Аня Чича "Репортёр"

Тася хочет быть военным корреспондентом. В семье ей всю свою жизнь говорят, что она мягкая, нежная и до омерзения романтичная, поэтому девчонка в свои пятнадцать твердо решила, что пойдет на войну. Она поступит на факультет журналистики, проработает несколько лет на телевидении, а потом в один прекрасный день ее отправят на горячую точку снимать срочный сюжет.

Она познает боль и страдания, и люди станут ей восхищаться. Она сорвёт со своего лица розовые очки, утрет окружающим нос и будет разъезжать по горячим точкам, рассказывая только правду.

Будет стоять перед камерой под градом из пуль, укрываться от свистящих по воздуху снарядов и осколков. Получит пулевое ранение в ногу или руку, но вытащит своего оператора из-под завалов. Может быть, к тридцати годам она, как Мэри Колвин, будет носить черную повязку на глазу. В старости внуки спросят, как же она получила это увечье, а Тася лишь слегка улыбнется и ничего не ответит.

Как-то раз мама, услышав, кем хочет стать ее дочка, нервно рассмеялась. Это было за обеденными столом, Тася решительно гнула свое и доказывала, что сможет стать военным корреспондентом. Мама не верила. Она насмешливо смотрела на дочку и говорила ей, что та на войне и тридцати секунд не проживет.

-- Ты не приспособлена к жизни, -- сказала мама.

-- Что ты имеешь в виду? -- сквозь зубы спросила девочка.

-- Ты даже посудомойку нормально заполнить не можешь -- все тарелки нам разбила, -- женщина переглянулись с Тасиной старшей сестрой Юлей и еле сдержала смех.

Тася не ответила. Мама неодобрительно покачала головой и посмотрела на папу.

-- Ну скажи ей. Куда этой дуре на фронт, она ж не выдержит!

-- Кхм…, -- неопределенно сказал папа и сделал вид, что с головой погружен в чтение утренней газеты «Московский комсомолец».

Папа бы и не против такой перспективы на будущее, да только вот у него родилась девочка, а не мальчик, как он хотел изначально. Все мечты о воспитании настоящего мужчины исчезли, как только жена радостно сообщила ему, что ребенка будут звать Тася.

-- В общем, -- подытожила мама, -- зря ты это все затеяла. У тебя десятого числа начинаются экзамены в лицей, тебе надо заново прогнать программу.  Юриспруденция -- дело сложное; на нее ты со своей ленью не поступишь. Будь добра выложиться на полную.

Тася посмотрела на закипающий чайник. Дно и стенки все в извести -- их давно не чистили. На носике засохло жирное коричневое пятно. Девочка медленно перевела взгляд на упаковку с чаем и отметила, что в ней остался один пакетик. Надо купить новую. Юля купит -- она всегда следит, чтобы на столе был чай.

-- Нет, если хочешь, то иди на журфак. Без проблем, дело твое. Но лучше бы тебе, конечно, выбрать что-то более прибыльное. Кем ты после института будешь работать? Редактором в конторке? Журналист из тебя никакой,. Посмотри на себя, у тебя же характер слабый. А там бойкость нужна.

Тасе каждый день говорят, что она не сможет. Говорят, что это слишком опасно. Говорят, что она не поступит на факультет журналистики, потому что таким людям, как она, делать там нечего. «Как она» означает, что тихим и скромным, как мышка.

Девочке казалось, что мир вокруг начинает потихоньку пустеть. В душе у нее клокотала буря, она захотела вскочить и закричать, рассориться с мамой в пух и прах. Может быть, она даже в гневе швырнет чашку в стену. Может быть, она порвет на мелкие кусочки салфетку, лежащую под рукой. Но Тася ничего не сделала -- она просто на несколько секунд закрыла глаза и отвернулась, чтобы никто не увидел ее лица. Девочка подавила в себе ту бурю, которая пару секунд назад готова была смести все вокруг.

-- Ма-ам, -- еле-слышно сказала девочка. -- Я не пойду на юриспруденцию. Я тебе уже сто раз говорила. Это твоя мечта, не моя. Я буду журналистом.

