Денис

-

2026-03-27T07:23:41.235Z

Немного феминизма — немного супружеского долга

Истина искусства заключается в его власти разрушать монополию установленной реальности (тех, кто ее установил), чтобы переопределить заново, что именно — реально

Если человек выбрал путь беглеца, волю привить ему уже никак не возможно

Предметы нуждаются в нас, поскольку мы наделяем их значением. Богу необходимо Творение, ибо оно превращает его в Бога. Бытие написано Вещами, но Сущее – Словами.

Самоутверждение бытия вопреки небытию

Есть произведения поднимающие от невежества, есть живущие за счёт него

Свойство всякого зрелища — его способность отменить понятия мотивов и последствий

Трагедия это борьба двух правд - каждая из сторон обладает лишь частью истины но принимает её за целое

Субъектом нравственности является только человек, не народ, не государство, не нация, а только человек

Мрачный бог торговли в обмен на десять часов жизни пять дней в неделю подарит им вечную молодость в пятницу вечером

На бумаге жирует лето

Кто бы ни был автором Книги Бытия, он был не прав так же, как и автор «Капитала»: труд — не проклятие и не радость, а дар изгнанному из бессмысленного рая пролетарию (потому что любые орудия труда в конечном счете принадлежат Богу), труд — единственная возможность сбежать от экзистенци экзистенциального ужаса

Что опустившийся холостяк, что престарелый родитель — картинки одинаково пошлые

Человеческая жизнь есть функция от событий. Функция эта — человеческая воля

Кино искусство не самостоятельное, что оно, как и комикс, есть только инобытие литературы

Такса считает себя большой собакой

Не подлец, всего лишь трус

Представление о будущем — это всегда желание

Прожитая им жизнь умещается в ладони горстью бессмысленных семечек пополам с шелухой, и больше всего мучает то, что он никак не может объяснить это тем, кто идет вслед за ним (просто потому, что нет никакого канала, по которому можно было бы передать откровение)

С какого-то момента (момент этот нельзя ни предугадать, ни осознать в настоящем, только вспомнить о нем, точно так же, как момент взрыва человеческой жизни, Big Bang послеродовых криков всегда уже был), так вот, с какого-то момента человеческая жизнь неизбежно начинает схлопываться, преодолеть гравитацию смерти уже невозможно, что бы ты ни делал, какие бы кнопки ни нажимал, сингулярность полного и окончательного одиночества неизбежна, а угадать, что этот момент уже в прошлом, можно по все ускоряющемуся спиральному вращению одних и тех же событий, мест, дел, связей и лиц

Рождение ребенка есть радикальная форма встречи с Другим, в то время как все человеческие усилия западной цивилизации уходят на то, чтобы от встречи с Другим уклоняться ежедневно и в конечном счете встречи с Другим избежать

В паре, впервые родившей в сорок, есть, чисто технически, механизм отложенной трагедии

Мир не имеет по отношению к нам намерений

Блядь по монастырски

...знаешь, что мне тут пришло в голову? что человек, в конечном счете, стоит перед выбором: быть живым или быть умным; и вот умный человек, к своему ужасу, вынужден выбирать второе, — так вот, Петер стал окольными путями рассказывать ей, как она всем нужна, а Маша подумала, что А. А. успокоил бы ее, только сказав, что да, Маша, милая, но утешение в том, что этот выбор никогда не нужно делать прямо сейчас.

