Суицидальные мысли
June 7, 2021

18

К тому моменту как я поставил последнюю точку Денис заснул. К его чести он довольно долго боролся со сном, но все таки пал в неравном бою с книгой. Положил голову на сгиб локтя и стал ритмично посапывать.

Если бы сейчас на вверенной ему территории комнаты досуга психи решили бы организовать диверсию, к примеру вскрыть клетку с телевизором и украсть оттуда Соловьева, санитар бы не смог им помешать.

Я представил как психи достают из экрана Соловьева и он почему-то радостно плачет, обнимается со всеми и благодарит своих спасителей. Рассказывает как ему было плохо, как его заставляли жить в маленьком экранчике. А потом они все празднуют воссоединение за настольными играми.

Или наоборот. Они берут его в плен и прячут под кровать. После чего пишут коллективное письмо султану. Требуют вертолет для побега, миллион жвачек “Love is” и Оскар для Ди Каприо.

Я встал из за стола, положил исписанные листы к остальным. Денис тут же проснулся, вскинулся и нахмурился, делая вид, что понимает что происходит. Было бы даже убедительно, если бы не диаграмма сна на лице.

– Спасибо. – я протянул ему ручку.

– Ага. – он поморгал и все таки проснулся, – Все?

– Да.

Я повернулся и пошел к выходу из комнаты досуга. Денис меня окликнул.

– Книгу-то забери!

– Оставь себе.

Я встретился взглядом с мопсом, который в отличии от санитара не заснул за книгой. Что и понятно. Он смотрел на всю эту сцену со спокойным интересом.

– Ты чего? – спросил Денис с тревогой, – Че ты бесоебишь-то?

– Мне можно, псих же.

Он глупо хохотнул, найдя фразу забавной. Я снова двинулся к выходу но он снова меня окликнул.

– Я тебе занесу попозже. Нормальная книжка, ты не это... Сморило просто...

Звучало это удивительно жалко. Я вышел из комнаты досуга и пошел в палату. Навалилась усталость и сонливость. Нельзя сказать, что сегодня ночью я спал. Это что угодно, но не сон. Это что-то отнимающее силы, а не прибавляющее.

Я рухнул на койку, отвернулся к стене и мгновенно заснул. И мне ничего не снилось. Или снилось, но это был долгожданный обычный, спокойный, не запоминающийся сон.

В какой-то момент меня разбудил голос Розенбаума. Он приказывал кому-то меня не будить. Мне это показалось очень ироничным и домашним что ли. Как будто я заболел в воскресенье ночью, а под утро, буквально за несколько минут до того, как в комнату войдет бабушка чтобы разбудить меня в школу я проснулся. Не совсем проснулся, скорее лежу в полудреме и надеюсь, что меня не заставят выбираться из под теплого одеяла в темный, грязный, зимний космос панельных районов. Я слышу как в соседней комнате мама и бабушка обсуждают нужно ли меня будить. Температура мол, хоть и небольшая, но все таки есть. Может лучше пусть дома останется?

Я тут же представил себя на их месте. Вот лежит в кровати приболевший ребенок. Отправить его в школу или нет? Такое решение может принять только взрослый, но взрослых нет, они все уже постарели и умерли, есть только я. А я не знаю, что делать.

В школу меня так и не отправили. Поэтому мне понадобилось довольно много времени, чтобы сообразить, что я не дома, а в психушке. Я сел на койке и долго растерянно осматривал палату. Мозг как будто заново идентифицировал все вокруг.

Вот лежит на кровати молодой парень с неестественно неподвижным для бодрствующего человека лицом. Это сыч. И потом возникала вся его история, все факты, которые мне о нем известны. Что странно – я с одной стороны вспоминал кто он, с другой – как будто терял связь с реальным человеком, начиная воспринимать его скорее как сумму своих знаний и представлений.

