Лёша

Авиарежим

2026-01-13T21:15:13.634Z

У гейта на Бангкок люди выстроились в очередь на посадку. Лица выключены. Иногда кто-то поднимает голову — ровно чтобы проверить, не освободилась ли розетка, — и снова опускает взгляд в экран.

На стойке начали проверять билеты.

В самолёте пахнет пластиком и старым ковролином, который чистят, но никогда не отмывают до конца. Паланик бы сказал, что в воздухе пахнет одноразовостью: наушники в пакетах, маски для сна, еда в маленьких контейнерах, дежурные улыбки стюардесс на пластиковых лицах.

Мне нравится запах в самолёте. Он обещает смещение реальности часов через двенадцать: пальмы вместо серого неба, песок под ногами вместо асфальта.

Я иду по проходу между рядами. Люди запихивают куртки и сумки в открытые полки, кто-то переобувается в тапочки. Достают подушки для шеи. Никогда не летал с такой. Мне заведомо кажется это дико неудобным. Другие достукивают последние сообщения перед полётом. Лететь далеко.

Место 17

Место 18

Мужчина с задравшейся майкой пытается втиснуть дутую куртку рядом с чемоданом на полку.

Место 19

Место 20

Моё — 21С

Ещё на стойке регистрации я сетовал, что придётся сидеть в проходе. Я знаю, что в «Аэробасе» обычно по два кресла слева и справа салона. Но хотя бы не по центру самолёта, где четыре места.

Как и все, я люблю место у окна — иллюзию контроля: смотришь на облака и делаешь вид, что выбираешь направление. У прохода — иллюзия свободы: можно встать и уйти, никого не задевая.

Я сел, пристегнулся, надел наушники, вытащил телефон. На чёрном экране: 22:22, 21 января. Самое время загадать желание, подумал я. Глупый ритуал, который помню ещё с университета. Загадывать желание, когда цифры на часах совпадают. Загадал, чтобы в этот полёт хотя бы получилось поспать.

Убрал телефон и уставился в чёрную пустоту иллюминатора. Вспомнил ещё одно старое поверье: перед дорогой нужно посидеть на минуту, чтобы путь был лёгким. Сидеть сейчас придется не минуту, а девять часов. Следом промелькнула мысль, что я последнее время всё куда-то лечу, так и не задерживаясь нигде по-настоящему.

***

Она появилась, когда я уже успел рассмотреть рекламку в кармане кресла: «Дьюти-фри», «страховка», «обмен миль», «как выжить при разгерметизации».

Девушка в клетчатом пиджаке остановилась рядом и что-то сказала — я не услышал из-за шумодава в наушниках. Только жестом указала на место.

— Вы у окна? — я отстегнулся и вышел в проход.

Она протиснулась, села, начала запихивать рюкзак под кресло, и на секунду задела меня плечом. Легко, случайно — но этого хватило, чтобы тело отозвалось коротким, ненужным «может быть».

— Простите, — сказала она и посмотрела на меня. Скромная улыбка, карие глаза, короткое каре, взгляд внимательный, не суетливый и милое анимешное лицо. На вид она чуть старше двадцати.

— Всё в порядке, — ответил я.

Посадка уже закончилась, но самолёт ещё стоит. И мне почему-то захотелось сказать ей что-то неуместно честное: «Я так устал от того, что всё исчезает». Вместо этого я выбрал привычное.

— Далеко летите?

— В Малайзию с пересадкой в Бангкоке. А вы?

— В Бангкок.

Она посмотрела в иллюминатор — там была подсветка терминала и наши отражения. Начался инструктаж о правилах поведения в чрезвычайной ситуации. Стюардесса показывает как застегивать ремень, жилет, дуть в свисток.

— У меня там контракт, — сказала моя соседка.

— Моделинг?

— Нет, — усмехнулась. — Я учитель английского.

— Необычно. Я слышал, что зовут учителей в Китай, — говорю я. — Меня, кстати, Лёша зовут.

— Да, туда тоже звали, — ответила она. — Меня Яна.

По громкой связи попросили перевести телефоны в авиарежим. Я подумал, что в этом есть странная романтика — быть запертым в небе без связи.

Через какое-то время в полёте, когда стюардессы ещё не спросили «курицу или рыбу», мы уже вовсю разговорились. Шум двигателей не мешал. На часах около полуночи. В иллюминаторах — ничего: ни звёзд, ни облаков. Просто чёрное окно в пустоту.

— Давай сыграем, — вдруг сказала Яна. Глаза у неё заблестели. — Есть игра классная: вопрос-ответ. Но вопросы не повторяются.

— То есть я отвечаю, а ты не спрашиваешь «а ты?», а задаёшь новый?

— Да.

— Давай, — отвечаю я.

— Я начинаю. — Она повернулась ко мне чуть боком. — Кем ты хотел стать, когда вырастешь?

— Писателем.

Яна кивнула, будто отметила что-то про себя.

— Твоё любимое время дня? — спрашиваю я.

— Утро. Особенно если не брать телефон.

— Кофе или чай?

— Кофе.

— Кошки или собаки?

— Вообще птицы, — она оживилась. — У меня в детстве, в деревне у бабушки, была курочка, потом попугаи. Мне нравится, какие они милашки-дурашки, и какая у них чуткость. Представляешь, попугайка переставала шуметь, когда я ложилась спать, даже если было светло. И однажды у меня болела голова, она кричала-кричала, а как я прилегла — замолчала. Я тогда впервые подумала, что меня кто-то чувствует.

Я улыбнулся, и улыбка вышла не социальной, а настоящей.

— У меня тоже были попугаи.

— И?

— Потом их всех съела кошка.

Она приподняла брови.

— Мир жесток, — улыбнулся я чтобы отогнать мрачность. — Уйти в горы и лес или лежать на пляже?

— Горы. Там не везде ловит.

— Я умею делать журавликов, — вдруг сказала Яна.

Она взяла салфетку, медленно и сосредоточенно складывала её, выравнивая углы, пару раз ошиблась, начала заново. Потом протянула мне маленького, кривоватого журавля. Тогда я обратил внимание, что у неё красивые руки.

— Пусть будет, — сказала она. — На память.

— Спасибо, — ответил я и поставил журавлика перед собой. Она улыбнулась мне в ответ.

— Какой твой любимый цвет? — продолжала она игру в «вопрос-ответ».

— Чёрный.

— Ты скорее скромная или наоборот, тебя мало что смущает и можешь говорить на любую тему?

— Между, — она улыбнулась. — Мне нужно освоиться, понять человека. А потом — могу говорить о чём угодно.

— Какие у тебя главные ценности? — спросила она.

Я задумался.

— Свобода. Честность. Искусство.

Она смотрит на меня, дольше чем до этого. Видимо, ответ получился излишне серьёзным.

— У меня семья, любовь тоже важны, здоровье, развитие, — сказала она ровно. — Но с семьёй… я уже не очень верю в эту концепцию. Хотя… мне это важно. И важен близкий человек рядом.

— Почему не веришь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Яна пожала плечами.

— Люди ждут, что собеседник в трамвае, с которым нашлась общая тема для разговора, вдруг станет кем-то важным. Даже не поняв, а нам вообще по пути? — сказала она. — Не ответил сразу — следующий. Стало сложно — удалил. Стало страшно — исчез.

— Потому что сейчас важно выглядеть независимым, — сказал я. — Не показывать интерес. Всегда иметь запасной вариант.

Я помолчал и добавил:

— Все хотят быть важными. Но почти никто не готов показать, что другой — важен.

— У людей просто нет времени узнавать друг друга и тебя настоящего, — сказала она глядя в окно. — Все хотят всё и сразу. А потом «почему-то» теряют интерес.

Яна потянулась к карману кресла, достала одноразовые наушники. Разорвала пакет, вынула их и просто держала в руках, медленно перебирая пальцами тонкий красный провод. Пыталась его распутать.

— А ещё вопрос в том, — сказал я, — какой вообще ты «настоящий» то?

— Ну… для этого надо хотя бы попробовать сначала узнать себя, — тихо сказала она.

Принесли ужин. На часах около двух ночи. Есть не хотелось, но руки всё равно потянулись — как будто нужно передохнуть от последнего диалога. Мы молча ели, каждый думая о своём.

— У тебя есть период жизни, в котором ты любишь себя больше всего? — спросила она, когда подносы унесли. — Такая версия себя, к которой до сих пор теплые и трепетные чувства.

Я задумался.

— Наверное, когда я много путешествовал. Или когда только приехал в Петербург.

— Почему? Сможешь объяснить?

Я хотел сказать, что тогда было много денег. Про чувство свободы. Про ощущение уверенности. Но понял, что это звучит излишне пошло.

— Тогда у меня было чувство, будто бы что-то начинается заново, — сказал я наконец.

***

Когда объявили, что самолёт приступает к снижению разговоры вокруг стали обрывочными, как будто всем одновременно напомнили, что дальше каждый сам за себя. Мы тоже замолкли.

Я понял, что начал бояться посадки. Посадка — станет проверкой: что останется от разговора, когда вы выйдете в открытый мир. Я стал собираться. Убрал журавлика в карман пиджака и посмотрел на часы: 8:48 утра. Поспать так и не удалось.

В Суварнабхуми вышли вместе. Шагали молча, в общем потоке. На пути к паспортному контролю Яна сказала:

— Мне в другой терминал.

Она сказала это спокойно, без паузы. Как факт.

Я хотел взять её за руку. Хотел сказать что-то из кино — простое и глупое, чтобы отменить реальность. Хотел доказать, что я не ещё один человек, который исчезнет через пару сообщений.

Но ничего не сделал.

Мы остановились у указателя «Transfer».

— Ты мне напишешь?

— Да.

— Тогда… — она замялась на долю секунды. — Тогда я буду рада.

Яна помахала мне рукой и ушла в толпу.

Проходя мимо урны, машинально бросила туда одноразовые наушники, которые крутила в самолёте.

Я ещё стоял, пока поток не вытолкнул меня дальше.

В окне взлётная полоса. Самолёты уходят один за другим. В полёте нас удерживало пространство. В реальном мире удерживать больше нечему.

Открыл чат и написал:

«Напиши, когда приземлишься».

Ответ пришёл не сразу. Я уже шёл к выходу из аэропорта, когда на экране появилось уведомление. Одно слово.

«Окей».

Я остановился.

И зачем-то подумал, что одноразовый мир не исправляется случайной встречей, а чинится гораздо скучнее. Тем, что ты всё равно пишешь. Даже когда уже знаешь, чем это всё закончится.

Корпоратив

2025-12-29T21:19:23.657Z

До Нового года три дня — ровно столько, сколько нужно, чтобы уже не работать, но ещё делать занятой вид. Офис на Невском жил в режиме ожидания. Под окнами бесшумно ехали беспилотные такси, а над проспектом пролетали иногда курьерские дроны, мигая габаритными огнями лидаров.

Двадцать восьмого декабря можно и немного опоздать — так решили все, кроме директора отдела Антона Златовича. Он пришел ровно к десяти, положил бейдж с логотипом компании и зелёной лентой на стол, и отправился варить кофе, будто ничего страшного, что в офисе никого.

Все знали: вечером корпоратив. Будет пицца на безглютеновом тесте, роллы на таком же рисе, безалкогольное вино, пиво, соджо. Уже за неделю офисная нейросеть оповестила всех через мессенджер MAX, разослала меню и автоматически записала всех в «Тайного Санту». Поэтому утром можно опоздать — всё равно вечером задерживаться.

Марина пришла второй. Впопыхах забежала в офис смахивая снег с зеленого пальто и потопала на коврике, стряхивая соль и реагенты с красных замшевых сапожек.

— Ну и погодка, да? — сказала она Антону Златовичу, как бы умаляя своё опоздание. В компании она менеджер проектов и самая опытная. На вид ей будто бы двадцать лет, но на деле уже под тридцать.

— Так обещали же снег как раз под новый год, — ответил Антон Златович с доброй улыбкой. — Вот вам и подарочки.

Он любил такие милениальские словечки: «подарочки», «денежки», «смайлики», — артефакты эпохи двадцатых, когда он был ещё мидлом и работал за скромные деньги, тогда ещё в рублях. И будто бы не хотел встраиваться в новый мир, где все уже получают компенсацию в токенах, а зумерский вайб прошел уже как лет двадцать.

— Мне что-то Алиса не сказала про погоду, — ответила Марина. Резко поправила светлые волосы и суетно подбежала к своему столу. Бросила сумку на кресло и ремешком задела стоявший на столе стакан с ручками, карандашами и большими красными ножницами. Стаканчик покачался, но не упал.

***

Офис компании NorthMetric на Невском проспекте выглядит будто его делали не для людей, а чтобы они не мешали процессу. Прямоугольный зал без окон, низкий потолок из одинаковых световых панелей. Холодный и ровный свет — такой, что через час уже не понимаешь, утро сейчас или вечер. Всё спроектировано нейросетью так, чтобы люди чувствовали максимальную продуктивность и не отрывались от работы.

Гирлянды уже висят, но светят тускло. Как бы напоминая, что чудо должно случиться — просто не сейчас. В углу стоит небольшая искусственная ёлка наряженная зелёно-синими шарами.

В центре опенспейса стоят восемь столов, расставленных по линейке. Между ними тёмно-зелёные перегородки. У каждого — монитор, клавиатура, кружка, какие-то мелочи, всё подобрано в корпоративных зеленых и синих цветах. Тоже просчитано нейросетью, как цвета для повышения креативности.

— Кати сегодня не будет? — спросил Антон Златович.

— Да, она вроде бы приболела, — сказала Марина. — Сегодня из дома будет.

— Жаль. Тайный Санта всё же. И по пельменям надо было поговорить… как их…

— «Мама хочет», — подсказала Марина.

— Точно. Ладно, потом.

***

К обеду офис наполнился людьми. Компания занимается «цифровыми решениями для повышения вовлечённости». Были и другие креативные решения, которые в основном генерила нейросеть, а сотрудники просто указывали ей направление.

— Снегирь слышит, — сказал Кирилл, поправляя наушники, он общался с клиентом по настройке голосового помощника. — Я вижу у себя, что голосовые команды он слышит, но почему-то не реагирует. Оставлю запрос к бэку, чтобы они посмотрели.

— Снегирь отвечает, — пробубнила дизайнер Ксения в больших очках, глядя в экран ноутбука. — Ваше настроение: шесть из десяти. Это про тебя, Саша.

Александр, арт-директор компании, крутил в руках стилус. В свои почти сорок ходил в несменных красных эйрфорсах, чёрном худи и Эир Подс Макс первой модели.

— Шесть — нормально. Главное стабильно.

— Коллеги, — сказал Антон Златович. — Сегодня корпоратив. Все помнят?

— В прошлом году Денис подарил мне свечу с запахом «успех», — сказала Ксения. — Я зажгла её — и стало пахнуть отказом по ипотеке.

— Это были «амбиции», — сказал Денис. — И она была по скидке.

— Вот только не надо газлайтинга, — ответила Ксения.

— Амбиции пахнут переработками, — сказала Ира из бухгалтерии, не поднимая глаз. Робкая рыжая девушка с большими золотыми серьгами и в красном свитере.

День шёл обычно. На кухне капал кофе из машины, которую все ненавидели, но никто не ремонтировал.

Спорили о кнопке на сайте клиента: должна быть «мягче», «строже», «как у конкурентов, но чтобы не палиться».

Александр рисовал на доске стрелки, доказывая, что люди кликают больше, если их слегка унизить.

— Смотрите, — Александр бил маркером по доске. — Если мы пишем «Вы ещё не заполнили профиль» — конверсия падает. Если пишем «Профиль пуст» — конверсия растёт. Я проверил через нейронку свод анализ и результаты подтвердились.

— Ещё охотнее, если нож к горлу поставить, — безучастно сказала Марина кликая что-то в телефоне.

Она медленно жевала вишню. Сок стекал по губам, окрашивая их в густой тёмный цвет, слишком похожий на кровь. Марина вытерла рот салфеткой и добавила, будто между прочим:

— Но это уже следующий спринт.

***

К шести вечера офис начал меняться. На столах появились коробки с пиццей, роллы в пластиковых лоточках, безалкогольное пиво, вино. И одно несчастное блюдо с морковью, которое всегда кто-то заказывает — «чтобы было полезное».

Антон Златович хлопнул в ладоши.

— Ну что. Начнем?

Стрельнула бутылка игристого. Звук оказался слишком громким. Бокалы брали медленно.

Кто-то взял кусок пиццы — сыр вытянулся длинной липкой нитью и повис в воздухе, не желая рваться.

— Я её дорежу, — сказала Ксения и взяла большой нож.

Разговоры пошли привычные. Кто что делает на праздники. Кто уже поставил ёлку, а кто всё откладывает. Кто летит в Китай, кто в Таиланд. Кто купил подарки родным, а кто ещё тянет.

***

Спустя двадцать минут пришло время «Тайного санты».

— Ну что, открывайте приложения, — скомандовал руководитель.

Все полезли в телефоны смотреть кто кому выпал. При этом корпоративный бот строго указал, что покупать и заказывать подарки не надо. В этот раз «Тайный санта» будет по современным правилам. Все тогда ещё выдохнули, потому что никто не хотел заморачиваться с подарками для коллег.

— Это что, прикол? — сказал Денис.

— Если это опять про KPI, я ухожу, — предупредил Кирилл.

Кирилл открыли приложение. На экране высветилось:

«Ксения».

— Ксюша у меня ты, — весело сказал Кирилл. Затем на экране высветилось:

«Убить подручными средствами».

— У меня написано «Денис» — сказал Александр. — То же самое: «Убить подручными средствами».

Звук в офисе будто бы поставили на мьют. Стало слышно, как снег бьётся о стекло.

— Меня? — спросила Ксюша спокойно. — Я не против, но давайте сначала по регламенту. Кто согласовал?

— Не я, — сказал Антон Златович. Он выглядел удивлённым, но не испуганным.

Марина посмотрела на экран своего телефона.

— «Кирилл». Отлично. Это новый бот видимо сделал?

Все замолчали. Медленно переглядывались друг на друга и исподтишка поглядывали на стол, где лежал нож, которым резали пиццу.

Ксения откинулась на спинку кресла и посмотрела на начальника:

— Антон Златович, это новая практика? По «Agile»?

Руководитель молчал секунду.

— Видимо новые правила, — сказал он шутя.

Экран на стене с корпоративным ботом показывал значения вовлеченности сотрудников.

«Ваша вовлечённость сегодня: 7/10. Хорошая динамика!»

В этой тишине нервно засмеялась Ира. Она подняла бокал и отпила из него безалкогольного шампанского. Пузырьки медленно поднимались к краю бокала со дна.

Ксения встала. Подошла к столу, взяла кусок пиццы.

— Я не буду бегать, — сказала она с набитым ртом. — Это унизительно. Если вы решили меня убить, сделайте это когда я доем.

— Она сто процентов не будет бегать, — прошептал Денис обращаясь почему-то ко всем. Все посмотрели на него странно.

И это стало точкой, где реальность дала трещину.

Кирилл сделал шаг. Потом второй. В руке у него блеснули офисные ножницы, которые он незаметно взял со стола Марины.

Ксения смотрела на него с недовольством.

