4

Проснулся я, кажется, довольно скоро и меня сразу же смутили две мысли. Первая – почему я так неожиданно заснул, вторая – меня развели. Хитрый Розенбаум немножко пополоскал мне мозги, а в итоге я остался в психушке, не смотря на то, что вообще-то здоров.

Но с другой стороны я сам согласился остаться тут, сам пожал руку, так или иначе нужно отвечать за свои слова, независимо от того, почему они были произнесены. Куда ценнее будет сейчас понять, что именно заставило меня согласиться на его условия.

Я прокрутил в голове разговор с доктором. Конечно, первое, что пришло в голову – это упоминание клинико-экспертной комиссии. Доказывать то, что я здоров какому-то количеству психиатров не хотелось сразу по нескольким причинам. Помимо того, что их можно и не переспорить, так еще и стыдно все таки. Собрал тут кучу людей, у которых есть куча реал но важных дел.

Я достал ручку, взял книгу и в общих чертах восстановил разговор с доктором. Понадобится для книги, которая, очевидно, стала обретать более определенные черты. Наконец-то все стало складываться в одну линию. Андрей, как и я, симулирует психическое расстройство, чтобы попасть в психушку. Как и в моем случае он раскрывается на третий день, разговаривает с врачом и остается в психушке еще на какой-то срок.

Тут, правда, нужно что-то более драматичное. Нужно действительно придать ему признаки психического расстройства. То он шутник и балагур, все у него хорошо и море по колено, то напротив – все грустно, плохо и болезненно. Пусть и сам сомневается в своем здоровье. Я расписал схему диалога с доктором и с некоторым удовольствием обнаружил забавную вещь. Если в моем случае самым эмоционально заряженным моментом разговора становится клинико-экспертная комиссия, то есть врач по сути просто припугнул меня и продавил свою позицию, то в случае с Андреем акценты несколько смещаются.

Андрея смущает финал разговора, конкретно фраза о том, что со временем навязчивые суицидальные мысли вытесняют саму проблему. Он обнаруживает у себя именно такие симптомы. Пару раз в году на протяжении месяца он именно в таком состоянии и живет. При этом как писатель, то есть человек довольно внимательно отслеживающий все, что с ним происходит, он не мог не заметить, что эти принципы не имеют логического обоснования. Нет никаких проблем в окружении, просто все плохо.

Я покрутил в руках ручку и записал. «Я просто хочу, чтобы все это закончилось». Это должно стать лейтмотивом размышлений Андрея. Он не знает, что именно должно закончиться, не может вычленить, что конкретно причиняет ему страдания, мысль не логична, не направлена на что-то конкретное.

Андрею, конечно, кажется, что это нормально. Он не знает или не помнит другой жизни. Или даже напрямую связывает это со своим талантом. Мол это что-то вроде цены. Я снова покрутил ручку и сделал пометку «цена таланта». Но теперь он доктор пошатнул его уверенность. Теперь Андрей решает пересмотреть всю свою жизнь и понять, а может так было не всегда? Может в какой-то момент он свернул не туда? Или случилось что-то такое?

Я отвлекся от записей м уставился в потолок. Опять какой-то автофикшн получается. По мимолетному совету врача Андрей будет писать биографию и дальше триста страниц несвязного нытья. Ладно бы Андрей был человеком с какой-то уникальной судьбой, но это... Проблема любой автобиографии сводится как правило к тому, что жизнь в отличии от литературы не работает как цельное произведение. Можно, конечно, дать любой жизни центральную идею, но в большинстве автобиографий идея одна – «я Дартаньян, а все пидарасы».

Тут же я задумался о том, как и на что заменить эту фразу, если надумаю использовать ее в книге. Не хватало еще объясняться потом, мол я имел в виду не геев, конечно, тут речь об абстрактых отрицательных личностях. С другой стороны, если геи усматривают в пидарасах геев, то что я могу поделать? Я, например, лет до двадцати заводился от слова чурка, даже если говорили его не мне. Ровно до тех пор, пока не задал себе вопрос, почему я-то себя с этим словом ассоциирую? Почему я его к себе прилепляю даже тогда, когда в этом нет никакой необходимости?