Сыч выглядел точно так же как при нашей первой встрече – плохо. Почему-то вернулся в категорию горизонтальных, хотя и был уверен, что его вот-вот выпишут. Интересно, с чем связан такой регресс? Неужели разговор с мопсом его так разложил?

Мопс, кстати, сидел на своей койке и читал мою книгу. Судя по тому, что он добрался до рукописных листов я спал очень долго.

В палату вошел мужчина в черном деловом костюме и я не сразу узнал в нем сержанта. О воротник и манжеты его рубашки можно порезаться, даже если просто неосторожно смотреть на них. А в наполированных до зеркального блеска туфлях отражается прекрасное светлое будущее.

Сержант подошел к своей тумбочке, открыл ее и заглянул внутрь. Параллельно он говорил с кем-то по телефону через наушники.

– Завтра выхожу. Да. Мне нужны данные по этому мероприятию. Положите на мой стол в синей папке. Еще мне нужен отчет по прессе. Да, в черной папке. – он наконец нашел то, что искал.

Как ни странно – это оказалось обручальное кольцо. Сержант надел его на палец и пару раз сжал кулак, как бы проверяя не мешается ли, достаточно удобно сидит, не нарушает какой-нибудь ГОСТ, согласно которому зазор между кольцом и пальцем не должен превышать столько-то миллиметров.

– До связи. – заявил сержант собеседнику и нажал пальцем на наушник, на секунду сделавшись похожим на какого-то секретного агента.

Он осмотрел палату, встретился со мной взглядом и улыбнулся из вежливости. Я почувствовал себя жалким на его фоне. Мятый, небритый, в спортивном костюме с вытянутыми коленками.

– Ну что, до новых встреч? – усмехнулся сержант.

– Я бы предпочел в другой обстановке. – ответил мопс, – Но буду рад встретиться и тут.

– А как вы так... Быстро? – спросил я зачем-то.

– Я всегда на две недели ложусь. – Сержант пожал руку мопсу и направился ко мне. – Я же говорил, что скоро выписываюсь.

Я только сейчас понял, что он даже в дурку заезжает на определенный срок. И наверняка по определенному расписанию, чтобы рабочие процессы не нарушать. Да еще и к конкретному врачу, вероятно.

Я задумался, а что собственно изменилось в нем? Он такой же идеальный, педантичный и организованный, как и пару дней назад. Вот он вернется на работу и там, наверняка, все будут рады, что пришел человек у которого все систематизированно, отлажено и буквально разложено по папочкам. То есть здоровый человек это псих, который умеет использовать свою болезнь себе во благо?

– Приятно было познакомиться. – он протянул мне левую руку и я невозмутимо пожал ее, – Успехов в творчестве.

– Там не бывает успехов. – буркнул я, – А все что связано с успехами – это уже не творчество.

– Вам виднее.

Сержант посмотрел на сыча, подумал несколько секунд, но решил, его не тревожить. Вероятно предположив, что если бы у него были силы и желание попрощаться, то он бы как-то отреагировал на происходящее. Сыч, конечно, не реагировал. Он даже не моргал.

– Удачи, мужчины. – он изобразил что-то среднее между взмахом руки и воинским приветствием и вышел из палаты. Получилось очень красиво, уверенно и четко. Почему-то.

– Могу поспорить он репетировал это. – сказал я ни к кому конкретно не обращаясь.

– Не думаю, что найдется псих, который будет утверждать обратное. – заметил мопс.

Мне понравилась неоднозначность слова псих в этой фразе. Получилось красиво. Как блестящий сколами камушек среди гальки.

– Неплохо, – признал я.

– Пожалуй, – не стал скромничать мопс.

Он вернулся к чтению. Но я уже видел, что у него в руках последняя страница и поэтому стал ждать вердикта. Он ведь не сможет промолчать.

– Знаете, – сказал мопс через минуту, – Я ожидал худшего.

– От себя или от книги?

Мопс посмотрел на меня со снисходительной улыбкой.