-- Опять двадцать пять, -- сестра демонстративно закатила глаза. -- Тебе ж родители русским языком сказали, что ты на это не годишься. Делай, как они говорят, и не выпендривайся.

-- Юля, -- мама слегка поморщилась и изящно промокнула салфеткой чайное пятно на столе. -- Тася, конечно, тупица, но не настолько. Сама поймет. А пока что я могу сказать только одно: нет. Никакой журналистики. Тем более, на телевидении. Хочешь на всю страну опозориться? Хотя тебя и не возьмут никуда.

Мама на секунду задумалась, а потом посмотрела на младшую дочь, задумчиво закусив нижнюю губу.

-- Бог с тобой, иди…

Тася радостно вскочила из-за стола, уронив ложку на пол.

-- ...все равно не поступишь, -- закончила мама и налила себе чай, использовав последний пакетик.

***

Девочка сидит на крыше и смотрит на большое чёрное озеро. Оно такое гладкое, спокойное. Интересно, всегда ли оно таким было? Может, десяток лет назад здесь бушевали волны, а корабли тонули в водах, ломаясь на глазах у жителей города.

Тася болтает ногами и смешно щурит глаза, отыскивая на противоположном берегу огоньки монастыря. Днём его купола сверкают ярко-ярко -- сейчас же монастырь почти незаметен с такого расстояния. Лишь чахоточное мерцание вдали напоминает о его существовании.

-- Чего задумалась? -- Тася чувствует, как кто-то легонько трогает ее за плечо.

Это Мирослава, соседка Таси. Мирослава второкурсница, живёт с одногруппницей, по ночам подрабатывает в кафе баристой. Она всегда носит рваную и мешковатую одежду. Сейчас на ней фиолетовые шаровары и длинная хлопчатая рубаха кирпичного цвета. А еще Слава постоянно курит и шутит про жизнь в коммуналке с десятью кошками.

-- Да так, -- девочка пожимает плечами и смотрит на студентку. У той на шее болтается керамический кулон, по форме напоминающий ангарный ключ. -- Ты чего не спишь?

-- Да вот смотрю: ты тут сидишь. Подумала, неплохо бы за компанию вылезти. А то ску-ука, -- Мирослава ухмыляется и садится рядом с Тасей, свешивая ноги.

Внизу -- голая земля, до которой метров пять. Одно неловкое движение -- и тебе крышка.

-- Кунжут будешь? -- Мирослава роется по кармашкам шаровар и достает целлофановый пакетик с семечками. Высыпает горсть в подставленные ладони Таси.

На улице постепенно становится холодно. Мирослава и Тася жуют семечки и каждый думает о чем-то своем, не стесняясь воцарившейся тишины между ними.

-- Сла-ав, -- неуверенно протягивает Тася, -- как думаешь, я слабохарактерная?

-- А? -- Слава удивленно косится на соседку. -- Ну-у, нет. Ты зажатая, но не слабохарактерная. А к чему ты это сейчас?

-- Зажатая, значит… -- Тася хмурится и задумчиво пересыпает кунжут из одной ладони в другую. -- А в чем это выражается?

-- У тебя дикция не очень хорошая, ты говоришь тихо и невнятно.

-- И все?

-- Ещё ты горбишься постоянно. И боишься вступить в спор. Я вчера тебя обозвала тупицей, а ты только плечами пожала.

Мирослава медленно проводит рукой по своим волосам, Тася задумчиво смотрит на мерцающие купола.

-- Слав, ты с людьми не очень хорошо общаешься, знаю. Ты живёшь одна, все такое. Но разве у твоих знакомых такого не было? Или у тебя самой? Ты как решала, кем будешь? Тебе кто-то помог или ты все сама сделала?

-- У знакомых не было, у меня было. Никак не решала, поступление пинок под зад дало. Захотела -- сделала. И никто мне не помогал.