Ладно, просто биография – это шляпа, но у моего героя все таки есть интересные обстоятельства. Он через работу с биографией пытается понять не псих ли он часом. Или даже не так! Он пытается через собственную историю избавиться от приступов, для того, чтобы доктор отстал и выпустил его из дурки. Надо только немножко подтянуть под это обстоятельства.

Я прикинул биографию Андрея и покачал головой. Простая и логичная проблема. Это просто скучный текст. Кто будет читать про очередное тяжелое детство? Зачем? В чем идея поплакать на тему «мама в детстве недолюбила»? И без меня толпы психоаналитиков заняты рассказами о том, как важно пообижаться на родителей.

Я вдруг с удивлением обнаружил странный факт – навскидку, можно будет посчитать, конечно, но тут ощущение не менее важно чем факт, восемьдесят процентов моих знакомых девушек психологини. И значительная часть мужчин тоже. Я бы даже сказал, тоже психологини. Как скоро, интересно, весь мир превратится в психологов? Это прям какая-то новая религия, что характерно, выросшая на осколках старой.

Психологи находят в каком-нибудь суфизме практику, чуть ее переделывают и понеслась. Новое направление, уникальный инструмент и вообще чудо! Лечит от неврозов, алкоголизма, ожирения и критического мышления. Записываемся на практику, срочно. А потом, что самое удивительное, психологи и сами забывают откуда они это взяли.

Я не без труда вернул себя к работе. Итак, биография и нытье про тяжелое детство. Зачем делать то, что уже делают все? Нужен новый угол не основанный на доморощенную недопсихологию. Это должна быть литература, а не публичный психоанализ.

Я задумался. Идея, наверняка, не нова, к сожалению проверить сейчас не получится, но в этом хоть какая-то идея. Что если взять жизнь Андрея и рассмотреть ее с точки зрения драматургии? Мотивы персонажей, принятые решения, последствия. Чередование зарядов, минимально затратное положительное действие, неадекватная реакция мира. Вот все прям по науке.

Показать не то, как Андрей ноет про свое сложное детство, а пересматривает его по литературным принципам. Тогда вся его биография превращается в некое цельное произведение, а не просто концептуальное нытье без начала и конца. В этом есть смысл.

Я прикинул собственную историю и сразу же возникло две проблемы. Первое – должен быть антагонист. Кто это, если речь идет о биографии? И опять таки – финал. Цельное произведение должно чем-то заканчиваться. Хотя, с этим несколько проще. В случае с Андреем финалом может стать выход из психушки. Излечение. Просто как сумма всех действий в жизни. Да, она еще не окончена, но на данный момент результат таков. Андрей жил, принимал решения и это привело его в психушку, тут он снова принимает какие-то решения, которые из психушки его вытаскивают.

На уровне схемы неплохо, понять бы как это работает на практике. Я вдруг понял, что хожу по изолятору кругами, мысли несутся так быстро, что я не успеваю их отслеживать, возникают то одни, то другие несвязанные образы, сердце колотится. Кажется я наконец-то нашел то, что искал. Нужно собраться и успокоиться.

Я умылся холодной водой, поскреб рукой щетину, прикидывая как выгляжу. По всему получалось, что плохо. Растительность на лице – это прямо скажем не мое. Ладно, что поделать.

Холодная вода несколько успокоила мой разбушевавшийся мозг. Теперь нужно попробовать мою идею на практике. Я возьму одну сцену из биографии и дам ее Андрею. Он ее рассмотрит с точки зрения литературы, при необходимости подкорректирует. А чтобы создать дистанцию, опять таки, он будет писать на о себе, а о третьем лице.

Итак, я в психушке пишу книгу об Андрее, который в психушке пишет книгу об Архане. У Андрея есть уровень реального мира, где он борется со своим расстройством, а вот Архан просто герой, живущий жизнь. Он существует исключительно внутри произведения и представляет собой просто героя биографии.

Я вдруг понял, что почему-то оттягиваю момент работы над конкретной сценой. Наверное потому, что даже знаю, какая первая сцена приходит в голову. Точнее было бы сказать – не выходит из головы, после сегодняшнего бурного утра.