– Вы же понимаете, что я не ошибся с формулировкой. Зачем вы ёрничаете?

И вправду. Чего это я? Он просто сказал о своих ожиданиях, а не о книге.

– Не знаю, если честно.

– Хотите я не буду ничего говорить о книге? – предложил мопс.

– Не хочу.

Он медленно сложил листы в одну стопку и подровнял ее края, как будто заразившись от сержанта страстью к порядку.

– Это не шедевр мировой литературы, но она имеет право на жизнь. По нескольким причинам. Во-первых скоро возникнет спрос на тему отношений с отцом.

– Ага, а Тургенев в одиночку с ним не справится. – усмехнулся я.

– Будет масса фильмов и книг на эту тему. – полностью проигнорировав мою фразу продолжал мопс, – И было бы неплохо оказаться в этой волне. Во-вторых – она показывает тему с неожиданной стороны. Неприятной, противоречивой, но тем не менее.

– Да что в ней неожиданного? – удивился я.

Мопс посмотрел на меня как строгий учитель на идиота ученика. У него это получилось так хорошо, что я замолк и сделал вид, что застёгиваю рот на молнию.

– И главное – в ней есть жизнь. Как бы парадоксально это ни звучало, применительно к книге связанной с суицидальными мыслями. Но с ней нужно будет хорошо поработать, если вы все таки ее допишете.

– В смысле? – не понял я. – У вас там не все рукописные главы?

– Три. – глянув на стопку листов ответил мопс.

– Значит все. – я развел руками, – Это и есть конец.

– Это плохой конец. – возразил мопс, – Он не работает.

– Не работает центральная идея. – возразил я, – Как видите герой добрался до конца, но ничего не нашел. Ну и какой хороший конец тут может быть? Он понял, что все ерунда и вместо того, чтобы надышаться азота вылечился? Хеппи энд!

Мопс смотрел на меня с таким нескрываемым высокомерием, что я даже позавидовал. Надо бы научиться.

– Да ваш герой может делать все, что угодно. Хоть вздернуться, хоть в светлое будущее отправиться – это вообще не важно.

– А что важно? – растерялся я.

– Он должен найти точку, в которой все пошло не так. Как и было обещано в начале книги.

– Он прошел всю свою жизнь до самого начала. Там ничего нет. Вы же читали. Наверное можно было бы придумать какую-нибудь... Ну там особо травмирующую ситуацию или...

– Нет, давайте только без этой фальши. – замахал руками мопс, – Исповедуйте то, что проповедуете. Не надо превращать книгу в историю о сложном детстве и бедном несчастном мальчике. Вы не это писали.

– Вот именно. – согласился я, – Но не сложилась история.

– Забавно. – мопс покачал головой разглядывая меня с интересом, – Как это работает?

– Что?

– Ну ведь очевидно, что точка находится за пределами жизни Андрея.

У меня в голове что-то взорвалось. Почти буквально.

– Подождите, что за ерунда? Вот герой дошел до самого раннего воспоминания и все, как он может вспомнить то, чего с ним не происходило?

– Он нет, а Архан может.

У меня еще раз что-то взорвалось в голове. Такое ощущение, будто какой-то веселый подрывник сносил одну стену за другой.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Мне начинает казаться, что я знаю вашу книгу лучше вас. Архан явно старше Андрея. Даже в ранних воспоминаниях его способность к анализу и рефлексии на уровне взрослого человека. Хотя надо признаться, инфантильность у него зашкаливает, но это даже логично.

– Почему? – я чувствовал себя не тупым, потому что тупой – это хотя бы какая-то форма. Я чувствовал себя пустотой.

– Ну, он в некотором смысле стремительно повзрослевший ребенок. Его способность перерабатывать все в положительный опыт и сохранять контроль – это защита. Он искалеченный, нездоровый, изуродованный в некотором смысле – но все таки ребенок. Мне так кажется, по крайней мере.

– Так ребенок или нет?! Вы сказали, что он старше Андрея.

