Суицидальные мысли
June 9, 2021

19

Я открыл глаза и понял, что Розенбаум явно хотел сказать что-то еще, но как будто сдерживал себя. Мне даже показалось, что он злится. На лбу у него появились складки, усы встопорщились и он стал похож на моржа в докторском халате. Осталось только клыки выпустить. Или бивни. Что там у моржей? Он встал со стула и молча вышел из комнаты досуга, в дверях столкнувшись с Денисом, возглавлявшим делегацию психов. Не смотря на разницу в габаритах санитару пришлось уворачиваться от идущего напролом моржа в халате. Все таки субординация у них тут армейская.

Делегация психов расселась по стульям и хотела приступить к первому пункту повестки встречи, но Денис включил телевизор. Зловещий ящик мгновенно приковал всех к себе.

– Армянская сторона отрицает сообщения о тяжелых потерях, – сообщил диктор, а на экране показали азербайджанский беспилотник.

Я встал и быстро вышел из комнаты досуга. В палату идти не хотелось, там сыч страдает по боженьке и мопс по литературе. И куда податься? В туалет видимо.

В дверях туалета я зацепился за что-то ногой и чуть не упал, но все таки устоял на ногах. Обернулся чтобы посмотреть что мне помешало и увидел тощего. Он стоял у косяка, между раковиной и стеной, бесстрашно улыбаясь и глядя мне прямо в глаза. Это он мне засаду что ли устроил? Стоял тут и ждал, когда я пойду отлить? Исключительная целеустремленность, а главное место правильно подобрал. Проще всего застать человека беззащитным именно в туалете. Со спущенными штанами особо не повоюешь. Да и внимание занято не окружением. Тощий прямо таки диверсионную операцию по захвату языка провел.

– Иди в жопу, – отмахнулся я и отвернулся.

– Ссыкло! – почему-то обиженным тоном заявил тощий.

Я медленно повернулся обратно и посмотрел на него. Он чуть наклонил голову и рассматривал меня, как будто пытаясь понять сработало ли.

– Ссыкло! – повторил он и улыбнулся.

– В каком-то смысле ты прав. – посмотрев в сторону комнаты досуга ответил я сам себе, а не ему.

– Ссыкло!

– Заело что ли?

– Давай попиздимся, че ты?

Интересно, а почему он не бьет первым? Я шагнул ближе к нему и утвердительно кивнул.

– Ну давай.

Тощий обрадовался, вскинул руки, вставая в то, что считал стойкой. Руки он задрал так высоко, что не смог бы нанести ни одного хорошего удара. Локти выше уровня глаз. Это было скорее похоже на попытку укрыть голову от ударов сверху.

– Ну, бей. – приказал я.

Он растерялся, выглянул из-за рук с сомнением.

– Руки ниже опусти! Колени в полусогнутое положение. – я дернул его на себя, показывая, насколько он неустойчив, потом толкнул обратно, восстанавливая его же равновесие, – Шире ноги!

Я еще пару раз дернул его вперед-назад. Его мотыляло, но наконец он зафиксировался.

– Руки ниже! Ниже еблан! Челюсть открыта! – я легко шлепнул его ладонью по подбородку. – Бей.

Он так и стоял, не предпринимая никаких попыток меня ударить. Еще и зажмурился.

– Глаза открой. Бей я сказал. – я злился все сильнее, – Я тебя убью, если не ударишь. Утоплю в сортире.

Тощий поверил, испугался, губы задрожали. Он неловко, как ребенок ткнул неплотно сжатым кулаком вперед. Я легко отвел удар в сторону и дал ему пощечину.

– Глаза открой, еблан. На меня смотри. Да не на руки, в глаза мне смотри! Бей. Еще, сильнее бей!

У него получалось очень плохо. Просто отвратительно. Он больше напоминал надувную куклу у заправки, которая мотыляется во все стороны и машет руками. И это доводило меня до исступления. Вояка хренов.

– Ты пиздиться хотел?! Ну бей! Давай, в кадык мне ударь, чтобы я хрипел и задыхался. В кадык я сказал! В глаза мне смотри! По яйцам бей! Никуда попасть не можешь? Сближай дистанцию отгрызай нос и губы, выдавливай глаза! У тебя же две руки! Ну!