— Кирилл, — сказала она, — если ты сейчас сделаешь то, что ты задумал… пожалуйста, не урони меня лицом в роллы.

— Договорились, — сказал Кирилл.

Дальше всё произошло быстро и неловко. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся. Ира из бухгалтерии зажмурилась и вся съежилась на стуле.

Ксения упала на ковёр, и из её шеи, пульсируя, потекла кровь, заливая зелёный ковролин. Глаза её были открыты и она смотрела куда-то вниз прямо перед собой, а всё её тело будто сотрясал слабый ток.

На секунду все замерли. Марина медленно развернулась и посмотрела на Кирилла. Потом на нож, который лежал весь в липком сыре. Кирилл стоял невозмутимо и держал в руке ножницы с которых тянулись капли густой крови и падали на пол. Ира открыла глаза и закричала, потом медленно отошла в угол к ёлке, села на пол и обхватив колени руками, зарыдала.

Марина быстро схватила нож со стола и начала бить Кирилла в шею, так что брызги крови летели во стороны и пачкали всё вокруг.

Саша схватил со стола стилус и воткнул в глаз Денису, тот завопил и попятился назад, запнулся о кресло и полетел на пол. Александр навис над ним, вынул стилус из глаза и воткнул во второй. Брызги крови залили всё чёрное худи Дениса.

Антон Златович подскочил к Саше сзади, такой прыти в его годы никто не ожидал. Накинул ему на шею ленту от своего бейджа, зеленая удавка врезалась в кожу и выступила кровь. Саша захрипел и попытался высвободиться, хватая руками руководителя за волосы. Мужчины упали на пол и начали кататься. Угодили в лужу крови, которая натекла от Ксюши.

Когда Антон Златович поднялся с пола, весь его костюм был перепачкан чёрной кровью. Увидев это Ира завопила ещё громче и закрыла глаза руками.

— Ирочка, — сказал Антон Златович вытирая кровь с лица, — зачем же вы так громко кричите.

Бухгалтер была вся в слезах и кажется совершенно не понимала что происходит. Отпускные, видимо, ей считать не придётся.

— У вас кто в приложении? Марина или я?

— Вы… — дрожащим голосом сквозь сопли и слёзы проговорила она.

— Ну, без боя я не дамся, — пошутил Антон и подмигнул.

Марина вернулась из туалета, где привела себя в порядок, спокойная и даже не бледная. Встала у лежащей в крови Ксюши. Потом посмотрела: на синее лицо Саши с бейджем вокруг шеи, на Кирилла, который пытался задержать кровь хлеставшую из горла, но так и застыл в этой позе. Денис выл от боли, закрывая лицо руками.

На экране с корпоративным ботом изменилось сообщение:

«Ваша вовлечённость сегодня: 9/10. Отличная динамика!»

Денис наконец-то затих, подражая всем остальным. Антон Златович медленным взглядом осмотрел офис. На полу в странных позах лежало четыре трупа.

***

— По-моему, какой-то пиздец, — сказала Марина. — Уборщица нас убьёт.

— Закажем дроны, — сказал Антон Златович.

— Ой, делайте что хотите, — махнула рукой Марина и взяла единственный не свалившийся со стола бокал шампанского. — Ладно, мне домой, у меня там Фрося не кормленная сидит, будет опять на меня бурчать.

Ира из бухгалтерии всё это время сидела в углу и обливалась слезами — то зажмуриваясь, то открывая глаза, чтобы испугаться ещё сильнее.

— Если не собираетесь «дарить свой подарок», так и скажите, — весело проговорил Антон, обращаясь к Ирине.

Та быстро замотала головой из стороны в сторону.

Антон Златович взял палочками со стола ролл, обмакнул его в соевый соус и ловко заглотил.

***

Ирине вызвали такси, даже с настоящим водителем. Хотели, чтобы в дороге ей было хоть немного теплее и тише.

Марина уехала на обычном беспилотном. Она всегда уезжала на обычном. Экономила, откладывала — на квартиру поближе к центру, потому что устала жить на Дыбенко.

Антон Златович вышел последним. Двери офиса мягко сомкнулись за спиной, будто ничего и не было. Он затянулся вейпом, посмотрел на тёмно-бордовое небо и шагнул на Невский.

Проспект был украшен — гирлянды тянулись над дорогой, светились звёзды, ёлки стояли в витринах уже закрытых бутиков. Мокрый снег падал медленно, аккуратно, не мешая, а сопровождая. Машины ехали тише обычного, люди — чуть быстрее, словно все знали: впереди должно случиться что-то хорошее.

Антон Златович шёл пешком. До Нового года оставалось совсем немного. А в такие дни даже самые рациональные люди позволяют себе слабость — верить, что в ближайшем будущем возможно чудо. Хотя бы небольшое.

Скрежет

2025-12-23T20:53:43.378Z

Я очнулся от света. Он колол прямо в глаза — из окна напротив. Я не сразу понял, где нахожусь. Потом узнал свою комнату и понял, что сижу в кресле. Под ногами я почувствовал какую-то плёнку. Она зашуршала, когда я попытался пошевелиться. Я медленно посмотрел вниз и разглядел, что плёнкой застелен пол. И она вся в тёмных багровых брызгах.

Я опустил взгляд ниже и увидел, что сижу абсолютно голый, а моя грудь, живот и ноги всё покрыто тёмной, засохшей и неровной коркой. Кровь. Она была на мне, и стекала вниз, и почему-то казалась не совсем моей — слишком тёмной, почти чёрной. Кровь уже успела засохнуть на коже, стянула живот и бёдра, как остывший воск.

Рядом, у ножки кресла, вижу кухонный нож. Блестит матовое лезвие, чёрное. Под ножом неподвижная лужа запекшейся крови.

Я всё ещё не до конца в сознании. Пытаюсь опереться на подлокотник и понимаю, что руки не слушаются: движения будто запаздывают, будто бы тело работает с временными лагами.

Я ещё не успел испугаться. Боль пришла позже — и сразу вся. Я почувствовал ужасный ноющее жжение в груди. И тут же комната погасла.

Перед тем как потерять сознание, я успел подумать, что плёнку на полу кто-то расстилал аккуратно. И что этим кем-то, скорее всего, был я.

За неделю до этого

Мой день начинается одинаково. Будильник — в семь или в семь тридцать, разницы почти нет. Я лежу несколько секунд, глядя в потолок, и жду, когда тело согласится встать. Вытаскиваю себя из кровати, иду в душ, делаю короткую зарядку. Завтракаю под YouTube, пока синеволосый мужик спокойным голосом объясняет, что важного произошло в мире. Я почти не слушаю.

В восемь выхожу из парадной. Город выглядит приглушённым, как будто кто-то выкрутил в минус контраст. Иду по Достоевской и сворачиваю на Кузнечный переулок. Лето. Июль. Из-за белых ночей в восемь утра светло и будто бы день. Только цвета кажутся на один тон ниже, чем нужно.

Через пять минут — «Владимирская», ещё три — пересадка на «Технологическом», и вот я уже поднимаюсь на «Петроградской». Я делаю это на автомате, не думая о маршруте.

Наш офис на Большом проспекте Петроградской стороны. Формально — квартира, переделанная под офис. Фактически — просто квартира, где давно перестали жить. Высокие окна. Утренний свет здесь особенный — не солнечный, а питерский: рассеянный, холодный, как будто простуженный. Даже в июле не греет.

Комнат три. Первая — рабочая: длинные столы, стулья из Икеи, которой больше нет, запах кофе и старой пыли. Полки с книгами по дизайну, философии, психологии и чем-то ещё — странным, без системы. Выцветшие постеры. В углах — всегда включённые лампы с «закатным светом». На подоконниках спатифиллум и два фикуса. За окнами — крыши, одинаковые и близкие.

Вторая — переговорка. Кресло-мешок и тишина. Туда уходят говорить по телефону или просто сидеть, глядя в стену.

Третья комната — с одинокой кроватью и хламом. Там почти никто не бывает. Иногда кто-то засыпает после аврала, иногда прячется. Чаще — она просто существует.

Я бываю здесь несколько раз в неделю. В остальные дни работаю дома, и разницы почти не чувствую. У меня свободный график.

Сегодня я приехал к девяти. Коллеги уже были на местах и спорили — то ли о сериале, то ли о фильме. Нас пятеро. Все примерно одного возраста — двадцать семь, тридцать. Я самый старший.

— Всем привет, — сказал я и пошёл за кофе.

— Здорово, — ответил Паша и пожал руку. Андрей тоже.

— Да я тебе говорю, — продолжал Паша, не глядя на меня. — Брали тяжёлые железные клетки с голодными крысами. Ставили на грудь или живот. Снизу открывали задвижку, а сверху клали раскалённые угли.

— И типа крысы начинали грызть человека? — спросил Андрей.

Я заваривал дрип-пакет.

— Да. Они пытались уйти от жара и прокладывали себе путь через плоть. Такой прикол.

— Бамбуком ещё пытали, — сказал я, сам не понимая зачем.

— Ну это, может, легенды, — отмахнулся Паша. — Пишут, что доказательств нет. А вот с крысами реально! Во, смотри фотки, — и показывает нам экран телефона на котором фотографию привязанного мужика к столу, а у него на животе ржавая клетка.

Я вдруг представил себя лежащим на этом столе. Спина прилипла к холодной поверхности, руки бесполезно вытянуты вдоль тела. На животе — клетка, раскалённая до тупого, глухого жара. Жар не обжигает — он давит, как тяжёлое ожидание.

Я не вижу крысу, но чувствую, как острые движения царапают кожу — не больно, а настойчиво, методично, будто она проверяет, где мягче. Потом кожа сдаётся, и я понимаю это не по боли, а по внезапной пустоте, как если бы что-то внутри меня открылось.

Она пробирается глубже. Не рвёт — продавливается, раздвигая меня изнутри. Я не чувствую боли, только чужое движение: тёплое, влажное, живое. Оно шевелится между органами, ищет место, устраивается. Кровь течёт по бокам, медленно, без спешки, и я ощущаю её не как рану, а как лишнюю тяжесть.

Крыса копошится внутри, и это самое страшное. Она зарывается, прячется, как будто моё тело — временное убежище. Я чувствую, как что-то осторожно протискивается между складками внутренностей, как если бы меня, переписывали изнутри будто компьютерный код, меняя расположение модулей.

Я беру кружку и иду в рабочую комнату. По дороге услышал шорох — где-то в стене, со стороны коридора, рядом с ванной. Тихий, неровный. Как будто что-то мелкое перебирало лапами. Я подумал о соседях. Или о трубах. В комнате уже сидят остальные — Ваня, Артур и Лида. Артур в созвоне, раздражённо объясняет клиенту, что тот ничего не понимает. Остальные смотрят в экраны, сидя в наушниках.

Я открыл Фигму. Слои, автолейауты, тексты, прототипы. Обычный день UX-дизайнера, как всегда — с девяти до восемнадцати ноль ноль. Только шорох возвращался среди дня. Не громко. Не постоянно. Как будто кто-то останавливался, когда я прислушивался.

Я спросил у ребят — никто ничего не слышал. Пожали плечами.

Перед уходом я снова подошёл к стене. Прислонил ухо. Тишина.

Я постучал — коротко, костяшками. Стена ответила глухо. Но мне показалось, что звук внутри был не пустым. Как будто там кто-то успел отодвинуться.

***

Вернувшись домой, я сразу лёг на диван. Не потому что устал — просто больше ничего не хотелось. Я открыл ютуб и начал бесцельно листать шортсы. Видео сменяли друг друга слишком быстро. Ни одно не задерживалось. Всё скучно и однообразно.

Я поставил телефон на зарядку и заглянул на кухню посмотреть, что бы съесть. Хотя есть тоже особо не хотелось.

Квартира у меня небольшая, съёмная, в центре. Просторная комната с аскетичной мебелью. Два окна во двор — летом туда весь день льётся солнце, но сейчас свет был тусклым, уже вечерним. Деревянный стол, пара скрипящих стульев, диван, на котором неудобно спать. Шкаф, плотно заставленный книгами. Широкий телевизор, который почти не включаю.

Когда я зашел в комнату, мне показалось, что услышал тот же шорох, что и слышал в офисе. Только чуть тише. Будто кто-то осторожничал.

Чайник закипал слишком громко. Я выключил его и прислушался. Звук шёл из стены — со стороны соседской квартиры. Неровный, прерывистый. Не как вода и не как трубы. Скорее — как движение. Я подошёл ближе и приложил ладонь к стене. Холодная.

Шорох пропал.

Я постоял так несколько секунд, чувствуя, как становится неуютно стоять в тишине. Потом звук вернулся — уже слабее, будто из глубины. Я решил, что это соседи. Или что-то бытовое, чему просто не придаёшь значения, пока не обратишь внимания. Я включил чайник обратно и больше не слушал.

***

Ночью я никак не могу уснуть. Шорох маленьких лап или когтей снова появился — из-за стены. Мне начало казаться, что он идёт уже не только оттуда. Будто звук медленно растекается, касается других стен.

Я лежу и смотрю в потолок. Тишина между шорохами хуже самих звуков. В эти паузы кажется, что если я пошевелюсь или перевернусь, то что-то внутри стен тоже изменит направление.

Может, мне всё это кажется? Может, я просто слишком долго прислушиваюсь? Я попытался закрыть глаза, но тогда звук становился ближе, отчётливее, будто его легче было слышать без света.

Я сел на кровати и остался так сидеть. Попросил Алису включить свет. Просто слушая. Шорохи были негромкими, но настойчивыми. Как будто кто-то внутри стен не искал выхода — а проверял, сплю ли я.

***

Утром звук будто бы стих, и мне на какое-то время стало легче. Я решил, что со мной всё в порядке. Такие вещи иногда просто проходят сами, если перестать их слушать.

Я вышел из дома. Спустился в метро, и привычный запах переключил меня в другое состояние: сырая пыль, машинное масло, металлический привкус хромированной стали и тёплый сухой воздух, который накрывает, когда сходишь с эскалатора. Этот запах я знаю лучше, чем запах собственной квартиры. Он всегда действует одинаково — глушит мысли.

Изо дня в день я спускаюсь под землю и чувствую себя безопасно — не потому что здесь действительно безопасно, а потому что всё знакомо. Камеры, уставились во все стороны. Рамки досмотра, которые то и дело пищат без причины. Сотрудники охраны, равнодушно выдергивают из толпы людей с рюкзаками, сумками или «не теми» лицами. Иллюзия порядка, к которой быстро привыкаешь.

Я сошёл с эскалатора и пошёл к платформе. Прислушался. Хотел понять, был ли этот шорох вообще, и не поселился ли он у меня в голове. Ничего. Только привычный гул: разговоры, шаги, скрежет колёс прибывающего поезда. Слишком много звуков, чтобы услышать что-то ещё.

В офисе всё повторилось. Шорох вернулся. Никто, кроме меня, ничего не замечал.

— Ребят, я, наверное, поеду домой, — сказал я после обеда. — Что-то неважно себя чувствую.

Никто не стал спрашивать. Я вышел и поехал обратно.

Дома стало хуже. Не сразу — постепенно. Сначала начало колоть в груди, будто кто-то нажимал изнутри на одно и то же место. Потом звук усилился. Он был уже не в одной стене — он был повсюду. Мне стало казаться, что квартира стала меньше, а стены — ближе.

Я начал бояться выходить из комнаты. Мне стало казаться, что я схожу с ума. Возможно, я просто слишком долго живу один.

***

Белые стены кабинета врача терапевта казались слишком чистыми. Не просто светлыми — выбеленными, как кости, долго пролежавшие под солнцем. От них хотелось не отвернуться, а наоборот — дотронуться, проверить, настоящие ли они.

— Работа у вас сидячая? — спросила врач, не поднимая глаз от карты.

— Да. Айти. За компьютером. Каждый день.

— Плохо, — сказала она спокойно. — Гулять надо. Спите как?

— Последние дни почти не сплю.

— Плохо. Физическая активность?

— Иногда хожу в зал. Раз в неделю.

— Плохо. Надо чаще. Жалобы ещё?

— В груди колет.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд был оценивающий, быстрый, как у человека, который заранее знает ответ.

— Как колет?

— Периодически. Не постоянно.

— Раздевайтесь, — сказала она. — Послушаю.

Я снял рубашку. В кабинете было прохладно.

Когда стетоскоп коснулся кожи, я вздрогнул — он был слишком холодным, как будто его только что вынули из холодильника. Металл прижался к груди, и мне показалось, что он не просто касается, а слегка продавливает внутрь.

Она слушала молча.

Передвигала стетоскоп. Возвращалась на те же места. Дольше, чем нужно. Я стоял и смотрел в стену, стараясь дышать ровно. Каждый вдох отдавался где-то глубже, чем лёгкие.

— Ничего не слышу, — сказала она наконец. — Флюорографию давно делали?

— Не помню.

— Плохо. Надо сделать. Сейчас дам направление. И попросите, чтобы снимками передали мне.

Я вышел и вернулся через тридцать минут.

Конверт с тёплыми снимками был неприятно тяжёлым, будто в нём было больше, чем прозрачные снимки моих рёбер.

Врач молча достала плёнки и поднесла их к свету.

Чёрное поле. Белые прожилки. Моя грудная клетка.

— Вот, — сказала она. — Видите? Всё чисто. Лёгкие в порядке. Ничего колоть не должно.

Я смотрел. И вдруг понял, что не могу отвести взгляд.

Между лёгкими, обвив их, что-то было. Длинное, сегментированное. Слишком чёткое, чтобы быть тенью. Слишком органичное, чтобы быть дефектом. Оно сворачивалось вокруг лёгких, повторяя их форму, прижимаясь к ним. Я видел изгибы, суставы, тонкие отростки — слишком много, чтобы ошибиться.

Воздух в кабинете стал густым. Мне показалось, что грудь сжали изнутри. Не больно — тяжело.

— Что с вами? — спросила врач, смотря на меня через очки.

Я попытался сказать, но язык не слушался. Я отодвинулся от стула, ноги ослабли. Я чувствовал, как лицо становится холодным.

— Что это?.. — наконец выдавил я и посмотрел себе на грудь.

— Опять колет? — без интереса спросила она.

Я смотрел на снимок. Мне казалось, что что-то внутри меня шевельнулось — совсем слегка, как ответ на внимание.

— Что это?! — повторил я.

Врач повернула снимок ко мне ближе, прищурилась.

— Не кричите. Где? — сказала она. — Я ничего не вижу.

А я снова почувствовал, как внутри грудной клетки что-то медленно, терпеливо укладывалось поудобнее.

— Вот это, — настойчиво и с криком указал я на свернувшееся насекомое.

— Так это же Scolopendra viridis. Обычное дело, поселяется у нас в груди в возрасте 3х лет, — чуть растерянно сказала доктор посмотрев при этом на меня как на дебила.

— Во сколько лет?! — ответил я. — Уберите это из меня!

— Постойте, как это уберите. Это невозможно. Все с этим живут, она нисколько не вредит нам, а напротив — дополняет.

Я начал метаться по комнате. Не в силах осознать новую информацию и что с ней делать.

— Нет, я не верю, — не может быть. Я подошел и посмотрел снимки. В груди опять зашевелилось что-то. Хотя я уже знал что. — Уберите это из меня!, — я расстегнул рубашку.

