Alisa Zagryadska

Скука и философия

2025-11-10T18:11:21.107Z

Скучание — феномен слегка стыдный для цивилизации, инфицированной деятельностью и натужно позитивным взглядом на мир. Если тебе скучно, ты, вероятно, неинтересный человек. Следуя этой логике, самые неинтересные люди в мире — это дети. Именно они постоянно ноют, требуя развлечения. Идеалистическое викторианское представление о том, что ребенок — маленький ангел, который кругом свят, давно ушло во мрак под гнетом мрачных истин модернистской литературы и психоанализа. Со своей стороны предположим, что ребенку ничто человеческое не чуждо, как и взрослому не чуждо детское. Детская скука и нежелание делать хоть что-нибудь из положенного — вполне естественное проявление чувствительности к жизни, еще не задавленной методами дрессуры (эту искренность переживания не стоит смешивать с великовозрастным социальным инфантилизмом). Не случайно в воспитании и образовании сплошь и рядом проглядывает мстительность: я сам терпел и тебе велел.

Скучание проходит через всю линию разочарованного романтизма, который, охолонув от первых йенских восторгов, оборачивается усталостью, меланхолией и сплином как общекультурным цайтгайстом. Это настроение кажется закономерной формой инобытия фаустовского духа. Обратной стороной бодрого модерна, которому и хотелось бы пожить «как будто не все пересчитаны звезды, как будто наш мир не открыт до конца», да только вот уже поздно: светила обзавелись номерами, драконы с картографических белых пятнен взмахнули хвостами и пропали.

В частности, Гете презентует два противоборствующих движения души (точнее сказать, движение и осознание его внутренней пустотности) в образах Фауста и Мефистофеля. В пушкинской «Сцене из Фауста» собственно Фауст надеется — как понимает читатель, тщетно — развлечь и утешить себя утоплением испанского корабля. Мефистофель вступает со своим «fastidium est quies», где латинское «fastidium» — не просто «скука», но и «отвращение, пренебрежение», практически экзистенциалистская «тошнота». Трудно не отметить и то, как потешно звучит сегодня мефистофелевское «Я психолóг... о вот наука!..», когда бес советует собеседнику довольствоваться «доказательством рассудка». Возвращаясь к вопросу детской первородной скуки — у взрослых внешняя дрессура заменяется психологическими самоманипуляциями.

Философское слово о скуке было обречено стать антитезой суждениям психолóгов, которые советуют преодолевать томительные переживания, поскольку фундаментальная философия никогда не подвизалась на ниве одного лишь улучшения морального состояния. Забегая вперед, скажем, что такое улучшение может стать побочным результатом философского постижения — примерно по такому же принципу, по которому индуистские сиддхи («сверхспособности») являются вторичным результатом медитаций и праведной жизни. Своего рода шлак после плавки руды. В конце концов, достигшему каких-то духовных успехов йогину будет просто скучно слушать суетные мысли других людей и мгновенно перемещаться в места, где все то же самое.

Альбер Камю в «Мифе о Сизифе» отмечал, что скука есть порождение машинальной жизни, но она же пробуждает сознание. Сама по себе омерзительная, в этом случае скука приносит благо. Для Камю результат пробуждения радикален: либо самоубийство, либо восстановление хода жизни. Но, возможно, еще более радикальной, чем вилка, которую описывает французский философ, может оказаться ситуация, в которой ход жизни восстанавливается, но скука и открытый ею абсурд сохраняются как фон, постоянный рефрен, мерцание, смутная тень на краю видимости. Такое состояние просвечивающего отчуждения намекает на глубинную скуку, описание которой можно найти у Мартина Хайдеггера.

В «Бытии и времени» Хайдеггер вспоминает о скуке (заодно печали, грусти, отчаянии), когда рассуждает об ужасе. Там же отмечается, что интерпретацию таких состояний «надо поставить на более широкую базу разработанной экзистенциальной аналитики присутствия». Что и было сделано в отношении скуки в работе «Основные понятия метафизики. Мир — конечность — одиночество».