Тощий заплакал. Закрыл голову руками и сел на пол. Мне с трудом удалось сдержаться и не пнуть его. Я сел перед ним на корточки.

– Хреновое чувство да?

Тощий, конечно, ничего не ответил. Такт и сидел закрывая голову руками и тихонько завывая.

– Это называется слабость.

Я встал и вышел из туалета. Кое в чем он прав, конечно. Нужно довести дело до конца. Почему-то прострелило болью правое ухо, а потом оно наполнилось тонким звоном.

Я зашел в палату, молча взял с тумбочки мопса мою книгу и отправился в комнату досуга. Там все еще продолжался выпуск новостей, но теперь освещали небывалые успехи в экономике. Психи находили эту информацию удовлетворительной и успокаивающей. Растеклись по стульям, автоматически став похожими на политбюро. Даже лица как бы оплыли.

– Дай ручку, – попросил я Дениса.

Он отвлекся от телевизора, посмотрел на меня и ничего не спрашивая полез в карман. Я сел за стол, достал из стопки чистый лист и стал крутить ручку в пальцах. Что писать-то? Я потер звенящее ухо и поморщился. Что за напасть?

Итак, проблема за пределами памяти Андрея. Очевидно, что в этом случае искать ее надо где-то в биографии отца. Но тут есть проблема. Я почти ничего о нем не знаю. Точнее не знаю до определенного возраста, а что-то мне подсказывает, что искать надо там. На войне. А про войну отец ничего не рассказывал.

Фактически я знаю только три факта. Он служил срочную службу в спецназе и успел поучаствовать в попытке СССР потушить грузино-осетинский конфликт. После службы он сразу же был призван в наспех сколоченную армию только что ставшего независимым Азербайджана. Фактически приехал с войны на войну. И последнее, что я знаю – он потерял руку во время Карабахского конфликта. Вот и все.

Не зная что делать я записал три факта на листке. Потом нарисовал кривой треугольник. Потом закрасил его. Работе это, конечно же, не помогло. Я в очередной пожалел о том, что телефон разбит. Можно было бы хотя бы погуглить что-то про ту войну. Почерпнуть какие-то факты.

Я снова вспомнил слова мопса. Литература – это не жизнь. Это в некотором смысле освобождает. Я же могу создать героя, прототипом которого станет мой отец. И наделить его какой угодно биографией. Литература – это не жизнь.

Я прикинул, сколько лет моему герою. Если институт он не заканчивал, то скорее всего срочную службу он проходил лет в восемнадцать или девятнадцать? Я вдруг вспомнил, что отец учился в каком-то училище. Что-то связанное с легкой промышленностью. Ну, допустим ему двадцать. Значит из армии он вернулся в двадцать два.

Я делал пометки и снова стал что-то рисовать. Меня не очень радовала перспектива создать героя и отправить его на войну. Клянусь, если я напишу еще хоть одну книгу – она будет про счастье, любовь и сплошное добро. В ней не будет происходить вообще ничего. Просто всем будет хорошо. И смешно.

Итак, двадцатидвухлетний пацан во время службы видит, как живущие рука об руку грузины и осетины вдруг оказываются в состоянии войны. А вернувшись домой сам оказывается в гуще такого же конфликта. Азербайджанцы и армяне, недавно мирно жившие вместе начинают убивать друг-друга.

Я вдруг вспомнил один эпизод. Очевидно отец рассказывал его, хотя я и не помнил, когда именно это произошло. Кажется это происходило недалеко от Цхинвала. Советские войска пытались контролировать перемещение оружия в регионе и для этого установили блокпосты. На одном из таких постов оказался отец. В задачу подразделения входило досматривать проезжающие машины на предмет незарегистрированного оружия.

Военный блокпост – это не шлагбаум и гаишник. Это огневая точка с крупнокалиберным пулеметом, укрепление рассчитанное на ведение боя в окружении и бетонные блоки, установленные в том числе непосредственно на дороге. Это делается для того, чтобы подъезжающие машины вынуждены были сбрасывать скорость, объезжая препятствия.