— Успокойтесь вы, а то сейчас позову санитаров и направлю вас на психиатрическое освидетельствование, — сказала врач и отвернулась от меня к монитору компьютера.

— Это у всех бывает?

— Да, у всех. Это нормальный процесс, — безучастно сказала врач.

— А как от этого можно избавиться? Есть случаи какие-то?

— В Тибет езжайте, — с насмешкой сказала врач. — Там вроде научились избавляться. Хотя я не понимаю зачем. Мне не мешает. — И продолжила набирать что-то. — Ещё жалобы будут? А то у меня следующий пациент.

— Как это можно убрать? — говорю я и немного успокоившись склоняюсь к доктору.

— Это не убрать, — говорит она не глядя на меня.

— Совсем?

— Совсем! Всё, не задерживайте меня! А если будете продолжать пойдёте на освидетельствование как буйный и там уже с вами другие люди будут разбираться.

***

Всю дорогу домой дышал вполовину вдоха, всё время чувствовал как в груди, что-то шевелится.

«Так это же Scolopendra viridis», вспоминал я равнодушный голос врача.

Я вошёл в квартиру в каком-то глухом забытьи. Старался не делать лишних движений, чтобы не ощущать, как в груди кто-то устраивается. Я знал одно: оставить это внутри нельзя. Операцию мне не сделают. Если настаивать — сочтут за психа, отправят куда не нужно. Значит, придётся самому.

Я начал гуглить:

«Scolopendra viridis — гипотетическая эндосимбиотическая форма, описываемая в междисциплинарных исследованиях как внутригрудное образование, формирующееся у человека в раннем детстве, примерно к трёхлетнему возрасту. Связывается с процессами саморегуляции и разделения внутреннего и внешнего опыта. Активность структуры коррелирует с реакциями защиты, контроля и сохранения целостности организма.»

«Как удалить? Можно ли удалить это?»

— Что за бред, — говорю про себя. — Как это может быть связано! Какой-то абсурд. Всё же начиналось с шорохов в стенах? И дома и на работе!

«Удаление. Теоретически возможно хирургическое вмешательство с полным иссечением образования. Процедура сопряжена с высоким риском утраты регуляторных функций, дезориентации и стойких нарушений адаптации. В большинстве обзоров вмешательство не рекомендуется, за исключением крайних случаев».

Значит можно удалить. В этот момент покалывание в груди стало глубже, плотнее. И почти сразу — звук. Не изнутри меня, а будто бы из стен. Тихий, множественный, как если бы кто-то перебирал сотней мелких суставов сразу. Я сполз на пол и зажал голову руками, стараясь не слушать.

«Нет, надо взять себя в руки», думаю про себя.

Я встал и пошёл на кухню. Открыл шкафчик. Долго выбирал нож. Не самый длинный — чтобы не задеть сердце. Достаточно острый — чтобы пройти глубже, чем кожа.

Вернулся в комнату. Приложил нож к груди. Укол металла был отчётливым. Внутри что-то ответило — коротким, сдержанным шевелением.

Я остановился. Надо постелить что-то на пол, чтобы не заплакать всё тут кровью. В кладовке нашлась плёнка от переезда. Я аккуратно расстелил её, разгладил ладонями, чтобы не было складок. Вернулся. Снова приставил нож. Цокот усилился, стал ближе, как будто реагировал.

Я зажал левое ухо, закрыл глаза и надавил. Попробовал сильнее. Дыхание сбилось. Пот выступил мгновенно. Нож дрогнул и выскользнул из рук.

Нет, надо не запачкать одежду. Я снял майку. Потом брюки. Стою голый посреди комнаты, с ножом в руке. За окном темнело. Сердце колотится так громко, что смешивается со звуком лап — теперь уже не разобрать, где что.

Я снова поднёс нож к груди. Кожа натянулась. Мне показалось, что под ней что-то выпирает, осторожно, как будто пробует изнутри.

Я зажмурился и резко втыкаю нож себе в грудь. Боль ударила сразу, глухо, как раскалённым ломом. Я почувствовал сопротивление — плоть, хрящи, что-то твёрдое, хруст ребер. Тепло хлынуло вниз. Я провёл ножом вверх, сдерживая дрожь в руках, и продолжил, уже почти не чувствуя тела.

И тогда раздался писк. Тонкий, высокий, не человеческий. Из раны на мгновение показалась чёрная, блестящая лапа. Я уронил нож и сунул руку внутрь, не думая. Нащупал что-то составное, жёсткое, движущееся. Оно было горячим и скользким. Лапы впились в руку — боль была острой, игольчатой, но я не разжал пальцы.

Я выдернул руку наружу.

Существо извивалось у меня в ладони — чёрное, жёсткое, будто собранное из металлических сегментов. Оно визжало. Я отбросил его в сторону и обессиленно упал в кресло.

Сознание погасло не сразу.

Последним я почувствовал, как в груди стало пусто и непривычно тихо.

***

Я опустил взгляд ниже и увидел, что сижу абсолютно голый. А моя грудь, живот и ноги всё покрыто тёмной, засохшей и неровной коркой. Кровь. Она была на мне, стекала вниз, и почему-то казалась не совсем моей — слишком тёмной, почти чёрной. Кровь уже успела засохнуть на коже, стянула живот и бёдра, как остывший воск.

В углу комнаты я увидел темный сгусток. Это большая лужа крови и будто бы её кто-то размазал. От неё тянулись цепочки засохших точек крови, ведущие ко мне.

У кресла, где я сижу, рядом с ножом, что-то резко дернулось. Кровавый комок, членистоногое существо с множеством колючих лап, которые судорожно поджимались и снова расправлялись, оставляя липкие следы на полу.

Я встал с кресла и на трясущихся ногах подошёл к столу. Опёрся руками, пытаясь передохнуть. В груди разливалась тупая, ноющая боль. Я медленно взял лампу с большой чугунной подставкой. Подошел к креслу. И со всего размаху ударил ей по склизкому колючему существу у ног.

Раздался металлический хруст, за которым сразу последовал тонкий, невыносимый писк.

Кем вы себя видите через пять лет?

2025-11-24T21:48:19.294Z

Очередной собес. Время — без одной минуты десять. Подключаемся уже не через Google Meet или Zoom, а через Телемост Яндекса. Ладно хоть не через мессенджер «Макс», который ловит даже на парковке!

HR зовут Алина. Она подключается в десять ноль одну. Девушка около тридцати: модельная внешность, тёмные волосы, очки в прозрачной оправе. На фоне — переговорка, похожая на капсулу в межзвёздном корабле, который летит к экзопланете в созвездии Лебедя. Миссия, конечно же, колонизаторская.

Мы представляемся, здороваемся, начинаем смолтолк на несколько минут. Мне рассказывают о компании. Конечно, компания классная, конечно делает замечательный продукт. Конечно, они лучшие. Я киваю головой и слушаю вполуха. «Ммм. Интересно». Потом рассказываю о себе. Короче, вся эта привычная хуета, которая типо помогает лучше узнать кандидата.

— Кем вы себя видите через пять лет? — спрашивает Алина. К этому вопросу я уже готов на пять с плюсом. Отвечал не раз и не два.

Отвечаю, что хотел бы быть руководителем отдела дизайна — то бишь дизайн-директором. Чтобы только после моего согласования концепции мы выпускали что-то в прод. Алина что-то печатает на ноутбуке. Наверное, кому-то отвечает в телеге.

— Хотя знаете… — говорю я. — Через пять лет…

Алина смотрит на меня через экран.

— Через пять лет я уеду на Бали. Сниму там небольшую виллу в Сесехе. Мне там нравится. Не центр Чангу с его пробками, а всё ещё более-менее тихий район. Ну вы знаете, были, наверное, — говорю я Алине. — Хотя, через пять лет и там всё застроят.

Она молча смотрит на меня и собирается что-то сказать.

— Я бы снял виллу на несколько лет. Года на три сразу — чтобы дешевле. Ну знаете, если на год снимаешь, то цену за месяц иной раз можно на два делить. Купил бы себе Веспу. Серого цвета. Сколько она сейчас стоит? — задумываюсь я и лезу загуглить. — Ага, за пятьдесят миллионов рупий можно купить. Не новую, правда, но пойдёт.

Ещё я открою кофейню в японском стиле. Скромную. Маленькую. Рядом с виллой. Назову её «Антейко» — это из «Токийского Гуля». Хотя вы, наверняка, не смотрели. Там про типо вампиров, короче.

Я буду каждый день приходить. Открывать кафе в семь утра, чтобы серферы после спота могли зайти выпить флэт, или ребята из беговых клубов после пробежки — заглянуть. Буду всегда ходить в рубашке, брюках и жилетке. Потому что мне нравится такой стиль.

Ещё я заведу сиба-ину. Чёрного окраса, с белыми пятнами на груди. Мальчика. Назову его Аки — что по-японски «осень». Найму несколько балийцев в помощь на кухне. Денег мне много не нужно. Поэтому пусть кафе работает в ноль — лишь бы на жизнь хватало. А хватит мне и тысячи долларов в месяц. Те пять, что я указал в резюме — это для жизни в Петербурге. Но меня через пять лет здесь не будет.

И вот я стану работать в кофейне. Буду встречать гостей, говорить с ними. Начну вести блог. Или возьмусь за роман. А почему бы и нет? Историй интересных будет много. А спустя года три я в момент исчезну. Просто ранним утром придут люди — а меня нет. Ни меня за стойкой, ни Аки. На вилле тоже не найдут ни одной моей вещи. Куда я исчезну? Я, честно говоря, и сам не знаю. Это же будет только через восемь лет.

Алина смотрит на меня вытаращенными глазами.

— Хорошо. Мы с вами свяжемся позднее, — говорит она. И завершает звонок.

«Наверное, мне они больше не напишут», — думаю я про себя.

9 глава, Вика

2025-11-03T20:37:51.864Z

Отрывок одной из глав моего будущего романа.

Дисклеймер: Все совпадения случайны, герои никогда не существовали и даже город Петербург описан из другой мультивселенной или реальности. Во всяком случае, вам всё это только кажется.

В автобусе духота, даже несмотря на весеннее утро. До сих пор не включили кондиционер. «Хотя какой ещё кондиционер в автобусе», — думаю я. Но нет, тут уже кондиционеры поставили в автобусы. Еду в «Новую Голландию» и смотрю в окно. Вика была в сети тридцать минут назад. Подтвердила встречу. Теперь я волнуюсь, как тупой школьник, который первый раз идёт на свидание. Надо было ехать на такси. Там было бы не так жарко. Ладно. Ничего страшного. Подумаешь очередная девушка. Ничего в ней нет необычного.

Долго стоим на светофоре. На соседней полосе девушка за рулем красного Мерседеса милуется с рыжей тонкой собакой. Не знаю, что за порода, но из тех, что называют — карманными собаками. Не люблю таких собак. Парень за рулем голубой семёрки с каплями ржавчины по всему кузову сидит в проводных наушниках за рулём. На зеркале заднего вида качается фигурка Бэтмена в халате. Скромная белая Z на заднем стекле патрульной машины. У кафе «Счастье», возле Исаакиевского, собирают летнюю веранду. На ветвях деревьев, сквера напротив, уже вздулись почки. Вижу их даже из окна автобуса. Скорее бы уже распустились. Хочу гулять по зелёному городу. Медленно едет карета. Цокот копыт по асфальту. Много китайских туристов с рюкзаками и камерами. Они как и везде ходят группами. На Бали точно так же, только там они арендуют большие минивэны с водителем и катаются так по знаковым местам.

— Знаете, я пострадавшая, — говорит кондуктору зашедшая в автобус бабушка, — я села на двадцать второй, думала это автобус, а это троллейбус.
— Мне надо платить? — продолжает она, — а если я не заплачу? Ну, заплачу тогда штраф. Мне ехать одну остановку. Заплатить? — достает кошелек, — а вы знаете я поеду без билета.
— Оплачивайте, — тихо говорит ей кондуктор.
— Ну, хорошо я заплачу, — отвечает она, — если вы не можете пожалеть человека.

Я выхожу у Площади Труда и иду в Новую Голландию. И чувствую, что не было тех полутора лет, когда я слонялся от одной до другой азиатской столицы: Бангкок, Сеул, Токио, Куала Лумпур, Сингапур. Даже ловлю себя на ощущении, что это было не со мной. Вспоминаю как летал на визаран с Бали в Куала Лумпур. Вспоминаю душный и липкий Бангкок. Запах том-яма и насигорена. Люмпини-парк с варанами и деревьями над водой.

Вхожу в Новую Голландию и жду у входа, когда Вика придёт. Ладони вспотели, на лбу выступили капли пота. Айфон показывает семнадцать градусов, солнце будто бы нарочно светит в глаза, ослепляя. Поздняя весна в Петербурге — то время, когда не понимаешь, во что одеваться: в куртке жарко, в кофте холодно.

На мне чёрный плащ — взял спонтанно в магазине SHU на Литейном, куда зашёл после «Подписных изданий», где набрал пачку книг, хотел просто посмотреть, какие книги сейчас продаются. Под плащом на мне чёрная рубашка, свободные брюки от Uniqlo — купил их в Токио, такая модель есть только там. Короче, мне сейчас так жарко. И меня это напрягает, и так волнуюсь.

«Я на месте», — пишу ей.

«Я немного не туда уехала», — отвечает она, — «скоро буду».

На часах — двенадцать десять. Я вижу её издалека. Она идёт со стороны Исаакиевского. Ветер распушил ей волосы и я вижу как она ловко их поправляет.

На ней чёрный кожаный плащ, чёрный рюкзак. Она ниже, чем я себе представлял — хрупкая, аккуратная. Но со стороны кажется совсем обычной. Да, красивая, но как все. Позже я об этом пожалею, что принял её за обычную. Такие девушки обычно вызывают смешанные чувства, их хочется одновременно трахать и в то же время защищать. И такие, блять, цепляют почему-то больше всего. Лучше бы она была просто красивая модель с которой не о чем говорить и которые наскучивают после второго-третьего секса.

— Привет! — говорит она. Первый раз слышу её голос в реальности. Видно, что она смущается. Я тоже.

— Привет, — ответил я. И тут же почувствовал, что лицо залило красным, зрачки, наверное, расширились, ладно я в очках. Подкатило возбуждение. Хорошо, что я в длинном плаще. «Блять», — мне уже не нравится это чувство, что я испытываю. Что-то что давно не испытывал. Я будто бы отмерзаю. Видимо от того, что солнце. Чувствую возбуждение — не только физическое, оно телесно-душевное, инстинктивное, первобытное. Нет, надо гнать от себя эти мысли. Она просто обычная девушка. Мы обнимаемся, и я чувствую аромат её волос — лёгкий запах шампуня. И что-то ещё. Видимо её запах. Который я запомню надолго. Но я не могу определить, что это. Как вообще можно сказать, чем пахнет человек? Нет для этого определения и слова. И это проблема.

Всем давно известно, что запах определяет, подходит тебе человек или нет. Всё дело в генах: если они достаточно разные, чтобы не получились ненужные мутации, — значит, запах будет притягивать. Бессознательно, без всякой логики, просто вдыхаешь — и понимаешь: моё. Хватит!

Мы видимся впервые. Она — как будто сошла с витрины инстаграмма, из тех сторис, где блондинки с идеальными чертами улыбаются в камеру в ожидании вечеринки в Дубае: светлые волосы, большие голубые глаза, длинные ресницы, розовые тени на веках, идеальный овал лица, высокие скулы, ровные жемчужные зубы и улыбка — не просто милая, а обволакивающая, трогательная. Это всё про неё, а те в инсте, какая-то жалкая копия друг друга. Порой можно перепутать. Она совпадает точь-в-точь.

У неё «няшная» мимика, как говорят, — ужимки, она кажется милым ребенком в теле взрослой девушки. Ей тридцать лет. Она как плюшевый зверёк, но с тайной в глубоком взгляде.

Когда она прислала мне видео, где просто поправляет волосы и смотрит в камеру, слегка склонив голову и отводя глаза, я вдруг понял: если бы я и мог на ком-то жениться — то только на ней. Но это было тогда. Тогда я не верил, что мы с ней вообще когда-то встретимся. Просто понял это и всё. А сейчас она стоит передо мной.

И в ту же секунду стало не по себе. Странно, липко, тепло. Потому что вместе с этим ощущением пришло другое — страх. Страх быть привязанным. К телу. К голосу. К человеку. К месту. Я понял, что она может стать якорем. И я не уверен, что к этому готов. И я нихуя к этому не готов. Меня это злит, прямо сейчас, в этот момент. Но в то же время и не могу это сопротивляться. Это злит ещё больше. Какие же мы ведомые и без всякой логики.

Я беру её за руку, боясь как бы она не почувствовала мои влажные ладони. Она не против. Это ещё хуже. Лучше бы она отстранилась и пошла рядом. Ведь если девушка пускает вас в своё личное пространство, то значит она уже не против с вами переспать. Пусть она будет против. Но мы идем в сторону аллеи, которая прикрыта распустившимися деревьями. И идём за руку.

***

Познакомились мы в инсте, в ту странную осень двадцать второго, когда в воздухе чувствовалась тревога, а по новостям шли кадры мобилизации. На аватарке у неё стояла фотография, где она в маске для сноуборда. Я не знал, как она выглядит, и не ожидал ничего особенного. Фотографий с лицом в её профиле тоже не было. Она добавилась от кого-то из общих подписчиков. Но мы не переписывались, я просто добавил её в ответ.

Я тогда смотрел сериал «Ходячие мертвецы» или выложил трейлер спин-офа про Дерила Диксона. Того, крутого парня с арбалетом. Она на это ответила.

Затем мы перекинулись несколькими фразами про игры на плейстейшен. Проходил тогда «Ласт оф ас», она сказала, что играла в неё во время ковида. Когда не было работы из-за закрытия ресторанов.

Мы начали болтать чаще — сначала ненавязчиво, короткими комментариями и реакциями, потом уже каждый день.

Я предложил перейти в общаться в телеграм. Она прислала фотографию — и я тогда реально охуел. Это было попадание во все те критерии, которые мне нравятся в девушке. Как если бы взяли всё лучшее от разных девушек и собрали в одной. Вот это я тогда почувствовал. Я никогда ещё так глубоко не общался с такими красивыми девушками. Более того, я думал, что это и невозможно в силу стереотипов о их поверхностном характере. Здесь всё оказалось куда глубже. Наверное уже тогда я начал падать в ту пропасть, в которое окажусь через год спустя, после нашей первой встречи.

Она каким-то образом стала частью моей повседневности. Она тогда жила в Петербурге, её парень, спасаясь от повестки, уехал в Грузию и оставил её одну. «Ну и я от него уже ничего не жду», — бросила она однажды. Как можно уехать от любимой девушки оставив её одну, я до сих пор понять не могу.

Пока я был на Бали мы даже по видео не созванивались. Но каждый вечер я ловил себя на мысли, что жду от неё сообщения. Между нами словно натянулась красная нить — не роман, не дружба, но что-то хрупкое и быстро разрастающееся. Мы решили, что обязательно увидимся, когда я вернусь в Петербург. По зуму мы не созванивались, только «кружки» в телеге и немного голосовых.

