Даби Russian au
Не знаю даже, как бы я назвала Даби. Пусть будет Давид. Да, Давид.
Давид Беспалов, двадцать пять лет от роду. В районе его зовут по-разному — Дабик для тех, кто считает себя близким, Давка — для дворовых, Давидыч — с иронией, от младших. А для участкового Михалыча он просто ходячая головная боль, которая не проходит уже третий год подряд. Раздражающая мигрень, что уже родной стала. Прижилась, Анальгином никак её не вылечить — так и ходит Давид, мозолит глаза вечно.
Когда-то давно, в той жизни, что была до огня, он был обычным пацаном из приличной семьи. Квартира в центре, репетиторы по английскому, абонемент в бассейн. Всё как у людей среднего достатка. Но однажды всё это превратилось в пепел — в прямом и переносном смысле. Дом сгорел дотла за одну ночь, а отец закрыл перед ним дверь нового жилья. Мать растворилась в дыму прошлого, словно её и не было. Остался только Давид — обугленный, израненный, но упрямо живой.
Семейная драма, о которой на районе шепчутся тихо по углам и каждый говорит разное. Одни, что Давид сам поджёг квартиру назло отцу — Давид видеть не хотел тирана больше. Другие утверждают, что это был несчастный случай. А третьи вообще молчат, потому что видели, как парень вышел из огня. Как феникс весь в объятиях пламени. Как проклятый. И даже не кричал от боли.
Но у Давида теперь есть свой дом — если где-то закрываются двери, он не станет в неё биться. Проломит просто стену, вот тебе и новый дверной проём.
И теперь его обитель — старая пятиэтажка на окраине, совсем рядом с лесом. Между лесом и домом огромный пустырь, где Давид по ночам гуляет среди сухостоя и курит, орёт песни, распугивая нечисть.
Сам похож на черта поганого — кожа рваная, плавленая, волосы торчком и глаза блестят нездорово. Но если днём его обходят люди, то ночью — черти.
У него не совсем уютно дома, но хотя бы тепло. Да, где-то треснуто стекло в окне, он сверху заклеил целлофаном, а где-то на стене обвалилась штукатурка. Третий этаж, квартира номер двенадцать. Дверь — в рыжий драный дермантин. Кто-то маркером чёрным аккуратно ещё обвёл глазок. Вместо мебели у Давида — матрас на полу, армейская куртка на гвозде и несколько баллонов с краской, расставленных вдоль стены как часовые.
Стены исписаны граффити — не просто теги, а целые фрески. Горящий город. Чёрные птицы над крышами. Лица без глаз. И везде — огонь, огонь, огонь. Проводка в коридоре висит как паутина, опасная и хрупкая одновременно. На кухне у Давида откуда-то нарытый самовар — он всё ещё греет воду, хотя половина дна проржавела насквозь.
Иногда к нему приходят такие же потерянные. Не просто бездомные — те, кого выкинула жизнь. Подростки, сбежавшие из дома. Старики, которых забыли дети. Женщина с синяками под глазами и ребёнком на руках. Беспалов молча пускает их, делится кровом, показывает, где можно устроиться на ночь. Учит выживать. Не словами — примером.
«У каждого своя война», — говорит, приглаживая старую, но чистую клеёнку на столе. — «И каждый сам выбирает, как на ней воевать».
Его тело — это атлас боли. Шрамы тянутся по шее как реки на карте, спускаются по рукам витиеватыми узорами, расходятся по груди паутиной трещин. Каждая отметина — история. Каждый рубец — напоминание.
Давид специально их под одеждой не прячет. И не стесняется себя уже давно. Наоборот — носит как медали все шрамы. «Заслужил каждую», — говорит, когда кто-то рассматривает его слишком долго.
Дети во дворе иногда показывают на него пальцем. Самые смелые кричат, что он ходячий мертвец и зомби, а Давид и не обижается. Улыбается своей страшной улыбкой, где левый уголок рта не двигается из-за шрама, ещё и подыгрывает. Иногда достаёт из кармана конфету и протягивает самому смелому. Потому что смелость надо поощрять. Даже если она направлена против тебя.
У него проблемы с законом — участковый знает Давида в лицо, а папка каждый месяц пухнет на пару листов. Проблемы с родителями — отец вычеркнул его из жизни. Проблемы с собой — это видно по глазам. Но он умный. Пугающе умный.
Может разобрать движок старой «девятки» с закрытыми глазами и собрать обратно так, что она запоёт. Может написать стихотворение, от которого у случайного читателя защемит сердце. Может организовать в Телеграме канал, который за неделю наберёт тысячи подписчиков — и все они будут готовы идти за ним в огонь и воду.
Иногда Беспалов устраивается на работу. Грузчиком на склад. Дворником в парк. Сторожем на стройку. Работает день, максимум — неделю. Ровно столько, чтобы заработать на конкретную цель. Купить лекарства для бабки Нюры из первого подъезда — она когда-то не дала ему умереть с голоду, а Давид не забывает добро. Оплатить обед в столовой для Кольки-инвалида. Купить краски для новой стены. Или просто купить себе новые ботинки и штаны.
