решении не сдаваться при встрече с первым же препятствием, и, дабы получить психологическое преимущество, я решила в дальнейшем выказывать хладнокровие и уверенность, достойные опытного рыночного игрока. Возможно, поэтому я нисколько не растерялась, когда на ее вопли прибежал весь в черном, как курной, сторож и отвел меня в свою сторонку. Там мы с ним, пережидая тропическую от фруктов бурю в относительно тихой гавани его спартанской обстановки, побеседовали о предпринимательстве и, в частности, о новых цифровых формах взаиморасчетов. Этот последний предмет, о форме, навел меня на мысль о том, какого рода ошибку я, скорее всего, допустила, и я решила, что мне не стоит считать продавщицу совсем уж во всем неправой (хотя она-то была неправа, к слову, именно по форме, хотя и по другой).

Вскоре мой собеседник (кстати, тоже начинающий предприниматель) сказался занятым, чем с достойной лучшей похвалы элегантностью дал мне понять, что недоразумение исчерпано. Мы не без теплоты и взаимного уважения распрощались. Он произвел на меня впечатление человека настолько собранного, уверенного и целокупного, что я было подумала и согласиться с ним тоже во всем, то есть выйти из магазина, где со мной столь нелюбезно обошлись. Однако по самостоятельном размышлении я согласилась с ним лишь отчасти, а именно в том, что обменивать товар на бумажки — это уже не комильфо. Еще стоя в просвете косяка его двери, я невольно прокручивала в голове только что услышанные, не совсем понятно пока как относившиеся к происходившему, сказанные им слова: «бабла на этом не срубишь» и «бабок на этом не поднимешь, бро». Иногда именно такие, непонятые, и именно так, обсессивно, запечатлеваются в нашем подсознании разные вещи, подлинное значение которых мы вдруг постигаем сильно позже, через годы, а то и десятилетия, в подобных настоящим или в бесподобных прошлым обстоятельствах. Впрочем, тогда я склонилась к тому не лишенному смысла предположению, что меня, скорее всего, просто слишком впечатлило его «бро», обращенное ко мне.

Улыбнувшись и кивнув ему на прощание, я решительно вышла, и, сколь могла уверенно, но мягко («заправской купчихой» — как понял бы только сторож, если б он был средь толпы) прошла я через весь зал к прежнему месту. Невозмутимая, полная своим правом, как конец – началом, набрала я еще раз товара в пакет и повторно передала его строптивоокой и, как уже вполне обнаружилось, слегка истеричной своей партнерше. Однако на этот раз она не вскрикнула, напротив, вся вдруг замерла, точно окоченела — что ж, опять неожиданный эффект, но уж теперь, слава богу, – от моей настойчивости и деловой хватки, а не от растерянности. «Один-один!» — подумала я. Но смолчала.

Между тем, в вовлекаемой мизансценой публике интерес к нам двоим рос с каждой секундой. Не время было гадать, льстил мне этот интерес или нет, хотя я и успела подумать, что очень поддержало бы, если б льстил. Надо было скорее, пока интерес не перерос в ультерес (чреватый, как известно, неожиданными чрезвыйностями), переходить к действию по второму пункту, подпункту 'а' (в настоящей редакции). Поэтому, а также руководствуясь выводами из только что состоявшегося конструктивного диалога с в кои-то веки дружественным мне субъектом, я достала из бумажника и показала торговке свою дебетовую карту главного банка страны. Отчетливо, хотя и негромко (чтоб слушали), я произнесла:
— Всю причитающуюся мне за товар сумму, — пауза, цок-цок ногтем по пластику, — прошу перечислить мне на данную, – чуть поерзала ею по воздуху, – карту.
«К черту уступки, никаких скидок. Джаст бизнес», — решительно подумала я. И вслух добавила:
— Бро.

СПб

дек2020


Алле