ALPANTA/Полнота всего

Вернуть небо дирижаблям?

2023-11-08T21:29:11.689Z

Каждый знакомый мне человек знает, что такое дирижабль, как он работает, видел их в мультфильмах или на фотографиях, но ни разу – вживую. Мне, лично, всегда хотелось покататься на этом удивительном летательном аппарате. На нем ведь можно даже не включать режим полета! Почему же их перестали использовать?

Для того, чтобы это понять, давайте прокатимся на дирижабле. Мы вернулись на сотню лет назад и у нас в руках оказывается заветный билет, а перед нами откидной мостик. Мы поднимаемся по нему с задней части корабля, а над нами – тонны алюминия и газа. Почему алюминий? Мы хотим уже задать этот вопрос проводнику, но тут же вспоминаем, что это – самый легкий металл, и поднимаемся дальше.

Мы оказываемся на нижнем ярусе дирижабля. Здесь, как и положено, находятся служебные помещения, склады и помещение для курения. Мы удивляемся. Вспомните, видели вы в наших самолетах хотя бы намек на такое? Но в начале прошлого века курение – тренд, а под тренды надо приспосабливаться. Да и система вентиляции там устроена интересным образом: ее основная цель даже не в том, чтобы убирать неприятные запахи, а в том, чтобы совершать воздухообмен, то есть, удалять накопившийся углекислый газ от дыхания и прочие газы в атмосферу. Дело в том, что между корпусом, где находятся помещения, каюты, турбины и так далее, есть небольшая воздушная прослойка. Если в нее поступает слишком много чего-нибудь, все пространство может взорваться. На нашем дирижабле вентиляция естественная – на носу и хвосте корабля находятся шахты для прохода воздуха. Однако в «курилке» и на кухне отдельная система вентиляции, которая посредством изменения давления вытягивает газы напрямую наружу.

Мы поднимаемся еще выше, но на этом этаже нам не очень рады – здесь находятся комнаты экипажа, капитана и его команды, моторные и прочие очень важные отсеки. Но нам, как пассажиру, это не очень интересно, но мы обязательно еще расспросим капитана, как оно устроено. Наконец мы попадаем на жилой этаж и первым делом идем в свою каюту. Заходя, мы сдерживаем вздох разочарования – больше это похоже на не самое лучшее купе в поезде, чем на каюту, но у нас хотя бы есть свой собственный умывальник и свое зеркало, маленький шкаф и кровать. Ни окна, ни хотя бы иллюминатора здесь нет, но мы не сильно расстраиваемся – видели, что на этой махине есть панорамные окна. Туалет дальше по коридору – об этом нам услужливо подсказывает табличка снаружи. Но мы идем в другом направлении.

Наша прогулка заканчивается самым большим помещением дирижабля, которое представляет собой и столовую, и комнату для отдыха, и читальный зал. Где-то в углу, быть может, стоит, прикрученный к полу, бильярдный стол. Мы подходим к окну и смотрим на пока еще близкую землю и ждем, когда начнется наш полет.

Наконец, сбрасывается взлетный балласт, и мы поднимаемся в воздух. Радость на нашем лице сменяется удивлением, и мы спрашиваем у стоящего рядом человека, что вообще произошло. К счастью, он оказывается членом команды, который пришел сюда посмотреть на взлет. Большая часть дирижабля заполнена легким газом, а на земле его держит именно накачанный в специально отведенные мешки и баки балласт. Как только балласт спущен, водород или гелий начинают пытаться улететь вверх, толкая за собой весь дирижабль. Мы удивленно спрашиваем, как же тогда мы сядем? Хотя в нашей голове уже нарисовался ответ – если убрать часть этого газа, то подъемная сила уменьшится, а значит, мы будем опускаться. Но есть ведь вероятность и того, что даже если мы выпустим незначительную, по нашему мнению, часть, то силы будет вообще мало, и мы будем медленно, но верно, падать. Мы высказываем свою мысль работнику, а он дружелюбно улыбается. Мы оказывается, правы. Ну, почти правы, оговаривается собеседник. Дело в том, что до самой земли благополучно мы не доберемся, а потому причалим к мачтам, которые специально для этого и строились.