***

Выходим из аллее и проходим по мосту в сторону детской площадки. Держу её за руку. Говорим о путешествиях. Она морщится от солнца и я вижу лёгкие морщинки у неё на лбу. Как тональником она замазала тонкие синие венки на висках.

В Новой Голландии многолюдно — выходной, вся поляна с подросшим газоном занята, мы ходим кругами. Ловлю себя на мысли, что не замечаю ни лиц, ни голосов вокруг. Если бы рядом прошёл кто-то из знакомых — я бы его не узнал. Внимание сузилось, стянулось в точку, в тонкие моменты: её голос, черты лица, как она дышит и перебирает пряди волос аккуратными тонкими пальцами с выкрашенным чёрным ногтями.

Говорю в основном я, она слушает, не перебивает, кивками подталкивает меня дальше. Мы общаемся будто это не первая встреча, а знаем друг друга лет десять. Просто какое-то время не виделись, пространство растащило на сотни километров. Мы всё ещё держимся за руки пока гуляем кругами.

— Я раньше работала шеф-поваром, — говорит она, — но после ковида стало всё сложно. Рестораны закрывались, часы урезали… Захотелось стабильности и удалёнки.

Её голос ровный, почти будничный, как будто всё это — уже прожитое и уже неважное.

— В общепите никакой жизни нет, — добавляет она. — Только плита, жара, кухня, вечные заказы и усталость. Я хотела путешествовать, и не терять по два часа в день на дорогу. Поэтому и выбрала дизайн.

Вокруг немного людей. Я подхожу к ней сзади и обнимаю. Прижимаю к себе. Она разворачивается и обнимает в ответ. Смотрит на меня снизу вверх, встает на цыпочки. Я чувствую вкус её влажных губ. Первый раз. Затем неловко, смеясь, идём дальше.

Она то и дело поглядывает на меня украдкой. Этот взгляд и жест как она отводит глаза я теперь никогда не забуду. Злюсь на себя за это. От того, что мне это непривычно, это что-то новое и я не понимаю, как на это реагировать. И чувствую, что она каким-то образом сумела пробить все мои защиты, пробить нечувствительность и пробраться в самое сердце. Там и поселиться. Без спроса. Резко.

— Я просто приезжала домой в одиннадцать вечера, и больше ничего не хотела, — продолжает она. — А завтра нужно было ехать туда же к десяти. У меня совсем не оставалось свободного времени на себя.

— Представляю, — отвечаю я. — А сколько времени ты работала так?

— Шесть лет. Но за это время хотя бы купила себе машину, которую потом продала, и купила квартиру. Родители сказали, мол, давай ты машину продашь, а мы тебе с квартирой поможем.

— А что за машина?

— На бэхе гоняла, — смеется она.

***

Мы медленно обходим вокруг «Бутылки», и она рассказывает, как училась целый год. Проходила курсы всевозможных школ — дизайн-курсы, интенсивы, онлайн-марафоны. Выстроила себе чёткую структуру. Вика говорит, что просыпалась ровно в семь утра, шла в душ, делала зарядку, завтракала кашей или тостами с авокадо и ровно в восемь садилась за учёбу. Начинала с самых азов: фотошоп, иллюстратор, фигма, слои, автолейаты и первые заказа от клиента с Бали. Делала оформление для соцсетей, цветастые баннеры — самая неблагодарная работа для джуна. Это был крипто-проект, платили USDT, делала сайт и этими же работами наполняла себе портфолио. Чтобы потом пробиться в студию, устроиться наконец «по-настоящему». Но были — только письма-отказы.

Она всё это рассказывает, а у меня внутри расцветает странное, светлое восхищение. В мире, где все больше людей не знают, чего хотеть, куда себя деть, она точно знает, чего хочет. Она знает это так спокойно и четко, что мне самому становится стыдно за свою расхлябанность.

Но вот передо мной человек, который точно понимает, что она хочет.

***

С каждым её словом у меня попросту рушатся все другие пути. Никогда ни о ком ещё не думал так просто и так безысходно. Мы останавливаемся у забора напротив Мойки. Серые доски влажные от недавнего дождя. Я осторожно прижимаю её спиной к ним. Чёрный плащ на ней и он нагрелся на солнце. Солнечное тепло. Люблю весеннее солнце, когда ещё только греет, а не обжигает. Смотрю ей в глаза — глубокие, весенние.

— Меня как-то назвали анимешкой, — писала она мне однажды. Теперь я понимаю почему. В аниме у главных героинь такие глаза. Глаза всегда рисуют с максимальной детализацией, чтобы показать их бескрайность. И чувствую я сейчас то же чувство, будто бы далеко заплыл в океан, что не видно берега. Но меня это не пугает.

Она снимает с меня очки, надевает их на себя, кривляется — и взрывно смеётся. Не время тонуть. Не уплывай. Погоди. Её звонкий смех, слегка хрипловатый. Я улыбаюсь ей и морщусь от яркости солнца. Хочется убавить экспозицию. А ещё убрать заплаткой отсюда всех людей, которые сейчас для меня не более, чем надоедливые NPC. Хочу быть с ней сейчас один. Тем более в этот миг всё вокруг сливается в единый свет — тихий шум реки, весенний ветер с воды, — и нет никаких желаний, кроме неё.

Сейчас не нужно ничего. Никаких планов, амбиций, страхов. Я никогда не чувствовал себя таким смертельно живым.

— Пойдём в «Бутылку», я хочу поесть, — говорю я, стараясь не сломать этот хрупкий момент.

— Пойдём, — говорит она просто.

Я беру её за руку и сжимаю влажную ладонь. У неё тонкие пальцы. Не хочу отпускать.

— А я не был здесь целых три года, — говорю я, когда мы заходим внутрь. — Пойдём посмотрим, что на втором этаже?

Поднимаемся по винтовой каменной лестнице. Твердые ступени под ногами. Я вспоминаю, что Новая Голландия была когда-то фортом, а внутри — тюрьма. Мрачное место, где пытали и мучили людей. А теперь — уютное пространство для влюблённых, которые в ресторанах, пьют вино, признаются друг другу в любви, и даже не думают о прошлом этих стен. Впрочем, и влюблённость иногда бывает пыткой. Об этом я буду осведомлен дальше по сюжету и вот остановиться бы мне здесь, прекратить это свидание, но нет, я, блять, пойду до конца, чтобы увязнуть в болоте чувств.

На втором этаже — чёрно-белая плитка на полу, строгая и холодная как шахматная доска. Тёмно-серые стены, зелёные, почти малахитовые двери с тяжёлыми ручками. На стенах шары света, на потолке лампы в виде таких же шаров, но крупнее. Большие зеркала в стильных белых рамах.

Она подходит к зеркалу. Наклоняется вперёд, поправляет волосы, взгляд строго оценивает лицо. Поправляет, что-то на лице. Я подхожу сбоку и смотрю на нас. Она ниже меня на голову, чем-то похожа на меня. Говорят влюбленные становятся через какое-то время на одно лицо. Ну, не так скоро же. Я вижу, как её глаза пробегают по моему отражению, и она чуть улыбается, прижимается ко мне.

Мы стоим, неловко прижавшись друг к дружке, будто пара школьников, для которых это первая влюблённость. Настоящая, наивная, бесстыдная в своей робости. И которые думают, что всё, что было до этого — вычеркнуто, сожжено. Да и не было на самом деле ничего серьезного. Жизнь как будто обнулилась. Такой максимализм. Гиперболизация чувств. И я, шатаясь от неожиданного счастья, падаю в эту новую реальность. Она — не знаю. Хочу верить, что тоже.

Но именно здесь в эту весну, я будто бы начал чувствовать пробуждение внутри. Как это пошло говорить, что весной расцвели и мои чувства и вместо высохшего на экваториальном солнце распустилось, что-то новое. Перерождение. Возобновление жизни. Это я сейчас чувствую внутри. Но на деле это просто гормоны. Эндорфины. Здесь должен выехать экран со справкой, где будет написано:

Основную роль играет дофаминергическая система, в частности мезолимбический путь (вентральная тегментальная область — nucleus accumbens). При взаимодействии с объектом влечения активируются центры удовольствия, повышается уровень дофамина, что вызывает ощущение эйфории, мотивации и предвкушения. Именно это состояние субъективно воспринимается как “вдохновение” или “магнетическое притяжение”.
Одновременно снижается уровень серотонина, что коррелирует с навязчивыми мыслями и повышенной тревожностью, характерными для ранней стадии влюблённости. Активируются также симпатическая нервная система и гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая ось, что приводит к увеличению концентрации адреналина и норадреналина — учащённому сердцебиению, повышению давления и потливости.

По мере формирования эмоциональной связи усиливается секреция окситоцина и вазопрессина — гормонов, регулирующих социальную привязанность и доверие. Они способствуют укреплению межличностной связи и переходу от фазы романтического возбуждения к устойчивой привязанности.

Вся магия может быть объяснена и раскрыта через чат GPT, но я предпочитаю забыть это и поддаться ощущению. Я весь теперь в этом. Я чувствую как сдаюсь и падаю в её ауру.

***

Начался дождь. Мы засиделись в одной из камер, ныне японском ресторане и решили продолжить гулять — поехать в «Подписные издания». Добежали до такси и чёрная Киа увезла нас к следующей локации.

Заходим внутрь. С улицы — промозглый дождь, гул машин по мокрому асфальту Литейного проспекта, а тут тепло, душно приятно и пахнет раскрытыми книгами. Сквозь высокие окна падает серый свет, здесь вязнет время. Всегда шумно, уютно: разговоры, шуршание страниц, люди у кассы заворачивают подарки, оплачивают книги.

Мы ходим между полок. Людей тьма. Суббота. Выходной. Весна, небо серой ватой грозовых облаков — дождь нагнал народ в помещения. Держу её за руку. Боюсь потерять в этой толпе. Будто бы сейчас вот мы с ней расстанемся и сон растворится, волшебство рассеется. Я проснусь в апартаментах до сих пор на Бали. За окном белёный забор, за ним нескончаемый «полуденный ужас» азиатской преисподней. Щипаю себя украдкой — не проснулся.

Полки стоят почти до потолка, книги на них лежат и стоят в два ряда, на центральной «аллее» в два, а то и три слоя, горой, упорядоченным хаосом, создающим атмосферу модного книжного.

Она останавливается у стеллажа с философией, проводит пальцем по корешкам. Я смотрю на неё со стороны. Она берет какую-то книгу. Я не вижу обложку. Открывает, листает. Достаю телефон и фотографирую её. Она это замечает и смеётся, отворачивается, смотрит как перелистываются страницы. Светлые волосы спадают на плечи, контрастируют с чёрным плащом.

Девушка консультант в очках куда-то спешит, лавируя между посетителями с высоким стаканом кофе, пахнет корицей и карамелью из кафе. Все столики, ожидаемо заняты.

— Поедем ко мне? — говорю я. На часах доходит четыре часа дня.

— А что мы будет делать?

— Посмотрим что-нибудь.

— Поехали.

Вызываю такси и думаю, что смотреть мы явно ничего не будем.

***

Она входит. Снимает плащ. Проходит в белых носках по светлой плитке. Подходит к зеркалу, поправляет волосы. Проверяет всё ли в порядке.

— Ну, показывай, — говорит она.

Я начинаю экскурсию по квартире. Чувствую стеснение. Не от того, что не убрано или раскиданы вещи — я не из этих. У меня всегда порядок, чистота и все вещи на своих местах. Некая неловкость от того, что я привел её в свой мир и теперь она будет меня оценивать. Первое знакомство с моим миром.

— Здесь я собственно и живу, — мы проходим в комнату. — Полка с книгами, диван на котором я ненавижу спать, стол за которым иногда работаю. Ну ты видишь сама.

— У тебя светло, — говорит она, — хоть и двор колодец.

— Ага, солнечная сторона. Но летом может быть жарко.

— Ой прикольно. Это ты из Японии привез? — показывает Вика на статуэтку белого кота с поднятой лапкой. Я привез его из храма Готокудзи в Токио, храм кошек, приносящих удачу. Отстоял за ним очередь и смог купить только одного, потому что — только одного в одни руки. Такие правила.

— Ага, в Токио купил, в храме котов. Специально ездил.

— А что за храм?

— Называется «Готокудзи» и там делают эти статуэтки — манэки-нэко.

— Красивый такой, — Вика вертит в руках керамического кота.

Храм этот считается одним из самых популярных храмов для любителей кошек. Потому что там масса этих статуэток. Они там на каждом окне, на каждой специальной стойке. Многие запыленые, потому что стоят тут не один сезон. Фигурки кошки это символ удачи, привлекают в дом счастье и деньги, короче такой ультра позитивный и оптимистический настрой задают. Они стали популярными благодаря легенде, связанной с этим храмом.

— Про этот храм есть легенда, — говорю я. Зря я что ли в Японию ездить, чтобы сейчас повыёбываться фактами. Да и история милая всё же.

— Когда-то в этом храме жил бедный монах. Денег не было даже на еду, но у него была кошка — белая, с чёрным пятном у уха. Монах делился с ней последней миской риса, разговаривал с ней, как с другом, — говорю я, Вика смотрит на меня с интересом. — Однажды неподалёку от храма проезжал самурай — знатный лорд по имени Наотока Ии. Началась гроза, молнии били в землю, и он укрылся под деревом рядом. Вдруг кошка из храма подняла лапу и будто поманила его внутрь. Самурай пошёл за ней — и через минуту молния ударила именно в то дерево, где он стоял. Так кошка спасла ему жизнь.

В благодарность лорд стал покровителем монастыря, обеспечил его деньгами и славой. А кошку после смерти похоронили с почестями и сделали её символом удачи. Так и появился манэки-нэко — кот, что машет лапой, зовёт счастье и, возможно, спасает кого-то от грозы, которую ты даже не заметил.

— Ммм, — отвечает она. — Интересно.

— Это тебе, — говорю я. Она гладит фигурку рукой. Белый котик с нарисованной мордочкой, красным носом, зелёными зрачками, красным ошейником, на котором золотая медаль. Привез его для себя. Но мне не жалко его для неё. Тем более, когда будем жить вместе он ко мне вернётся. Пусть пока поживёт у нее. Здесь я ловлю себя на мысли, что стоило мне отпустить себя, как я тут же рухнул в романтизм и начал растворяться в другом человеке.

— Спасибо, — говорит она и целует меня в губы.

Когда мы будем жить вместе, кот всё равно будет со мной. Так что теперь он не мой — он наш.

Она проходит по комнате. Заглядывает в окна. Подходит к балкону и смотрит во двор. Я подхожу сзади и обнимаю её. И понимаю, что я давно так кого-то не хотел. Она по-любому это чувствует. Я прижимаю её к себе, она поворачивается ко мне и я целую её держа ладонями за лицо. Прислоняю к дверному проёму у окна. Она не сопротивляется.

Сейчас я смотрю на неё, как солнце освещает её лицо. Голубые глаза, большие зрачки, значит я ей нравлюсь, курносый аккуратный нос, широкий рот, пухлые губы, но не сделанные, а свои. Длинные ресницы. Розовые тени на веках.

Первая встреча часто проходит по двум сценариями: ты встречаешься либо с реальным человеком, который выглядит не так как на фото или ты выдумал для себя. Тогда сталкиваешься с реальностью и она может разочаровать. Либо есть второй путь: ты встречаешься с областью идеального — она совпадает или превосходит тот образ, который возник в уме.

Сейчас второй вариант.

— Так, давай покажи мне остальное, — чуть отстраняется она.

— Да, пойдем, — беру её за руку и веду её показывать квартиру.

После беглого осмотра оставшихся помещений: ванной, туалета, кухни. Мы вернулись в комнату. За окном с переменным успехом то заканчивался, то проливался дождь. Капли то высыхают на окна, то снова бегут по стеклу.

Я сел на диван и притянул её к себе. Она села на меня сверху. Понимая, что теперь мы в пространстве, где нам никто не помешает я перестал себя сдерживать и позволил всем эмоциям выплеснуться наружу: мы начали сосаться, как школьники у которых родители придут только к шести, а сейчас на часах два часа дня. Значит можно не бояться, что кто-то застукает и придется объясняться. Я чувствую как моё сердце сходит с ума. Она это тоже слышит по-любому. Ещё она точно чувствует, как я её хочу. У меня сбивается дыхание. Жарко. Чувствую, что у меня краснеют щеки.

— Если не хочешь, ничего не будет, — говорю я кое-как остановив себя и перестав её целовать.

— Я понимаю, — говорит она и мы продолжаем.

Я стягиваю с неё свитер. Под ним светлая майка. У неё совсем небольшая грудь, соски чуть выпирают. Я запускаю свои руки под майку и глажу её спину продолжая целовать. Здесь стоит отметить, что я не могу не сравнивать. У Маши, которая осталась на Бали, грудь была сделанная и третьего размера. Большая и красивая. У Вики совсем иначе и я на миг даже немного отстранился. Блять, зачем я сравниваю?! Ненавижу себя в эти моменты. С тобой сейчас сидит любовь всей твоей жизни, а ты думаешь о каком-то прошлом романе, которые не продержался и двух месяцев.

— Тише, тише, — говорит она. Тем самым приводит меня в чувство и в момент.

— Хорошо.

Кое-как сдерживаю себя. Она сидит на мне и двигается чуть вперед и назад. Дальше не даёт себя раздеть. Теперь у меня в голове ни единой мысли. Сравнения ушли. Я даже не помню, что мы делали сегодня до того как оказались у меня. Дзен, как его описывают в медитативных практиках. Только там этого состояния пытаются достичь через многочасовые медитации с контролем ума. Я достиг этого состояния совсем иным путём.

Я сижу с прямой спиной. Она сидит на мне. Всё моё внимание на её дыхание, чувствую горячий воздух под носом и над верхней губой. Просто наблюдаю дыхание: как воздух входит и выходит. Как дышит она и как дышу я. Стараюсь синхронизировать наши дыхания, чтобы совсем войти в единый резонанс. Губы мокрые.

«Не изменяй дыхание — не контролируй. Просто осознавай ощущения, которые возникают в этой зоне», — обычно говорят учителя медитации.

«Ум будет отвлекаться — мягко возвращайте внимание к дыханию», — сейчас я совсем не могу ни на что отвлечься.

«Ощущайте своё тело. Когда ум стал спокойнее, начинай сканировать тело вниманием. Никаких мантр, визуализаций или религиозных представлений — только наблюдение реальности».

Чувствую тепло её кожи своей. Гладкая. Моментами шероховатая. Касаюсь каждого миллиметра. Ощущаю вкус её мокрых губ. Широкий язык. Кончик языка. У меня закрыты глаза.

«Не реагируй. Не цепляйся за приятное, не отталкивай неприятное. Просто наблюдай с равновесием ума. Ощущения приходят и уходят — всё непостоянно».

Я же хочу, чтобы это стало постоянным. Не хочу, чтобы это проходило.

Вдыхаю запах её волос. Одной рукой беру её за шею и ещё настойчивее продолжаю её целовать. Она постанывает. Ей явно нравится, когда я прикасаюсь руками к её шее. Лицу. Я не открываю глаза. Чувствую, что она тоже.

Дыхание. Ощущение. Равновесие.