Настоящая бездна открывается не там, где ты понимаешь, а там, где ты обнаруживаешь, что в твоем понимании нет никакого смысла. Я знаю, что будет, но я ничего не могу

...такое решение легко принять, когда сказка уже почти рассказана (надо было, пожалуй, остаться у бабушки с дедушкой — подумал колобок)

"я не принесла в его жизнь радость, но ведь это вы когда-то отняли ее у него"

Нетфликс слоп

Русский человек служит не как покорный раб, а как смиряющийся царь

Русский это ищущий правду, живущий в постоянном напряжении анархический монархист

Мнения, как простейшие, размножаются делением

В жопу в этой стране и так всех ебут, а вот брать в рот уже стыдно

Пережила метаморфозу, превратившую ее сильное сексуальное тело в уродливое вместилище угасающего сознания

Человек эпохи не просто живёт — он разыгрывает роль, и эта роль не лицемерие, а способ существования в культуре

Повис на резинке от трусов зацепившись за канделябры расставленные вокруг ринга

-

2026-02-24T05:28:40.038Z

Дорогой, то что мы считали оргазмом оказалось астмой

Распаковка Наташи

Небывшее сделалось прошлым

Зачем вообще нужен этот мир, если в нём детям перед сном крутят кукольные туркменские мультфильмы?! Пусть катится в тартарары!

Запах мусоропровода вездесущ, точно заживо гниющий Бог погибающего мира.

Мир не умирает, его убивают. И у убийц есть имена и адреса

Жрало данные с одной стороны и испражнялось предсказаниями с другой

За власть не судят, за неё всегда убивают

Чтобы лишиться естества, птице достаточно утратить возможность полёта. Но в какой функции понижают человека?

-

2026-01-30T13:17:37.090Z

Жить по сути это постпенно разрушать себя. Так может идеальна я жизнь это быстрое разрушение

в мире этого маленького человека лакановский «объект а» — недостижимый объект желания, оказался не возвышенной мечтой — например, пожертвовать себя во имя чего-то большего, а странной и постыдной, больной фантазией — например, вылепить Гитлера из говна.

Угаров дал своим персонажам заговорить через стыд о своих маленьких жизнях и уродливых мечтах, то ли зафиксировал, то ли сам выдумал и навязал речь, мышление, модус операнди нашего современника — как историю обыкновенного безумия, вязкий, сбивчивый бред, частицы которого сфокусированы в подобие сознания только за счёт гравитации одной уродливой Одержимости, центра его маленького, жуткого мироздания

Скорее всего, это вообще было первое массовое культурное явление в России, где было честно показано, что люди — это абсолютно ёбнутые существа. А так называемый маленький человек, если отбросить христианскую жалость, построенную на ней традицию большой русской литературы и поскоблить фасад, — ёбнут фундаментельно, наглухо и бесповоротно, что можно осознать, лишь раз вглядевшись в ночные окна и то, что происходит за ними. А за ними, в свободное от работы время свободный человек лепит Гитлера из говна, ведомый какой-то шизофренической музой, одной ему известной одержимостью.

Сам обыватель, в сущности своей, и есть домашний диктатор, но к счастью слишком трусливый и безвольный, иначе бы уже давно подчинил всех домочадцев и земляков своим тихим перверсиям, заставил всех лепить гитлеров из говна. Слушать букера, джубили, пирокинезиса, всех остальных (имя им — Легион), и с упорством Братишки доказывать незнакомцам в интернете их талант и значение для культуры. Впервые сев за этот гончарный круг, человек сам себя проклял, бессрочно себя репрессировал, обрёк себя на этот мрачный сизифов труд.  Мне давно перестала быть близка драматургия Угарова и схожие вещи в искусстве, как, например, метод Разбежкиной, вербатим в целом. В какой-то момент все те же судебные заседания, из декламаций которых вырос вербатим как метод, стали настолько красноречивые, что отпала потребность в их художественном обрамлении. Глоссолалия маргиналов переполнила эфир, и сами они вдруг стали агрессорами — как получившие свою порцию сочувствия и превратившиеся в садистов бомжи в гениальной «Виридиане» Луиса Бунюэля. Допустим, я даже принял, что все эти странные, маленькие и ебанутые герои — тоже люди, что обыватель — всегда перверт, и поэтому обывателя как такового не существует, но дальше встаёт вопрос: что с этим знанием делать? Принимать всех, как Христос? Строить заповедник для каждого сошедшего с ума?

Сойти с ума самому?