Мы давно хотели слетать на дирижабле хоть куда-нибудь, а потому мы в восторге от любой детали этой махины, а большую часть времени проводим за наблюдением проплывающих мимо пейзажей и дониманием экипажа. От них мы узнаем, в том числе, что абсолютно все металлические части корабля соединены между собой, а в грозу выпускать газ даже ради маневра строжайше запрещено. И то и то нужно для защиты от молнии, ведь в случае ее попадания в отсек с газом обязательно начнется пожар. А еще то, что вывод дирижабля из эллинга (своеобразного гаража) – самый сложный из маневров.

Наш полет подходит к концу. Мы понимали это вчера, когда пассажиры обсуждали, куда пойдут в первую очередь, оказавшись на земле. Понимаем это и сейчас, наблюдая на их лицах панику. Дело в том, что отказал один из насосов, которые перекачивали маневренный балласт по корпусу корабля, из-за чего судно начало крениться в один бок. Несмотря на усилия команды, выпуск газа и сброс балласта, ситуация оказалась неуправляемой. Дирижабль стремительно приближался к земле, а одним боком задел стоящий неподалеку столетний дуб, толстые ветки которого сразу прорвали тонкий и легкий материал корпуса, а водород смешался с кислородом. За секунду до взрыва мы облегченно выдыхаем, оказавшись в своем доме, в своей кровати. Мы всего лишь задремали.

В свое время дирижабли занимали собой все небо, а в каждом большом городе была минимум одна мачта для их швартовки. Сейчас мы не видим даже следов того, что такие машины когда-либо существовали.

Основной причиной отказа от использования дирижаблей стало быстро развивающееся самолетостроение. Они были маневреннее, быстрее и, что главное, безопаснее. Даже малейшая перегрузка из-за, например, дождя, заставляла дирижабль опускаться, а чем ниже он к земле, тем больше вероятность повредить чем-нибудь обшивку. К тому же, дирижабль огромен, а потому на нем тяжелее передвигаться по местностям с неровным рельефом, будь то горы или что-то другое. Из-за стремления облегчить корабль настолько, насколько это возможно, материалы были достаточно хрупкими – не исключен вариант поломки. Да и управлять ими при сильном ветре равнозначно управлению гелиевым шариком. В бою дирижабль оказывался легкой мишенью (помним, что речь идет о первой половине двадцатого века), а это только ускорило конец эры этих воздушных судов.

Но дирижабли в разы экономичнее, летят они намного дальше, и способны перенести до сотни тонн разных грузов. И они, несомненно, в свое время, давали молодым мечтателям надежду на светлое технологическое будущее. А мне – мечту когда-нибудь оказаться на борту.

Одной головной болью меньше

2023-11-01T19:08:46.933Z

Голова болит от шума, резкого запаха, яркого света, неправильной позы во сне и всего остального. Иногда появляется ощущение, что в мире столько всего раздражающего, что голова должна болеть почти постоянно. Кстати, а почему это вообще происходит?

В первую очередь, боль мы испытываем часто и много, особенно если вы не очень аккуратны. Чаще всего эта защитная реакция предупреждает нас, что где-то рядом опасность – кипящее масло, например, или особо острый угол. Не стоит их недооценивать – опасности современного мира крайне коварны, да и болеть будет долго. А главное – они (в теории) могут привести к серьезным травмам.

Организмы в принципе начали чувствовать боль только, когда достигли размеров больше, чем одна клетка. Одноклеточным тяжело навредить физически так, чтобы только травмировать, без внезапного ухода из жизни. Да и регенерация у них значительно выше нашей. А вот чем больше организм и чем сложнее система, тем опаснее может стать даже маленький порез на руке.