Деньги для него — это инструмент. Как молоток. Можно построить дом. А можно разбить череп. Всё зависит от того, в чьих руках.
Его уважают местные гопники — Беспалов никогда не сдаёт своих и может постоять за себя. Боятся мажоры на дорогих тачках — после того случая, когда он залил бензином капот Мерседеса. Потому что этот гандон сбил собаку и не остановился. Не понимают Давида учителя соседней школы — как человек, который не поступал на вышку, знает математику лучше всякого золотого медалиста?
Давид ставит ловушки для наркоторговцев — не чтобы сдать их ментам, а чтобы отвадить от школы. Срывает плакаты с лицемерными лозунгами о светлом будущем, которое строят на костях настоящего. Устраивает маленькие диверсии против системы, которая выкинула его на обочину.
«Я не против мира», — говорит он, готовя очередной коктейль Молотова. — «Я против лжи. Против тех, кто жиреет на чужой боли. Против тех, кто строит рай для избранных на костях остальных»
И швыряет бутылку в окно офиса местных застройщиков, которые выселили пенсионеров из их квартир. И лыбится как дьявол. Потому что он приручил огонь и забрал его в свои союзники.
Есть в жизни Давида нечто, что не даёт ему окончательно сгореть. Девчонка из соседнего подъезда. Слишком светлая для его темноты. Слишком чистая для его грязи. Слишком живая для его пепла.
Она носит потёртый рюкзак, весь в нашивках групп, которые он тоже любит. Слушает Земфиру и Монеточку, копит деньги на концерт Нойза МС. Подкармливает бездомных кошек и лечит их царапины зелёнкой. Её зовут как-то прозаично, но Давид имя её ото всех прячет, а про себя называет её просто Светлячком.
Она его давно видела. Угрюмого, больше на большую ворону похожего. Не подходила — боялась почему-то, что он грубый. Но однажды они разговорились в булочной — им понравились ватрушки. Творожные, с изюмом, которые все выковыривают, а ведь изюм вкусный…
Она дарит часто Давиду лейкопластыри «на всякий случай», а тот все бережёт как святыню. Прячет в старой деревянной шкатулке, лак которой потемнел со временем.
Иногда идёт с ней в аптеку «за компанию». Стоит рядом, пока Светлячок выбирает бинты и йод для своих подопечных. Молчит. А потом, бывает, когда пьяный и хмурый, шатается у подъезда, и говорит ей хрипло «Не ходи за мной, Светлячок. Обожжёшься. Я же... я порчу всё, к чему прикасаюсь».
А она всё равно ходит за ним по пятам. Лохматит волосы, пришивает петельки на куртках. Они даже за руки не держались ни разу — потому что Давид боится привязаться ещё сильнее.
А где-то на другом конце города, в районе с чистыми улицами и домофонами, в квартире с паркетным полом и охраной, живёт человек, которого Давид когда-то называл папой. Важная шишка. Уважаемый бизнесмен. Примерный семьянин — с новой женой и новыми детьми.
Иногда Давид проходит мимо того дома. Стоит в тени деревьев, смотрит на светящиеся окна. Видит силуэты за занавесками — счастливая семья за ужином, ну прямо из рекламы. Та семья, частью которой он уже никогда не будет.
Он смотрит долго, но всегда уходит. Потому что месть — это роскошь, которую Давид не может себе позволить. У него есть дела поважнее. Люди, которые нуждаются в нём. Война с самим собой, которую надо вести. Пока не ясно, сдастся он или же победит.
В его наушниках — обычных проводных, где-то обмотанных скотчем — всегда играет музыка протеста. "Король и Шут" с их сказками для взрослых. Летов с его "Всё идёт по плану". Старые записи "Гражданской обороны" на заезженных кассетах, которые Давид находит на барахолках.
«Моя оборона от дурного глаза...» — звучит в ушах, когда он идёт по пустым ночным улицам. Рюкзак за плечами набит странными вещами — факелы, собственноручно свёрнутые из тряпок и керосина. Отвёртка, которой можно открыть любой люк. Баллончики с краской для новых посланий миру. И чужие судьбы — записки с адресами тех, кому нужна помощь. Кого система забыла. Кого выкинула за борт.
Он идёт сквозь ночь как последний солдат проигранной войны. Или как первый боец новой революции. Время покажет, кем он решит стать.
А пока — он просто Давид. Дабик. Тот, кто сгорел, но не сдался. Тот, кто потерял всё, но нашёл себя. Тот, кто несёт огонь — иногда для разрушения, иногда для тепла, но всегда — для правды.
И где-то там, в соседнем подъезде, горит окно. Светлячок не спит. Ждёт.
Может быть, у этой истории ещё будет хороший конец. Может быть, из пепла действительно рождается феникс. Может быть, даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом.