Израненное детство. Страшная война глазами моей бабушки, прошедшей через немецкие лагеря смерти

2025-05-09T13:40:15.737Z

Увы, я, Алексей Левин, не так много знаю о моих предках во времена Великой отечественной войны. Года 2 назад, когда активнее начал интересоваться историей своего рода, я позвонил своей бабушке Валентине Степановне Левиной и мы на протяжении четырёх часов говорили по телефону о её жизни. Она говорила. Сегодня, в день 80-летия Великой Победы я хочу рассказать вам её историю в те годы. Чтобы вам в полной степени погрузиться в её воспоминания и эмоции — прикладываю расшифровку нашего с ней разговора. Бесконечная благодарность и низкий поклон каждому, кто ковал Великую Победу своими руками на фронте и в тылу.

Слова Валентины Степановны Левиной:

Когда война кончилась, его не было, не вернулся он с войны, не вернулся он с войны. Мой отец не вернулся с войны, Степан Никанорович, потому что война кончилась, Там погибли, там потерялись без вести. Кто инвалид там где-то, кто пришел... Ну, в деревне нашей, деревне я не скажу, сколько человек было тысяч, но не скажу, что там 2 тысячи, миллион. Нет, не знаю, сколько. И было несколько мужиков на этот поселок, потому что забрали всех на войну. Там проходила Орловская, Курская... Дуга. Вот как с Курска он шел, с Харькова-Курск, забрал Орел и двинул на Воронеж. И вот эти все, ну, поселки вот эти, они все заняты были у под немцем. Он пришел очень рано. Он же шел быстро, немец-то, даже никто его нигде не останавливал. Потому что была армия не готова.

Наша армия только подписали, ну это вы уже знаете, только подписали какой-то указ или что, что никаких нападений ни с одной, ни с другой стороны не надо. А Сталину кто-то сказал, что, ну были что же источники этого сказать, где, чего там творится, он не поверил. Он не поверил, а поверил уже, когда они двигали очень быстрым темпом. И к нам они пришли. Они не пришли в Москву, они не пришли куда-то. Они шли окраиной. А потом они уже двинули на Сталинград, на Москву и пошли-пошли. А то шли вот так, этим краем. Ну, я могла бы подсказать по карте, а как. И это самое, все. И когда он к нам пришел, нас надо было выгнать. Этот поселок, ну как поселок его сказать, ну не город, а селение надо выгнать. А вот под руководством у нас были, ну не партийные, как сказать, люди-то, ну как, доказать. Госслужащие.

Нет, они не были, ну уже возраст их не тот был. Ну, не жандармы. А как назвать-то? Полицией. Типа полицаи от русских были. Ну, бывают же такие? Ну, если немец пришел, русский язык не знает, и ни у кого ничего спросить. А там были поставлены наши русские. С кем они общались, и они докладывали им. Русские наши докладывали. И вот наступило время нас эвакуировать. Так вот, с какой целью? Он жил с нами рядом. Прямо рядом с мамой жил этот мужик. Потом, после войны. Его жена была... А вот так. И он назначал вот этих, вот этих. А немцы записывали, а потом вызывали, и всех нас угоняли. А и угоняли там, ну, к Залегощи, так как ни черта там ни разу не было. До Залегощи 21 километр. Это до станции, где идут поезда. 21 километр. Лошадей забрали, коров порезали. Немцы, немцы.

Школу сделали этим штабом немецким, нашу школу. Большая деревянная школа на горе стояла. Ну, далековато нам ходить было. Множество километров. И это они заняли. И вот они что зря делали. Ну, конечно, там эти-то нельзя ставить поселок без немцев, а они охраняли, как бы там, какие-то действия свои совершали, кормили, корову уничтожали, резали, и у них же там не один, не два немца было, их там, ой-ой-ой, штаб был немецкий. Но это, и нас угнали. Быстро, ну что он может взять? Быстро, когда дети были маленькие. взяла меня, а бабушка Машу взяла. Моя бабушка, не мама, моя бабушка. И погнал он нас, не знаю сколько, может, километра полтора-два, гнал пешком. Вот собрал всех по дороге, ну, уже подвели там, и гнал, только так прикладывал, живей, живей, матка, живей. И догнали в село Красное.