Вновь запускаю руки ей под майку и глажу грудь. Она не сопротивляется. Обнимает меня за шею. Если что-то приятнее этого? Когда все ожидания совпадают? И даже превосходят. О такой я мечтал с детства. Можно замедлить время? Именно сейчас я хочу сохраниться, занять все слоты и память сохранениями, ещё одно и ещё, резервное, запасное, только чтобы никак это не стерлось и можно было в случае провала откатить назад и начать сначала.

«Сохранить?» Всплывает табличка. «Да», нажимаю я.

«Воспоминание сохранено» 3 мая 2024, 16:55:43.

Надо сделать ещё одно. И ещё. Чтобы наверняка. Мир замирает и я всё стараюсь сохранить происходящее.

Снимаю с неё майку. Она поправляет распушившиеся волосы. Я приглаживаю их. Затем кладу руки ей на грудь. Мягко касаясь небольших сосков. Затем провожу ниже по плоскому животу. Начинаю расстегивать ей брюки. Расстегиваю тугую пуговицу.

— Нека, — говорит она. И не дает дальше раздевать её.

— Ну, хорошо, — говорю я и снова принимаюсь её целовать.

Она снимает с меня майку. Целует мою шею и грудь. Дальше не спускается. Я терплю. Не хочу напугать, не хочу спешить. Хотя вру. Спешить сейчас очень хочется и это единственное, что сейчас хочется. Когда субъект всех твоих желаний на тебе, то все стремления сливаются в одно. Кажется, что я сейчас даже готов умереть. Как бы это глупо не звучало, как бы это не звучало продиктовано гормонами и инстинктом размножения, вот сейчас, здесь, с ней — я четко понимаю, что она тот человек, с кем я мог бы прекратить это бессмысленное существование.

Я как-то задал себе этот вопрос, когда был на яхте с друзьями и мы попали в шторм. Хотел бы я сейчас умереть с этими людьми? Тогда ответ был точно — нет. Сейчас с ней, и если бы она была там со мной, то мне было бы не страшно. И сейчас мне не страшно отвечать на этот вопрос, потому что ответ был бы — да.

— Ладно, — надо успокоиться, — говорит она и целует напоследок в губы.

— Я не хочу, — говорю я.

— Я понимаю, — смеется она и слезает с меня. Прикрывает грудь руками.

Они ищет майку, которая упала и валяется где-то на полу. Встает и смотрит на меня. Нисколько не смущается. Мне кажется, что мы знаем друг друга уже не первую, не вторую и не третью жизнь. Мы были знакомы всегда и всегда будем.

Ученые нашли у нас в мозге определенный отдел, который отвечает за переживание «божественного», мол если его простимулировать электродами, то испытуемый чувствует, что он переживание «откровение», что с ним говорит Господь бог. Близкое к этому испытывают монахи, когда достигают определенного уровня медитации и входят в то самое состояние просветления.

Я уже готов поверить в родственные души, перерождения, сансару, что там ещё есть? Сейчас я готов поверить во всё.

Наводнение

2025-07-15T20:51:42.098Z

Я скидываю одеяло и смотрю в тёмный потолок. Как бы плотно ни задергивал шторы — июльское небо всё равно затекает в окно. «Купи себе блэкаут», — говорят всем новоприбывшим в Петербург. Я всё ещё не купил. Зонт тоже.

За окном вой — полицейская сирена. Смех пьяных под окнами отдаётся эхом. Я к этому уже привык. Стальные порывы ветра по железной крыше. Крики чаек.

Закрываю глаза. Натягиваю одеяло на голову: темнота, давай забери меня уже в сон. И — чтобы без снов.

Когда хочется заснуть — нужно правильно дышать, «квадратом», или это чтобы успокоиться? Обычно мне помогает максимально расслабить тело — и тогда получается провалиться в сон. Но сейчас расслабиться не могу.

Тянусь за телефоном. Новых сообщений нет. Проверяю соцсети — пусто, скучно. Блять. Ляг уже, закрой глаза и спи!

Убираю телефон. Поворачиваюсь на другой бок. Жарко. Встаю, плетусь на кухню — выпить пару таблеток мелатонина. С ним я засыпаю нормально. Но могут быть беспокойные сны. Те самые.

В окне кухни — светлое небо над тёмными стенами колодца. Шестой год живу в Петербурге — белые ночи не впечатляют. Раздражают. Не дают спать.

Всматриваюсь на дно колодца. Стена дома напротив глядит на меня жёлтым глазом. Неподвижный зрачок буквы «Т». Не моргает. Выжидает. Я смотрю в ответ. Становится стрёмно. Шорохи у двери. Прохожу в коридор без света. Нажимаю выключатель — не работает.

Захожу в комнату, командую Алисе включить свет.

«Устройство недоступно. Проверьте, пожалуйста, интернет или подключено ли оно к сети», — отвечает Алиса.

Подхожу и щёлкаю кнопкой светильника. Ничего. Во дворе шум воды — будто начался дождь, но небо всё ещё светлое. Снова звук за дверью — кажется кто-то вставляет ключ в замок. Подхожу. Смотрю в глазок. Дверь «предбанника» распахнута и на лестнице горит свет. Кто-то замолчал.

Открываю дверь и выхожу в коридор. Я босиком выхожу в парадную. Холодный, шершавый плиточный пол.

Шум идёт сверху. Поднимаюсь на пятый этаж. Люк на крышу приоткрыт. Решаю зачем-то туда полезть. Поднимаюсь по скрипучей железной лестнице. Вылезаю на крышу. Колючий ветер. Под ногами гремят листы железа. Во рту привкус ржавчины. Я тут впервые.

Осторожно шагаю по железной крыше. Подхожу к краю. Смотрю на свой двор с нового ракурса. Одинокое окно всё ещё смотрит на меня.

Вижу, как начинает подниматься вода. Быстро. Будто сливается изо всех окон. Но она просто прибывает откуда-то из земли. Тихо, без напора. Двор медленно заполняется водой. Заливает двери подвалов напротив. Поднимается выше — к окнам первого этажа. Потом второго. Вот уже третий этаж уходит под воду.

«Я закрыл окна?» — думаю.

Вода останавливается прямо у моего балкона.

Хочется нырнуть. Прыгнуть в эту черноту. Только мой двор затопило или всё вокруг?

Спокойно перехожу на другую сторону дома. Смотрю — улица Достоевского тоже под водой. Не видно ни дороги, ни припаркованных машин.

На другой крыше — женский силуэт. Длинное белое платье, волосы развеваются, она медленно отходит. Лицо неразличимо, странно нечёткое. Я не могу понять, кто это.

Она поворачивается. Машет рукой. Я пытаюсь разглядеть.

Перехожу по крыше на соседний дом. Она отдаляется. Уже на другой крыше — туда не пройти, надо прыгать.

Слышу её голос:

— Ну прыгай. Ты же хочешь ко мне.

Разбегаюсь. Прыгаю. Листы кровли под ногами дрожат. Она смеётся, прикрывает рот рукой, смотрит на меня — и снова отходит. Скрывается за дымоходами. Я бегу за ней.

Вода прибывает. Ветер бросает мне в лицо холодные брызги. Вижу впереди золотые купола Владимирского храма. Кузнечный переулок превращён в реку. Чёрная густая вода поднимается всё выше.

Бегу дальше и вдруг крыша подо мной разламывается. Я проваливаюсь вниз. Пробиваю чердак, лестницу — падаю в вязкую непрозрачную жижу. Воздух вырывается из лёгких. Я открываю глаза — ничего не вижу. Меня тянет на дно.
Вода давит. Мне тесно. Не могу вздохнуть.

Я кричу под водой — воздух вырывается из лёгких. Вода обжигает грудь изнутри. Всегда боялся утонуть. Боялся этой холодной, вязкой, каменной тьмы. Представлял, как будет заливать мне горло, лёгкие. Как меня охватит паника, если не смогу вдохнуть.

Вдруг поток подхватывает меня. Сквозь толщу вижу свет. Вода становится прозрачной. Всё вокруг блестит мягким светом под водой. Невесомость. Вижу этажи домов под водой. Затопленные машины.

На мгновение — ясность. Спокойствие. Я не могу дышать, но больше не страшно. Делаю несколько гребков. Плыву к свету. Забираюсь на соседний дом. Падаю на спину, кашляю. Изо рта будто бы льётся смола.

Я выплёвываю воду, задыхаясь. Вдруг оказываюсь в центре свого двора. Сижу на мокром асфальте. Вода ушла. Я весь промокший. Смотрю по сторонам. Пытаюсь отдышаться.

Небо серое. Мелкий дождь. На крыше кричит ворона.

Долгий закат

2025-06-10T20:04:33.365Z

Взволнованный официант на ломаном английском сказал, что кухня закрывается. Если что-то заказать, то лучше прямо сейчас.

— Ok, I got it, terima kasih, — ответил официанту Андрей, и обращаясь к Арине добавил: — Что-то рано они сегодня.

— Ну и ладно! Я больше ничего не хочу, — ответила она.

Солнце валилось в закат. Оранжевый цвет заливал небо, всполохи облаков перебивали ровный градиент. Лес тянулся до самого горизонта, и только несколько высоких баньянов поднимались над ровным зелёным полотном джунглей. Внизу, образуя петлю, бежала мелкая речка. Дождя не было давно, отчего река потеряла свою силу и обнажила черные камни, проросшие вдоль по извилистому дну. Рисовые террасы поднимались от самого берега и были уже зелены. Частокол вытянутых пальм отделял террасы от речного русла. Шумели цикады. Закатное солнце уже не так сильно обжигало зноем дня.

— Если б ты должен был умереть в этот вечер, — спросила Арина, — как бы ты хотел его провести?

Андрей смотрел на яркие, стальные отблески реки.

— Постарался бы в этот вечер слушать только себя, — ответил Андрей.

— Что ты имеешь ввиду?

— Я бы провел его в тишине.

— Значит, ты хочешь провести последний день без меня, — смеясь, сказала Арина.

— Честно? Не знаю.

— Да я просто шучу, — сказала она.

— Арина, а твой ответ?.. — проговорил Андрей. — Как бы ответила ты? Что бы ты делала в свой последний день?

В эту секунду в кафе из-за стойки вдруг послышался шум. Официанты и бармены оживленно о чем-то затараторили на бахаси. В кафе почти не осталось людей. Андрей с Ариной поглядывали по сторонам ничего не понимая. В дальнем углу пьяного вида европеец, единственный кроме них посетитель, сидел расслабленно и, не обращая ни на что внимания, допивал остатки «Блэк Лейбл». Пустая бутылка стояла рядом с ним на столе.

Закат освещал кафе.

— Что там происходит? — нервно спросила Арина и посмотрела в сторону кухни.

Пьяный европеец опустил со стуком стакан и тоже посмотрел в сторону шумных балийцев.

— Наконец-то всё это кончится, — проговорил себе под нос европеец.

На нем была пестрая гавайская рубашка, чёрные брюки и коричневые биркенштоки. Одежда не новая, но в приличном состоянии. На руке часы “Patek Philippe” с золотым браслетом, на которые он долго глядел прищурив глаза. Лет ему было за пятьдесят, и судя по его загару, на Бали живет давно.

— Говорю же, всё! — сказал мужчина и посмотрел на Андрея. — У них старое поверье, — он указал на местных, — я знаю его, я изучал их культуру, — продолжил он, рукою описывая в воздухе круг. — Наступит день, когда солнце не зайдет.

Европеец допил из стакана виски.

— Вот они и суетятся. А если солнце не зайдет, то что это значит? — спросил он Андрея.

— Ничего хорошего.

— Ну, это с какой стороны посмотреть, — сказал европеец, усмехнулся и выпил еще. — Нам осталось совсем немного. Посмотрите на закат.

Андрей взглянул на Арину. Она бесшумно смеялась, прикрывая рукой рот.

— На Бали, что хорошо? Темнеет в одно и то же время. Знаете во сколько? — обратился он к собравшимся уходить Андрею и Арине.

— Я живу здесь уже год. И каждый день темнеет всегда в шесть тридцать, или около того, — сказал Андрей.

— Именно! А сейчас, — европеец постучал по часам на руке, — уже половина девятого. Так что всё, — сказал он и усмехнулся.

Андрей посмотрел на часы в телефоне. Сети не было. Часы показывали 20:33.

— Телефон глючит, — сказал он немного встревоженной Арине.

— Ладно, пойдем, — ответила она.

— Удачного вам конца света, — сказал он с доброй улыбкой европейцу. Тот поднял пустой бокал и пьяно улыбнулся щурясь от солнца.

Андрей оставил деньги на столике. Подмигнул Арине, взял её за руку и повел к парковке мимо цветущих франжипани. Вдоль каменной дорожки лежали опавшие белые цветки.

***

Они вышли на парковку. Андрей завел оранжевый X-Max. Надел шлем с тонированным стеклом. Арина прыгнула сзади и обняла его. Он посмотрел на неё в боковое зеркало. Она состроила смешную рожицу и показала язык. Ветер распушил её светлые длинные волосы. На ней — узкие тёмные очки, розовая майка на тонких лямках.

Андрей завел байк. Погладил Арину по гладкой шёлковой коленке и они выехали на дорогу. В этом месте всегда была пробка: байки, чёрные «тойоты», узкие «судзуки» застыли в бесконечной очереди.

Змеиный изгиб дороги, деревья по обочине. Байки протискиваются между застрявших грузовиков и автобусов. Поток — в сторону Чангу, однако обычно он в обратном направлении. Закат проливался сквозь деревья у дороги и раскрашивал асфальт пятнами подтаявшего солнца.

Оранжевый байк юрко проплыл сквозь поток и свернул на первом перекрестке.

***

Вилла Андрея находилась в пяти минутах езды. Белый забор, деревянная резная дверь в экзотическом балийском стиле. Напротив — рисовое поле. Мычат лягушки. Во дворе скромная поляна с ровным газоном. У забора три высокие пальмы. В их кронах застряло уходящее солнце. Перед окнами дома ровным полотном натянута бирюзовая вода бассейна. Вилла выглядит как несколько белых кубов, составленные беспорядочно вместе. Прямая крыша. Зашторенные наглухо трехметровые окна в пол. Арина здесь в первый раз. Это их третья встреча.

Андрей скинул розовые кроксы и включил светильник. Ему было комфортно с зашторенными окнами. В комнате — самый минимум вещей: деревянный стол, чёрное кожаное кресло, кровать и белый светильник. На столе серый макбук и пара блокнотов. Несколько абстрактных картин на стенах.

Арина села на край кровати. Андрей подошёл ближе, и она, мягко притянув его к себе, внезапно повалила на постель и уселась сверху.

— Тебе не жарко? — спросила она.

— Есть немного.

— Который час?

— А это важно?

— Не знаю, — сказала она и посмотрела в сторону окна.

Белая полоса света стекала со штор на бетонный пол.

— Не знаю, — повторила она.

Кондиционер в комнате работал постоянно. Горела цифра: +16. Во время влажного сезона он не справлялся.

— Ой, а у тебя бассейн такой классный, — сказала Арина, легко спрыгнула с кровати и подошла к зашторенному окну.

— Да, но я уже и не помню, когда последний раз в нём плавал, — ответил Андрей и подошел сзади.

Она развернулась, посмотрела ему в глаза. Взяла двумя пальцами пуговицу его рубашки. Расстегнула. Он положил руки ей на талию. Она расстегнула ещё одну пуговицу. Его руки скользнули по её коже пахнущей солнцем. Наконец, последняя пуговица поддалась. Рубашка упала на пол. Арина едва касалась его тела острыми ногтями.

Розовая майка Арины полетела на каменный пол следом. Смеясь и путаясь в упавших вещах, они неловко повалились на кровать. Арина едва не скатилась с краю и громко рассмеялась от этого. Затем положила руки Андрея себе на загорелую грудь, на которой выделялись белые треугольники от купальника. Резким движением Андрей опрокинул Арину. Она лежала на спине, раскинув руки.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил он. Его пальцы касались её живота, груди, шеи, замерли на губах.

— Всё, что захочешь, — прошептала Арина и вдруг указала на стену за его спиной: — Там что-то странное...

Андрей повернулся, Арина хитро повалила его на постель и снова оказалась сверху.

— Ах, вот как! — возмутился он, улыбаясь.

Арина рассмеялась и принялась расстёгивать его брюки.

Вдруг в её лице что-то переменилось и она замерла.

— Можно я просто полежу рядом? — тихо спросила она и прилегла рядом с ним.

— Конечно. — сказал он и обнял её крепче. — Если хочешь, просто поспим.

— Давай, — прошептала Арина.

Со стороны улицы вдруг послышались звуки барабанов, ритуальные распевы, звонкие удары гонга. Издали начали раздаваться сигналы автомобилей и байков, увязших в пробке.

Андрей встал, подошел к окну, отдернул штору. Мимо забора медленно шла ритуальная процессия. Печеланги шагали во главе, местные несли подношения: небольшие корзинки, наполненные рисом, цветами франжипани, лепестками гортензий, печеньем и дымящимися арома-палочками.

С рисового поля напротив нервно взлетели белые аисты. На Бали они непривычно маленькие, не такие, как дома.

Солнце холодно рябило в воде бассейна.

Андрей зашторил окна и вернулся в постель. Арина уже спала.

***

Арине снился прошедший день — всё было до странности ярко и правдоподобно. Она чувствовала мокрый, горячий ветер в лицо, помнила как мышцы Андрея напрягались под её ладонями, когда он вел скутер по узкой горной дороге. Они проехали километров шестьдесят, в попытке найти в джунглях водопад Баньюмала, о котором кто-то шёпотом упомянул накануне.

Окружала пестрая зелень джунглей, дороги вились серпантином, и от этого голова шла кругом. Они наткнулись на небольшую стаю обезьян и остановились посреди дороги. Обезьяны нагло рассматривали их, перекрикивались, хватались за ветки. Обезьяна — подросток подбежала ближе и попыталась стянуть у Андрея солнечные очки. Арина смеялась.

Через несколько поворотов дорога упёрлась в тупик. Пришлось разворачиваться, и в стороне, у обочины в мангровых корнях, они увидели варана — длинного, тяжёлого, надменного. Он глянул на них лениво, даже брезгливо, и также медленно и вальяжно, ушёл в глубину леса.

Они спустились к океану. Арина удивилась, как быстро вечернее небо меняется: сперва оно было пудрово-фиолетовым с лёгким мерцанием, а потом разлилось цветом охры и лаванды. Они плавали в тёплых волнах, Арина помнила горечь солёной воды на губах.

Вот они уже на вилле, в бассейне: тихая вода спокойна и отражает чуть дрожащий лунный круг, разбивая его на осколки холодного света. На востоке разгорался рассвет, заливая всё видимое белым сиянием. Становился всё ярче — не ослеплял, но удерживал взгляд, не давая отвести глаза.

В этот момент Арина проснулась. Сон улетучивался, но в груди оставалось тревожное чувство. Андрей спал рядом.

***

Они, казалось, проспали всю жизнь. Арина откинула сбитое в кучу одеяло и мельком взглянула на спящего Андрея. Он лежал на боку, спиною к ней, и она, едва касаясь, провела пальцами по его спине. Андрей поёжился, и Арина ощутила, как он улыбнулся сквозь сон. Она тихо выскользнула из постели. Подошла к зашторенным окнам, распахнула их, и солнце осветило комнату. Затем без всякой неловкости она спустилась во двор, обнажённая и лёгкая, как цветок с невидимой ветки. Поток света подхватил её, а плотный, пряный от пыльцы воздух окутал шёлковым шлейфом.