-- Но и не мешал ведь, верно? Мне мама говорит, что…

-- Да плевать на маму, -- раздражённо выдыхает Мирослава. -- Работать кто будет? Ты или она? Ты. Ты хочешь быть журналистом?

-- Хочу.., -- медленно говорит Тася.

-- Ну вот и будь.

-- Н-но…

-- Молчи, -- перебивает соседку Слава. -- Не говори ничего, просто молчи. А завтра пойдешь и скажешь маме, что тебе на ее мнение плевать. Ясно? Все.

Слава резко вскакивает, бросает напоследок короткое «Пока» и в две секунды перепрыгивает на крышу своего дома.

-- Нехорошо получилось, -- девушка спускается по верёвочной лестнице, ведущей на второй этаж дома, открывает окно и спрыгивает на пушистый цветной ковер. -- Надо было помягче.

Студентка роется в карманах и достает сигарету. Долго крутит ее в руках, а потом убирает обратно.

-- Ну что же мы все такие нерешительные, -- Слава недовольно цокает языком. -- Хочешь что-то сделать, так делай. Распустила нюни, сидит себе на крыше да на небо смотрит никак со своей судьбой не разберётся. Ну вот прет тебя сюжеты писать? Ну пиши. Запрещают? Ну так пошли куда подальше. Легко и просто.

Слава снова достает сигарету, крутит ее между пальцев и снова убирает в карман. Открывает форточку.

-- А мне надо ей клубочек дать волшебный? Красную нить провести, чтобы Тася за нею последовала? Сама найдет. Я же нашла, значит, и она найдет. Думает, что все решится с выбором факультета? Ну, значит, дура.

Слава выкидывает сигарету в форточку. Опускается на пол и с непроницаемым лицом смотрит на маленькую кровать, на которой разбросана грязная одежда. На полу валяются пакеты из-под чипсов, окурки, ковер потемнел от пепла. На стене висит зеркало, все в царапинах и отпечатках грязных рук. Слава переводит взгляд на стол: куча листов с чертежами, банки из-под энергетика, наброски людей в метро.

-- Мама бы сказала, что бардак, -- хрипло произносит девушка. -- Полный ба-ардак.

Слава тихо смеётся и встаёт на ноги.

-- В комнате свинарник, но я уже взрослая, -- говорит она.  -- Могу позволить себе бросать вещи, где хочу. Для кого мне убираться? -- Слава скидывает с кровати обертки из-под конфет. -- Да всем начхать. И на факультет твой тоже, дорогуша, начхать. И на работу. И на семью тоже. Мне говорили, что надо всегда со всем справляться самой, что всем глубоко до фени, какие у тебя там проблемы. Ну во-от, -- девушка тыкает носком ботинка в груду грязного белья. -- Всем до фени. Привыкай.

Слава на секунду замирает. Потом она рывком срывает с кровати простынь, оказавшись в водовороте из очисток, кожуры, пакетиков и жестяных баночек.

Мирослава тупо смотрит, как мусор сыпится на пол.

-- Я в восемнадцать уже жила отдельно, зарабатывала, замуж чуть не выскочила. Радовалась, как дура. И что теперь? В гробу я свою семью видала. Причем в прямом смысле, -- тихо говорит девушка и выходит из комнаты.

***

-- Тася, возьми свободный год после школы, одумайся.

-- Нет.

-- Журналистика -- это грязное дело. Оно тебе надо?

-- Да.

-- Тася!

-- М?

-- Ты глупая девчонка! Родители говорят, что не быть тебе репортёром. Иди куда хочешь, но только не в журналистику.

-- Что, не хочешь конкуренции?

-- Что?! -- мама вскакивает из-за стола и начинает наматывать круги по столовой. -- Ты вообще думай, что несешь. Я четко тебе сказала: куда угодно, но не журфак. Нет. Нет и точка.

-- Ты сказала, что я могу попробовать.

-- Я передумала! -- кричит мама -- так, что Тася, сестра и отец вздрагивают от неожиданности. -- Я передумала, -- повторяет женщина, но уже тише.

-- То есть ты категорически против?

-- Да!

-- Аргументы?