– Ну что, кто смелый, кто будет первым? – спрашивает бабà* (бабà – дедушка на азербайджанском).

– Я!

Либо брат не успел сказать то же самое, что и я, либо его что-то смутило. Но я успел первым. Смело сделал шаг в перед. Все присутствующие взрослые заулыбались. Доктор, кажется, даже сказал что-то одобрительное по азербайджански.

Я смело снял штаны и полез на застеленный белой простыней обеденный стол. Кто-то, кажется тетя Таня, собралась помочь, но бабà ее остановил.

Я лег спиной на стол, тут же кто-то, кажется тетя Таня взяла мои руки в свои и аккуратно но ощутимо прижала к столу. Кто-то другой взялся за ноги. Я оказался распластан на столе буквой Х.

Меня тут же выдернуло из воспоминаний. Я провел удивительную параллель с казалось бы абсолютно случайным выбором имени моего героя и Андреевским крестом. Я даже вскочил с кровати, сделал несколько шагов. Хотелось с кем-то поделиться этим ужасным совпадением. Но никого, конечно, не было, пришлось ограничиться заметкой. Я вернулся к воспоминанию.

Я распластанный на столе пытаюсь посмотреть вниз, в сторону ног, чтобы понять что делает доктор, но кто-то говорит не смотреть, прижимает голову к столу. Тонкая и острая боль простреливает пенис. Я рефлекторно дергаюсь, хочу закрыться руками, но их держат.

– Доктор делает укол, совсем не больно, как комарик укусил, – зачем-то успокаивают меня.

Но больно же. Совсем не как комарик. Я вдруг понял, что меня обманули. Все время рассказывая об обрезании бабà говорил, то это не больно, это буквально как комарик укусит, все займет несколько секунд. Но это неправда. И от ощущения обиды становится только больнее.

– Сейчас подействует укол, ты ничего не почувствуешь.

Я не помню перерыва между этой фразой и началом операции. Я помню только боль. Я закричал так, что все вздрогнули. На меня плохо действует местный наркоз. Я хотел бы им сказать о том, что вышла ошибка, нужен еще укол, что я все чувствую и это очень больно, но не получалось ничего кроме крика.

Я пытался вырваться, закрыть промежность руками, но меня крепко держали. Я не мог видеть, что именно происходит, но очень хорошо запомнил ощущение прикосновения холодного медицинского инструмента к крайней плоти.

Боль простреливает все тело, а не локализуется в каком-то конкретном месте, в глазах искры, изо рта летят слюни, я кричу как будто всем телом, истерично, кажется плачу, скорее всего плачу. Потом, кажется, я потерял сознание на какое-то время.

Когда я пришел в себя, меня не держали за руки. Я сразу же потянулся к паху, но кто-то помешал. Меня снова растянули на столе и снова стало больно. Кричать уже не получалось. Я, кажется, потерял голос. Чего я не могу вспомнить, так это того, как все закончилось. Когда прекратилась боль? Что было потом? Куда меня отнесли?

Я вынырнул из воспоминаний. С сомнением покачал головой. Какую литературную ценность должна нести эта сцена? Но попробовать надо. Я взял ручку и стал писать.

Андрей описывая эту сцену должен выдать какую-то экспозицию. Должен как-то ввести героев, обозначить проблемы и конфликт. Фактически, точка повествования должна быть перенесена из ребенка наружу. Нужен условный сторонний наблюдатель и, что немаловажно, нужен кто-то, кому эту историю рассказывают. Я какое-то время прикидывал, потом стал писать то, что должно получиться у Андрея. Хотя бы в черновом варианте.

Мне тогда было, кажется, шесть лет. Нас с братом, на лето отправили к бабушке с дедушкой в деревню. В небольшое село расположенное километрах в ста пятидесяти от Баку.

Сложно вспомнить в какой именно момент дедушка стал аккуратно рекламировать нам обрезание. Сложно даже вспомнить в каком именно контексте, но ощущение того, что обрезание это хорошо, правильно и вообще его делают все правильные мужчины укоренилось довольно быстро.