с ее конца жизни эта мысль выглядит иначе, чем с его

познал старость – не как скудость сегодняшних сил, а как ограниченность горизонта будущего

Счастье не остается в истории, не составляет ее материи … оно не просто одинаково, если следовать толстовской формуле, оно ничего не значит на больших весах судьбы, им ничего нельзя искупить, оправдать, спасти, как если бы оно было фальшивыми деньгами.

пытались осваивать мир культями интеллекта

Они не слишком заметны: их сочтут в лучшем случае эксцессами, превышением полномочий, произволом командования. Им не прорасти повсеместно сей же час; старый мир не примет новое зло – не потому, что благочестив, а потому, что у него есть свое зло, сообразное эпохе. И зло новое будет скитаться, ища себе места, поселяясь в головах психопатов, в памфлетах радикалов, – пока старый мир не исчерпает себя и оно не взойдет, не вырастет в полную силу на его трупе, питаясь брожением распада.

С народом более-менее ясно — это третья варна, "вайшьи", то есть все, кто не "жрецы", не "воины" и... не рабы. Свободные труженики мирных профессий, имеющие голос в народном собрании.

А вот рабы — это те, кто голоса лишён, причём вследствие того, что раб лишён воли — у него есть только воля его господина. И в этом, в частности, фундаментальная проблема современных демократий, потому что всеобщее избирательное право формально наделяет раба голосом, но воля-то к нему впридачу не идёт — и он в итоге голосует не "как сам думает" (он никак не думает), а как начальство (жрецы и воины) скажет.

Путь, проходимый нами во времени, усеян обломками всего, чем мы начинали быть, чем мы могли бы стать

Тебя решили. Как задачу. Ты — механизм. Химия и электричество. Все, чем ты являешься, каждый сон, каждое действие — все в конце концов сводится к изменению напряжения где-то в организме

потому что после будут только короткие беседы с врачами, названия бессильных лекарств, бесполезных процедур, а потом, скоро, слова скажут над ним

Общепринятые книги — всегда зловонные книги: запах маленьких людей пристаёт к ним

Большое историческое событие создает своего рода силовое поле, смещая реальность, искривляя линии судеб, проверяя на прочность жизненные решения и поступки, которые в обычной, ровно текущей жизни могли «работать», хотя были неточны. Все скрытые напряжения вырываются на поверхность, срабатывают все заложенные ранее

Не иерархична только куча мусора

хорошая критика — это диалог текста и объекта

Россия — страна, где комикс вынужден оправдываться за свое существование

У России есть только два союзника — авангард и андерграунд

Все остальное в отечественном искусстве ХХ века кажется лишь переходными формами между этими полюсами, где один разрывал с прошлым ради будущего, а другой создавал параллельную реальность, отрицая настоящее.

Отпуск всегда меня пугал: я не могу представить жизнь без тревоги и писем, без «коллеги» и «с уважением», без вордов, зумов и проектов. Поэтому для меня оказаться на море в разгар сезона значит добровольно погрузиться в особую форму современного ада, где нужно платить за возможность вздремнуть на раскаленном шезлонге под аккомпанемент криков аниматоров и визга молодежи, рассекающих на «надувном банане».

В один из таких дней — а других на море и не бывает — А., наблюдая, как я переворачиваю страницы Беллини, спросила:

— Ну как книжка?

Я ответил:

— Довольно интересно.

А. никак не прокомментировала, только приподняла бровь.

Вечером мы, по Беллини, встретились с друзьями, которых не видели больше двух лет. Ребята спросили меня как дела, и я с энтузиазмом продавца, описывающего преимущества одной кофеварки от другой, начал рассказывать о проектах и идеях, о друзьях, занимающихся «производством смыслов», о необходимости создания института критики... В общем о том, как важно все то, что неважно в отпуске.

Когда я, наконец, сделал паузу, чтобы выпить вина, подруга произнесла:

— Довольно интересно.

Вот и конец – успел подумать. Не вспомнил ни маму, ни папу. Просто сполз в жидкую грязь. И тихо умер

вкус — это роскошь прошлого. Теперь у нас есть только подшар

У естественного отбора нет предвидения. Его заботит только то, что работает сейчас. Именно поэтому мы по большому счету думаем только об одном. О мгновенном вознаграждении. Больше сахара, больше секса, больше потребления. Наше нутро не верит в последствия.

Каждый, кого выбирали за обещание хоть что-то изменить, оказывался на зарплате у людей, которых все устраивало как есть.

контроль возможен без понимания, а управление — без ответственности

Человечество — не субъект истории, а временный механизм в более крупных процессах.
Будущее принадлежит не тем, кто понимает, а тем, кто лучше вписывается в динамику систем.
Сознание — не венец эволюции, а побочный эффект, от которого эволюция рано или поздно избавляется.

«Пояснительные записки и резюме постфактум, — подумал Дежарден. — Вот и все, что мы получаем. Вот и вся свобода воли

Выбор всегда между кровью и процветанием

Какие берега не пили нашей крови!

Лицемерие это когда мы врём в рамках своей истории

-

2025-12-15T05:44:55.029Z

Это ты, дура, с утра о работе думаешь! А я хотела жрать! И ебаться! И похуй, что огород не вскопан. Понимаешь?! Все!

Органоид, лабораторно выращенный для предоставления компьютерам вычислительных мощностей, а аудитории — человеческого лица

После нас никого не ищите. Истинные вам не откроются. А тот, кого вы найдёте или он вас найдёт, будет или прелестник, или провокатор-агент. Поэтому, умоляю вас, после нас уже никого не ищите. Лучше вам быть без пастыря и хранить то, что я вам заповедую, чем попасть в страшный обман. Господь-то вас не оставит, если вы смиренно будете нести заповеданное вам истинными пастырями... Никого не ищите, чтобы не было большей беды...

У таких войн — назовём их "народными" — есть значимое отличие: резко возрастает нагрузка на внутриполитический контур. Народ, когда власть начинает с него требовать "налог кровью", обычно в ответ требует радикально другого качества коммуникации с собой. Объяснения не только целей войны и "образа врага", но и ответов на вопросы о том, что изменится в его жизни и положении после чаемой победы.

Считается, что советская власть оказалась более успешна именно в этом компоненте в ВОВ, чем РИ в Первой Мировой. Но на самом деле это, что называется, "на тактическом горизонте": ну да, в феврале 1944-го с режимом "ничего не случилось". Однако — и это важно — все "мины замедленного действия", приведшие в итоге к краху 1991-го, тоже были заложены войной.

Тот же Солженицын потому и получил несокрушимую моральную позицию, что говорил от лица воевавших, требовавших "работы над ошибками" в войне от системы, которая по собственной доктрине никогда не может ошибаться. Сахаров — потому что он успешно оседлал тему стареющего поколения победителей "лишь бы /снова/ не было войны". Писатели-деревенщики от Астафьева до Распутина — потому, что они были голосом боли русской деревни, которую обескровили на войне. "Либералы" и "западники" советского периода "держали масть" в том числе и потому, что у них за спиной всегда была память о том, что Гитлера победили не сами по себе, а вместе с "союзниками", и все понимали, что без них победа была бы невозможна. Война с "культом личности" — это была манипулятивная попытка сбросить лично на мёртвого Сталина все "ошибки", в том числе и катастрофы войны — попытка не прокатила, потому что непосредственные авторы большинства "ошибок", включая члена Военного Совета ЮЗФ Н.С.Хрущёва, одного из главных авторов Харьковской катастрофы весны 1942-го, были в тот момент вполне себе живы и при должностях. Ну и, наконец, Горбачёв потому и получил фору доверия на несколько лет, что зашёл с обещанием "вечного мира" почти по Канту.

