Джумалунгма.

Бабка у меня графиня была. Ебаться любилааааааа! До одури просто! - Ира прервалась и попросила, - Витюшь, прикури даме!

За окном бушевала зима, но в подъезде было тепло. Пятничная ночь лишь начиналась и двое на лестничной клетке раскупорили дешевое вино, заполнив им пластиковые белые стаканчики.

Ира затянулась от огонька и втянула дым в легкие, на секунду замолчала, смотря на вьюгу, что бушевала за окном. С 14-ого этажа открывалась панорама города: серые башни заметались снегом, а вдали чернели шапки деревьев.

- графиня же, сказал Витя - голубая кровь!

- истину глаголишь! Графиня! А сейчас чего? Обмельчал наш брат, обмельчал! Секса боится! А кто если и не боится — так с тем и трахаться то зазорно! Знаешь, Витюшь, величайший обман современной женщины?

Витя отрицательно покачал головой

— Это когда пишет тебе, звонит, обещает трахнуть неистово, а ты кочевряжишься, отказываешь. А он спамит и спамит и пишет главное красиво, знаешь как?

— Как? — Витя глотнул Вина и с интересом посмотрел на Иру

Та зажала сигарету в зубах и достала телефон. Разблокировала экран, на что тот ответил ярким светом и, покопавшись секунду, нашла старую переписку, которую тут же и зачитала:

— Брошу ,пишет, тебя на кровать и, привязав руками к поручням, дерзким языком припаду к киске. Вылижу ее нежно и войду в нее пальчиком, добывая сладкий мед… Отлижу клитор и после, поднявшись языком по твоему телу, что извивается в предоргазмических судорогах, схвачу за горло, чтобы утонув в твоих сучьих глазах, дать пощечину! »

Витя закурил.

Глотнул вина.

И спросил: «ну, а ты, Иришка, на такие пакости-то что?»

— А я, Витя — Ира на секунду задумалась — я, Витенька, на такие-то пакости к 30-ти годам падкой возьми да и окажись.. Да тебе не понять.Так вот, к разговору возвращаясь: пишет и пишет, а потом как до дела доходит рррраз! И на письме куда беднее все, чем в жизни.

И зажат и дерганый и стесняется.

Не может, понимаешь, так же ебаться неистово, как пишет отчаянно.

Смекаешь?

— Смекаю — сказал Витя

— А мы женщины, что ? С детства в плену иллюзий суетных о плоти чаяньях, оттего когда молодость пышет лежишь бревном и смотришь в потолок, дабы шкурою не прослыть. А к 30 понимаешь, что жизнь идет, а оттого, что ты хорошая девочка и в душе и в кошелке солоно. Пусто, Витя в душе и обидно за годы бесцельно проебанные.

И хочется, Витя, годы эти целостно доебать. В том смысле, что впрыгнуть в экспресс уходящей страсти, где и клиторальный оргазм и свинг и, страшно вымолвить, сквирт.

— Прям свинг? — спросил Витя и, покривившись, - глотнул вина

— Прям да. Прям он, родимый, а что такого? Главное соблюдать святое правило хорошей групповухи. Знаешь его?

Витя покачал головой

— Жена должна быть чужая! А там — хоть трава не расти

Ира залпом допила вино и потянулась к бутылке. Плеск сухого красного на секунду стал единственным звуком, но над ним, казалось, стала преобладать какая-то тихая и плотная, будто пластилин, тишина. Ира, меж тем, продолжила:

— А иной зовет на свидание, на реку. И ты лежишь с ним на берегу, вы курите, колу пьете и вроде хорошо и ты на романтику настроилась, а он тебе говорит «тут квартирка есть съемная, полтораха сутки, вид там отличный, на соседний дом и соседи не шумные».

И тут хорошая девочка внутри тебя как начнет суетится! Как дагестанский мастер шаурмы в обеденный перерыв.