– А у вас две категории что ли? Ребенок и взрослый? Старше, но на несколько лет, к примеру.

– Ну то есть вы предлагаете мне написать о чем? Приключения Архана до рождения Андрея?

– Да я понятия не имею, что вы будете писать. – удивленно уставился на меня Мопс, – Но два главных момента книги не раскрыты. Та самая точка, которую ищет герой и рождение Архана.

Я уже перестал обращать внимание на взрывы в голове. Веселый подрывник разошелся не на шутку и снес, кажется, все стены. В том числе несущие.

– А почему появление Архана – это главный момент книги? – спросил я.

– А про кого эта книга? – ответил вопросом на вопрос мопс.

– Ну, про Андрея...

– Вы знаете о тесте Бекдел?

– Я сейчас ничего не знаю...

Мопс вздохнул, чуть изменился в лице и приготовился читать лекцию. Очевидно не в первый раз.

– В восемьдесят пятом году американская художница Элисон Бекдел разработала тест, позволяющий оценить уровень сексизма в фильме. Как работает тест Бекдел? Берем любой фильм и задаем три вопроса. Есть ли в нем хотя бы две женщины? Разговаривают ли они друг с другом? И говорят ли они хоть раз не о мужчине? На самом деле этот тест отсылает нас к Вирджинии Вульф. В эссе «своя комната» она задается вопросом – почему все женщины в литературе изображаются только через отношение к мужчинам? До Джейн Остин, по крайней мере. Мы можем представить обратную ситуацию, которая кстати часто происходит в женских романах. Мужчины там только любовники, к примеру. Но не самостоятельные личности. Понимаете? В глобальном смысле речь не о мужчинах или женщинах, а о самодостаточности персонажей в целом. Так вот, уровень сексизма в вашей книге меня не интересует. Хотя она и не прошла бы тест, меня интересует другое. Андрей – это не самодостаточный герой. Он не существует сам по себе. Он в некотором смысле прожектор, освещающий действия отца в определенном ключе. Архан тоже. В книге нет ни одного эпизода воспоминаний в котором не упоминается отец. Так о ком книга? Кто главный герой?

Я несколько секунд жевал губы, потом возразил.

– Главный герой Андрей, который разбирается в своем прошлом. Как видите все самые сложные эпизоды его жизни связаны с отцом, это не то чтобы очень удивительно. И кстати, обрезание и армия как-то без отца прошли.

– Прошли. – кивнул мопс, – Но опыт оттуда извлекался через отца. В эпизоде с боевым дежурством есть разговор с отцом, в эпизоде с обрезанием – ссора родителей с дедом. Ну тут меняем отца на мать, допустим, это общей картины не меняет.

– Если вас послушать, то Андрей и не существует. Вы его вообще свободы воли лишили. – покачал я головой.

– Не я а вы. Это вы написали, – он постучал пальцем по стопке листов, – И я думал, что это хорошая задумка, а не случайность. Может в этом и заключается талант, интуитивно сделать то, для чего требуется огромный опыт. Но в любом случае. Вам нужно закончить книгу. Главный герой должен появиться на сцене. Нужно раскрыть историю Архана, нужно показать откуда взялось чудовище.

– И зачем тогда нужен Андрей? Можно вообще из книги его вычеркнуть и ничего не изменится! – я сам не понимал, что меня злит.

– Во-первых его отсутствие тоже говорит о многом, а во-вторых, без сына нет отца. – заметил мопс.

В палату вошел Розенбаум. Я почему-то обрадовался его появлению. То ли потому, что можно было закончить этот разговор с мопсом, то ли просто соскучился.

– Как у вас дела? – спросил он.

– Не жалуемся. – ответил мопс.

– А это моя недоработка. – глядя на на сыча сказал Розенбаум, потом повернулся ко мне, – Пойдемте поговорим?

– Да, конечно.

