no title.

ласт уан

В маленькой светлой студии, которую Дамьен снимал в респектабельном пригороде Парижа Maisons-Laffitte, стена напротив входа была большой оконной дверью ведущей в палисадник, где можно было заметить попытки создать сад которые так и оставались попытками только потому что требовали бОльшего внимания и усилий. Эта прозрачная стена открывалась только изнутри, поэтому, собрав все вещи и оставив Дамьену письмо с благодарностью за гостеприимство и просьбой позаботиться о лаванде, которую подарила ему при встрече, без возможности вернуться я вышла в палисадник, задвинула за собой дверь и направилась к станции. По дороге я почувствовала мир кожей, то редкое и значимое чувство, которое бывало случалось со мной в моменты сомнений, помогая понять что все идет верно. "Все верно, - теперь уже с уверенностью, которой так не хватало в момент когда я закрывала за собой дверь, подумала я в ответ на это прикосновение, - я должна остаться наедине со своими ценностями и идеями и посмотреть, чего они стоят."

***

Дамьен приболел, и после нашего разговора, в котором я, как бы между прочим сказала что мое присутствие может сказыватся на его самочувствии, на что он молча поджал губы и быстро сменил тему, я решила, что больше не смею его тревожить. Я гостила у Дамьена уже почти две недели и не очень ясно представляла себе что дальше. Во время паузы, возникающей в момент когда двум людям сказать друг другу стало особенно нечего и мир уменьшился до размера комнаты, Дамьен вдруг спросил:

- Тая, а расскажи о самой сумасшедшей и забавной ситуации, в которой ты бывала?

Он равнодушно откусил тост смоченный в кофе. Я посмотрела в его лицо, - оно явно нуждалось в чем то, чем угодно, оно жаждоло зрелищ, только бы не скуки. Очевидно, зрелищ сейчас не раздобыть, да и вообще раздобыть с трудом учитывая его столь размеренный образ жизни, вот его подсознание и подкинуло мне вопрос. Я немного напряглась, поняв что сейчас должна превратиться в шута и развлечь его омраченный ум и, сохраняя самоуважение ответила:

- Я думаю у всех разное понимание "сумасшествия" да и как-то не имею привычки оценивать свои поступки, придавая им однозначную окраску. 

Понятное дело, ожидались от меня совсем не эти нудные слова, так что пришлось напрячься еще посильнее для того чтоб расслабиться и выдать наконец что-либо. Тут я, неожиданно для себя самой вспомнила и рассказала Дамьену историю о том как угнала с подругой байк в одной стране и продала за копейки какому-то счастливчику в другой, что, теоретически было не возможно, так как мы скрутили номера, а пересечь границу на байке без номеров это что то из ряда вон, да и вообще. Равнодушие в лице Дамьена медленно сменилось внимательностью и с некоторым сопротивлением переросло в удивление из которого было сложно определить отношение к данному поступку, скорее всего просто потому что ему нужно было время чтобы рассудить, мне же оно было не нужно, я посчитала что справилась с задачей и тут же спросила в ответ о его самом безумном и забавном опыте, просто чтоб какое - то время не думать. 

 - Когда я работал почтальоном, мне довелось доставить письмо к Жан Полю Бельмондо и немного поболтать с ним. Дамьен, очевидно гордился этой историей и, рассказывая ее, он исполнился детской радостью, задором и даже некоторой мечтательностью, я умилилась, но удивление смогла только изобразить.

***

Табло показывало что поезд будет на станции в 20:32. Было странно, но ничего более, ни грусти, ни страха, ни отчаяния, просто странно. В общем-то у меня имелся опыт скитаний без денег, но то было в располагающей к тому Азии и, скажем, всем нужный экспириенс. В этот же раз все было несколько иначе: у меня не рюкзак, а ручная сумка с компьютером и заметками плюс сумка с вещами на плече, которую я сделала специально для поездки, на мне не кроссовки, а "Roxy" ботиночки из замши с габиленовыми вставками, которые я так люблю, льняная накидка, белая футболка задом на перед из-за пятна на груди и голубые джинсы на ремне. В этот раз я не скитаюсь по городам и странам познавая мир, на этот раз это не путешествие, - я опускаюсь на самое дно, на то дно, которое и есть моя настоящая реальность, потому как в реальности я не имела ничего. 