А вот, говорит, холодище было, а немцы очень боялись холода, очень. А тогда были морозы никак, как вот в Якутии сейчас. Снега метели были, они боялись по-страшному. Если вот посмотреть те кадры, они шарфами укутывают свои шапки эти, шарфами. У матери взял и сорвал платок с головы немец. И вот она тащилась в эту деревню, А там со всех деревней, не только деревни по одной этой стоят, а по окраинам. Всех собирали и в одну... в один строй гнал он их. Сколько мы там продержались, я не знаю. И мать решила однажды пешком, ну, где нас осадили пока, а туда приехали, к селу Красное называется, а река Неручь. И вот этот сел немец на горе, Ну, той деревне, куда нас погнали. Ну, как бы приютили, там уже тоже русские наши были. И на сколько-то дней пока сформируют еще люди и погонят на эту станцию.

И мать решила хоть сходить к картошке. Вот за эти два километра, где нас поселили, река Неручь и село Красное, немец заступил на гору, а русские, ну, тоже сражались русские-то. Не всех у нас там так же было, уже армия появилась. И вот немец шалкал нас, там вот эта река Неручь была, как вот сейчас показывают, вот от трупов река была красная. От этих вот крови там полегло наших, это страшно, ну потому что наши были не готовы, а он шуровал. А потом вот он стал получать осечку под Сталинградом. Ленинград — сама собой. В Москву, он все обошел здесь, все. И гнал туда, двигал. И потом нас отправили. Вот отправили нас, как бабушка рассказывала, если б сейчас бы, я думала, вечность они будут жить, то прошли. А тогда бывало, спрошу, мать зальется слезами. И сказать ничего не могла. И нас отправили в Германию на этом, на товарных поездах.

Ну, там много людей было. Так мать рассказывает. Ну и все. И догнали сколько, что ели, ничего не знаю. Кто там кормил. Вот сейчас более какие-то выдвигают там этих, сохранить. А так догнали и гнали. А приехали, там какие-то, говорит, мать, казармы были, а там любой. Мать говорит, даже нельзя глазом о этом. Номера каждый день пересчитывали. Номер только две или две тысячи какой-то был. Это я только на фотографии видела. У мамы был номер, у бабушки, не знаю. И вот пересчитывали. И вот мы там прожили, ну, по документам надо посмотреть, наверное, два года. И это самое. И печки топились день и ночь, вот эти. Куда их спускали, людей загоняли, невзирая на детей, ничего. И вот подходила очередь как бы по этим-то, по числам, по цифрам-то. И там произошло, что это такое.

Ведь там же тоже старались сбежать как-то, чего-то. И все врассыпную. Вот уже ближе к этому, ну, как сказать, не начало, а к концу. К концу еще не было войны, но люди-то чувствовали, все равно жила страна, передавали какие-то там были, все-таки тоже не то, что сидели и дремали, пока их убьют, а также наступления делали и все. И вот когда произошло что-то такое там, вот эти, которые посильнее рассыпались, Ну, сбежали, разбежались. Прорвали там вот что-то они. Ну, погибло, конечно, много. А нас какой-то немка с немцем приютила, потому что были маленькие. Ну, не мы там одни. Вот я помню, к матери приходила женщина, километров за пять приходила. И она спрашивала, как... Она тоже там была. Но почему-то у нее ребенок или умер, или отняли у нее. И она все плакала. Она говорит, вот ты... Анна, ну, сберегла детей. А вот я одна, как мне сказать?

Вот сейчас война, ну, война уже кончилась. Как мне перед народом сказать? Куда делся? А ведь там и всяко было. И вот мы там пробыли. И вдруг объявили вот эту конец войны. Видишь, перед концом народ восставал, вот эти пленные. Ох, было, мать рассказывает. Ну, там топки вот горели день и ночь. Они прикладывали. Гнали туда и сбежали. Прямо из лагеря. Чтобы, ну, стереть с лица земли, чтоб не было. Что там копать, какие-то ямы, сколько такое. Это не тысячу, а там десятки тысяч людей. И вот эта женщина скрывала. Приходили, как мать рассказывала, обыскивали их, вот этих немцев. Они такие, говорит, порядочные были. А потом, говорит, когда затихли, уже это... Ты слушаешь меня? Когда затишье, вроде там у них, в Германии, как назвать эту... Ой, Маши нет, Маша постарше, она больше могла рассказать.