-- Аргу… что? Аргументы? Я же тебе сто раз говорила, ты не годишься для этого! Тебя там сожрут. Это опасная профессия, где нужно действовать четко, жёстко и оперативно. Она не для таких, как ты!

-- А-а, ясно, -- задумчиво говорит Тася и начинает елозить вилкой по тарелке, отчего в квартире раздается противный скрежет.

-- Прекрати это делать.

-- Не-а.

-- Тася, я сказала хватит.

-- Мало ли что ты сказала.

-- Идиотка! -- в сердцах выкрикивает мама и с грохотом закрывает за собой дверь в комнату.

-- У-у-у, -- протягивает Юля.

-- М-да, -- констатирует папа, откладывая газету в сторону.

-- Не начинайте, -- Тася раздражённо закатывает глаза и выходит из столовой вслед за мамой.

Женщина стоит в коридоре и нервно перебирает складки бежевого пальто, висящего на вешалке. Каштановые волосы, собранные в пучок, растрепались, шея покраснела. В ухе нет золотой сережки-капельки -- она слетела, когда мама возбуждённо ходила туда-сюда по столовой.

-- Мам, -- Тася дёргает женщину за рукав кофты, но та не реагирует. -- Мам, посмотри на меня, пожалуйста, -- голос у Таси слегка дрожит.

Она не привыкла разговаривать с мамой, не привыкла решать с ней конфликты. Ей всегда казалось это стыдным и ненужным.

-- Ма-ам, я все решила...

-- Какие мы самостоятельные, -- с лёгкой хрипотцой в голосе говорит мама. -- Ну решила так решила.

-- Ты обижаешься?

Мама проводит ладонями по пальто, делая вид, что стряхивает с него пыль.

-- Нет. Все в порядке.

-- Мам, -- Тася мнется, думая, что бы ещё сказать -- что ещё тут будет уместно? -- Я…ну…

-- Я уже услышала, не повторяй. Иди.

Тася молчит. Она смотрит, как мама аккуратно проводит тонкими пальцами по тонкой ткани осеннего пальто. Тася смотрит на каштановые волосы, в которых при свете лампочки видны седые пряди. Она смотрит на низкую хрупкую женщину, которая всю жизнь была тихой и серьезной. Мама перебирает складки пальто. Прикрывает глаза и опускает голову, пытаясь успокоиться.

Тася стоит и слушает. Она слушает, как шуршат складки пальто, как звенят столовые приборы в соседней комнате, как папа скребёт седую жёсткую бороду и переворачивает страницы свежей газеты. Тася слушает свое дыхание и с каждой секундой все эти звуки, будто тяжеленная каменная плита, наваливаются на нее и мешают трезво мыслить. Девочке неловко. Девочка смотрит на маму, она видит и слышит ее, но никак не может ее коснуться.

Тася знает, что мама никому никогда не показывает свою слабость. Знает, что она всегда старается решить все в одиночку, что она замкнута и немногословна. Если мама кричит и срывается, значит, она просто не знает, что делать. Если мама поворачивается к тебе спиной, значит, она ни за что не подпустит тебя к себе, не расскажет, что у нее на душе. Впервые в жизни девочке становится обидно за мамину привычку. В книгах и фильмах человек всегда открыт, если любит.  Нужно разговаривать, рассказывать, что у тебя на душе. А у них с мамой такого никогда не было, и девочка просто не знает, что нужно делать, как пойти навстречу.

-- Лид, -- раздается басистый голос отца из кухни, -- не пытайся. Она все равно ничего не поймет.

Тася делает шаг назад, скрипя дубовыми половицами, и исчезает за дверью своей комнаты.

***

Мирослава стоит на улице и прожигает взглядом Тасино окно. По стеклу ползают мошки и пауки, в паутине запуталась огромная зелёная муха. Девушка поднимается на цыпочки и раздражённо припечатывает насекомое ладонью, вытирает руку о штанину.

-- Слава? -- девочка рывком приподнимает стекло, свесившись из окна и с интересом рассматривает соседку. -- Ты чего стучишь так сильно?