Солнце за чёрными ребристыми стволами пальм стояло неподвижно. Сквозь тонкую прядь волос Арина прищурилась: лучи света ласково касались её кожи, согревая плечи, шею и разливались по всему телу. Запах нагретой земли и цветов, голоса птиц, звуки барабанов вдали — всё это переплеталось в причудливый, тошновато-сладкий сироп.

Каменный бортик ограждал бассейн, Арина прошла по нему и коснулась ступнёю поверхности — глубоко-голубой. Вода оказалась горячей, словно не успела остыть за ночь. Затем Арина сошла на ярко-зелёный газон, будто кто-то выкрутил цветовой регистр на максимум. Трава была мягкой и сухой.

Арина прошла вдоль забора и провела рукой по острой, выгнутой, словно хвост попугая, геликонией. Коснулась красных кончиков эрегированных цветков антуриума и потрогала высокие пёстрые листья кротонов. Цветистая изгородь скрывала скучный белый бетонный забор.

На цыпочках, осторожно, почти танцуя, прошла в дом по дорожке из чёрной плитки. Горячий камень обжигал её розовые ступни. Она налила из кулера воды — вода оказалась неожиданно тёплой. В комнате, за стеклом огромного зеркала, перед нею возникла грустная двадцатилетняя девушка с распущенными светлыми волосами. Она сделала шаг вперед, подняла голову, искоса посмотрела себе в лицо, будто не узнавая эти глаза, этот лоб, эти руки.

Она развернулась, подошла к постели и принялась будить Андрея. Склонив голову, она шепотом произнесла: «Просыпайся…»

***

— Который час? — спросил Андрей, не открывая глаза.

— Не знаю, но уже светло, — она потянулась за телефоном. — Ой, еще совсем рано, всего 5:50. Я, кстати, думала, тут поздно светает.

— Вроде бы сегодня перевели на летнее, — пробормотал Андрей и зарылся в подушку.

— Тогда еще поваляюсь, — сказала Арина и легла рядом.

— Хотя, погоди, — Андрей открыл глаза, — часы переводят в конце месяца. А у нас сегодня, какое число? Десятое.

Он встал с постели и посмотрел в раскрытые окна. Во дворе виднелся бассейн и белые шезлонги. До сих пор еще звучали звуки барабанов со стороны дороги. Андрей встал, подобрал с пола одежду, быстро оделся и вышел во двор. Посмотрел на солнце, замер, — и вдруг, резко развернувшись, вернулся в дом к лежащей на постели Арине.

— Солнце на том же месте, где и вчера вечером!

— Ну и что? — повернувшись сказала она.

— Ты помнишь, что говорил тот чувак в кафе?

Арина смотрит с недоумением.

— Он говорил, что солнце однажды не сядет. Оно и не село.

Арина продолжает растерянно смотреть:

— Ты что с ума сошел?

***

Они быстро собрались и не закрывая виллу выехали на дорогу. Пробки уже не было, повсюду на асфальте валялось битое стекло и несколько байков лежали у обочины.

— Куда мы едем?! — перекривая шум мотора, спросила Арина.

— В Кинтамани, к порту!

Байк разгонялся. На обочине становилось больше мусора. Местные побросали всё. Со стороны храмов слышалось пение и удары гонга и барабанов. Андрей выжал ручку газа и байк понесся быстрее. Арина вцепилась в Андрея и смотрела по сторонам. Дорога петляла. По небу пронеслась стая обеспокоенных птиц.

Местные дома с открытыми дверями, тут и там валялись корзинки с подношениями. Из ворот одного из храмов тянулась темно-красная жижа, размазанная по земле. Валялись перья будто бы наспех ощипанных куриц. Из храмов доносился звук глухих барабанов. Истошные коллективные крики. Солнце слепило и жгло.

Они ехали к северу острова, и чем ближе приближались к порту, тем тяжелее становилась атмосфера. Заброшенные байки валялись на обочинах, двери домов были распахнуты настежь, в воздухе висел сладковатый запах гниющих фруктов и цветов. Местами на асфальте виднелись следы костров, а вокруг — разбросанные корзинки с подношениями.

— Что это? — с тревогой в голосе сказала Арина, прижимаясь к его спине.

— Люди решили, что надо уезжать, — ответил он, осторожно маневрируя среди брошенных автомобилей и упавших деревьев.

Они ехали на север Бали и спустя час подъехали к порту Челукан-Баванг. Обычно спокойный грузовой и круизный порт, в сорока километрах от Сингараджи, выглядел как эпицентр хаоса.

— Нет смысла ехать дальше, — сказал Андрей, останавливая байк.

Арина молча смотрела на панораму ужаса, прижимая ладонь ко рту.

Десятки людей толпились возле причалов, бросали багаж, старались поскорее уплыть с острова. Туристические автобусы стояли покинутыми, двери распахнуты настежь, вдоль дороги разбросаны сумки и чемоданы. Со стороны пляжа Ловина, там, где обычно плавают с дельфинами, долетали вовсе не восторженные возгласы туристов, а звуки паники и крики. Люди пытались добраться до кораблей, стоящих в море.

В сторону Сингараджи, второго по величине города острова, тянулась бескрайняя вереница брошенных автомобилей и байков.

— Безумцы! На что они надеются?! — сказал Андрей. — Они думают, конец света наступит только на Бали?

— Давай вернёмся обратно, — тихо сказала Арина.

— В смысле?

— Ты спрашивал меня там, в кафе, как я хочу провести свой последний день. Вот так, — Арина кивнула в сторону беспорядков. — Вот так мне совсем не хочется. Поехали обратно?

— Давай, — ответил Андрей.

Они развернулись и помчались обратно, стараясь как можно быстрее оставить хаос позади. Дорога казалась еще более пустынной, ветер шевелил листья пальм, из некоторых храмов валил дым и доносились удары гонга. У леса обезьян они заметили сидящую у дорогие макаку в солнечных очках которая грызла сувенир в виде фалоса.

Арина рассмеялась, достала телефон успела и сфотографировать.
Сеть всё так же не ловила.

***

Кафе встретило их тишиной и пустотой. На столиках остались нетронутые стаканы, несколько кокосов с белыми трубочками, чей-то забытый телефон.

— Я так устала, — прошептала Арина, опускаясь на траву, в тень под высоким баньяном.

Андрей лег рядом.

— Давай просто немного полежим.

Солнечные лучи мягко пронзали густую крону дерева, переплетались, сходились, сливались золотыми нитями. Свет дрожал, переливался, стекал причудливыми узорами по листьям и щупальцам ветвей, опутанных лианами. Бронзовые осколки неба проглядывали в тёмной листве. Птицы звонко кричали высоко в ветвях, которые, казалось, касались самих облаков.

Дерево было укрытием, способным защитить от любого зла. Андрей и Арина лежали не закрывая глаз, наблюдая за игрой света в ветвях райского древа.

Последнее свидание

2025-01-20T16:24:53.465Z

29 декабря

— Зайчик, не даю точных обещаний, иначе их придётся выполнять, — написала она, — я ответственная раздолбайка. Пока могу просто дать честное слово, что обязательно с тобой встречусь.

— Тогда давай на субботу после двенадцати, — пишу я.

— Я в субботу работаю, боюсь, что точно не смогу.

— Воскресенье?

— Хорошо.

В декабре будто бы что-то ломается в привычном механизме, когда время идет медленнее, чем возникают желания. В декабре время также спешит, как и мысли. Хочет скорее закончить год, чтобы замедлиться и в первые дни января дать стрелкам отдохнуть.

За день до встречи выпал снег. Город не видел такого давно. И, собственно, был не готов. Улицы завалило, расчищать будут пару дней. По этому поводу я предложил ей погулять в Таврическом саду. Там должно быть красиво. Пока снег не успел расплыться в серые лужи.

— Как насчет того, чтобы после выпить кофе? — пишу я.

— Не пью кофе с мужчинами, которые зарабатывают больше меня, — отвечает она.

— А если это будет чай?

— Только из пакетика.

30 декабря

Субботним вечером пишу, чтобы уточнить насчет встречи.

— У тебя будет очень простая задача — подойти к дому: Шпалерная, 46, там где банк, ближе к набережной. Так высока вероятность, что я не сольюсь от встречи, — пишет она. — Если же мы договоримся встретиться слишком далеко от моего дома, то меня погубит лень. А так я на чувстве вины, что ты пришёл, всё-таки выйду. С учётом того, какая завтра будет погода, для меня это будет сродни подвигу. Да и для тебя.

Не забудь, что в кафе должен быть чай из пакетиков. Желательно по типу «Красная цена» или «365 дней». Очень важно, чтобы пакетик был без ниточки. А кипяток из нефильтрованный воды, а лучше — талого снега. Учти это всё, пожалуйста. Надеюсь на твоё понимание.

И еще, платишь за себя сам, нахлебников не терплю. Вроде всё сказала. Чао-какао! — написала она, сдобрив всё это смайликами, чтобы не показаться чересчур грубой.

— Договорились, — пишу я, а затем гуглю кафе, где подают талую воду.

31 декабря, позднее утро

Я кое-как выбрался из дома. По скрипучему снегу, по скользкому от льда нечищенному тротуару добежал до «Владимирской». Люди в метро не спешили — всё-таки воскресный день, да ещё и под Новый год, когда время вот-вот готовится замереть.

Дождался поезда. Надо до «Чернышевской» — красная ветка, без пересадок и лишних станций, а там — десять минут пешком, и я в Таврическом саду.

Подошедший поезд обдаёт тёплым воздухом. Захожу и встаю у входа в вагон. Рядом сидит женщина с мальчиком: что-то болтают, обсуждают. Вагоны шумят. Напротив — девушка в чёрной куртке и с чёрной сумкой, рядом у неё пакет из «Перекрёстка». Поезд покачивается, и пакет валится. Из него выпадают две пачки «Юбилейного» печенья. Одна — полупустая, помятая, вторая — целёхонькая, ровная.

Девушка пытается поднять печенье, одновременно удерживая сумку и пакет, но не дотягивается. Мальчик, сидящий рядом с матерью, вскакивает, подбирает пачки и протягивает их девушке. Она улыбается — мягко, тепло, — говорит «спасибо» и протягивает ему целую пачку печенья с ржаными колосьями на упаковке. Мальчик смущённо машет головой, мол «не надо», но девушка настаивает. Он всё же берёт печенье. В воздухе будто звенит добро.

***

Я жду у входа в парк. Вокруг всё завалено снегом. Деревья припорошены, белые дорожки едва расчищены, но от этого город кажется куда милее, чем раньше. Мужчина с сыном и сибой бочонком выходят из парка. Собака садится попой на холодный тротуар и не хочет никуда идти. Мужчина тянет за поводок и уговаривает собаку. Снегом завалило весь Петербург.

Неподалёку останавливаются полупьяные парни и решают: идти домой или за пивом. «Конечно, за пивом!» — думаю я.

Смотрю на часы: она опаздывает на десять минут. «Может, вообще не придёт?» — мелькает мысль. Проверяю телефон: сообщение от неё: «Бегу».

Хожу по густому снегу. Он липнет к ботинкам. Такой белый, ещё не успел пропитаться городской пылью и сажей из труб.

Ко входу в парк подходит девушка. Машет мне рукой в белой сетчатой перчатке. На ней серое пальто и цветастый платок. До этого я видел её только на фото в Фейсбуке.

— Привет! — говорит она.

— Привет.

— Это тебе, — она протягивает мне книгу.

Старое издание — «Рождественские повести» Чарльза Диккенса. Синий том с решетчатым золотым узором на обложке.

— Спасибо, — отвечаю ей, раскрываю книгу и наскоро проглядываю.

— У меня просто много книг, вот я и не прихожу на встречу с пустыми руками. Теперь тебе будет неудобно гулять — это и была моя цель.

Улыбаюсь ей и еще раз благодарю. Убираю книгу во внутренний карман куртки.

Мы идем вглубь парка. Она идет чуть впереди меня. Быстро. Рассказывает, что вчера добиралась очень долго домой из-за пробок. Я бормочу что-то такое же пустое, чтобы как-то ухватиться за беседу. Но вчера и правда всё было долго из-за снега.

— Здравствуйте, — неожиданно говорит она какой-то женщине.

Женщина здоровается в ответ.

— Ты пробовал говорить незнакомым людям «здравствуете»? Очень забавно! Весь день потом гадают, где тебя видели и знакомы ли вы.

Вначале я подумал, что это была её знакомая. Но она просто поздоровалась в парке с незнакомой женщиной.

Идём дальше, снега всё больше. Кто-то гуляет с собаками, кто-то бегает с собаками. Я рассказываю о том, чем занимаюсь и как приехал в Петербург. Она говорит, что здесь уже давно и приехала из Новгорода.

Проходим под белым сводом из заснеженных деревьев. Я достаю телефон, чтобы сфотографировать.

— Я буду ставить галочки каждый раз, когда ты достаешь телефон, чтобы сфотографировать, — говорит она и ускоряет шаг.

Впереди нас девушка с парнем фотографируются под деревом. Трясут ветку, снег сыпется на девушку белыми хлопьями.

— Может, сфоткать тебя? — Она указывает рукою на них. — Чтобы снег падал с дерева, и ты стоял весь в снегу?

— Не надо, — говорю я и смеюсь.

— Вот и правильно как это банально и противно.

Мы проходим мимо них, и она говорит им:

— У вас очень красиво получается, и вы очень милы! Мне очень нравится!

Оборачивается ко мне и тихо произносит:

— Вот такая я лицемерная.

Я снова смеюсь. Надеюсь, эта парочка ничего не услышала.

— Вообще, ты меня раздражаешь, — говорит она и странно улыбается.

— Почему?

— Я пока не поняла, — отвечает она и идет вперёд.

Мы уже сделали целый круг по парку. Людей становилось всё больше. Было видно, что люди проснулись и вывалили на прогулку продышаться перед бессонной ночью тридцать первого декабря.

— Ты не замёрзла? Может, погреемся в кафе?

Я достаю телефон, чтобы найти название, которое присмотрел до этого.

— Пойдем в Астер? — спрашиваю я.

— Я в такие буржуйские места не хожу! — говорит она с шутливой неприязнью.

— Тогда можно зайти в столовую, — смеюсь я.

— Ну, не настолько.

***

— Как тебе мои блестки для глаз? Красиво? — спрашивает она и поворачивается ко мне. — Вчера в «Золотом яблоке» отсыпала из тестера.

Блестки сверкают на веках выкрашенных в розовый цвет. У неё длинные ресницы и глубокие голубые глаза. И такие чёрные зрачки.

— Мне нравится, — отвечаю я.

Она говорит, что любит свой район. Когда по нему проезжает президент, все улицы перекрывают.

— Как-то раз возвращалась домой из магазина – так полицейский всю сумку наизнанку вывернул, даже клетку с яйцами проверил.

— Конечно, у меня на районе не так весело, — говорю я. — Только четыре ритуальных агентства прямо напротив моего дома.

— Что ж, это удобно, — говорит она, — всё нужное под рукой.

***

На выходе из парка у нечищенной дорожки с сугробами едва различимые издали два силуэта: бабушка и внук. Внуку лет пять на вид, не больше, это всего лишь пятые его снег за жизнь; для меня же эта зима, этот снег, этот холод уже тридцать шестой по счету. И тридцать шестой оборот планеты вокруг солнца.

Она идёт впереди меня, и мы уже почти что вышли из парка. Бабушка отвлекается от игры с внуком и обращается к ней:

— Девушка, не подскажете, который час?

— Я не подскажу, муж подскажет, — говорит она и оборачивается в мою сторону.

Бабушка вопросительно смотрит уже на меня.

— Половина второго, — смущенно отвечаю я и опускаю глаза.

Никто еще в жизни не называл меня так.

***

Дороги — в сером скользком солёном снегу. Перепрыгиваем лужу на пешеходном. Выходит плохо. Я всё равно замочил ноги. На тротуаре нас обгоняют два парня в узких джинсах.

— Ты когда-нибудь ходил с голыми щиколотками? — спрашивает она.

— Кажется, нет, не помню, — отвечаю я. — Но в узких джинсах ходил.

— Значит, и с открытыми щиколотками тоже.

Впереди нам на встречу медленно идёт женщина. За нею, метрах в десяти, также медленно ковыляет белая собачка в ошейнике. Женщина сворачивает за угол, а собачка продолжает идти. Мы останавливаемся и смотрим как собака топает мимо нас.

— А чья это собака?

— Наверное, той женщины, — киваю в сторону поворота.

— Ну так она же уходит! Вдруг собака потеряется?

— Я думаю, она просто медленно идёт за хозяйкой. Такой у них ритм.

— Давай подождём, — предлагает она.

Собака медленно подходит к тому месту, где свернула женщина, точно так же заходит за угол и направляется вслед за хозяйкой.

Мы делаем несколько шагов назад. За углом стоит та самая женщина и разговаривает с другой женщиной, рядом с которой без поводка сидит похожая собака. Иногда животные будто бы копируют своих хозяев. Отставшая собачка подходит и усаживается на снег рядом с другой собачкой.

— У тебя есть домашние животные? — спрашиваю я, когда мы подходим к ресторану «И́тали» в Виленском переулке.

— Нет, я живу одна с двумя соседками, но у мамы в Новгороде есть кот. Хотя у одной из соседок есть чёрный своенравный кот Люцифер, мы называем его Лютик.

У ресторана стоят две девушки. Фотографируются на фоне окна, украшенного ёлочными ветками и глянцевыми красными шарами.

Заходим внутрь. Хостес говорит, что только по записи, и ждать — минут двадцать. В зале шумно и тесно. Казалось бы, вечером Новый год, все должны ездить за подарками, но ресторан битком. Выходим на улицу. У окна делает селфи уже другая девушка.

— А можно я с вами сфотографируюсь, — говорит она и подскакивает к девушке.

Я смеюсь, беру её под руку и увожу. Девушки улыбаются в ответ. Идём дальше в сторону Невского. Недалеко от ресторана стоит парень. Листает что-то в телефоне и курит.

— А вы знаете, что курение убивает, бросайте курить! Обещайте мне, — говорит она, обращаясь к мужчине. Он стоит и не понимает, что происходит. Потом начинает улыбаться.

— Хорошо, но то, что прям завтра брошу, обещать не могу, — говорит он.

Я снова утаскиваю её. Она не сопротивляется.

— Надо было про потенцию сказать! — говорит она. — Так было бы убедительнее!

Кое-как пробираемся по заваленным снежным тротуарам. Усыпанные белым «хавейлы», «хонды» и чёрные «рендж-роверы». До тротуаров дворники всё еще не добрались. Проходим мимо мужчины, который пытается соскрести наледь с лобового стекла своего серого «мерседеса».

— А хотите, я вам помогу почистить машину! — восклицает она. Мужчина не понимает, о чем она говорит, но она уже тянется белыми перчатками, чтобы скинуть с крыши снег.