Человек не данность, он не предзадан, он — постоянное становление. Процесс его становления и составляет драму существования

Устроил себе «моральные каникулы»

Караси всплывут белыми брюшками кверху, смерть лишит их единственного достоинства твари – быть верно расположенной в пространстве

-

2025-11-11T05:49:40.397Z

Человек донашивается в сумке языка

При слабой идентичности люди определяются с кем они, а не кто они

Надежда это нанесённые на природу знаки

Язык - надиндивидуальная память

Чем интеллектуализировать пролетариат, легче опролетарить интеллигенцию

Нечестно носить бороду, когда из нее можно сделать подушку для бедного

Власть это торможение

Думали оттепель, оказалось прогрев

мальчик-подросток, а возможно, что и лилипут, то есть вечный мальчик с несколько ослабленным выражением пола

-

2025-10-13T05:01:20.972Z

Тепло губ на башмаках белых господ

долгие молчанья истончают ее едва ли не до тумана…

Сдается мне, мы уже не в Канзасе, Тотошка

Колонии – отхожие места европейской души, где человеку дозволительно спустить штаны и расслабиться, упиваясь вонью собственного дерьма. Наброситься на изящную жертву, ревя, как заблагорассудится, и пить ее кровь, не скрывая радости.

Надышала мне маткой в ухо

Горе и обиду оплакивают и отговаривают, но ни в коем случае не «прорабатывают»

люди испытывают большую потребность в стабильности картины мира, нежели в её истинности

плевок в дофаминовую пропасть

Скрупулёзное созерцание формы необходимо для того, чтобы отвлечь самих себя от заслуженной участи: мы – изгнанные из рая – оторванные от диалога реплики чёрно-белого кино и прозябание в радиусе двух-трёх кварталов – таков макет существования целых поколений: скука, спазмы, рвота желчью и ничего больше… предложение не является официальной офертой, никогда и нигде.

Человек среди камней и деревьев создан априори несчастным, ему жизненно необходимо видеть за предметами нечто большее. Уверенность в обратном – и та лишь для виду и успокоения; на деле всех нас можно усреднить, округлить и, в конце концов, нами можно гуманно пренебречь.

-

2025-09-03T06:16:19.787Z

Настоящие дары молодости нельзя симулировать, симулировать можно только её побочки

Я понял, зачем было ссылать людей в тайгу, в тундру: их вычеркивали из общего бытия людей, высылали из истории, и смерть их случалась не в истории, а в географии.

существует два вида писателей: те, у которых форма и содержание соотносятся как тело и душа, и те, у которых форма и содержание соотносятся как тело и одежда

Город был назван в честь большевика, убитого в середине тридцатых; имя города ничего не сообщало месту, а место — названию города. Они говорили на разных языках и сторонились друг друга.Окрестные горы носили имена, данные местными народностями; эти имена оставляли в гортани ощущение сырого мяса, разгрызаемых костей; прочитав с карты десяток названий кряду, ты словно выпивал густой крови, от которой на холоде идет пар; названия эти отдавали дымом костра, рыбьей чешуей, сыромятной кожей, собачьим и человечьим потом, они были длинны, и слог соединялся со слогом, как олени или лайки в упряжке.Имя города — в два слога, окончание на «ск» — выдавало его чужеродность, фамилия большевика хорошо смотрелась на большой карте страны, где фамилии его товарищей
складывались в топонимическое созвездие, прижизненный и посмертный пантеон, но вблизи имя оказывалось бессмыслицей, случайным набором букв, с которым люди, однако, сжились и числили себя горожанами какого-то Абракадабр-ска. Все первоначальные основания города лежали вне его, сначала он появился в плане, на карте, а только потом на местности. И как бы он ни рос, ни развивался, все равно в каком-то смысле оставался городом из папье-маше. Были дома, магазины, улицы, деревья, перекрестки, фонари — но сквозь все просвечивала изначальная временность; город существовал, покуда не кончается руда месторождения рядом с ним; сам по себе, в отрыве от этой руды, он не был значим. Он возник не в точке фокуса исторических судеб, не на перекрестке торговых и военных интересов, а около огромного кармана земли, откуда можно черпать богат богатства; был создан согласно решению власти, переместившему на север тысячи работников, вырос из барака, из времянки, и дух этот не выветрился; стылый, нежилой, дух новостройки, цеха, промасленной ветоши и преющих труб.