Кроме того, у боли как защитной реакции может быть еще одна второстепенная функция. Наш мозг почти все время находится в режиме автопилота, чтобы нам с вами не приходилось обдумывать свои шаги или дыхание. Но бывают ситуации, когда нам действительно становится нужно контролировать даже то, как шевелятся волосы на голове. Боль, в том числе, может быть сигналом к тому, что пора взять контроль и оценивать ситуацию здраво, не отвлекаясь на посторонние размышления. Ну и, конечно же, боль может быть симптомом какой-то серьезной болезни, на которую нам срочно нужно обратить внимание.

Главная головная боль головной боли в том, что практически все ноцицепторы (рецепторы, воспринимающие сигналы от поврежденных участков тела) реагируют на механическое повреждение. Но мы прекрасно знаем нетолько то, что мозг обычно не соприкасается с внешним миром, будучи запертым в своей коробке, так и то, что мозг в принципе не чувствует особой боли, потому операции на нем проводятся без анестезии. Тогда откуда вообще берется боль в голове?

Если не брать в расчет симптомы других заболеваний, то причин для того, чтобы болеть, у нашей головы остается не так много. Работа мозга целиком зависит от сети нейронов, каждый из которых передает другому какой-то сигнал, испуская электрический заряд. Но количество нейронов огромно, потому будем сужать. Нас интересуют чувствительные нейроны, принимающие и отвечающие на раздражители, которые в основном и находятся в головном мозге. Чаще всего раздражители внешние – громкие звуки, странные запахи. Но есть участок нейрона, который возбуждается только изнутри – аксон, отросток, по которому и передаются сигналы от одного нейрона к другому.

В таком случае, наиболее вероятной причиной головной боли кажется излишнее возбуждение группы нейронов. Они в принципе «общаются» друг с другом посредством передачи электрического заряда. Предположим, что на один нейрон в одну единицу времени поступило больше электрических зарядов, чем он может обработать. В таком случае он, как и мы, начнет возмущаться, чем может и вызовет головную боль. А если предположить, что это еще и группа нейронов – мигрень обеспечена.

Но при всем этом, мы всегда можем точно сказать, где именно болит голова – сзади, спереди или в висках. Если принять на веру то, что первопричиной головной боли является именно невозможность нейронов обработать сигналы, то можно сделать следующие выводы.

Например, если мы получаем очень много зрительной информации, которую нужно обработать, то может заболеть затылок – место, где как раз-таки и обрабатываются все сигналы от глаз. Или если мы пытаемся продолжать обрабатывать эту информацию, хотя и нам, и мозгу давно пора лечь спать, и активность и пропускная способность нейронов несколько уменьшаются. В таком случае речь идет уже о перенапряжении: нейроны должны перейти в другой режим работы, координируя свою деятельность со всем остальным мозгом, но не могут этого сделать, таким образом обрабатывая все меньше и меньше сигналов. Образуется пробка – сигналов становится больше, а скорость обработки только уменьшается.

Лобная доля отвечает за планирование и принятие решений. Там же сосредоточены наши фантазии о будущем и все возможные риски, которые мы без конца продумываем. В случае, если голова болит спереди, можно предположить, что связно это с тем, что мы как-то многовато думаем.

Виски же могут начать болеть, когда образов, которые мы воспринимаем, слишком много. Именно височные доли головного мозга отвечают за восприятие (не путайте с обработкой) информации от органов чувств. Или может быть такое, что сигнал слишком сложный, а потому нужно больше сил и времени. Кроме того, височные доли отвечают за долговременную память, которая, в том числе, может переполниться. Если мы, даже неосознанно, будем усиленно пытаться вспомнить то, что давно забыли, то можем привести к увеличению количества сигналов на ограниченную группу нейронов.