И однажды подъезжающая машина не сбросила скорость, а напротив – ускорилась, отчаянно маневрируя между блоками и приближаясь к посту. На приказы остановиться водитель не реагировал, выстрелы в воздух ни к чему не привели. Пулеметчик был вынужден открыть огонь. Первейшая задача солдата – выжить. В уставе вполне конкретно написано, что делать в таких случаях. Машина может быть заминирована.

Пуля, выпущенная из КПВТ при попадании в человека отрывает конечности или разрывает тело. Машину она не просто прошивает насквозь, а буквально вырывает куски железа, размером с голову. У отчаянного водителя не было шансов. Двигатель разорвало, машина остановилась. Блюющий водитель вывалился из нее на асфальт.

Позже оказалось, что он ехал со свадьбы друга. Пьяный, конечно. Увидел пост, испугался, что отнимут права и решил проскочить. Его удачи хватило для того, чтобы остаться в живых и даже ничуть не пострадать. А его жена такой удачливостью похвастаться не могла. Блевал в тот день не только пьяный водитель, но и весь блокпост.

Снова прострелило ухо. Я вынырнул из мыслей и скривился. Звон стал настолько громким, что я не мог разобрать ни одного звука доносящегося с правой стороны. Я написал на бумажке «кто отдал приказ». Зачем-то несколько раз обвел эту фразу.

По телевизору показывали какое-то политическое ток-шоу. Собравшиеся в студии люди, кажется, обсуждали какие-то проблемы сообщества мулов и ослов. По крайней мере говорили они на ослином. Что-то ревели с разными интонациями. Мне даже показалось, что у них ослиные уши.

– И-ааааа! – заревел мужчина с красным галстуком.

– Иа, иа, иа! – затараторил его оппонент.

Я закрыл глаза и потер лицо рукой. Ну так и вправду недалеко до дурки. Надо как-то притормаживать свою фантазию. Меня кто-то потряс за плечо. Оказалось, что это Денис. Наверняка он звал меня до этого, но я не слышал, потому что он сидел справа.

– Ужин, говорю. Пойди погуляй пока.

Психи покидали помещение. Какой-то санитар двигал столы. Я кивнул соглашаясь. Аккуратно собрал листы, вернул ручку и вышел из комнаты досуга.

Помимо истории отца меня занимал еще один вопрос. Архан, родившийся до Андрея. Хотя мне казалось, что я не могу контактировать с ним напрямую. Это значит, что есть какое-то другое условие? Не касающееся Андрея. Какая-то ошибка выжившего?

Я вошел в палату и едва не вскрикнул. На койке недавно выписавшегося горизонтального лежал мертвый мужчина в военной форме. На том месте, где у горизонтального была опухоль у него было выходное отверстие от пули. Я тут же зажмурился и привалился к дверному косяку. Досчитал до десяти и открыл глаза. Конечно же никого там не было. Надо тормозить воображение, срочно.

– Все в порядке? – спросил у меня мопс, проследивший мой взгляд и не понимающий, что же я увидел.

– Мы в дурке.

– Ну... – смутился он.

Я положил книгу на тумбочку, лег на койку и отвернулся к стене. Закрыл глаза и тут же уснул. К счастью мне ничего не снилось. Последний раз я так спал в армии. Тот самый случай, когда между командой «отбой» и командой «подъем» не существует времени вообще. Разбудил меня мопс. Он аккуратно потряхивал меня за плечо.

– Там ужин...

– Угу.

Я резко сел и сразу же понял, что вымок насквозь. Даже по лицу течет пот. Я посмотрел на мопса, на его лице явно отражалась тревога.

– Что?

– Совсем плохо? – сочувственно спросил он.

– Баня приснилась. – отмахнулся я, – С девками. И знаете что самое страшное?

– Что? – опешил мопс.

– В бане был Лев Николаевич.

– Толстой? – совсем растерялся Мопс.

– Угу.

– Так и что страшного?

– Он бородой запутался у девки в волосах, ну, которые там. – Я указал себе на пах, – Представляете в каком положении оказалась русская литература?

– Какая возмутительная чушь! – побагровел мопс, крутанулся на месте и пошел на ужин.