Мне показалось, что намерение строить было как бы выпущено из их действий; каждый кирпич клался не машинально даже, а с некой мыслью, предельно далекой от дела строительства, — мыслью то ли о родных краях, то ли о вечерней пайке. И в результате о стене, о доме в целом нельзя было сказать, что они именно построены, нельзя было сказать, что дом твердо стоит на земле. Стена была передо мной, она застила взгляд, но одновременно была как бы неубедительна; казалось, в любой момент она может развалиться, потому что в нее не было вложено нечто, что держит дом дополнительно к кирпичам и раствору.Я увидел, что великая сила принуждения возвела города, вырубила леса, проложила дороги, прорыла каналы, построила заводы; но оказалось, что принуждение не способно дать одного: того усилия, которое прилагает в деле человек, свободно его выбравший. А без этого усилия, без доли духовного труда, которая вливается в труд физический, все дороги, мосты, города, цеха — держатся лишь волей государства, что их возвела. И когда эта воля исчезла, ушло ее время, люди остались с наследством великих строек, к которому — в духовном смысле — не были причастны; остались среди домов, вокзалов, улиц, построенных подневольно, — с городским ландшафтом, в котором не претворился, не проявился человек.

Человек защищался, отгораживался, он не владел этой землей, и будки охраны были архитектурными потомками лагерных вышек; земля эта была поражена грибком — грибком часового, и все это — заборы, проволока, шлагбаумы — было как единый, вечно длящийся окрик «стой, стрелять буду!

словно бы каждый из сидящих от излишка мяса в теле чувствовал теперь только желудком и членом

Стихи — и трагедия; первые трагики писали гекзаметром, возгоняя состав событий — до трагедии, до точки, в которой разрывается слепая причинность и человек получает абсолютное зрение по отношению к себе и собственной судьбе, прозревает драматический смысл всего ее космоса. Это прозрение и делает трагедию — трагедией, откровением бытия, а когда бытие не откровенно человеку или он не способен восприять это откровение, есть только безысходные муки и страдания. И события, которые должны претвориться в трагедию, но не претворились, в некотором роде никогда не случаются в полной мере; они происходят, но не исчерпывают собой действие причин, их породивших; рок не разрешается через них, а умножается и повторяется.

тоска отсылает к чему-то, чего нет в данности жизни, а скука утверждает, что и тосковать-то не по чему нигде ничего нет, всюду то же, что здесь

вопреки духу нынешнего времени, утверждающему уже не равенство, а тождество людей, есть неодолимые преграды, есть нестираемые различия, глубже различий в вере, культуре, достатке; цветные куртки отталкивали окрестность, защищали от ее бесцветья, и я увидел — через цвет, — что мы рождены в разные времена, хотя хронологически они совпадали. И вот это различие — между рожденными в одни годы, но в разные времена — было столь сильным, что вызывало отторжение. Две женщины на железной дороге, трое вчерашних бандитов были ближе мне — дело не в том, что нас окружали одни и те же реалии жизни, а в том, что мы были порождением этих реалий, несли в себе их изъян и могли говорить на языке изъяна; а люди в цветных куртках с фотоаппаратами были целостны и в этом смысле — отчуждены

женщина творит, создает мужчину не своими желаниями, а нравственными невозможностями, которые задает ему ее присутствие рядом

Наконец-то стянули трусы c культуры

-

2025-08-06T05:40:03.233Z

Семью составляет общность отношений со временем у разных людей

…и было, наверное, даже слишком хорошо ощущать, что вечер кому-то ближе, от кого-то дальше; вечер жизни

В сугубо человеческой красоте есть уязвимость, предчувствие умирания, которые и определяют ее индивидуальность. А в красоте растения или животного нет трагической ноты, родовое заменяет в ней индивидуальное