Я встал с кровати и пошел за доктором, не глядя на мопса. Все таки он меня разозлил, хоть и не совсем понятно чем. Мы вышли из палаты, Розенбаум пошел в комнату досуга, а я остановился в коридоре. Метрах в трех от меня, в процедурном кабинете разговаривали две медсестры. Одну я мог только слышать, судя по голосу – это Ольга. Вторую видел через открытую дверь. И именно из-за нее и остановился. Симпатичную молодую блондинку в подозрительно коротком халате звали София, судя по бейджику.

– Ну вот сама-то как думаешь? – сурово спрашивала Ольга, – Ну тут же психи! Ну мало ли как они среагируют!

– Да я все понимаю! – отвечала София, – Это не мой халат, взяла у Маши!

– Ну вот и штаны бы у нее взяла! – злилась Ольга, – Ну что за...

– Слушай, ну так вышло! Я на смену из клуба ехала!

Я задумался. Отвечает ли эта сцена требованиям теста Бекдел? Две женщины, говорят друг с другом, но вот третий вопрос. В некотором смысле – о мужчинах, Ольга явно намекает, что слишком короткий халат может спровоцировать психов. Но ведь психи в данном случае – это работа. Разговор о работе, или о мужчинах? Если рассматривать исключительно половую принадлежность – то о мужчинах. Но было бы странно переложить ответственность на душевнобольных, разве нет? Да и относятся медсестры к пациентам как к чему-то бесполому, как мне кажется. Но с другой стороны есть определенная рабочая форма и тут налицо косяк.

– Ну, полагаю это хороший признак. – сказал вдруг прямо над моим ухом Розенбаум.

– Что? – смутился я.

Он указал кивком на Софию.

– Ну, наблюдаю проявление интереса к жизни. В некотором смысле.

– Не в том, о котором вы подумали. – ни на что не надеясь возразил я. – Пойдемте.

Мы вошли в комнату досуга и, хотя в ней никого не было, сели в дальнем углу.

– Как ваше самочувствие? – спросил Розенбаум.

– Получше, чем утром. Выспался видимо.

Он рассматривал меня поглаживая усы и снова казался разочарованным. Да что случилось-то.

– Давайте немного поговорим о то, что происходило утром?

– Давайте. Плохо мне было. – коротко ответил я.

– Это хорошо, – кивнул Розенбаум, – А что именно значит «плохо»?

Я задумался. Почему-то сейчас мне было трудно сформулировать, что именно происходило. Как будто прошло много лет, а не несколько часов.

– Ну, я понял, что книга не работает, снился дурацкий сон, домой хочется, все вместе как-то подкосило ну и вот.

Мне вдруг стало стыдно за утренние слезы. Я теперь сам не понимал почему разревелся.

– Бывает. – легко пожал плечами Розенбаум, – Но меня сейчас в первую очередь интересуют чувства. Что это было?

– Утрата. – неожиданно для самого себя ответил я.

– Интересно. Утрата чего?

– Не знаю.

– А если бы знали?

– Ну давайте без этих дешевых приемов, – поморщился я.

– На дорогие у нас денег нет. Оптимизация. Так что вы утратили?

– Послушайте, ну я же говорю! Книга не работает. Представьте, что вы тратите все свои силы и внимание на что-то одно. Двадцать четыре на семь. Буквально живете чем-то. Все ваше существование сфокусировано в одной точке. А потом оказывается, что вы облажались. Тут кому угодно поплохеет!

– Отлично вас понимаю, – усмехнувшись сказал Розенбаум, – Могу даже пальцем ткнуть в парочку таких пациентов. Так что вы утратили?

– Господи! – я закатил глаза, – Вы просто не понимаете. Я же говорю, книга не работает.

– Ну не работает и не работает. – равнодушно пожал плечами Розенбаум, – Ну и чего?

– Вы меня позлить решили?

– А что вас злит-то?

– Да то, что вы ведете себя как идиот. Я же говорю...