Плана никакого, кроме как выйти из пригородного поезда Messon-Laffette - Paris на вокзале Gare de Lyon, куда прибыла впервые две недели назад. "Не уж то уже работает инстинкт бездомного?" - подумалось мне в шутку, на самом же деле, я просто решила проехать мимо центра и пойти наверх, в поисках парка где смогу переночевать. На улицы Парижа меня сопровождала Эдит Пиаф. Перед тем как окончательно приземлиться в три часа ночи, я долго бродила глядя в карту от одной зеленой зоны к другой, в надежде расположиться в парке или сквере и даже дошла до кладбища Père Lachaise, где надеялась скрыться от всех, но Париж оказался полон таких как я, поэтому парки и скверы либо закрыты либо уже оккупированны и интуиция подсказывала мне что соваться в оккупацию не стоит. Кладбище, разумеется, тоже было закрыто. Я перешла дорогу и заглянула в храм. В зале храма играла тихая прекрасная мелодия, идеально сопровождающая завершение службы и сборы домой, все неторопливо расходились, задерживаясь в диалогах исполненных благодарности. Через 15 минут свет погасили, оставив только в передней части храма, людей почти не осталось, музыка затихла и наступила полная храмовая тишина, которую иногда нарушал только скрип пола от уходящих ног. В детстве я любила представлять себе ситуации и диалоги, репетировать их, что до сих пор иногда делаю, но уже не для того чтоб быть готовой сказать или ответить, а просто, для того чтоб прожить разные варианты и не в один не попасть. В этот раз я подумала о том, что я отвечу святому отцу если он, снова проходя мимо, вдруг спросит меня о моей вере.  Уставившись с конца темного зала на подсвеченные стены архитектуры храма и на гигантские виражные синие окна, глубокую синеву которым придавала наступающая ночь, я ответила: 

- Я молюсь красоте, отец, я ее слуга. Молюсь этому невероятной красоты потолку, колоннам, этому витражу и всему тому, что надоумило и сподвигло людей это создать. Ответ отца меня уже мало интересовал, я сидела гордая за то что в себе обнаружила и умиротворенная оттого же. Уходя, я обернулась и попросила красоту позаботиться обо мне этой ночью и она позаботилась. 

Вернуться на вокзал после прогулки в поисках парка, наивно полагая что он работает круглые сутки и там меня будет беречь охрана, было ошибкой. Вокзал работал до 1:30, после чего, все скопившееся в нем "отребье", включая меня, прогонялось на улицу, оккупируя округу. Когда всех начали предупреждать об этом, �� огляделась и увидела как вокруг остались только дерзкие, тихие, с пустыми или наоборот слишком безумными глазами. Но до этого ожидал и приятный момент - придя на вокзал я направилась во второй холл, где стояло пианино, музыка которого встретила меня две недели назад, холл на удивление оказался пуст, только уборщик неторопливо махал шваброй, ожидая конца своей смены, в то время как в первом было шумно и суетливо. Я села за пианино и тут же почувствовала себя комфортно и даже выдохнула с облегчением, не задумываясь я положила руки на клавиши и начала их аккуратно перебирать, наслаждаясь тихими звуками своего сердца. Это был прекрасный момент среди сгущающейся темноты и неизвестности. Я смотрела на свое отражение в пианино, на свои руки на клавишах и чувствовала себя на месте, в безопастности, я предалась воображению о том как играю и пою, как мои руки бегают по клавишами, а я наслаждаюсь своей музыкой. Сбоку раздалось:

 - Bonjour, madame.

Я вздрогнула от неожиданной близости голоса, как человек подошел я не слышала и не видела, так как сидела опустив взгляд. Он стоял слева облокотившись на пианино, - зеленая шапка на черной голове, лицо улыбающееся и бодрое, но одежда все же выдавала положение - местный бездомный. Мы развязали разговор. Он легко заводился говоря о странах, о черных мудаках на улицах, о политике и о жизни как о футбольном поле, а когда совсем расходился, его речь становилась невнятной и беспорядочной, с бессознательной болью в глазах, но так же быстро успокаивался и снова становился похож на здорового человека. 