Я улыбнулся, но тут же скривился. Снова прострелило ухо. Опять зазвенело. Да когда ж это кончится? Я встал с кровати, подошел к сычу. Потряс его за плечо. Он, как и ожидалось, не реагировал.

– Пошли братан, надо есть. Потом разберешься в ваших отношениях с боженькой.

Сыч никак не отреагировал. Я вздохнул, лег на бок прямо перед ним, закинул его руку себе на плечо и перекатился с кровати, одновременно вставая на ноги и поднимая сыча за руку.

– Ну значит так пойдем.

– Да я сам. – вдруг сказал он.

Я отпустил его руку. Сыч пошатнулся, пришлось поддержать за локоть. Он смотрел на меня удивленными глазами и то открывал, то закрывал рот, как будто не зная что сказать.

– Ну так пошли.

Первое, на что я обратил внимание зайдя в столовую – быстрый испуганный взгляд тощего. Он понял, что я его вижу и весь сжался. Я покачал головой. Переборщил.

Мопс сидел не на своем обычном месте, а в дальнем углу. Всем своим видом он демонстрировал возмущение моей безобидной шуткой и я решил к нему не подсаживаться. Подавится еще.

Мы с сычом молча сели за стол. На ужин давали макароны, чуть посыпанные сахаром. Это сочетание всегда казалось мне странным. Я закинул в рот одну макаронину и тут же выплюнул ее. На вкус как земля. Я уставился в тарелку, потом осмотрелся. Все вокруг радостно жевали. Даже сыч закидывал макарохи в топку, хоть и без видимого удовольствия.

Ну не могут же все с таким наслаждением есть что-то, на вкус неотличимое от земли. Я предпринял вторую попытку. Но ничего не изменилось. Стало только хуже. Сахар захрустел на зубах, делая сходство с землей абсолютным. Я отложил ложку, одним махом выпил чай и сдал посуду.

Через минуту я поймал себя на том, что аккуратно заглядываю в палату, опасаясь увидеть мертвеца на месте горизонтального. И это стало последней каплей. Мне стало понятно, что кукуха у меня поехала окончательно.

Я развернулся и пошел в ординаторскую. Уверенно и настойчиво постучал в дверь. Примерно через пятнадцать секунд мне открыли. Мне повезло, передо мной стоял Розенбаум.

– Дайте мне лекарство. – выпалил я и протянул руку.

– Какое? – не понял он.

– Ну какое вы там выписали!

– Вам выдаст его сестра перед сном. – Розенбаум смотрел на меня со странным выражением лица. Как будто впервые увидел.

– Ну можно же чуть-чуть ускорить процесс?

– Да что происходит?

– Мне плохо, не видно разве?!

Он осмотрел меня с головы до ног и кивнул. Вышел из ординаторской и прикрыл за собой дверь.

– Выглядите не очень хорошо. А что происходит?

– Меня трясет, видите? – я вытянул руку, показывая как она дрожит, – Буквально трясет.

– Почему?

– Это вы доктор, а не я. Вы говорили надо пить таблетки? Я готов!

– Боюсь это не совсем так работает. Таблетки подействуют дней через 10.

– Ну дайте то, что подействует быстро! – застонал я.

– А что должно произойти-то? Что лечим?

– Я не знаю, мне плохо! Я схожу с ума!

– Почему вы так решили?

– Мне мерещится какая-то ерунда, меня трясет, мне плохо, не видите разве?!

– Что вам мерещится?

– Мертвый мужик. – я потер лицо ладонью, – Не знаю его даже.

– Где? В каких обстоятельствах?

– Лежит на койке того бедолаги, который... – я рукой изобразил опухоль на затылке.

– Все время лежит?

– Нет, на секунду померещился.

– Бывает. – отмахнулся Розенбаум, – Тем более у писателей.

– Да вы издеваетесь? – возмутился я.

– Ничуть. Такое бывает. Ваша психика активно реагирует на происходящее. Вы столкнулись с довольно непритязательной реальностью, а вдобавок еще и книжку пишете. Мне надо привести вам в пример Флобера?

– Не надо, – фыркнул я и снова потер лицо.

– Меня больше смущает ваша реакция. Неужели никогда раньше вам ничего не мерещилось?