Я совершаю привычный ритуал похищения, собираю её в охапку и тяну силою за собой.

Мужчина провожает нас недоумением во взгляде.

— Я просто под наркотиками, ты ещё не понял, — говорит она. Меня почему-то это смешит. Я знаю, как выглядят люди под кайфом. У неё что-то другое.

В «Астере», как и ожидалось, мест не нашлось. Люди толпятся даже у входа, а внутри — ещё громче, чем в ресторане «И́тали». Украшено всё тоже «громче». Всё-таки Новый год, и видно, что никто не собирался экономить на украшениях.

Заходим в соседнее «Сёрф Кофе» в Басковом переулке. Я тут первый раз. Места вроде бы есть. Она проходит во второй, дальний зал. Здесь чуть просторнее. У стены сидят три похожие девушки с одинаковыми взглядами за одинаковыми ноутбуками. На долю секунды мне показалась даже, что это одна и та же девушка, застрявшая меж двух зеркальных стен.

Во втором зале проходит какой-то инглиш-клуб. Шесть девушек сидят за большим столом друг напротив друга и переговариваются на английском. Темы простые, даже бытовые: про увлечения, о том, как прошел день и кто куда собирается ехать или где был.

Я заказываю себе привычный лавандовый раф. Вообще, зря все взъелись на лавандовый раф. Во-первых, это вкусно и красиво. Нельзя вкусное и красивое делать символом чего-то плохого и чуждого. Прочитал где-то, что раф — это вообще-то наше изобретение. Чисто русское.

Она берет наш родной «иван-чай».

Я достаю из кармана куртки книгу. Кладу её на стол.

— Я сейчас, — говорю я и ухожу помыть руки в уборную.

***

В уборной я долго мою руки и разглядываю своё лицо. По краю зеркала снизу вверх тянется едва заметная трещина. Поправляю растрёпанные волосы, умываюсь и без особого чувства слежу, как капли воды стекают по скулам. Карие глаза, тонкий белый шрам над левой бровью. Из отражения на меня глядит тридцатилетний парень, чуть бледный, в чёрной рубашке, застёгнутой до самого горла. Свет над раковиной обжигающе бел. Кажусь себе до неприличия бледным.

Прохладно. Вода шипит из крана. Выпрямляюсь, оглядываюсь: даже мысль, что она ждет меня за столиком не вызывает прежних чувств, но, пожалуй, и не требуется сейчас.

Когда я возвращаюсь она захлопывает книгу и кладёт на место. Ей уже принесли заказ.

— Могли бы и подороже купить кружки, — говорит она, когда видит кружку из «Ленты».

На ней широкие голубые джинсы и пудровый свитер, она купила его на Авито за две с половиной тысячи рублей. Про белые перчатки, она говорит, что тоже с Авито. На пальцах — два бисерных кольца. Оттуда же. На шее — бисерные разноцветные бусы, кулон в виде сердца и красный значок «Peace». В ушах жемчужные серёжки. У нее кудрявые волосы, голубоватые глаза и хрупкие руки, в которых она держит эту дешевую кружку из «Ленты».

Говорим про свои увлечения: она что смотрит рилсы и шортсы, а я засиживаюсь допоздна за ноутом, туплю глаза об экран.

— У меня классная работа, конкретно для меня, конечно, — говорит она. — Думаю, тебе будет достаточно знать, что я просто работаю там, где мне нравится. И делаю то, что мне нравится. Самое главное — с теми, кто мне нравится.

— Это определенно замечательно, — говорю я.

Мы говорим про Новый год. Она поедет к маме: там в ярком салатнике салат «оливье» и мерцающий телевизор с передачами про гадалок и мистику на ТВ3. Там красная герань на подоконниках и чёрный кот лоснится у ног. И лай собаки в соседнем дворе.

Пушистый снег на тротуарах, а над домами повис тусклый декабрьский свет — не то рассвет, не то близится вечер. Троллейбус громыхает на повороте, сквозь запотевшее окна вагона виднеются лица людей — они разглядывают сверкающие вывески да редкие огоньки в окнах, откуда веет теплым уютом.

По свежему снегу — отпечатки крохотных кошачьих следов, будто бродил призрак старого года и вмиг обернулся чёрным котом. Кот оглядывается на шум троллейбуса и недоверчиво смотрит ему вслед. И город застынет во сне, дожидаясь нового утра.

— У меня-то в Питере нет телевизора. Вот и придётся на Новый год ехать к маме. Как же Новый год без гадалок и мистики, — шутит она.

Я отвечаю, что в новогоднюю ночь буду играть в «Киберпанк» и есть крабовый салат. Заодно рассказываю, что записался на плавание и теперь у меня, по сути, три преподавателя.

— Ну окей, назови мне тогда своих коучей, которые у тебя есть? — говорит она и показывает три пальца.

— Один по плаванию, — говорю я. Она загибает указательный. — Второй — редактор, с ним я занимаюсь литературой.

Она загибает безымянный.

— А третий? — спрашивает, держа средний палец.

— Преподаватель по английскому, — отвечаю и смотрю ей в глаза чуть ухмыляясь.

— Ну ладно, — она пожимает плечами, некоторое время продолжает держать перед моим лицом средний палец, но затем с хулиганским видом опускает руку с этим неприличным жестом.

Меня не злят её выходки. Наоборот, охватывает интерес и настойчивое желание понять, что скрывается за этим её вызывающим поведением.

— Хочу посмотреть твои кольца, — говорю ей.

Она протягивает руку. Я слегка касаюсь её пальцев. Она дёргается, отодвигаясь, будто обожглась о морозный воздух.

— Не надо меня трогать!

— Хорошо, — спокойно отвечаю я.

Она снимает кольца и протягивает мне. Кольца с Авито из цветного бисера. Почему-то они ей очень подходят.

Сидим еще какое-то время, и я понимаю, что нужно собираться, чтобы не затягивать и без того напряженную встречу.

Я помогаю ей одеться.

— Ради девушки ты способен на поступок? — говорит она.

— Например? — спрашиваю я.

— Например, украсть этот красный пуховик, — она показывает на чей-то пуховик, висящий в углу. — Украдёшь? Разрешу обнять. Пуховик должен быть ворованным, из дорогого кафе. И лучше женским, чтобы я могла его носить.

Я уже ничему не удивляюсь и просто смотрю с умилением. Мы выходим из кафе и направляемся к метро.

***

Сыпал снег. На тротуарах было скользко и мокро. Где-то вдалеке кружился маленький трактор, не справляясь с наступившим ненастьем.

— Ты никогда не думал пойти в депутаты? — спрашивает она. — Ты выглядишь так, что тебе хочется верить. Но всё равно понятно: ты не будешь исполнять предвыборные обещания. Хотя я бы за тебя проголосовала.

Мы подходим к метро. Останавливаемся и долго стоим у входа. Она смотрит на меня с любопытством своими голубыми глазами. Снег падает на её кудрявые волосы, выбивающиеся из-под платка. Мне почему-то кажется, что сейчас она предложит поехать к ней и откажется от поездки к маме. Или поедет ко мне.

Я никогда не верил в чудеса, особенно под Новый год. Это так по-детски, так пошло, и в жизни такого не бывает.

Но сейчас мне кажется, что это чудо должно произойти. Хотя бы раз в жизни? Почему нет?

И вот я уже сам собираюсь предложить ей остаться... Уже готов в это поверить...

— Ну всё, пока, — говорит она и машет мне рукой.

— Пока, — говорю я.

Она делает шаг назад, еще один, она продолжает смотреть на меня и пятиться, проходит спиною вперёд шагов десять-пятнадцать, наконец, резко поворачивает и, ускоряясь, скрывается в толпе. Я машу ей вслед, и дверь в метро закрывается.

Новый год наступит через восемь часов. Я буду у себя, а она поедет к маме есть «оливье» и смотреть новогодние шоу. Стараюсь не думать об этом, когда иду по шумному Невскому. До дома пара кварталов, но я решаю пройтись.

Сворачиваю с Невского на Марата. Даже на улице пахнет мандаринами. Город горит звёздами на костлявых ветвях деревьев, а проспекты облюбовали ангелы в золотых огнях. Я уже совсем забыл чувство праздничного предвкушения. Когда ждешь чего-то и никак не можешь дождаться. Чувства, видимо, выветрились и просрочились, заранее оказались прошлогодними. Хуже всего — это меня не сильно беспокоит. И это состояние не хочется с кем-то делить — не те эмоции, слишком куцые, на одного едва хватает.

31 декабря, почти полночь

Время подошло к двенадцати. Через несколько минут наступит Новый год. Я расстелил постель и решил уснуть заранее, проспать бой курантов. Выключил свет в квартире, плотно зашторил окна. Но всё равно не успел: цифры на часах перещёлкнулись — три нуля зажглись. За окном ударила пара салютов. Я встал, подошёл к окну и плотнее затянул шторы.

Попытался снова устроиться на кровати и вдруг осознал: город затих. Соседи за стенкой не шумели, взрывов петард больше не слышалось, салюты стихли. Смотрю на часы — шесть минут первого. Интересно, что сейчас идет по тв в новогодних шоу?

1 января

Первое января — самый спокойный день в году. За окном идёт дождь, будто и не было того снегопада. Привычно для Петербурга. Встаю с постели на холодный пол. За окном уже светло, словно день замер на полпути.

Беру телефон посмотреть время: двенадцать двадцать. Пара поздравлений от друзей. Сам я никому не писал — ей тоже.

Открываю мессенджер, чтобы поздравить с наступившим годом, но не нахожу диалога. Соцсетей у неё нет. Её номер ведь точно был записан. Листаю адресную книгу: пусто. Удалила переписку? Заблокировала? Она бы не смогла удалённо стереть свой номер. Но в списке контактов всё равно ничего нет.

Проверяю еще раз. Может проглядел?

Ничего.

Убираю телефон и думаю, что надо начинать день: душ, завтрак, какие-то дела для самого пустого дня. Почему она удалила диалог?

В душе вспоминаю, что она подарила мне книгу. Наспех вытираюсь, иду проверить — лежит ли на полке. Вернувшись домой, я убрал её и забыл, ведь уже читал «Рождественские повести».

Открываю, пролистываю. Выпадает сложенная салфетка.

На ней текст красивым почерком.

«Привет! Я поняла, почему ты меня раздражаешь. Сегодня убедилась в этом)

Ты просто очень много вкладываешься в мечту. Ты прям батрачишь на свою идею. И у тебя всё получится. Отвечаю. Это меня и бесит. Я просто считаю, что типа если есть талант, то всё само собой должно складываться. Свешиваешь лапки и ждёшь, когда повезёт. Ты же мне показываешь, что надо бороться и работать. Я не знаю, есть у тебя талант или нет. Да и не мне судить (и никому другому). Но у тебя точно есть упорство, вера и трудолюбие. Ты сражаешься, чтобы добиться своего. И ты прав, потому что веришь в это.

Вот что я хотела сказать тебе».

На салфетке логотип «Сёрф кофе».

Оставьте отзыв

2024-11-10T21:33:33.499Z

У выхода из кафе Гордей нежно обнял Злату и сказал:

— Было замечательно провести время вместе. Надо бы повторить.

Злата улыбнулась, поблагодарила его за встречу, села в такси, вежливо помахала рукой и уехала по делам. Радостный и возбужденный, Гордей зашагал домой в сторону Литейного проспекта.

На его телефоне всплыло уведомление: «Ваше свидание окончено. Как вам Злата?» Ниже была дополнительная информация: «Свидание длилось 67 минут. Вы ждали партнёра 6 минут».

Гордей нажал на уведомление и перешёл в приложение. Появился экран с фотографией Златы. Милая, робкая улыбка, поза вполоборота — на фотографии она была в тонком, цветистом кружевном белье.

Всплывающее окно предлагало поставить оценку:

Оцените Злату: 1★ — не мой человек, 5★ — продолжу общение, хочу большего.

Выберите сумму доната: 0, 500, 1000, 5000, 10 000 токенов.

За что похвалить Злату?

Приятная беседа, Вежливость, Красивый голос, Образ, Глаза, Фигура, Другое

Был ли у вас интимный контакт, и если да, то отметьте подходящее?

Держались за руки, Были объятия, Поцелуи, Петтинг, Оральный секс, Секс, Другое.

Ниже было поле с заголовком: «Оставьте отзыв о Злате».

В углу экрана профиля у Гордея стоял рейтинг: 4,3. Количество свиданий: 14.

Гордей поставил оценку в пять звёзд, отправил донат 5000 токенов. Отметил пункты «Приятная беседа», «Вежливость», «Красивый голос», «Образ».

Отметил и остальные пункты, но потом убрал две галочки, чтобы не показать чрезмерный интерес. В плане контакта отмечать было нечего — за руку взять побоялся, хотя этого хотел.

В комментарии набрал: «Было очень интересно. Прекрасно провёл утро. С радостью встретился бы ещё раз». Написал сперва со смайликами, но понял, что так он будет выглядеть совсем миллениалом, и убрал «скобки».

Потом добавил: «Красивые глаза и мило улыбается». Нажал кнопку «Отправить».

Появилось уведомление: «Спасибо за вашу оценку! Мы очень ценим ваш отзыв!»

***

Злата ехала в такси. Беспилотная машина ловко плыла в спокойном потоке таких же авто. К тонированным окнам снаружи прильнула серость осеннего дня. Такси выехало на Невский и бесшумно направилось в сторону Казанского.

На экране телефона Златы появилось уведомление с просьбой оставить отзыв о свидании. Она открыла приложение. В её профиле значился рейтинг — 4,6. Количество свиданий не было указано. Злата быстро прошла по пунктам, проскролила их, дошла до раздела отзывов и набрала: «Навязчивый и душноватый, но поболтали норм. Кофе оплатил. Такси не вызвал». Поставила три звезды.

Пришло сообщение от Гордея:

«С тобой очень интересно) Спасибо за утро! С радостью встретился бы ещё раз. И у тебя красивые глаза и мило улыбаешься)».

Злата быстро набрала: «Спасибо, приятно!», и поставила смайлик.

Сверху появилось уведомление:

«Платон приглашает на встречу в 16:00 в ресторан “Self Edge Cuisine”. Форма одежды: свободная». Рейтинг Платона был 5,0, а количество свиданий — 89.

Злата открыла профиль. Полистала фотографии: Платон среди пальм, где-то в Азии на мотоцикле; Платон в спортзале; на лыжах в горах; у бассейна на дорогой вилле на Бали.

«Бали ещё популярен?» — подумала она про себя.

Фотографий, где Платон за рулём автомобилей премиум-класса, тоже было в избытке. Когда Злата дошла до фотографий с яхты, она переключилась на отзывы.

Отзывы были положительные: «Великолепный джентльмен», «Лучшее свидание в моей жизни», «Хорош в постели, особенно понравился секс ночью на ЗСД на скорости 200 км/ч. Лучший оргазм в моей жизни». Остальные отзывы были в подобном стиле, и Злата пролистала их, не вчитываясь.

Написать до встречи в директ было нельзя, поэтому Злата нажала на кнопку «Принять». Появилось уведомление:

«Вы договорились о встрече с Платоном. Сегодня в 16:00 в ресторане “Self Edge Cuisine”. Форма одежды: свободная».

Злата ещё раз полистала его фотографии и убрала телефон. «Вечер должен быть приятным», — подумала она, пытаясь рассчитать, успеет ли домой до встречи. Навигатор на экране такси показывал, что до точки ей 13 минут, значит, у неё есть в запасе два часа. «Окей, успею зайти на педикюр перед встречей», — подумала Злата.

***

Гордей шёл по Литейному мимо Владимирской и Достоевской. На улицах было немноголюдно для субботнего дня и слишком ярко для осени. Он думал о прошедшем свидании, надеялся, что их встреча была началом чего-то особенного. Открыл приложение, чтобы просмотреть её отзыв.

На экране всплыл баннер: две упаковки сосисок «Мама Хочет» по цене одной, следом — баннер с рекламой «Виртуального чата для взрослых». Рекламу нельзя было пропустить: загорелся таймер на 20 секунд. Если перестать смотреть на экран, таймер вставал на паузу. 20, 19, 18, 17…

Наконец загрузился экран отзывов. Отзыв Златы был последним. Гордей остановился, прочитал его три раза:

«Навязчивый и душноватый, но поболтали норм. Кофе оплатил. Такси не вызвал».

Рейтинг поставила три звезды.

Гордей нервно зашагал дальше. Чуть не споткнулся о ровер доставки, выехавший из-за угла, и напугал женщину с розовой собачонкой. Собака залилась писклявым лаем.

Он захотел скрыть отзыв, но сделать этого было нельзя. Обжаловать — тоже. Не было ни оскорблений, ни грубых высказываний. По вопросам инклюзии тоже всё было в порядке: не было ни мисгендера, ни лукизма, ни прочих вредоносных социально образующих конструкций. С досадой убрал телефон в карман, ускорил шаг.

Дойдя до Звенигородской, снова открыл приложение. Увидел, что дейт-рейтинг опустился до 4,2. Если опустится ниже четвёрки, то ему предстоит встречаться только с теми, кто явно не в его вкусе: не всегда образованы, не сильно за собой следят, интересы будут не слишком разнообразными.

Гордей зашёл в профиль Златы и хотел нажать «Выйти из чата». Но, секунду помедлив, всё же открыл сообщения и написал: «Буду рад увидеться снова. Если захочешь». Отправил. Закрыл приложение и зашёл в ближайшее анкамуникэйтед-кафе. Сел в углу у окна. На поверхности стола загорелось меню. Заказал бургер, оплатил токенами через NFC. Кафе было простое, без официантов и обслуживания.

***

Злата прочла сообщение, когда поднималась на лифте к себе домой, но отвечать не стала. Открыла чат с подругой и отправила ей ссылку на аккаунт Платона:

— Блин, Вася! Зацени, какой! — и поставила радостные смайлики.

— Ну норм, чё пишет? — ответила Вася.

— На свиданку зовёт в какое-то модное место, всё как я люблю.

— А точно не бот?

— Вроде бы нет, есть отзывы и фотки норм.

— Тогда тебе повезло, — сказала Вася, — я вот однажды на бота наткнулась, ладно хоть до поездки узнала, а то пришлось бы одной сидеть.

— Отстой! — ответила Злата, входя в апартаменты, и переключилась на приложение карты, чтобы посмотреть ресторан, где была намечена встреча.

***

Гордей забрал бургер в капсуле выдачи и сел у окна. За соседним столиком болтали две девушки. Одна из них повернулась, мельком взглянула на него, что-то шепнула подруге, и они вместе засмеялись.

Гордей собрался ещё раз написать Злате, но пересилил себя и залез в справку по дейт-знакомствам.

— Подскажи, что было не так на свидании? — написал Гордей.

— Анализирую. Нужно просмотреть ваше свидание и диалог, — ответил ассистент Лили.

Активировался значок подгрузки. Через несколько секунд появилось сообщение:

— Я проанализировала ваше свидание. Злата почувствовала, что вы были навязчивым и много говорили о себе. Возможно, вы уделили недостаточно внимания её интересам и чувствам. Ей не хватило возможности поделиться своими мыслями.

— Лили, напиши, как правильно мне себя вести? — быстро набрал Гордей.