Ну и, конечно же, сигналы, которые получает, мозг может интерпретировать как опасные и пожелать скорее уйти из места, где они находятся. В таком случае головная боль может быть сигналом к тому, чтобы прекратить делать то, что мы делаем. На подобного рода головную боль могут влиять и наши бессознательные страхи или предпочтения, которые проявляют себя таким образом. К примеру, у человека, который боится большого скопления людей, может болеть голова, если он находится в шумной болтливой компании. Осознанного страха он может и не испытывать, если люди проверены и не планируют причинять вред. Но бессознательное прорывается выработкой маркеров (специальных веществ-ориентиров), которые заставляют нейроны возмущаться.

И даже это может быть далеко не полным списком причин головной боли. Ученые до сих пор не уверены в том, какие функции выполняют те или иные нейроны. Не забывайте, все, что касается мозга – относительно малоизучено. Но если когда-нибудь станет известно, почему все-таки так неистово болит голова периодически, то одной головной болью станет меньше.

Мир, в котором мы живем

2023-10-14T20:23:55.814Z

Мы покупаем только красные помидоры, ведь они вкуснее. Мы знаем, что если небо синее, то день будет хорошим, а если серое, стоит взять с собой зонт. Мы слушаем музыку, пока едем на работу. Но как вообще выглядит мир, в котором мы живем?

Меня каждый раз поражает тот факт, что мы, на самом деле, понятия не имеем, как выглядит наш мир. Да, стены одного цвета, пол другого, машины излишне громкие. Но ведь вся эта картинка формируется только в нашем мозге. Это удивительно, не так ли?

Правда ли черная дыра черного цвета? На самом деле, вряд ли мы когда-нибудь узнаем, ведь для этого нужно увидеть ее своими глазами. И в этом загвоздка – своими глазами. Цвет формируется в нашей голове, как и звук, вкус и все остальное.

Начнем с цвета. На самом деле, цвет – это свет. Что мы видим, когда закрываем глаза? Темноту, или, иначе говоря, отсутствие света. Каждый предмет в наших домах сделан из разных химических элементов, у которых своя структура. Где-то молекулы прилегают плотно друг к другу, где-то свободно. И сквозь эту сетку фотоны проходят по-разному. Часть фотонов отражается, утыкаясь в молекулу, и отражается с какой-то скоростью. Другая часть пролетает дальше, не встретив на своем пути препятствий. Именно от количества и скорости отраженных частиц света и зависит цвет. Отраженные фотоны летят в наши глаза, которые фиксируют эти параметры. А затылочная доля нашего мозга решает, что столько-то фотонов с такой-то скоростью – красный, фиолетовый или хаки. На самом деле, все объекты вокруг нас не цветные, но и не черные – черный ведь тоже цвет. Это просто какая-то материя с какой-то структурой.

На это нам, кстати, намекает факт существования особенностей зрения, как дальтонизм, синестезия и другие. Ведь если бы восприятие цвета никак не зависело от того, как устроен мозг, то все видели бы мир одинаковым. А получается, что мы видим картинку, которую появляется только в нашей голове, и все мы видим и ощущаем по-разному.

Но мы ведь еще и слышим, может звук-то есть? Я прямо сейчас слушаю песню, и я ведь ее слышу? Здесь история сходна со светом. Звуковая волна – почти тоже, что и фотоны. Когда мы, например, сигналим кому-то в пробке, наша машина передает частицам воздуха какую-то энергию. Посредством толчка, или всплеска, или чего угодно еще – смысл в том, что частицы воздуха начинают колебаться. Если они колеблются часто и с большой амплитудой, мы получаем ровный высокий звук. Все зависит от того, в какое именно движение мы приводим частицы воздуха. А наши уши – локаторы, которые считывают частоту и амплитуду, для удобства восприятия превращая эти параметры в звук.