– Мерещилось. Просто... Не знаю даже... Сейчас это другое.

– Ну попробуйте объяснить.

– Это как будто не мое, понимаете? Я как будто... Вижу что-то чужое.

– Чье, например? – Розенбаум странно прищурился.

– Отца, например! – я всплеснул руками, – Ну чье еще-то.

– А что вы сейчас пишете? – уточнил он.

– Главу про него. – безнадежно ответил я.

Розенбаум не стал это комментировать. Он вздохнул, снова осмотрел меня и заговорил спокойным тоном.

– Таблетки не лечат. Таблетки снимают симптомы. Они просто помогают человеку соприкоснуться с реальностью. Дают ему силы для того, чтобы лечиться, понимаете?

– Какой вы душный, – вздохнул я.

– Работа такая. А что до уколов, не вижу для этого необходимости.

– А давно мы поменялись ролями?

– Ну как только вам стало страшно, вероятно. – он воинственно встопорщил усы, – Вы сразу стали искать куда бы сбежать. В препараты, в данном случае.

– Я устал убегать. – сказал кто угодно, но не я.

– Это хорошо. Больно, тяжело, но хорошо. – вздохнул Розенбаум. – Чем еще могу помочь?

– Что-то мне подсказывает, что никто не может мне помочь.

– Ну, самое важное придется делать самому. Все главные сражения в жизни происходят один на один.

– Ой, давайте только без этого пафоса. – я закатил глаза, развернулся и пошел было в палату, но увидел очередь у процедурного кабинета.

Психи выстроились на прием лекарств. Мне тоже пора. Я встал в хвост змеи, питающейся успокоительными, антидепрессантами и прочими продуктами фармакологических компаний. Терпеливо дождался, пока я эволюционирую из хвоста в голову и вошел в кабинет. Сестра сверилась со списком, выдала мне чашку с водой и таблетку. На этот раз просто белую, без изысков. Я закинул ее в рот, подавил желание разжевать и запил. Гордо показал сестре язык. Причем сделал это с таким энтузиазмом, что если бы рядом оказался маори, он бы принял меня за своего и пригласил бы исполнить хаку.

Я вернулся в палату, быстро разделся, улегся в кровать и накрылся с головой. Кажется даже стал просить все возможные высшие силы наслать на меня сон. Не сработало. Я очень долго лежал с закрытыми глазами, но ничего не получилось. Сон не пришел. Хуже того, периодически простреливало ухо, причем с каждым разом как будто сильнее.

Мало-помалу я стал возвращаться к мыслям о книге. Меня как будто засасывало туда. Это похоже на ощущение, когда смотришь на что-то отвратительное, но не можешь отвернуться. Я не думал о чем-то конкретном, просто как бы прокручивал разные образы, связанные с моим героем.

Вот он бежит через простреливаемое пространство. Ноги жжет от усталости, легкие от недостатка кислорода, пот щиплет глаза. Вокруг что-то свистит. Но если свистит – значит не твоя, свою пулю не услышишь. Глухо бухнул минометной разрыв и человеку справа спереди распороло живот. Кажется даже было видно мелькнувший осколок и образовавшуюся кровавую взвесь. Из вспоротого живота посыпалась требуха. Останавливаться нельзя – тогда точно конец. Бедолага хватает свои же кишки руками, но всего не удержать. Что-то волочется за ним по пыли. А он бежит.

Он уже потом потеряет сознание. В относительно безопасном месте. Потом будет полевой госпиталь, где его требуху будут натурально промывать в тазу. Потом зашьют. И ничего. Будет жить. Осколок просто вспорол живот, не задел вообще ничего.

А вот кому-то не повезло. Маленькая пулька в живот. Ничего вроде бы особо впечатляющего. Сепсис. Почему так бывает?

Я понял, что провалился в сон и смотрю набор военно-патриотических кошмаров. Разбудил себя, собрав все силы и некоторое время лежал, слушая звуки ночной дурки. Они как бы фиксировали меня в реальности. Восстанавливали в нормальной системе координат.