Обычно дедушка говорил, что это совсем не больно.

– Вжик и все, как комарик укусит. – усмехался он. – Ну как, будем делать?

– Будем! – в один голос отвечали мы с братом.

Как я потом узнал, дед не согласовал это с моими родителями, что стало темой отдельного скандала. Мама сказала, что больше никогда не отправит меня в Чухур-юрт. Но это все будет когда-то потом.

В какой-то день прямо к нам домой приехал доктор, не говоривший по русски и медсестра. Я не могу понять, почему эта деталь кажется мне важной. Почему память сохранила тот факт, что доктор не говорил по-русски?

Прямо у нас дома, на столе, под которым брат буквально пару недель назад пришпандорил наклейку с Верой Брежневой, в которую был почему-то влюблен, сестра расстелила белую скатерть. Комната превратилась в операционную.

Если рассуждать логически – то мне очень повезло, что я был первым. Брат, услышав как я кричу, убежал. Его еще какое-то время ловили по огородам, а потом, видимо, силой тащили на операцию. Я хотя бы не знал, что меня ждет.

Вообще, сейчас, без интернета, мне сложно понять, как должно реально выглядеть обрезание. Наверняка есть какой-то регламент. Это ведь ритуальное действо.

В моей памяти зафиксировалось, что мои руки держала тетя Таня – друг семьи. Но так ли это на самом деле? Доверил ли бы дед эту роль кому-то? Особенно женщине.

Я отвлекся и снова стал мерить шагами комнату. Впервые в жизни мне пришла в голову странная мысль. А что если это был не религиозный ритуал? Что если он был продиктован исключительно физиологической необходимостью?

Допустим у брата, у себя я ничего подобного не помню, был фимоз. И дед решил, что с проблемой надо разбираться радикально? А раз уж все равно доктор приедет, то почему бы и меня не обрезать?

Не уверен, после обрезания нам подарили золотые цепочки, кулоны в виде серпов и полумесяцев, то есть религиозный контекст все таки был.

С другой стороны – не уверен, что это важно. Независимо от контекста дел принял решение, сделать обрезание своим внукам. Можно по разному оценивать этот поступок, но есть факт.

Я мысленно перенес точку повествования. Прикинул себя на месте деда героя. Как бы я рассказал детям о принятом решении? Как бы я вообще себя чувствовал, понимая что обрекаю их на довольно болезненную процедуру, смысл которой вряд ли могу им объяснить? Ну да, постарался бы получить хотя бы формальное согласие. В этом смысле все достаточно логично.

Но возникает другой вопрос – почему герой согласился? Довольно дурацкий вопрос. Миллион причин. Потому что дед сказал, что это круто. Что обрезание делают все мужчины, а герой хочет быть настоящим мужчиной, кто бы не хотел в свои шесть лет? Опять таки, можно много рассуждать о манипуляции и тому подобном, самое страшное тут другое. Есть точка, в которой герой соглашается. Да, из-за обмана, да он не отдает себе отчета в том, что его ждет на самом деле. Но соглашается.

Он идет на некоторую воображаемую сделку – сделаешь обрезание, будешь настоящим мужчиной. Сделка, конечно, существует только в голове Андрея, на самом деле все не так, но тем не менее. Даже его брат, поняв, что реально происходит убегает. Пытается сопротивляться и бороться, а герой нет.

В этом смысле, есть еще один парадокс. Герой соглашается на сделку и выполняет ее условия. А что было бы, если бы он оказался вторым? Андрей отказался бы от сделки и попытался бы убежать? Конечно, его бы поймали и сделали обрезание, но что тогда? Его сделали таки мужчиной, но насильно?

Я снова сел на кровать и вернулся к записям. С точки зрения литературы – это работает. У нас есть главный герой, мальчик. Дед рассказывает ему о способе стать мужчиной (да способ странный, но для взрослого, для ребенка он звучит вполне нормально). И герой соглашается.

Когда приходит час, он выполняет то самое минимальное положительное действие, говорит, что будет первым и лезет на стол. Сталкивается с неожиданными последствиями своего решения. Тоже абсолютно канонично.