И ты в ответ эдак возмущенно «меня?! Да на блатхату ?! Да куда блядей своих табунами водишь?!» взбесишься, накричишь на него, а потом как-то, знаешь, успокоишься и думаешь через полчасика:

«меня?)

Да на блатхуту?)

Да где блядей хуями потчуют?

мммммм

А ведь пикантно!

И всего то чуть за 30, а припиздь уже спала.

Но как она, припездь эта, Витя, жить мешала! И строить и быть мешала поганая!

Ты в окно это глянь! Там зима, природа, снег бушует. Там ветер бьет по верхушкам сосен. И пусть бьет и пусть метет! Страсти ход быть должен. А если ходу нет? То это лишь набухшие снегом тучи, что не прорвались оргазмической метелью и темнота эта и сырость пагубная нависает в душе, копится и давит, Витя, ну до того давит, что в груди больно и плакать хочется. И ни один терапевт пакость эту не отработает, что годами в себе зажимала. Один мне говорит, что хочешь сессию с погружением?

— А ты ?

— А я говорю — хочу!

— и стелил красиво и слова говорил красивые и денег не взял. А только дал марку и сам скушал две. А я, Витюшь, марку скушала, глаза открываю — а он сидит напротив и дрочит! И тут то у меня инсайт и случился. Сработала, понимаешь, терапия! Прорвалось, Витенька, за всю хуйню прорвалось!

Витя закурил. И в глазах его блеснула тонкая полоска влаги. Что превратилась в полноценную слезу и скатилась по щеке. Витя, будто бы не веря, смахнул ее пальцами и попробовал на вкус. Поморщился. Сказал хмуро:

— Солоно!

— что солоно Витенька? — спросила Ирина с изумлением

— Солоно мне, Ирочка, горько мне, что ты с душою тонкой со станом стройным, будто бы березка молодая мечешься, в недооебе счастье свое зарытое найти пытаешься. Будто бы морок какой на тебе и не видишь ты, что недоеб это не про недоеб, что это про компенсацию любви. Про нежное чувство, про принятие, не про сквирт, не про свинг. Тут Витя прервался. Нет, ты не подумай, правило групповухи мне твое очень нравится.

Однако же, Ира, со школы мы дружим и со школы ты мне отказываешь и видно мне со стороны, как мечешься, как свадьбу играла, как разводилась, как отчаянно мини-юбки менять стала и лицо твое Ира, ночами плачет — мне, как никому другому, милая, — это видно

А ты же не про это! Вот знаешь, ка бы мог, как бы я тебе ебал, Ирочка!?

— Да как же это, Витенька? — спросила Ирина, в которой, казалось произошла какая-то внутренняя перемена. Будто бы нарочитая смелость спала и проснулась внутренняя робость, что так свойственна тем самым, от души хорошим девочкам, что не успели стать еще прожжеными шкурами

— А еб бы я тебя, Ира, на Эвересте! На самой Джумалунгме! Одеяло бы постелил бархатное, да с пентаграммой посреди, да свечей бы закупил восковых, разноцветных. Веришь -нет, а на руках бы вознес тебя в храм, что там построил собственноручно, да возложил бы на то одеяло, а кругом бы играли индийские барабанщики, была б ты, Ира, моей королевой! Всю нежность, всю любовь, всю боль, что со школы к тебе ношу, вложил бы в соитие то ретивое и на свет бы явилось чудо-дитя чрез 9 месяцев, как положено!

Сдавленный ком подступил Ире к груди. Будто бы что-то давно сдерживаемое вырвалось наружу и девушка зарыдала. Слезы лились ручьем и с ними душа ее становилась легче и легке. Наконец всхлипы прекратились, а Ира потянулась к бутылке вина и сделала глубокий глоток. Задумалась на секунду и добавила:

— Вить, а трахни меня прям здесь и прям сейчас. Мне знаешь, что монолог твой сбивчивый, речь твоя с придыханием, и шапка твоя вязанная дурацкая на лице добром сейчас открыли? Открыли мне они прямучи, что где ты, Витенька, там и Джумалунгма!