И они сказали, вот мы вас спасли, немцы, немцы, вот эти семья, они прятали, мама говорила, что далеко какие-то утробы подземные, чтобы только их... Если бы они нас застали там, потому что разбежались не всех, могли расстрелять. Кто ж умел какими-то путями куда-то удвижиться. Там площади были такие. И их бы расстреляли. Они спасали свою жизнь, боялись. Ну, приютили от жалости, а потом боялись, что их расстреляют, если найдут нас. И вот они спасали. Когда какое-то затишье было, они так усердно просили мать, мать бабушку: “Отдайте нам вот эту дочь маленькую!”. Мать сказала, ни за что не могу. Ни за что! Почему-то на стали собирать уже к отправке. Я только одно помню, но мне, наверное, года 4, может, я не знаю, сколько было. Мы ехали почему-то на товарном поезде. Борта, крыши нет, ничего нет. Но это было лето.

Когда мы приехали на станцию, почему-то тетка нас встречала. Вот тетя Каша встречала. Это она пришла 21 километр пешком, и это... трясло. И вот она говорит, не могу, у матери порезаны руки были, потому что... вязала нам одеялки нужные. Погода всякая могла быть. А больше что она может унести на себя? Никто нигде не встретит вот эти мешки. На чем спали, чем переодевались. Дорога ведь дальняя. Это не просто Москва и это. А подъезжает, говорит, Брянск. Вот. Товарняк. Говорит, такие повороты были, что товарный состав идет. Если вот вперед смотреть в окна, то ты увидишь Последних этих. Вы это представляете, о чем я говорю? Вот такие были зигзаги на железной дороге. Не то, что прямая дорога, а вот когда выруливает состав. Бывают такие подъемы, спуски, а потом еще такие повороты. И могли вы видеть задний состав. Там не из трех вагонов состав был, а энное количество.

И вот замедлил ход. к этому Брянску подъезжать. Какой-то возвышенность такая. Ну, состав шел. И замедлил ход. И много сидело, мать рассказывает, в этом вагоне-то. Их много вагонов было. И много людей. Все с этого... С России сколько собрал-то он. Не только наш поселок. Там Энна и Калинчев также были согнаты. Вот тетка моя, вот эта тетя Саша, Она была почему-то в Брянске. Ой, в Брянске. В Белоруссии. Там какие леса-то у нас были.

Беловежская пуща. Да. Вот там они скрывались в лесах тоже там. У них свои были проблемы. А у нее тоже две дочери были. Но у нее там со стороны мужа, дядь Саши, была женщина, сестра его. Вот она с ними. И их туда угнали. Ну, это... И какие-то зашли солдаты, как бабушка, мама рассказывала, такие холёные, но не немцы, но не немцы. Мы уже возвращались оттуда. И состав-то идёт чух-чух, тяжело ему подниматься. Какая-то как бы возвышенность. И как бы приостанавливался. Он не остановился, но замедлил ход. Этим временем залетело несколько солдат в шинелях, высокие. в сапогах начищенных блестят. И не только в этот вагон, где мы сидели. А мы сидели, ты знаешь, на сиденье не сядешь. Ну, к стеночке, к стеночке, к этим, ну, как сказать-то, как это назвать? К стенке, то есть, ну, пустота посередине, а здесь ютились люди по стеночкам.

И вот он по порядку швырял там и наступила, говорит, наша очередь, мы спали. Они подлетают, хватают нас и разбросались в машину. Не только нас, там еще каких-то, ну, всех, которые проверяли, что везете, ну, что мать могла везти. У нас только один был мишка, который, ну, больше меня ростом, даже и Маши больше такой. Вот эти немцы подарили. Когда уезжали мы, они, видно, проводили моих родителей, нас проводили, я не пойму, почему. Где бы они могли что-то взять? Ну, понимаешь, страна. И у них надежда не в том, что сейчас люди развиты, а те... Ну, такие люди-то были. Забитые, деревни. Ни поездов, ничего не знали. Мать-то моя вела где? А это... И вот этот мишка, мы как бы все спали на нем. Типа под подушку. Подушка существовала. И он вот так вот наклонившись, он ревел таким, ну, добротные немецкие вещи-то. И они разбросали.