-- Случайно. Пустишь?

-- Залезай, -- Тася вымученно улыбается и через несколько секунд возле нее приземляется Слава, нечаянно уронив книги со стола.

-- Черт, -- девушка садится на корточки и замирает, увидев раскрывшуюся перед ней тонкую книжку. -- Джеймс Нахтвей, фотографии военного фотографа? Интересные книги у тебя. С картинками, я погляжу. И как?

-- Нормально, -- рассеянно отвечает девочка, закрывая окно. -- Кстати, я с мамой поговорила.

-- И что сказала?

-- Как ты и советовала. Сказала, что я уже сама все для себя решила.

-- Ну а мама что?

-- А мама… мама не против, -- Тася шумно выдыхает и забирается с ногами на кровать. -- Да какая теперь разница, она мне разрешила и все. Фотографии посмотрела, теперь знаю, что это, я морально готова. А к экзаменам начну готовиться уже с завтрашнего дня, чтобы наверняка все сдать. Поищу потом стажировку, опыта поднаберусь, а там и в часть пробьюсь. Все вырулю, вот увидишь. Мне надоело, что меня вечно ни во что не ставят, я настроена серьезно.

-- В части не проходит военных действий, -- рассеянно говорит Слава. -- Тебе именно в горячую точку надо…

«И зачем я ей это говорю! -- раздражённо думает Слава. -- Ну какая война, ну вот что ей на месте не сидится?».

-- На точку, так на точку, -- пожимает плечами девочка. -- А знаешь, у меня будто второе дыхание открылось! Разговор с мамой, конечно, скверный вышел, но зато я теперь в себе уверена. А она переживет. Все уладится, она взрослая, она поймет. Я точно без работы не останусь, мест военных действий всегда будет полным полно, война -- это часть нашей жизни. Люди не могут не воевать.

Слава внимательно смотрит на девочку и ей кажется, что перед ней уже другой человек. Куда делась та зажатая пятнадцатилетняя девчонка? Неужели все дело в ссоре, в решительном «я все сделаю сама»? Девушка рассеянно крутит длинные пряди и вспоминает, что несколько лет она тоже подобным образом сжигала мосты и боролась с неуверенностью. Те же слова, те же мысли, что все теперь пойдет, как по маслу. И неважно, что с родителями она больше не разговаривает, она же взрослая, она и без них справится. Никто теперь не заглядывает тебе в рот, не сдувает пылинки со стола, не отчитывает за разбросанный мусор в комнате.

-- Что планируешь на восемнадцатилетие?

-- А? Съеду, конечно. И пойду в разнос!

-- То есть? -- Слава чувствует, как потеют ладони, как зудят кончики пальцев -- ей хочется сигануть с подоконника и убежать отсюда, лишь бы не видеть ту улыбку, которая появилась на лице у Таси.

-- Кутить буду. Я поступлю, буду учиться и совмещать это с насыщенной студенческой жизнью, вот прям как ты. Буду с друзьями шляться, в походы ходить и прочее. Звучит наивно, знаю, но мне кажется, что я смогу. Я теперь все могу, понимаешь? Мне никто не нужен, меня никто не удерживает. Родителям на мне наплевать, я сама хочу решать, что правильно, а что нет.

«Она уже не ребенок, чтобы ходить по струнке у родителей, но ещё и не взрослая, чтобы разрывать отношения с мамой. И в восемнадцать она тоже взрослой не будет, это же просто цифра!

Где же та грань между самостоятельностью и самообманом? Ты же себя губишь, пытаясь решить все здесь и сейчас. Я же, например, не думала, что взаправду пойдешь и чуть ли не напрямую скажешь, что тебе помощь семьи не нужна. Ещё три года впереди, многое же может измениться!» -- Слава резко вскакивает и залазит на подоконник.

-- С мамой поговори, извинись. Она просто за тебя боится, поэтому и запрещает так рисковать. Все, до скорого, -- девушка мягко приземляется на пожелтевшую траву и спешит к себе домой.