– Я не писатель, – он поднял руки, – Не надо третий раз говорить мне то, что я просто неспособен понять и почувствовать. Дайте мне какой-то другой яркий образ, вы же умеете.

– Я не справился, понимаете?

– Да с чем?! – он повысил голос.

– Да я как будто часть себя потерял! Вы вообще понимаете, насколько писатель срастается с тем, что пишет?! Это буквально, а не метафорически часть меня!

– И чего вы кричите? – совсем другим спокойным голосом спросил Розенбаум.

– Да потому что больно!

Я встал со стула отвернулся и оперся рукой на ближайший стол. Меня потряхивало, на глаза наворачивались слезы.

– И что за часть вы потеряли?

– Лучшую. – буркнул я.

– А что осталось?

– Угадайте.

– Ну, так мы далеко не уйдем.

– Я никуда и не собираюсь уходить. Я сказал, что буду пить таблетки, буду лечиться, пойду к психологу. Что вы еще хотите?

Розенбаум какое-то время молчал. Мне стало получше, я постоял с закрытыми глазами, потом повернулся и сел на стул.

– Ладно, а про книгу мы можем поговорить?

– Господи, да почему все хотят говорить о моей книге? Что случилось-то?

– Было бы странно писать книги и надеяться, что никто не захочет их с вами обсудить. – резонно заметил Розенбаум вскинув брови.

– Тоже верно. – согласился я, – И что вы хотите обсудить?

– Вы сказали, что книга не работает. Что это значит?

– Значит она упирается в тупик и у нее нет концовки. Не работает придуманная схема. Герой понимает, что всю свою биографию вдоль и поперек перекрутил, а результата нет.

– Ну... Я книгу не читал, но не пойму в чем проблема. Ну перепишите немножко, введите других героев. Пусть доктор ему поможет в конце-то концов.

– Нет, это так не работает. То ли дело в герое, то ли в обстоятельствах, но все ведет к одному финалу. Он совершает самоубийство.

– Ну, бывают и грустные книги. Да и в целом, ну герой покончил жизнь самоубийством, ну пусть там что-то произойдет на похоронах и еще как-то. Читатели-то живы остались. Ну покажите им, что не надо делать так как герой. Отрицательный пример – тоже пример.

– Он должен был справиться! Там просто какой-то логический тупик! Или обстоятельства или...

– Да почему должен-то? – не выдержал Розенбаум, – Что за директивность. Это же книга, а не жизнь. Но и в жизни-то никто не должен.

– Ну слушайте. Что значит почему? Должен тут не в прямом смысле, а как бы... Ну была возможность. Даже не возможность, а... Ну все должно было быть хорошо...

– Опять должно? – спросил Розенбаум.

– Да не придирайтесь вы к словам! Я его придумал таким, что он должен был справиться!

– А он не справился, ну что ж теперь.

– Значит я что-то сделал не так. Значит где-то ошибка. Но я не понимаю где.

– Подождите, так кто из вас не справился-то? Вы или он?

– Это сложно, – я потер переносицу и зачем-то зажмурился, стало полегче, – Но я же его придумал, значит я.

– Ну, я слышал, что у хороших писателей персонажи живут собственной жизнью.

– Почти у всех.

– Ну так может это его решение? И вы тут вообще ни при чем?

Я долго сидел с закрытыми глазами, почему-то прокручивая в голове разговор с мопсом. Он не давал мне покоя. На самом деле в его словах есть сила и смысл.

– Я не могу быть ни при чем. Но может и так. Может это его решение.

– А зачем вы жмуритесь? – нейтральным тоном поинтересовался Розенбаум, – Просто интересно.

– Ваша просветленная лысина так блестит, что смотреть невозможно.

– Понимаю. – судя по звукам он посмотрел на часы, – Мне к сожалению надо идти. Вечером у вас прием лекарств. Не забудьте.

– А если забуду, то что?

– То сестра напомнит.

– И в чем тогда разница?

– В том, что вы не забудете.