А мать уцепилась за этот мешок-то. Нас они вырвали, одну в одну сторону швырнули. Не то, что положили, а прям смаху. Раз и по этому составу, по этому вагону-то. И это... Мать уцепилась, а он, недолго думавши, раз и порезал ей руки. Посмотрел, там нет ничего. И дальше двинули. Прям вот они специально шли. Видно, с составом была договоренность. Но едет с Германии эшелон, идет к людьми. Что-что, ну, может, какие-то здоровые, может, бездетные везли. Что там увезешь-то? Ну, представь себе. Ну, что можно увезти? Ну, это вот с проверкой они явились. Только они облетели весь этот состав, не только наш вагон. Они же без этих были. без крыши, состав это, ну, вот как скот возишь, ты тоже не понимаешь, ни разу не был, не видел. Скот загоняет, вот допустим, нас везут куда-то на бойню, вот загонит в этот, как, вагон. Ну, вагонов много было, называется составы.

Ну и все. И все. Проверили, может, у кого-то и нашли, что-то там они, но нас ничего не нашли. Бабушка плакала, кричала, у бабушки фонарь был. Она не видела ничего, как дал ей по этому, по носу, по голове. Бабушку взял, затекла фиолетом. А матери повезло, руки были. И вот они так, у кого-то там чуть не отрубили голову. Они с этими были, с шашками. И помчались, пробежали, весь состав пробежали, спустились, и помчался поезд. Только так видели. А когда привезли в Брянск, там, ну, не знаю, может, люди какие-то были, попросили оказать помощь. И вот матери перебинтовали руки, ну, там на какое-то время он задержался, я не знаю, может, там у них были свои эти, медицина какая, чего. Ну, я и перевязала. Ну, с нами никто не ехал. Одни ехали вот эти потерпевшие люди. Ну, и вот и ехали. А когда мы приехали до станции, встретилась тетка.

Вот этого я не знаю. Почему? Как все произошло? Ничего не знаю. Ни машин... Да машин вообще не было. Одна полуторка у нас после войны, которая туда-сюда колыхалась. Больше коров не было, лошадей не было. Все порезал, сволочь. Ну, это... И вот она... Несёт меня, несёт. Бабушка несёт Марусю. Меня тетка, мать идёт так. Вот понесёт. Вон, дочка, посмотри, вон тот кустик. Вот давай ножками добежишь, потом я тебя возьму. Вот изо всех сил бегу, бегу. Заплачу, она говорит. А сил-то ведь тоже нет. Ну, надо не сильно. Ну, а вспомню, что мы приехали, у людей уже зелень была на огороде. Картошка всходила. А мы приехали. О, как приехали. показывают на Украине разбитые дома. Ну так у нас ничего не было. Вот одно это, валяются глыбы. И вот так и начали выстраивать. Вот поэтому я сейчас думаю, а жалость проявилась почему?

Потому что эти страдания матери, они так не обошлись. Постоянно вот плакала она. И сказали, потом нам кто-то дал маленького козлёночка. А, так мы ещё и жить негде было. Вот это июнь, наверное, ну точно. Освободили 9 мая, наверное. Ушёл немец, да? Справляли парад-то, да? Алло. Вот. Ну, а вот мы в июне. Уже картошка вот сходила. Ну, там, которые пришли раньше, ну, в Белоруссии быстрее, может, а, может, какие-то ещё и ближе где-то находились. Ну, всех разогнал, никто ничего не знал. Ну, а это... Вот. Так, пришли в никуда. И вот она положит нас... Был у нас сад. Сад какой был. Вишня, вишня. Не обнять. Какая стволы такие. И ветки на ней. Мы затащим, только там ни одной палки не было. Один только металл. И только мать просила не дотрагиваться никаких этих игрушек. Вот эти мины такие, я как сейчас помню, а за огородом, а враги там были, ой, но насыпано было мин, насыпало. Как она нас предупреждала, не ходите туда, не ходите.

-------------

Спасибо вам, за интерес к истории моей семьи. Пока я готовил этот материал, слёзы неоднократно накатывали на глаза. С благодарностью и любовью к моей бабушке Валентине Степановне.