Тася удивлённо смотрит ей вслед.

***

Тася вертит в руках военные фотокарточки. Внимательно вглядывается в каждую, смотрит подолгу. В комнате раздается звук включенного телевизора:

- Баррикады из мусорных баков и вывороченного забора, осколки гранат и побитые витрины - вот, во что превращается центр города. По проезжей дороге растекается лужа крови, люди кричат и просят отойти в сторону -- человеку не хватает воздуха…

Тася оборачивается, смотрит на экран. Девочка откладывает фотографии в сторону и делает звук громче.

- Наш корреспондент Алексей Вяслов не выходит на связь со вчерашнего вечера. Мы предполагаем, что он был задержан силовиками. Как утверждают местные СМИ, еще трое журналистов федерального канала были задержаны у здания Министерства Здравоохранения. На кадрах, сделанных очевидцами, видно, что при задержании репортеров жестоко избили. У одного из них по лицу стекает кровь.

Несколько минут девочка сидит неподвижно, затем отворачивается от экрана и начинает рассеянно перекладывать фотокарточки из стопки в стопку.

«А ведь если бы я была старше, то могла быть на их месте» - думает Тася.

Раздается громкий хлопок, затем взрыв. Чей-то визг больно режет по ушам, звонко бьется стекло.

Тася вскакивает, вылетает, как пробка из бутылки, в коридор и резко замирает на месте, настигнутая тишиной. Девочка, тяжело дыша, оглядывается на телевизор.

- Зар-раза, - хрипло произносит она и выключает говорящий ящик.

Тася сидит в полумраке на деревянном стуле и думает, что ей наверняка в будущем будет страшно за свою жизнь, за жизнь родных. Раньше девочка не задумывалась о риске, о смертельных последствиях работы корреспондентом, но в последнее время она все чаще и чаще сталкивается с ужасными примерам. Взять хотя бы те же фотографии. Старые, страшные, черно-белые. Тася всегда думала, что черно-белые фото -- самые яркие. На них четко видны тени, линии и изгибы. А еще на них четко видна смерть.

- Страшно ли мне? -- тихо спрашивает себя девочка. -- Да, наверное. Но это ведь нормально. Нормально бояться умереть или потерять кого-то. Если я уйду от родителей, то это… это будет хорошо. Мне будет не так за них страшно. Общения нет, значит, и любви, и привязанности меньше.

Тася смотрит на свои руки и шумно вздыхает.

- Что ж, - говорит она. -- На том и порешили.

***

Тася сидит на бордюре и просматривает потрёпанные бумаги, где корявым почерком написана верстка очередного выпуска. Она аккуратно перебирает листы и чувствует, как неприятно скрипят костяшки пальцев. В голове гудит, немного подташнивает, а левое ухо постоянно болит и пульсирует. Девушка вздыхает и качает головой, дотрагиваясь до виска.

-- Больно? -- оператор присаживается рядом и плюет на объектив камеры, прочищает его рукавом.

-- Чутка, -- Тася дотрагивается до уха. Морщится и опускает руку.

-- Опять фантомные? -- парень деловито щелкает кнопки на камере, выстраивая правильные настройки, после чего направляет ее на свет, цокает языком и снова протирает объектив.

-- Ага, -- Тася рассеянно кивает и смотрит на оператора и его громоздкую камеру, которую он держит на коленях. -- Запачкалась?

-- Опять кровище засохло, хрен сотрешь теперь. У тебя перекись есть?

-- Нет.

-- Жаль.

Парень снова плюет на объектив и направляет его на девушку.

-- Осталось?

Тася смотрит в чёрное стекло, половина которого забрызгана коричневыми каплями крови. Прищурив глаза, она с удивлением рассматривает свое отражение в камере: растрёпанные короткие волосы, потемневшая от работы на солнце кожа и выбритый левый висок, возле которого нет уха. Девушка отводит взгляд и медленно кивает головой.

-- Да. Но не стирай, мы все равно закончили. В городе найдешь, что тебе нужно.