Родина как дом — это место не столько рождения, сколько обитания, место, к которому мы нежно привязаны и о котором говорим, что мы отсюда. Это люди, животные, растения, сила ветра, море или реки, деревья, лес, степь. Это ландшафт, который определяет нашу душевную предрасположенность. Это своя земля. При этом нужно различать свой и мой. Мое — это то, что принадлежит мне, а свое — это то, чему принадлежу я

треугольник любви" Штернберга (интимность, страсть, преданность) универсален

Инфаркт души

Двадцать пять лет читает и пишет о том, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно

Ключевые идеи русской литературы
- ни хлебом единым жив человек
- милосердие и сострадание к ближнему (все в ответе за всех)
- справедливость

Перформативная аутентичность

-

2025-06-24T05:15:38.763Z

типичная мелкобуржуазная говнина с песенками

Это когда-то было целым, но по каким-то причинам не желающее быть заодно с остальными частями, отрицая даже сходство...

Не желая единства... отрицая даже сходство...

Получает удовольствие не от вкуса еды, а от пожираемой суммы

разом и подростковая и с признаками преждевременной деменции

Проблемы невозможно решать на том же уровне компетентности, на котором они возникают

Субъектом является всегда и только тот, кто приносит жертву

Если ты не трудишься и не борешься ты и не человек

Жизнь оказалось длиннее судьбы

Психологи, по сути на максимуме в состоянии помочь человеку аккуратно сказать партнёру о своём желании лизать попу, этим же инструментарием притязают на вопросы о смысле жизни

"Ягуар" - красота которой вы сможете овладеть

Человек постмодерна впервые столкнулся с тем, что мир культуры по-настоящему заботится о нем, предлагая поле для игры в удовольствие — никто больше не толкает его в смерть, одиночество или выбор. Ему хорошо и он может быть расслаблен. Искусство, тексты, воззвания и идеи, провозглашающие необходимость самопознания, оказались разоблачены в том смысле, что понемногу оказались просто способом стравливания человека с самим собой.

Возможно, постмодерн — это самая гуманная резервация, которая только может быть создана для человека.

такие концепции, как «одиночество», «выбор» и «смерть», уже давно стали частью моды и медиа. Выбор — это ещё и просто выбор фильма на вечер, а смерть — это ещё и удаление страницы в соцсетях

сексуальность и агрессия — это близнецы, освобождённые психоанализом от репрессивной функции культуры

В постмодерне желание нивелировано гарантией обладания, а агрессии больше не скапливается до уровня ослепляющего аффекта, так как её не останавливает наказание

Он практически обожествлён. Человек удовольствия отказывается от фрейдистского принципа реальности (необходимости согласовывать свои желания с миром вокруг) ради детской беззаботности — весь мир для него всего лишь игра, а лёгкость бытия стала не только выносимой, но и желанной.

Новый психотерапевт бесконечно близок и понятен своему пациенту: он носит худи, продвигается в тиктоке и всегда встречает своего клиента с улыбкой. Он медиакомпетентен и прекрасно ориентирован в мемах, он всегда готов посмеяться вместе со своим клиентом и над тревогой, и над панической атакой, и над ПРЛ. Дело в том, что сами эти расстройства уже не являются чем-то трагическим. Они давно обыграны в картинках, про них сняты смешные ролики и любой человек (например, с расстройством пищевого поведения) лечится лайком, а не мрачной интерпретацией. Последняя всегда обращена в детство, в гнетущую ретроспективную травму, но постмодерн состоит только из блестящих моментов «сейчас». Потому и новый психолог не учится долго — это даже отталкивает, производя впечатление чего-то тяжеловесного и неуклюжего.