Итак, литература это не жизнь. Нужно ответить на два вопроса. Нужно хотя бы придумать обстоятельства, создавшие чудовище. Потеря руки? Все, что я знаю, что у моего героя взорвался в руках гранатомет. И это невероятное везение. Небывалое и абсолютно невозможное. Я бы даже сказал сказочное. Да литература – это не жизнь. Жизнь намного невероятнее.

Я почему-то очень живо представил этот момент. Взрыв, оглушение, дезориентация. Все плывет перед глазами, звенит в ушах. Невозможно сообразить, что происходит, где ты, даже кто-ты. Взгляд упирается в то, что осталось от руки. Кровавая культя на месте кисти и длинная лента кожи, на которой висит большой палец. Вот и все, что осталось.

Меня затошнило. Ну вот и ответ на вопрос, почему простреливает ухо. Уже поздно останавливать свое воображение, даже если бы это было возможно. Теперь нужно успеть найти ту самую точку и все ответы. Успеть пока я совсем не свихнулся.

Наступать в горах почти невозможно. Хотя бы потому, что ты всегда под обстрелом. Негде передохнуть, спрятаться, зажаться. Нужно бежать со всех ног до самого конца. В гору. Откуда в тебя стреляют. Нужно делать то, против чего протестует сознание и организм. Нужно метаться влево-вправо и продолжать бежать в гору.

– Гиждыллахи! – ругнулся кто-то глядя на часы.

Артподготовка должна была начаться десять минут назад. Но не началась. И никто не знает почему. Но все хорошо знают другое, наступать без артподготовки – это гарантированный конец. Все погибнут. Есть надежда, что еще отстреляются до начала штурма, но она стремительно тает. Стрелка на часах превратилась в стрелку отмеряющую время жизни. Щелк-щелк-щелк – пятнадцать минут. Больше никто не ругается. Кажется никто даже не молится. Все думают о чем-то. Странно, что в бой пойдут все вместе, а умирать все равно в одиночестве.

Звучит команда. И тело, привыкшее команды исполнять слушается без участия мозга. Само несет вперед. Сразу же не хватает воздуха, отказывают мышцы, но это только в начале проблема. Потом сознание сужается до одного шага. Нет никакого будущего и прошлого, есть один шаг, который надо сделать, чтобы не упасть. Потому что упасть – это превратиться в неподвижную мишень. Влево, вправо, влево, влево, обязательно неритмично, нечитаемо и еще быстрее, еще. В ушах стучит так, что не слышно выстрелов. В воздухе кровавая взвесь, иногда она чувствуется даже во рту и в носу. Солдаты буквально вдыхают своих погибших товарищей. И нужно бежать еще быстрее, потому что остается все меньше людей, а значит и меньше мишеней для врага. Тело болит от напряжения так сильно, что сложно представить, что бывают еще какие-то ощущения.

Расстояние броска гранаты. Щелкают запалы, стреляют почти в упор. Первые разрывы и кто-то даже в рукопашной. Брызнула кровь, прямо в глаза. Они дошли до высоты. Снова чудо.

Взрыв, но не гранатный. Еще один. Тело само падает в сторону и закрывает голову руками. Над головой свистнуло. Но это не пуля и не минометный осколок. Это осколок от «града». Железка размером с крышку от кастрюли. Кого-то разрезало напополам. Все становится черным от взлетающей в воздух земли. Земля везде, даже во рту. Скрипит на зубах. Взрывы сливаются в один бесконечный взрыв. Конец света, все ревет и трясется, неизвестно где небо, а где земля, жив ты или мертв, а если мертв, то жил ли когда-то. По ним бьет своя артиллерия. Они чудом взяли высоту и всех их убьют свои же.

Я пришел в себя от того, что меня трясут за плечо. Надо мной склонилась сестра.

– Очнулся, сказала она кому-то и отстранилась.

Рядом с ней стоял доктор Гусейнов. Он пощелкал у меня над лицом пальцами.

– Как себя чувствуете?

– Сделайте что-нибудь. – хрипло попросил я.

– Как себя чувствуете? – повторил он.

– Плохо. Дайте мне что-нибудь, пожалуйста. Видите же.

– Будет опять кричать, позовите меня. – сказал сестре Гусейнов, – Пока ничего не давайте.

– Почему? – чуть не заплакал я.