-- Ну, тоже верно, -- оператор быстро закидывает технику на плечо и широкими шагами направляется к газику.

Из машины ему призывно машет водитель, смешно сдвинув по самый нос серую кепку. Тася медленно встаёт на ноги, проводит ладонью по волосам и неуверенно идёт в сторону своих товарищей, ломая под ногам трухлявые доски и стеклянные осколки.

***

Мама находится на кухне. Она елозит чайным пакетиком по скатерти туда-сюда и наблюдает, как серая ткань медленно превращается в коричневую.

-- Задница, -- констатирует женщина. -- Полная задница.

Напротив нее стоит включенный телевизор, в котором на фоне обрушившегося здания стоит белокурая девушка с микрофоном в руках. Она говорит очень быстро, то и дело показывает рукой на горящие сзади балки и от волнения изредка поправляет пряди, выбившиеся из хвоста из-за сильного ветра.

-- Заигра-алась, -- Мама отправляет чайный пакетик в короткий полет до мусорки -- мажет.

Женщина угрюмо сопит и лезет за новым пакетиком, обнаруживая, что в коробке остался только один.

-- Надо купить чай, -- женщина встаёт из-за стола и, пошатываясь, выходит на балкон.

С кухни слышно, как корреспондентка все ещё что-то говорит, пытаясь перекричать взрывы.

-- А может, и не надо, -- медленно говорит мама и думает, что если бы в квартире был ещё кто-то, то она бы точно послала его за чаем.

Потому что самой выходить в дождливую погоду на улице вовсе не хочется. Весь балкон залило водой, газеты и журналы на подоконнике вымокли.

«Интересно, у Таси такая же проблема?» -- мама оборачивается и смотрит на экран, по которому идёт прямой эфир из горячей точки. Тася активно жестикулирует и кричит в микрофон, чтобы ее было слышно. Она больше не мямлит и не горбится, получила хорошее образование и воплотила свою мечту -- стала военным корреспондентом. Ездит снимать сюжеты туда, где неспокойно, старается много не пить, что не всегда получается, и регулярно подкрашивает седые пряди. С поступлением Таси все как-то неуловимо изменилось. Мать до конца гнула свою линию, не пускала девочку на факультет журналистики. Отец оставался в стороне, Юля просто не появлялась дома. В день подачи документов на журфак мама перестала разговаривать с дочерью, отвернулась от нее. Четыре года уже не пересекались. Как говорит отец, обе слишком гордые, чтобы поговорить и попросить прощения друг у друга. И глупые. Это уже говорит Слава.

Соседки перестали ходить друг к другу, обе были заняты, одна учебой, другая работой. А после Слава переехала в отдельную квартиру в панельке на окраине города, где жила одна с двумя жирными котярами. Звучит ужасно, но Славе нравится.

Тася живёт где-то в центре, с семьёй не общается уже очень давно, считая ее обузой, а не поддержкой, и вроде бы всем довольна. Единственное, после очередного напряжённого выезда, когда девушка приходит домой в пустую квартиру, ей становится одиноко. Иногда по вечерам взрослой и уверенной в себе Тасе хочется выть от тоски. В такие минуты девушка достает из холодильника облепиху и кидает ее в горячий чай. Открывает нижний ящик кухонного шкафчика и выуживает оттуда пакетик с кунжутом. Совмещая приятное с полезным, Тася согревается и вспоминает купола монастыря, нависшего над черным озером, и слова, сказанные девушкой в широких шароварах. Тася грустно улыбается и в который раз задаёт себе вопрос: а правильно ли она поступила, когда сожгла мост, который связывал ее с матерью? Правильно ли она сделала, когда оставила все как есть, не попросила прощения и просто ушла из дома?

Тася сидит, подперев щеку рукой, ест кунжут и думает, что в следующей жизни, когда она станет другим человеком, она всегда будет поддерживать теплые отношения со своими близкими. Ну а сейчас можно просто расслабиться и приготовиться к новой командировке в штаты, на юг, где всегда тепло и сухо.


Автор: Аня Чича

Источник: Большой Проигрыватель