Ну а что со вкусом? Не может же еда тоже колебаться с определенной скоростью, которую считывают наш язык и щеки? Конечно нет. Тут речь идет о взаимодействиях другого рода. В принципе, способность ощущать вкус нужна нам для того, чтобы отличать ядовитую еду от неядовитой, испорченную от свежей. Наш организм и, в частности, наш мозг – самый большой справочник по химии из всех, когда-либо существовавших. Он понимает, что некоторые вещества и соединения могут быть опасны, и стремится выкинуть их из организма. Но как донести это до сознания? Именно через эмоции, которые мы испытываем во время приема пищи. Вкусовые рецепторы на нашем языке реагируют на определенные химические элементы и анализируют их. Так мы одновременно понимаем, что вообще едим, и делаем вывод касательно того, а стоит ли вообще продолжать жевать.

Получается, что свет – волна определенной длины, звук – колебание воздуха, а вкус – всего лишь химическая лаборатория прямо у нас во рту. Мир, в котором мы живем, достаточно скучный за пределами мозга. Там есть всего два варианта – либо материя, либо энергия. Пробовали ли вы когда-нибудь представить такое? К сожалению, невозможно в голове, полной вкусов, цветов, запахов и всего остального, представить отсутствие этого всего остального. Поэтому, когда в следующий раз вам скажут перестать жить в своем собственном мире, который вы построили у себя в голове, скажите, что

Вселенная "по-стандарту"

2023-09-24T19:10:31.149Z

Стандартная модель – словосочетание, достаточно знакомое каждому, кому интересна физика. Иногда даже этой теории приписывают звание «теории всего», но что же в ней такого необычного?

Перед тем, как начать говорить о стандартной модели, нужно понять, чем же учёных не устроила общая теория относительности? Она же была буквально основой всей физики на протяжении почти двух сотен лет! Основной проблемой, как оказалось, было существование квантового мира. Мира частиц: фотонов, электронов и так далее, который не очень сильно хотел работать по эйнштейновским законам.

Дело в том, что существует квантовая механика, у которой с классической механикой из общего – только название. Частицы не хотят двигаться по хоть сколько-нибудь предсказуемой траектории, а потому некоторые законы классической физики к ним неприменимы. Но мы все состоим из квантов, а значит, нужно эти два мира как-то связать.

Соответственно, пришло время искать «теорию всего». Кстати, в своё время теория струн претендовала на это звание, но не получилось. А Шелдон Глэшлоу в 1960-м году заложил основы стандартной модели – таблицы, которая, как периодическая система, сортировала все частицы и объясняла их взаимосвязь.

Что мы вообще можем извлечь из стандартной модели? В первую очередь, что наш мир состоит из мельчайших частиц, масса которых почти равна нулю. Также, частицы эти бывают двух типов. Из первых состоят атомы, а дальнейшую цепочку все и так знают: молекулы, химические вещества и так далее. Вторые же отвечают за то, как эти частицы друг с другом взаимодействуют: притягивают, отталкивают или разрушают. Главным преимуществом стандартной модели является то, что она, на самом то деле, объясняет принципы работы именно микромира, при этом хорошо стыкуясь и с большими объектами типа планет и звезд.

Если говорить подробнее, то есть кварки и лептоны, которые в разных пропорциях составляют единый нейтрально заряженный атом. Это наш первый кирпичик, благодаря которому вообще существует материя. Но в кирпичах есть свое связующее вещество – известь, без которой даже огромный дом рассыплется в гору песка. В атомах такое тоже есть – бозон глюон, который склеивает кварки и лептоны. Но, чтобы цепочка пошла дальше, необходимо, чтобы атомы взаимодействовали друг с другом.

Мы знаем, что атомы цепляются друг за друга с помощью электронов. Условно говоря, делят один на двоих. Но вот химические элементы из молекул так появляться не могут. Здесь в игру вступают y-бозон и w-бозон, которые переносят слабое взаимодействие между атомами молекул. Работает это, правда, в условиях огромной температуры. Радует, что этот источник огромной температуры у нас есть – звезды. В их ядрах под действием слабого взаимодействия молекулы сцепляются, образуя известные нам железо, никель и серебро.