– У лечащего врача своего спросите.

Он ушел. Сестра посмотрела на меня растреянно, не зная что предпринять. Я повернул голову. Мопс сидел на своей койке и смотрел на меня своим фирменным печальным взглядом. Даже сыч и тот перешел в вертикальное положение. Сестра положила мне руку на лоб. Рука оказалась удивительно холодной. Почти обжигающей. Это как будто привело меня в чувства. Я резко сел. Стал искать ногами тапочки.

– Вы куда? – спросила сестра.

– В туалет.

– Санитар вас проводит. – она обернулась и махнула кому-то.

Оказывается в дверях стоял Денис. Как его можно было не заметить? Он подошел к моей койке и стал молча ждать меня. Я медлил и возился с одеждой до тех пор пока сестра не вышла из палаты.

– По братски, прикроешь?

– Смотря что надо. – ответил Денис.

Я взял из стопки несколько чистых листов и сунул их под кофту.

– Ручка с собой?

– Угу.

– Пошли.

Как и планировалось Денис проводил меня в туалет. Там я достал из-под кофты листы и попросил его

– Дай ручку, пожалуйста.

– Тебе че, приспичило прям? – удивился Денис, но ручку дал, – Тока это, я около тебя буду, а то ты ее засунешь себе куда-нибудь.

– Хорошо.

Я закрыл крышку унитаза, положил на нее листы и сел на корточки. Получился импровизированный столик. Лучше чем ничего. Надо писать, пока еще могу.

Я не понял, как оказался в полку. Так не бывает. После того, как отрабатывают грады – живых не остается. Только пепел. Кто-то помог мне выгрузиться из машины. Вокруг шумели, что-кричали. Меня куда-то вели. Около штаба в кругу стояли люди. Передо мной круг разомкнулся и я увидел, что в центре толпы на коленях стоит какой-то мужчина с артиллерийскими петличками. Лицо в пыли и слезах. Глаза уже почти заплыли. Били его, видимо, от души.

– Что я могу сделать? – завыл он, – Хотите убейте меня! Что вы мне сделаете, чего я сам себе не сделаю?!

Кто-то подтолкнул меня к этому бедолаге. Он попытался рассмотреть меня через щелочки заплывших глаз. Но скорее понял по стихающим вокруг разговорам, чем увидел. Заплакал еще сильнее. Все замолчали. Я почувствовал, как кто-то взял меня за руку и вложил в нее пистолет, а потом направил его на голову мужчины с артиллерийскими петличками. Он все еще плакал, а я вдруг понял, что я мертв. Погиб под артобстрелом как и все остальные. А это ад. И мы с этим бедолагой будем вечно убивать друг-друга. Я перехватил пистолет и протянул его мужчине с артиллерийскими петличками. Он непонимающе уставился на него, потом на меня. Толпа вокруг что-то одобрительно зажужжала. Мужчина с артиллерийскими петличками взял пистолет и вдруг приставил его к своей голове. И выстрелил.

Я не знаю сколько прошло времени, прежде чем я пришел в себя и понял, что произошло. Сознание собиралось какими-то частями. Как будто я разбился на миллион осколков, а теперь складывал то, что смог найти. И склеивал все это обидой, болью, отвращением и ненавистью. Это были настолько непереносимые чувства, что я снова рассыпался. Я просто не мог это пережить. И тогда появился он. Для него, пронизанного мудростью и мужеством все произошедшее – всего лишь урок. Важный, ценный, но урок. Все что произошло было нужно ему, чтобы показать чего стоит слово. Никто не знает, почему артиллерия ударила позже, но это не важно. Архан не обижается, потому что все, что происходит с ним – его ответственность. Это был болезненный урок, но важный. Мужчина с артиллерийскими петличками остался мужчиной до конца. Настоящим воином, готовым нести ответственность за свои поступки. Архан может только отнестись с уважением к его мужественному решению. Архан поможет мне. Архан знает, что надо делать. Архан пришел, чтобы убить чудовище.

Я пришел в себя. Лист покрывали почти нечитаемые каракули, там и тут расплывшиеся из-за слез. Но я смотрел не на каракули, а на свою правую руку без кисти.