Гештальт-подход говорит «вырази себя» (своим импульсы), экзистенциальная терапия говорит «стань собой» (стань своим желанием), неопсихоанализ говорит «будь автономен и индивидуален» (используй самоудовлетворение вместо ненадёжных отношений), КПТ, ДБТ и ACT не говорят вообще ничего, а сразу работают — они смогли избавиться даже от фиксации в структурах языка. Так что если нам кажется, что мы получаем удовольствия меньше, чем могли бы, если мы чувствуем, что делаем недостаточно для того, чтобы защитить наш дом, Диснейленд, если мы сомневаемся в том, что наши фото и посты достаточно глянцевые, мы можем обратиться за психологической помощью. Она сама по себе удовольствие. Где ещё можно говорить о себе целый час приятному и внимательному человеку?

Ранее психологи всегда говорили об отношениях и располагали их в качестве осевых линий между «Я и другими», «Я и родительскими фигурами», «Я и самим психотерапевтом» и, конечно, между «Я и Я». Отношения всегда были наполнены содержанием — страхом, желанием, влечением, эротикой и так далее. Именно это содержание, его изучение с раскрытием индивидуальных смыслов и составляло психотерапию. Но наличие содержания делает человека индивидуальным, а значит и отброшенным на периферию постмодернистских транзакций удовольствия. Поэтому «отношение» заменила «отсылка». Она не содержит в себе смысловых элементов и является просто отсылкой, взятой самой по себе. Психолог стремится освободить ее от содержания, подразумевая, что его проговаривание позволяет оставить смысловое отягощение в кабинете и вернуть способность к свободному движению.

Давайте чётко уясним, что русский очень приятен до тех пор, пока он не начинает носить европейский костюм. Как восточный варвар он очарователен. Но в тот момент, когда он начинает требовать к себе отношения как к восточной разновидности западных людей, вместо положенного — самого западного из восточных варваров, он становится расовой аномалией, с которой очень трудно управляться.

Мы дожили до времён, когда хвост не просто вертит собакой — он её пенетрирует

Толерантный капитал

-

2025-05-14T08:30:02.503Z

И прóклял без изъятья всех, кто жил! и не было прощенья никому; и искупленье стало мёртвой буквой; и оказалась благодать ненужной

Субъективность это невозможность повторения эксперимента

Не готов потворствовать, но рад ходатайствовать

Представьте себе место, открытое для всех, куда приезжают люди о всего мира, семьи, где повсюду бегают детишки и слышен звонкий смех… Так вот, мы этого всего тут не хотим!

Прогресс это апокалипсис

Мир никогда не нуждался в том чтобы из него извлекали смыслы

Но ведь это не означало что в нём не было смыслов

А он этого не делал. Он на диване сидит и насыщает оный диван газами.

Действительно, если под историей понимать точную хронологию фактов, то да - критика справедлива. Но если включить символическую и мифоцентричную оптику, если увидеть историю не как архив, а как иерархию внимания, - то мы просто наблюдаем, как Победа достигает своей предельной формы. Она перестаёт быть только воспоминанием и становится Образом, священным центром. Народ, лишённый памяти, рассыпается. Народ, собранный вокруг памяти Священного Победы, - ещё существует. Евреи празднуют Песах, русские - Победу. Во времена Сталина Победа была будущим. Она принадлежала проекту: народу нужно было победить, чтобы стать. У Брежнева Победа стала памятью: в ней народ узнавал себя в скорби. Памятники и Вечный огонь стали гражданскими святынями. А при Путине Победа перешла в Миф. Время личной памяти ушло. Осталось подобие иконы — образ и рассказ, в котором можно принять участие. Победа стала способом не помнить, а пребывать.

А всякий культ строится на символе, на иерархии внимания, на избранном предмете преклонения. Претензия на «чистый» рассказ о событиях войны, свободный от нарратива, - то же, что попытка говорить о литургии, не упоминая ни хлеба, ни крови, ни алтаря. Факт сам по себе - нем. Только взгляд делает его значимым.

Война это не адвокат это прокурор

Вожаки — это фантазеры со слаборазвитым инстинктом самосохранения и полным отсутствием адекватной оценки ситуации

Интерпретативный суверенитет

Нейрослоп

Ложью называем мы такую мысль, которая берет исключительно одну какую-нибудь из частных сторон бытия и во имя её отрицает все прочие