Есть фотоны, масса которых равна нулю, переносчики электромагнитного взаимодействия, в которые входит и видимый свет. Здесь, в целом, ничего сложного нет – при реакциях в ядрах звезд открывается огромное количество энергии, в том числе, фотонов, которые пролетают сквозь все слои звезды и устремляются в открытый космос. Но их масса и заряд, опять же, равны нулю, а значит, ничто их не удерживает от развития бесконечной скорости. Или удерживает?

Бозон Хиггса, предсказанный больше полувека назад и открытый совсем недавно, и удерживает скорость фотонов на отметке в 300 000 м\с. Один бозон, конечно, ничего не сделает, но мы живем в мире, где все свободное пространство в микромире заполнено ими. В них фотоны вязнут, как снежинки в снежном шаре, а потому мы и видим, и ощущаем солнечный свет.

Есть, конечно же, гравитоны, отвечающие за гравитацию. Их принцип работы, мне кажется, должен быть следующим: они от более тяжелого объекта устремляются к более легким, как бы соединяя их. А большой объект, условно говоря, накручивает эти ниточки на себя, притягивая меньший объект. А гравитоны устремляются дальше. Их «нить» истончается по мере удаления, потому гравитация меньше действует на дальние объекты. Но почему я говорю «мне кажется»? Дело в том, что гравитоны пока что не обнаружили экспериментально, а потому мы и не до конца осведомлены об их функциях. Но это уже дело времени.

Главное – стандартная модель в своих пяти столбцах умудрилась уместить все, из чего состоит необъятная вселенная. Конечно, на звездном небе еще много черных дыр и прочих сверхмассивных объектов. Но на то они и сверхмассивные, чтобы требовать сверхмассивного объема данных, решений и теорий.

Наденьте бахилы!

2023-09-08T21:04:11.828Z

Почему мы беспрекословно выполняем приказы людей, которые по сути своей нам никем не являются? Они не наши начальники, не наши родители, но при этом мы послушно делаем то, что они скажут. Здесь речь идет о подчинении авторитету.

Подчинение авторитету – тема, особенно актуальная в 20-м веке, но и сейчас она не теряет популярности. Часто мы идем за кем-то или за чем-то, не осознавая или не имея собственных мотивов, просто потому что нам так сказали.

Одним из психологов, которого волновал вопрос подчинения, был Стенли Милгрэм. Он придумал эксперимент, в котором испытуемому под контролем некоего авторитета нужно было причинять боль (т.е. бить электрическим током) другого человека. Конечно, так думал сам испытуемый, на самом деле шоком никого не били. Зато результаты пролили свет на некоторые вопросы.

Так почему же мы надеваем бахилы по первому требованию медицинского персонала? Во-первых, большую роль играет обстановка. Мы привыкли искать причину всему, что делают или говорят другие, чтобы построить в своей голове логическую связь от побуждения к действию. В больнице ведь должно быть чисто, правильно? Тут же лечат людей, а значит, не должно быть ни одной бактерии. Следовательно, нужно послушаться. Хотя на самом деле, смысл скорее в том, что здания больницы редко маленькие, а убирать их – та еще задачка. Если бы смысл был именно в бактериях, нас обливали бы антисептическим раствором прямо при входе.

Во-вторых, еще большее влияние оказывает именно личность, которая отдает нам приказ. И, что удивительно, далеко не всегда играет роль то, воспринимаем ли мы сами этого человека влиятельным. Просто в этих условиях он, по нашему же мнению, имеет определенную власть. Как медсестра в больнице, прораб на стройке или учитель в классе. Он в конкретном учреждении или в конкретной ситуации имеет статус выше, чем мы, а значит имеет право отдавать приказы.

Конечно, мы и сами должны считать ту или иную должность авторитетной, чтобы подчиниться. Если мы, даже будучи в статусе более низком, будем другого мнения, то с большой вероятностью мягко или грубо откажем.