Так или иначе он переживает последствия своего решения. Сомнения, обида, страх, масса всего, но в итоге меняется. Да, может он и не стал мужчиной в каком-нибудь глобальном смысле слова, но явно изменился.

Он узнал, что дед может обманывать, пусть и из хороших побуждений и узнал цену этого обмана. Он четко решил, что сам не будет так делать, в этом смысле он понял чего стоит правда. Иными словами он повзрослел. В этом смысле сделка состоялась, хоть и не так, как он это представлял.

Я прикинул, что за текст получается. Психологичное нытье? Нет, не совсем, это все таки не психология – это литература. Л – литература и Л – логика. История про мальчика, который хотел стать мужчиной.

А еще, теперь Андрей не доверяет врачам, что логично. Я вспомнил сегодняшний эпизод с таблеткой. Вполне логично, что герой регрессирует до уровня шестилетнего ребенка от одного только вида докторов.

Ладно, с литературной основой происходящего с Андреем в этой сцене мы разобрались. Более-менее работает. Но во первых нужно применить это на всю жизнь Андрея, а во вторых, сделать из этого произведение про Архана.

Вот Андрей переосмысливает свою жизнь и помещает в нее своего героя. Но по прежнему непонятно, к чему все это должно прийти. Кто антагонист в истории про жизнь? Каким должен быть финал и что получится на выходе?

Первое, что приходит в голову, судя по этой же истории, почему-то сказка. Получается, что Андрей сидит в психушке, пишет сказки про Архана и так пытается справиться с маниакально-депрессивным расстройством?

Ну может ему тогда и стоит посидеть в психушке-то? Звучит достаточно безумно. Цель – не самопсихотерапия, цель – законченное литературное произведение. Будем считать, что это эксперимент по превращению жизни в литературу. И пока он не совсем складывается в логичную схему, хотя и есть несколько удачных идей.

И я, конечно, совсем упустил один важный момент. Андрей пишет про Архана, а значит история должна пройти сквозь, скажем так, фильтры Архана. Что он за человек? Чего он хочет? Как видит этот мир? Какая у него цель?

Понятно, что он скорее субличность Андрея, поэтому, конечно, не будет биографической разницы. Но как только что стало ясно – восприятие одной и той же истории в корне меняет ее суть.

Архан, или все же Орхан? Что же у меня с именами? Ладно, потом разберусь, особенно учитывая, что с Андреем получилось довольно красиво. Итак Архан. Он так же как и Андрей писатель. И вся история его жизни – это история писателя. Главное отличие – он не попадал в психушку.

Нет, думаю главное отличие не в этом. Если история Архана, это биография Андрея изложенная по литературным канонам, то главное отличие в другом. То что Архан не попадает в психушку – это следствие какого-то другого мировосприятия. Если все в его жизни мотивированно, логично и происходит на основе принятых решений, как принято в литературе, значит он уверен, что все что с

ним происходит – его рук дело. Что так и должно быть.

Это он, будучи мальчиком, принял решение заключить сделку с дедом, чтобы стать мужчиной. Тут я хмыкнул, а с дедом ли заключена сделка? Почему я старательно обхожу всю религиозную часть обрезания? Что если Архан заключил сделку не с дедом, а с богом? Опять таки, восточный колорит тут вполне уместен. Мальчик говорит с богом через своего деда. Дед в этом случае вообще имеет довольно опосредованное значение.

И вот по этому принципу выстраивается полусказочная, пропитанная шепотом востока история Архана. Живущего в России, но все еще слышащего голос ветра в пустыне и треск костров в лагерях кочевников. Вся его жизнь подчинена идее видеть и записывать истории. Даже если их никто не прочтет. Даже если не останется никого, кто бы мог читать.

Открывшаяся дверь изолятора выдернула меня из красивых видений. Я судорожно захлопнул книгу, в которой делал пометки, зажав ручку между страницами.

– Обед! – в палату вошел санитар с подносом, он кажется, ничего не заметил.

– Что там? – зачем-то спросил я.

– Суп. – буркнул он, потом почему-то сменил тон и почти любовно добавил, – И плов.