Безумие, мне хорошо знакомо это чувство и его запах, который присутствует в тех случаях когда безумие обосновалось в сознании уже основательно, мне довелось узнать его еще в детстве, - к концу жизни мать отца с трудом оставалась в рассудке, но я была слишком мала чтоб что-то понимать, но что-то я все же понимала глядя на нее, я понимала что ей тяжело, потому как ее улыбка была грустной и пустой, как и глаза, которыми она в основном смотрела в сторону и только изредка на меня. Когда она все же встречалась со мной взглядом, ее лицо словно оживало, она улыбалась как будто с большим усилием, но глаза оставались по прежнему грустными и пустыми. Именно эта пустота отзывается у меня в груди звенящим, давящим холодом всякий раз, когда я ее встречаю. Усаживая меня за стол бабушка, толи из-за больных ног, толи от хронической усталости, а может от вместе взятого, с тяжестью перемещалась от плиты к столу, волоча подол юбки по немытому полу, и каждый раз когда она приближалась или проходила мимо, я вдыхала запах ее распадающейся личности и думала что так пахнет грусть. 

Дом моего деда не был большим, но казался мне дворцом. Обычно он был грязным и полным голосов, - мой отец из многодетной семьи. Жили бедно, но никогда этого не чувствовалось и не обсуждалось. Интересно, что зачастую мы не помним нашего первого знакомства с близкими и их домами, сперва нас приносят туда, потом приводят за руку, мы кривляемся, нами восхищаются и любуются, а спустя время мы обнаруживаем что это место наш еще один дом, и здесь можно заниматься своими делами, думать о своем и воображать, после этого понимания у меня и начинаются первые воспоминания о доме дедушки. Мне нравилось приезжать туда, мы всегда говорили «едем к дедушке», наверное, потому что бабушка была не так уж активна, мне нравилось потому что это было что-то интересное, - путешествие через реку, которое обещало мне что родители останутся внутри дома рассказывать новости или уйдут по городским делам, а я буду предоставлена себе, и отправлюсь изучать двор и территорию вокруг, - так это было много! То время было время открытий, начало сознательности, удивительное время, удивительное место, такое же удивительное как и появление нашей семьи на землях Якутии.  

Мой новый знакомый разгоревшись речами попросил меня уступить ему пиано, - My sister, my beautiful angel, let me calm down my heart, - и начал играть импровизационную мелодию. Играть он не умел, но так же, как жизнь бездомного учит импровизации и лжи, он умел делать вид что играет и получалось это отлично. Он играл мелодию на черных клавишах еле касаясь их, а белыми делал акценты. Играя, он продолжал свои речи в воздух, под звуки пианино они стали похожи на не складные стихи, иногда он делал паузы, произнося в мою сторону что-то невнятное, что превращало всю игру в самый настоящий "черный", полный боли и смирения джаз. Я наслаждалась той истинностью момента, которую могла разделить с этим человеком даже не стараясь разобрать его слов. Немного погодя, уборщик, как бы протирая уже протертый пол, подал мне сигнал приглядывать за сумкой и не болтать долго с этим парнем, в общем, быть осторожной. Я успокаивающе и благодарно кивнула в ответ. Знал бы он, что я теперь одна из "этих". Минут через десять под ту же мелодию пройдя по перрону я покинула второй холл. 

После того как всех стали просить покинуть вокзал, я уточнила у охранника направление к пощади Бастилии, так как слышала что там есть круглосуточные барчики, а значит, будут люди вокруг, и, стремительным озабоченным шагом двинулась в сторону площади изредка поглядывая в карту и озираясь по сторонам делая вид что ищу свой отель (в противном случае обязательно окликнут для знакомства или флирта). Но отдалившись от территории вокзала на улицах оказалось тихо и спокойно, так как это был будний день. Придя на площади Бастилии, я обогнула ее и, проходя мимо одного из ресторанчиков почувствовала сильный запах цветов, который заставил меня остановиться и сесть на лавочку рядом с рестораном, расположившись поудобней я принялась читать, через час меня сильно заклонило в сон.