Но это касается лишь повседневных просьб, выполнение которых не принесет нам ничего, кроме лишнего недовольства или мягкого дискомфорта. Милгрэм в своих работах затрагивал более серьезную тему – причинение вреда. Почему люди сражались за что-то? Был ли это их интерес или власть авторитета?

В таких ситуациях люди, на самом деле, редко объясняют свое поведение властью авторитета. Многие из них, понимая, что поступают плохо, оправдывали это интересами науки, глупостью или нерадивостью третьего, пубертатным периодом или Луной в Козероге. Это говорит о том, что сама власть над нами редко осознается. В этом, отчасти, вина нашего сознания, которое избегает зловредных мыслей. Ведь мысль о том, что нами кто-то управлял, зловредна, не так ли?

Кроме прочего, влияет и наше с вами стремление понравиться. Когда приходим на новую работу, мы очень хотим, чтобы нас приняли, поэтому заранее рассчитываем свое поведение. Неосознанно или осознано мы проводим анализ того, какой работник должен быть в этой фирме – добрый, собранный, веселый, креативный и так далее. То же самое происходит и в ситуации эксперимента. Мы воспринимаем кого-то как авторитет, и предполагаем, что в такой ситуации понравимся ему, если будем вести себя согласно инструкциям. Даже если инструкция звучит как «дайте ему самый сильный разряд тока, даже несмотря на то, что он не подает признаков жизни».

Но если бы мы беспрекословно подчинялись авторитету, то откуда взялись бунты и революции? Или, по-другому: а что провоцирует неподчинение этому самому авторитету?

Об этом Стэнли Милгрэм также размышляет. Помимо того, что мы сами можем не воспринимать авторитет авторитетным, влияет и то, видим ли мы последствия своих действий. Если нам приказывают, условно говоря, выстрелить в человека, которого мы не видим и даже не ощущаем, то вероятность неподчинения меньше. А вот если он находится прямо перед нами и молит о пощаде – больше.

Влияет и то, умеем ли мы справляться со своим внутренним конфликтом, и как именно мы это делаем. В эксперименте были люди, которые его прятали, стараясь ничем не выдавать своей тревожности. Есть те, кто перекладывал ответственность на авторитета. Мол, ведь если он говорит, то это его дело, я лишь исполнитель. Другие не могли терпеть и заканчивали эксперимент, отказываясь подчиняться и причинять боль другому человеку. Таких, конечно, меньшинство.

И, конечно же, влияют наши характеристики, будь то характер или сила воли. Даже настроение нередко влияет на то, подчинимся мы или нет. Ведь так часто хочется сделать что-то кому-то «назло».

С тем, как устроен наш мир, нам нередко приходится подчиняться. Так же, как и самим часто приходиться отдавать приказы. Однако не стоит забывать и том, что мы живем среди людей с таким же устройством мозга, как и у нас, а значит, они также могут переживать внутренний конфликт, который поможет или помешает отдать приказ. И, конечно, есть такая чудесная вещь, как «компромисс», который нередко является альтернативой непосредственному прямому подчинению кому бы то ни было. А уж если придется оказаться в ситуации, где ясно, громко и четко отдают приказ, можно попробовать проанализировать, совпадает ли он с нашим мировоззрением. И, конечно, надеть бахилы.

Атом, непохожий на Солнечную систему

2023-09-06T17:36:48.182Z

Если расщепить, например, яблоко на атомы, как оно будет выглядеть? Как облако красного цвета, а может, как дым или пар? Или мы не увидим его совсем, ведь атомы в миллионы раз меньше молекул воздуха? Да и вообще, как выглядят эти атомы?

Долгое время именно атом считался самой маленькой частицей, из которой состоят молекулы, с ядром, вокруг которого по окружности двигаются электроны. Сама идея появилась в Древней Греции, как, в целом, и многое другое, но вплоть до 19-го века оставалась лишь идеей. Тогда же произошло открытие.

