Детские воспоминания.

Хронологию у перечисленных ниже сцен воспроизвести довольно непросто, тем не менее, я это попробую сделать.

Первое мое воспоминание в жизни — это крещение. Довольно символично, не правда ли? Наверняка это было довольно рано, возможно дождило. Я понял это по тому как внутренний свет церкви затмевал собой свет внешний.

На мне были шорты и носки с Человеком-пауком — этот персонаж вообще системообразующее предприятие моего деда-предпринимателя по газлайтингу собственного внука — мол это я во сне плету паутину в нашем деревенском доме. В момент когда эти носочки мне помогала снимать моя бабушка я понял что что-то не так, в моменте обрел сознание, хотя не сопротивлялся грядущему. Я вообще был довольно спокойный ребенок — потратил все капризы и запас слез с крикливостью в момент своего рождения.

Купанию своего тела я тоже не сопротивлялся. Меня легонько окунали в какой-то золотой резервуар, выпуклый животик с подтянутой кожей постепенно уходил под воду, линия берега смещалась по белесому пляжу, а следующие волны наступали уже значительно выше. Я не стану дополнять историю деталями по более поздним рассказам бабушки с дедушкой — что меня за алтарь увел какой-то гопник и что они за меня боялись. Не стану потому что банально этого не помню, хотя мозг уже достроил картину так будто это действительно было. Но я не доверяю этому сгустку миллиардов нейронов.

Может именно это событие определяет мою национальность в противовес той субстанции что течет внутри меня — продукту кровосодержащему (99,8% идентичен натуральному), массовая доля русского генома не менее 50%.

Следующим моим воспоминанием является единственный момент жизни где мама и папа вместе. Мы сидим в девяносто девятой, отец на водительском, мама справа от него, а я посередине сзади. Черносоветское пластиковое убранство с набором интересно задизайненных кнопочек, тумблеров и крутилочек встречает меня своим величественным видом — этот интерфейс управления машиной ростом выше меня и своей неизвестностью явно меня на что-то подначивает. Мама со своими вечнокаштановыми волосами глядит на папу, он глядит на нее, они общаются о бытовухе неизвестными мне словами, общаются о том, о чем наверняка я сейчас думаю один перед походом в магазин или когда решаюсь на что-то, часами глядя в потолок.

Мы стоим возле рыбного магазина, недалеко от нашего уютносерого дома, где я привычно и неразумно бытийствую, глядя на троллейбусное депо и миллионы машин, проезжающих мимо меня, не обращая никакого внимания на балкон и на окно этого субъективно-идеалистического воспоминания. Хотя я знаю — эти машины живые, в них никого нет, а они сами едут по своим делам.

Третье мое детское воспоминание — мы с мамой. Одни. Только что вернулись из парка Маяковского. На дворе по-достоевски желтый свет, хоть он и внушает спокойствие, ассоциируясь с счастьем. Вход в квартиру ознаменует попадание в тёмно-коричневый мир монументальной мебели. Взрослые днём не включают свет чтоб сэкономить, тем более если в этой локации — холле — долго оставаться не планируют, но для ребенка подобный контраст воспринимается иначе. Хотя откуда мои родители могли знать что я стану так падок на визуальные образы.

Четвертое мгновение моей жизни — первый и далеко не последний фрагмент моего одиночества. Я сижу в полупустой серой комнате — пол серый, стены серые, естественная белизна потолка затеняется ночным временем суток, естественная чернота занавесок на окнах засветляется уличными фонарями. Я гляжу то на себя в зеркало — один из двух элементов интерьера комнаты помимо моей детской кроватки, то на своего чёрно-белого плюшевого тигра. Я один, не плачу — уже знаю что мне уготовано. Возможно именно в этот день я впервые в жизни потерял цветное зрение.

Я перевожу взгляд на такую же серую входную дверь, закрытую снаружи. Потом снова гляжу в зеркало. Маленький, с только появившимися чёрными волосами, в цельном белом комбинезоне с какими-то серыми вышивками на нём, сижу, держу тигра за ушко и рассматриваю свои глаза и щёчки. Из привычного счастья, первый раз в жизни не знаю что чувствую или что нужно чувствовать. Мой рот застыл в срединном положении на лице, я кусаю то верхнюю, то нижнюю губу, убирая одну вовнутрь рта, а другую выпячивая наружу.

Наверное, в тот момент я перевёл взгляд с зеркала на тигра, такого же по размеру как и моё тело, и начал играть с ним. Позднее я буду часто обнаруживать себя в таких паузах: когда буду рисовать розовую машинку, а она побледнеет и я пойму что с этого самого мгновения чёрный цвет мой единственный спутник по жизни; когда огромная лисья шапка, перевесив моё тело пока меня везут на санках домой, заставит смотреть на звёзды; когда из разбитого куриного яйца не появится птенец или когда буду обнимать свои коленки в полном одиночестве в доме на Уктусе, лицезря шторм и подступающую к моим пальцам ног струйку воды с балкона.

Финальным воспоминанием пускай будет пейзаж с акцидентной красной машиной моего отца и деда (они владели ей по очереди), окруженной фоном из колышущихся тополиных листьев. Я неплохо помню это мгновение и округлые формы того транспортного средства, пускай мне и говорят что меня на тот момент не было на свете — это, очевидно, брехня, потому что когда отец с дедом обсуждали машины, а я решил поучаствовать в разговоре, рассказав про тот красный седан, меня остепенили и речь зашла о том что я не могу этого знать. Я в деталях описал как машина выглядит и назвал марку. После оглашённого описания я видел их удивлённые лица, которые всё ещё отнекивались от меня, хотя на момент этой полемики я даже в школу не ходил. Чем больше я настаивал, тем более они утверждали о моём тогда несуществовании. Наверное с того момента я перестал интересоваться машинами, а дед постоянно напоминал мне об этом — «в детстве ты знал все марки и модели машин». Знал. Больше не хотел знать. Наверное тогда же я перестал делить этапы своей недолгой жизни по отцовским машинам.