Он знал, что если рейтинг продолжит снижаться, то его профиль больше не появится в фиде у тех, чей рейтинг выше. Алгоритмы соотносят количество полученных лайков с дейт-рейтингом тех, кто их отправляет, а значит, девушек с высоким рейтингом он будет видеть значительно реже.

— Чтобы улучшить ситуацию и, возможно, восстановить связь со Златой, попробуйте написать ей сообщение, где выразите интерес к её увлечениям.

— Блять, никакой пользы, — сказал Гордей. — Одни абстракции.

И посмотрел в угол экрана на символ бесплатной подписки. Гордею было жалко пять тысяч токенов на продвинутую версию. Он посмотрел на девушек, которые сидели впереди, но не обращали на него внимания.

***

Ровно в 16:00 Злата приехала в назначенное место. Её встретила хостес и проводила к столику. Свет в кафе приглушенный, официанты будто бы на посту, играет спокойная музыка, людей немного, столы из красного дерева, букеты цветов на каждом столике.

Спустя пару минут официант принёс меню. Злата полистала пару страниц — ценник был выше, чем она привыкла. Платона ещё не было. Она достала телефон, ещё раз полистала его фотографии. Проверила уведомления: было 43 новых приглашения на свидания.

Открыла первое попавшееся приглашение от какого-то Артёма. Рейтинг: 3,6. Как её профиль попал в его фид, она не поняла, но всё же решила посмотреть. Фотографии — будто на древний двадцатый айфон: Артём на фоне убитой кухни, в обнимку с друзьями, фотографии из метро — он явно не понимал принцип витрины приложения. Отзывы были от нейтральных — «Норм чувак, без претензий» — до негативных: «Лучше бы я сидела дома или в анкоммуникэйтед-кафе». Злата нажала «Отказать» и открыла страницу Платона.

Платон был в сети, но написать ему всё равно было нельзя — значит, он был дальше одного километра. Злата открыла чат с Василисой.

— Короче, это, походу, бот, — быстро набрала она.

— Чё, не пришёл?

— Угу.

— Бля, соболезную. У меня было такое, но я в отеле ждала. Пришлось заплатить за номер самой.

— Отстой. Ладно, давай! Я поеду отсюда, тут цены пиздец! — написала Злата и посмотрела на официанта.

Официант подошёл с понимающим видом.

— Я ничего не буду, — ответила Злата и собралась уходить.

— Очень сожалею, но раз ваш столик был забронирован, придётся оплатить депозит.

— Так и думала, — сказала Злата и решила, что зря потратилась на педикюр: секса сегодня точно не будет.

Официант достал карточку, на ней горела сумма — 10 000 токенов.

Злата медленно протянула телефон, и со счёта списалась сумма двух походов в её любимое кафе.

Официант отошёл. Злата уже держала на коленях свою сумочку, но с надеждой продолжала смотреть в сторону входа, надеясь, что Платон вот-вот зайдёт. Прошло пять минут, десять, пятнадцать… Злата встала и пошла к выходу.

На такси решила не тратиться — хотелось прогуляться. Погода была ещё тёплой, ноябрь только начался. Она прошла два квартала и подумала, что зря поставила три звезды Гордею. Он всё же был ничего. Немного болтливый, но, может, просто волновался.

Злата открыла приложение, проскролила до чата с Гордеем, но аккаунт был деактивирован. «Может, подписка истекла. Ну, как оплатит, тогда я ему напишу. Восстановить-то можно за пару минут», — подумала Злата.

***

Гордей лежал дома на диване. Всё же решил оплатить продвинутого ассистента.

— Ещё раз просмотрю ваше свидание, — сказала Лили Про, — и проанализирую детали: жесты, позы, мимику, выделения гормонов и феромонов. Про феромоны, конечно же, фигура речи. Наличие феромонов у человека, а уж тем более работающих, ваши учёные не доказали.

Через пару секунд появился отчёт.

— Во-первых, не стоило задавать ей вопросы типа: «Как тебе “Терминатор-2”?». Такие классические фильмы прошлого века мало кто видел, — появилось в чате.

— Во-вторых, я просмотрела ваш профайл, предыдущие свидания, заархивированные файлы снов, общение с коллегами и родителями, запросы к ассистенту. Из этого делаю вывод: вы боитесь эмоциональной близости и пытаетесь избежать боли там, где это невозможно. Вам нужны отношения, где никто никому ничего не должен. Вы привыкли к стерильности в отношениях, вы называете это осознанностью. Вам проще отгородиться и ждать, пока чувства угаснут, чем постараться быть честным и уязвимым. Вы лишаете себя всего спектра чувств, которые положено ощущать в отношениях. Личные границы для вас важнее.

— Заканчивай, короче, морализировать, я понял! — быстро набрал в чате Гордей.

Лили Про продолжила:

— К тому же, сегодня вами высказано недовольство нашим сервисом и, дабы обезопасить общество, временно блокируем вам доступ ко всем приложениям, включая мессенджеры. Спустя двести пятьдесят шесть дней у вас будет возможность подать апелляцию и восстановить доступ к среде общения.

Токены за подписку вернутся на ваш криптокошелёк. Удачного вам дня и хорошего настроения. Держитесь!

Всплыло сообщение:
«Оставьте отзыв о взаимодействии с ассистентом.
Ваше мнение очень важно для нас!»

Невидимки

2024-10-29T19:59:53.868Z

Первая часть. Алиса

В узком, темном и сыром дворе, где уже давно не горят фонари, я остановился перед потресканой стеной старого дома. Желтая краска местами отпала, черная плесень течет снизу и ест штукатурку. Щупальца проводов ползут вдоль стены, прячутся за молчаливыми кондиционерами, и сплетаются у электрического щитка. Здесь, среди граффити и трещин, меня ожидает нечто ценное. Я осторожно коснулся холодной стены, нащупал знакомый знак, незаметный со стороны. Если не знаешь, где искать — не найдешь.

Зашуршали темные силуэты в арке двора. Шепотом послышались шаги. Кажется, кто-то замер у входа. Я резко убрал руку от стены. Что-то мелькнуло позади, то ли кот, то ли собака. Неясное происходит вокруг: со всех сторон кто-то смотрит, будто и стены, и темные окна, и ноябрьский колкий воздух уставились на меня пустыми глазницами.

Доходит три часа часа ночи. Даже у дома Елисеевых, в запутанных Питерских дворах нет заплутавших людей в это время.

Оглядываюсь по сторонам. Тишина вновь сковала темноту двора. Протягиваю руку в углубление стены и достаю маленький теплые свёрток. Моя миссия известна немногим.

***

После шести лет жизни в большом городе, у меня открылась суперспособность. Я чувствовал её еще в детстве, но тогда я был слишком увлечен другим, чтобы рассмотреть свой дар. В Петербурге, то ли из-за необходимости, то ли пришло время, но это возникло само собой. Я ничего для этого не делал. Просто жил. Просто шел, будто знаю куда.

С каждым днем я замечал, как люди всё меньше обращают на меня внимание. Их взгляды скользили мимо, не задерживались.

Даже датчик движения в коридоре с моей дверью и соседской, перестал на реагировать, когда вхожу. Приходилось подсвечивать телефоном замочную скважину. Хотя он реагировал даже на крикливую соседскую собаку. Но эта способность оказалась необходимой для моего призвания. Анонимность стала полезной, чтобы раствориться в городском шуме.

Я оказался частью скрытого мира, одним из тех кто обладал той же способностью, но часто не подозревал об этом. Научился принимать это как данное. Курьеры приносили заказы, таксисты развозили пассажиров и оставались тенью в зеркале заднего вида. Никто не запоминал их лиц и часто даже не видел. Они были моими соратниками, но почти всегда становились моими клиентами.

***

Черная «Киа» с номером 847 стоит у парадной. Оглядываюсь и перехожу улицу. Небо розовой ватой. Дождь редкими каплями. Воздух пурпурный от ровной мороси. Сажусь в машину.

— Добрый вечер, — говорит водитель.

— Добрый.

— На 8-советскую, 4?

— Да, всё верно, — отвечаю и достаю телефон.

«Пристегнитесь даже на заднем сиденье, поездка займет десять минут» говорит навигатор.

По радио играет незнакомая мне попса: про любовь, чувства, измены, замуж и всё что к этому прилагается. Пытаюсь не вслушиваться. Переезжаем Невский, машина подпрыгивает на выдавленной колее. Потоп людей на мостовой. Уже оделись в черное, теплое. Проспект шумит стальным потоком машин. Из темного окна такси вечер растекается угрюмой краской.

Водитель молчит, попса на радио сменяется крикливой рекламой. Пытаюсь отвлечься. Люди спешат в гаснущем дне. Раскрывают зонты, натягивают черные капюшоны.

Прошу водителя выключить радио. Беру припасенную с собой книгу. Читать не получается. Сказывается бессонная ночь. Отходняк обычно не такой жесткий, но вчера накрыло знакомой ностальгией.

Я вспомнил, что как и люди за окном тоже спешил куда-то, бежал, торопился, сейчас уже не вспомнить куда. Но чувство накрыло яркое, как бриллиантовый снег морозного января в родном городе. Забытое время еще школьных каникул, когда весь день только мой, нет обязательств, долгов по кредитке, ипотеки и чужих неоправданных ожиданий. То время, когда я мечтал проснуться рано-рано, пока родители на работе, и буду всё утро играть в недавно подаренную приставку. Сяду у телевизора и унесусь в придуманный мир. А за студеным кружевом на окнах целая неделя праздничного января.

Почти приехали. Небо погасло, дождь всё такой же несмелый. На перекрестке шипит стальная очередь машин. Мы ловко проскальзываем сквозь и подплываем к нужному адресу.

— Вам будет здесь удобно? — спрашивает водитель.

— Да, отлично, — отвечаю и выхожу в сырой вечер накинув капюшон.

Бар на Советской встретил гулом голосов и согревающим светом. Пробираюсь через людей. Толпа расступается, не замечая меня.

Вечер пятницы, но людей даже больше, чем ожидаешь встретить. Видать прячутся от тревожной тоски в оранжевых потемках бара. Несколько девушек сидят за круглым столом с погасшими свечами, на низком кожаном диване у дальней стены устроились два братка и что-то живо обсуждают. Из второго зала несет густым многоголосием мужского смеха. За баром пламя свечей отражается в гладком зеленом и каштановом стекле. Из крана шумит вода, из колонок что-то на французском. На стене овальный гипсовый медальон ребенка в свете торшера, что стоит у стены.

Алиса сидит у окна за нашим привычным столиком. На ней белая вязанная кофта, с дизайнерскими рваными рукавами, широкие черные джинсы. Светлые волосы распущены и спадают на плечи. В руке крутит бокал из тонкого стекла. Я подошёл и сел напротив.

— Привет, — говорит Алиса.

— Привет, — отвечаю и смотрю в её тёмные глаза.

— Как ты?

— Я нормально, — сказал я, — а ты?

— Да отлично, пожила почти месяц на Самуи. Отдохнула, — говорит она и отводит взгляд.

Она смотрит в окно. По стеклу ползут капли ноября. Молчим. Подходит официант, я говорю, что мне надо еще несколько минут, чтобы выбрать. Он говорит «Конечно» и уходит.

— Какие планы на неделю?

— Дальше завтрашнего дня я ничего не планирую, — отвечает Алиса.

— Я хотел поговорить о том, что произошло.

— Я не хочу сейчас об этом, — отвечает она.

— Ну, то есть тебя всё устраивает? И ничего не хочется уже или как?

— Пока нет ресурса что-то такое решать, — отвечает она, — хочется легкости какой-то. Для меня это сейчас как напряги больше. Давай не будем, ладно?

— Ладно, — говорю я. Молчание тянется изжеванной жвачкой. Она продолжает смотреть в окно. Я залип в телефон.

— Ты снова за своё? — с лёгкой улыбкой спросила Алиса и посмотрела на меня.

— О чём ты?

— Я видела тебя вчера.

Я усмехнулся. Она наклонилась ближе.

— Ты не боишься, что однажды тебя поймают?

— Они даже не знают о том, что я делаю.

Алиса вздохнула и отпила вина.

— Знаешь, иногда я завидую тебе. Ты можешь видеть то, что другим недоступно.

— Ты тоже можешь, — тихо ответил я.

— Нет, у меня не получается.

Сидим молча. В баре люди смеются, общаются, рассвет вечера. Вижу среди толпы своих клиентов. Тех, чьи души знакомы мне по едва уловимым нотам взгляда, по невидимым изгибам улыбок, по жестам. Они были другими. Алкоголь не мог смыть отпечатки теней после утраты чего-то ценного.

Вижу парня в черной кожанке, он, кажется, мечтал, что должность в новом городе откроет перед ним ворота в иной мир, где статус — это власть и тропа к свободе. Нашел его мечту на улице Рубинштейна у кафе «Счастье». Подобрал глубокой ночью, когда город дышал медленно и тяжело, и тени были гуще обычного. Засветился под камерами, но пусть думаю, что забирал закладку. Полиция к таким обычно равнодушна и на вызовы не выезжает.

Девушка сидит в компании подруг, но её глаза блуждаю где-то за пределами этого места. На ней черное платье с открытой спиной. Ёжится от ноября за дверью, который проливается из-за двери. Хотела найти своего человека. Думала, что здесь небосвод шире. Тиндер. Пьюр. Всё бестолку, удалила спустя неделю общения с хамами и теми, кто норовил скинуть дик-пик в лс и теми, кому нужно только fwb или ons. Её мечта забилась под мост у Обводного.

За барной стойкой сидит студент. Молодой парень, лет двадцати. На нем серый поношенный пиджак, коричневые брюки. Вертит бокал пива в руке. Он хотел стать писателем. Из СПБГУ отчислили за «неправильные взгляды». Рукописи не брали, рассказы не публиковали. Денег не было и он пошел работать курьером. Примкнул в наши ряды. Забрал его остывшую мечту в «Подписных» среди полок с художкой. Там было еще много таких же, но уже совсем потухших. Забирать не было смысла.

Многие приехали в город с ярким желанием изменить себя, жизнь, начать с первого левела, там, где, казалось им, есть возможности. В своих городах то совсем глухо, комнаты без окон, лестницы сломаны. Но город встретил их холодной кровью гранитных улиц и хищным голодом вязких болот. Люди проваливаются в их глотку и становятся тенями в толпе. В Питере еще ничего, Москва, куда более хищная, перевариваю людей быстрее. Там мечты и надежды застываю, как тела на полированных столах в морге. Еще до того как кто-то из наших успел бы их найти.

Моя работа была необычной, но необходимой. Ночью я собирал мечты и надежды людей. Я выуживал жемчуг из океанской темноты. Утонувшие амбиции, забытые обещания, несбывшиеся планы — все они превращались в незримые нити, которые я аккуратно собирал и хранил. Люди часто даже не замечали, когда их теряли. Моя задача — не дать этим хрупким желаниям раствориться на дне, сохранить их до тех пор, пока они не обретут новую жизнь, не замерцают вновь в сердце хозяина. Я — хранитель забытых огней, собиратель теней надежд.

— Я хотела тебе кое-что показать, — сказала Алиса и достала из сумки небольшой свёрток.

Я выпал из оцепенения и внимательно посмотрел на него.

— Откуда у тебя это? — говорю я.

— Нашла на улице.

Я огляделся. Убедился, что на нас никто не смотрит. И осторожно взял свёрток. Внутри был теплый свет.

— Это сильное желание, — прошептал я. — Такое редко встретишь.

— Я подумала, что ты захочешь сохранить.

Я кивнул, и ловким движением спрятал его в карман. Алиса улыбнулась.

Расталкивая посетителей в бар вошли двое мужчин в штатском. Они остановились рядом с нашим столиком. Один показал удостоверение и быстро убрал его. Я не успел разглядеть что там. Назвали моё имя и спросил я ли это. Я кивнул. Сердце забиться быстрее.

— Вам придётся пройти с нами.

Алиса опустила глаза, избегая моего взгляда и откинулась на спинку стула.

— Что происходит? — спросил я сдавленным голосом. Руки вспотели. Я осмотрелся по сторонам. Люди с интересом смотрели в нашу сторону.

— У нас есть к вам пару вопросов. Пройдемте, — скомандовал второй.

Я взглянул на Алису. Она посмотрела на меня блестящими глазами и уткнулась в телефон.

— Понимаю, — тихо сказал я и поднялся из-за стола. Это должно было случиться.

В сопровождении я прошел к выходу. Люди потеряли к нам интерес. Проходя через бар, я замечал, что все отворачиваются, делая вид, будто это рядовая ситуация. Играет музыка, кто-то смеется, на потолке диско-шар бросает брызги света на потолок.

***

На улице просыпался дождь, капли кругами в черных лужа смывают последние признаки вечера. Меня сажают в рядовую машину без опознавательных знаков.

Смотрю в сторону бара. Алиса стоит обняв себя в дверях. Глаза блестят от слёз, но она не сделала ни шага ко мне. Дверь закрывается. Один из сотрудников садится рядом.

Кот запрыгивает на капот. Сверкает глазами и довольно мурчит. Сотрудники смотрели вперед не отрывая глаз. Кот вальяжно ходит по капоту. Машина стоит на месте. Затем кот спрыгнул и пошагал в сторону бара крутя хвостом.

Алиса стоит в дверях и смотрит, как меня увозят. Кот подходит к ней. Её взгляд забегал, она делает несколько осторожных шагов назад, но останавливается. Кот трется о её ноги.

— Я сделала, что ты хотел, — сказала Алиса смотря перед собой. Съежилась. Холодный ветер в лицо. Упали слезы.

— Я сделала, — повторила она.

Кот продолжил тереться о её ноги. Вокруг стало еще холоднее. Ветер усилился и обдал острыми каплями.

— Хорошо, — промурчал кот и сел у ее ног. В его глазах тлел мрачный зеленый свет. — Возьми себе любую мечту, которую нашла. Можешь её использовать для себя. Без последствий.

— Я уже говорила, что я хочу, — дрожащим голосом сказала Алиса.

— Да да, — ответил кот, — позволить себе всё, что хочется. Вы люди все этого хотите, но почему-то не задумываетесь, что желать этого и получить — разные вещи. Вы так уверены, что если сбудется самое сокровенное, то это изменит жизнь. Ты даже не представляешь сколько таких «уникальных» желаний я видел. Но почему-то потом все их владельцы всё равно сливались с тенями проспектов. И раз, их будто и нет.

— Я не такая, — сказала Алиса и вытерла слёзы.

— Все вы не такие, — проурчал кот. — А ты знаешь, как горит настоящее желание? Ты даже не сможешь взять его в руки — обожжешься. А знаешь, что с ним происходит, когда оно исполняется? Оно сразу становится едва теплым, как галька на вечернем пляже. Потом всё тусклее и тусклее. Весь невский вымощен этими мечтами по которым теперь стучат твои каблуки. И раздается такой глухой стук, тук-тук-тук, — весело изобразил кот шагая лапами на месте.

Из бара вышла толпа полупьяных людей. Они даже не посмотрели на Алису.

— Дело, конечно твоё, — продолжил кот, — но я думаю мы скоро увидимся.

Затем он резко прыгнул на крышу дома и растворился в вечере. Алиса постояла немного в дверях, потом вышла из двора и пошла по шумной улице.