Томпсон, который, кстати, изучал преимущественно электричество, решил разложить это самое электричество на составляющие, которыми оказались протон и электрон. Примечательно, что электрон располагается ближе к краю атома, а вот протоны в самом центре. Вероятно, на них, обладающих сравнительно большей массой, так же действует сила притяжения, заставляя находится в центре. А вот легкие электроны спокойно летают вокруг. Но это лишь мое предположение.

Вот только чего-то здесь не хватает. Система с протоном и электроном может работать, пока электронов мало, и они не разлетаются далеко. Но что делать в случае с, например, свинцом, у которого их 82? Кажется, что один только протон не сможет быть центром тяжести.

Примерно к такому же выводу пришел в свое время Резерфорд, доказав, что у атома есть вполне оформившееся ядро, содержащее большую часть массы. Только вот в некоторых его экспериментах масса целого атома была в разы больше массы протона (про электрон и говорить нечего), а значит, должно быть что-то еще. Что-то нейтральное, чтобы не передать заряд, и при этом тяжелое.

Наверное, все поняли, о чем я веду речь – о нейтроне. И вот, у нас сформировалась картинка в голове, которую мы помним из учебников по физике за восьмой класс: центр с протоном и нейтроном и вращающийся по окружности электрон. Это – всем известный водород. Резерфорд, о котором шла речь ранее, создал модель из того, что видел – а видел он Солнечную систему. Аналогия проста – тяжелое ядро, легкие в сравнении с ним планеты. Но так ли это на самом деле?

Атом – очень мелкая частица, ее невозможно увидеть с теми микроскопами, которые есть сейчас у нас. Так с чего мы взяли, что знаем, как он выглядит?

Конечно, ничего такого мы не утверждаем. Когда речь заходит о чем-то настолько маленьком или невероятно далеком, мы строим теории. Давайте построим теорию и сейчас.

Что же мы имеем? Три элементарные частицы, две заряженные, одну нейтральную. Имеем так же картинку в голове, благодаря которой есть некоторое представление. А теперь мы должны забыть эту картинку.

Что касается электронов и протонов. Это частицы, верно? Верно. Притом, несущие определенный заряд – либо положительный, либо отрицательный. А может ли частица быть твердой и похожей на шарик? Конечно же нет. Во-первых, размеры их настолько малы, что там не может образовываться твердая материя в том виде, к которому мы привыкли – в виде чего-то осязаемого. Во-вторых, что по сути своей представляет заряд электрона или протона? Очень грубо говоря – энергию. А может ли энергия быть осязаемой? Так же нет, это скорее сила или импульс. С нейтроном дела обстоят так же – энергии в нем, конечно, нет, но и больших размеров тоже.

Мне кажется, атом больше похож на туманности, из которых формируются звезды. Как на фотографиях с телескопов. И туманность эта имеет центр тяжести. То есть место, где сконцентрирована большая часть массы. Но масса эта неосязаема, это скорее – очень плотное облако. Или, если хотите, сделанный из пуха шарик. А вокруг этого шарика мелькает электрон. Не забываем о том, что он в разы меньше своих «собратьев», а потому увидим мы его только тогда, когда он будет передавать энергию – это, скорее всего, будет маленькая вспышка, которую мы видим всегда, когда высвобождается энергия. А в остальное время вокруг ядра просто будет тусклое, почти полностью прозрачное кольцо – не забываем так же и о том, что частицы крайне быстрые.

Так что же мы увидим, если расщепим яблоко на атомы? Вначале, конечно, мы увидим вспышку – символ того, что яблоку передали энергию, а электроны выпустили свой заряд. А дальше – кто знает? Если прямо в воздухе произойдет химическая реакция между освободившимися атомами – мы, возможно, почувствуем странный, не свойственный яблоку запах. И на этом все. Ни дыма, ни облака, словно его и не существовало.