метаморфозы.

он давно не реагировал на привычные течения чувств, проходящие через дрожащие сосуды в ещë пульсирующей оболочке тела: ни стойкий голод, ударяющий об клетку крепких рëбер, ни дрожание миазм в хитиновом отростке, изредка царапающем влажную поверхность старого матраса, больше не могло отвлечь от пустоты, звенящей в голове. он жил — его грудь ещë вздымалась под влиянием могучего усилия остатка воли, временами издавая влажный хрип при каждом вздохе; но его разум давно умер, оставшись где-то в пыльном прошлом, а не здесь — в обилии газет и скомканных плакатов, сорванных со стен мощëнных улиц, где не было людей и даже дряхлых псов, встречавших свой рассвет под голым небом. такие же как он, едва заметные среди одних и тех же стен монохромных улиц, вечно одиноких и пустых от потока ранних холодов на каждом переулке. он предпочитал не находиться в окружении других и в том числе себя, избегая пронзительного взгляда ярких глаз на вылощенном образе святого идеала для народа, нуждающегося в ком-то приземлëнном и знакомом в их обычаях и жизни. выцветший плакат, напоминающий о беззаботной юности в округлых линиях румяного лица, покрылся тонким слоем объявлений и листовок, перекрывающих силуэты за спиной, но не лицо. вечно радостное и щурящееся от солнца над собой, самое простое и обычное, избранное верными последователями, народом. они просили — нет, умоляли, стоя на коленях и рыдая! — найти крупицы искренности в ком-то, кто мог бы истинно понять их мысли и желания, бесстрашно приведя огромную толпу голодных ртов к золотым вершинам справедливости и искреннего счастья. отчаянные, разъярëнные и радостные лица, обращëнные к мальчишке, ослеплëнному надеждой в то, что он действительно был избран всеми. обращающий слепцов в обычных зрячих, исцеляющий глухих пронзительной мелодией своих речей, освобождающий от всех оков — забравший бремя тернового кошмара на себя, окропивший свежей кровью жажду всех нуждающихся, грегор замза был не более чем идолом. способный на своих плечах поднять разбитые руины городов и корпораций, восстановив их вновь. даже если для чужих желаний он пожертвует собой, так храбро и бесстрашно, со слезами на глазах простившись с тем, что связывало с временем невинности из прежней жизни.

но даже так — он желал забыть о прошлом и о настоящем. слиться в эфемерные частицы мира и раствориться в тëмном блеске звëзд на чистом небе, не закрытом толстой занавесой дыма — вот его желание.

редкие воспоминания о жалких взглядах на себе, сопровождëнных мелодичной нитью шëпота и слухов, больше не волнуют разум, уставший от простых забот. по крайней мере, не сейчас — когда сырые пятна влаги, покрывающие серый потолок, казались интереснее стыдливого желания забиться в угол и спугнуть внимание других, подобно насекомому.

он находил в этом особенное удовольствие, отвлекающее от серости тумана за окном, наступившего после дождя. одни и те же скучные оттенки его комнаты, вечно не меняющейся, напоминали о единственной стабильности, которая не требовала твëрдого баланса силы и свободной воли. даже если замза мучался от собственных воспоминаний, настигающих его в особое мгновение уязвимости и слабости, его встречали одни и те же стены, напоминающие о кошмаре более приятном. его крошечная крепость, спасающая от других: его входная дверь была покрыта яркими десятками листовок и почтовых писем, ждущих срочного ответа на свои слова. всë, что замза мог сказать, если к его порогу приходили с требованием показаться на глазах, было жалобное: «да» и «нет», чередующееся пропастью неловкого молчания и стыда. он был насекомым, которое хотели вытравить из дома — и он прекрасно знал это, чувствуя как медленно стекает капля пота по виску от одной мысли о подобном. он сжимает руку, стараясь ухватиться за матрас, но та невольно разгибает пальцы и дрожит от мелкой судороги в мышцах, не привыкших двигаться за столько месяцев, проведëнных в комнате. мучительное волнение приводило его в озноб и замза не пытался скрывать этого, скрипя зубами от внезапного порыва острой боли в теле, ослабшем от столь долгих месяцев съедающей тоски. лежать, поддаваясь бурному течению времени — намного легче, чем пытаться плыть против него, хватаясь за остатки прошлого. его укачивает от возможного желания встать с кровати и он, несмотря на все усилия, тут же опускает приподнявшееся тело на матрас, ударяясь спиной об ржавые пружины и липкие пятна.

он принимает поражение не сопротивляясь. его сухие волосы, успевшие заметно отрасти за пару лет, распадаются на тонкие полоски ломких прядей — грегор мнëт их в пальцах ещë несколько мгновений, прежде чем откинуться назад и попытаться вновь уснуть. было легче сдаться, чем попытаться снова встать и наконец начать всë с чистого листа. принять всë худшее, обернувшись в кокон вечно липнущей тоски на теле, разучившемся жить в мире за окном. опустошающее чувство пустоты опять находит его разум, обволакивая тонкой плëнкой уязвимое нутро. ни безжалостное чувство голода, ни иссыхающая жажда в горле не заставит его выбраться наружу и поддаться тем ужасным чувствам, вводящим в ступор перед неизведанным. он — не свой, он — чужой среди народа, забывшего о символе единства и сплочëнных сил, способных заново создать разбитые обломки древнего величия. он не был и не будет идолом для всех, способным отвернуть от грязных помыслов и излечить от болей, ежечасно мучающих сотни тысяч бедных душ.

„Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что это был всего лишь кошмар.”

грегор не хватается за прошлое, окружающее его пустую оболочку, но за настоящее, наполненное яркой эйфорией тëплых рук и добрых слов, неуверенно берëтся пальцами. он не оглядывается на обесцвеченный экзувий его сгорбленного тела, оставленный в той узкой спальне, даже если муки резкого сомнения желают оглянуться на небрежную волну покоя, смывающую все невзгоды вслед за тонкой линией бледного рассвета. такой же мрачный, окутанный туманом и неприлично тихий, мëртвым звоном отвечающий на невольный выдох из груди. грегор не разглядывает выплывающие силуэты прошлого, тут же отворачиваясь к новому, сияющему переливу яркого заката за окном. звëздочный, пылающий огнëм, вселяющий приятное желание следовать за чем-то неизведанным, но вселяющим не первородный ужас, а волнение перед приятной радостью. недостающий спектр ощущений, наконец-то дополняющих пустоту в рассудке — воля к будущему.

— несколько лет назад я бы просто не стал отвечать ни на какие вопросы, но… — грегор зажигает сигарету, позволяя ярким искрам огонька окропить его лицо оттенком бронзы на одно мгновение. он затягивается, засматриваясь на оттенки ярко—красного заката за окном автобуса, прежде чем вздохнуть, выдыхая серые узоры дыма изо рта. — если ты действительно хочешь узнать от старика ввиде меня что-то интересное, я не стану отговаривать тебя. только скажи, если надоем тебе — я тут же прекращу.