Говоря о «нашем положении», немецкий философ определяет его фундаментальное настроение как глубокую тягостную скуку, которая затягивает вот-бытие. Вопрос, который Хайдеггер ставит в этой связи — как найти себя, избежав при этом тщеславного самокопания, «отвратительного обнюхивания всего психического, что сегодня уже не знает никакой меры». Но если психология — бег за собой, то культурология — бег от себя, копание в прошлом и создание заграждений средствами ушедших поколений. Возможное решение, подлинное движение к вот-бытию, спотыкается о ту самую скуку, которую нужно сперва осознать и признать. Она есть «искомое фундаментальное настроение, которое надо пробудить» и которое ведет к философскому вопрошанию.

По Хайдеггеру, скука может существовать в нескольких формах, более или менее явно открывая через них свою — и нашу — природу.

«Поскученение от чего-либо» — унылые минуты в очереди или в лакуне между двумя делами, когда откровенно некуда себя деть, стрелки часов движутся томительно медленно, время, издеваясь, медленно высовывает заячьи уши из-за кустов — это откровенное уныние от времяпрепровождения.

«Скучание при чем-либо» — более сложнонаходимая форма скучания, которая обнаруживается постфактум, после того, как мы поддаемся отвлечению, добровольно (и не без удовольствия) ввергаясь в камуфлирующие маневры. Но вот музыка стихла, в бокале остается недопитое вино, и вечер обнажает свою суть: он прошел зря. В ходе такого опыта время — одна из ключевых хайдеггерианских категорий — коротается через разного рода практики. Если вы хоть раз были на светских мероприятиях или вечеринках, то наверняка все их знаете. Время отдается под эти занятия добровольно, оно отпущено для траты, часы не привлекают внимания — напротив, можно нырнуть в вечер около шести и вынырнуть глубоко за полночь. Застывшее в промежутке время отрезано от «бывшести» (формы проживания прошлого) и будущего, субъект застигнут стоящим «сейчас» обнаруживает свою пустоту.

В свою очередь, глубинная скука — это настоящий туман Дазайн, безличное «скучно», которому уже не найти иллюстрации. Скучно уже не нам из-за бездарно потраченных минут ожидания или разомкнутности времен, в которой мы застыли, как муха в янтаре; скука разливается в воздухе, выходя за пределы субъекта. Она приходит не извне, от «скучных вещей», и даже не из самого вот-бытия, существуя внеперсонально, и потому труднее всего регистрируется.

Эти формы не эволюционируют одна в другую, однако третья делает возможной две первых. Скука, как и всякие тревожные настроения, заглушается поверхностными хлопотами, мешая Дазайн узнать себя. Между тем, как отмечает Хайдеггер, «если мы выбираем путь через скуку, тогда это должен быть путь в глубину самой скуки», именно она может быть опознана как фундаментальное настроение, в котором являет себя вот-бытие.

Выбираясь из прилипчивого хайдеггерианского языка, сделаем промежуточные выводы. Скука требует признанности, однако от этого совсем не станет легче. Будучи осознанной, она порождает рефлексию, для которой характерно ощущение утраты мира. Это злосчастье вопрошания — своего рода консенсус европейской мысли: «В глубоком знанье жизни нет». Как писал тот же Камю, едва начавшись, мышление подтачивает. Хотя, конечно, и рефлексия бывает машинальной. И все же, когда нам весело и радостно мыслить, это означает, что мы не заходим в таинственный замок, удовлетворяясь развлекательной прогулкой по предместьям. Мышление (в том числе, о скуке и потере мира) может быть увеселением, бездумным оперированием знаками, светским неймдроппингом, механической работой или компульсивным приступом, вроде информационной наркомании. Однако только опытное переживание утраты мира делает рефлексию аутентичной и одновременно проблематичной. Но здесь мы входим в зону неудовольствия. У замка есть еще и подземелья — много этажей вниз, и каждый хуже предыдущего.

Принося определенного рода страдания, скука также открывает двери в пространство воображения. В края эскапизма, Страну Чудес. За картографией этой страны можно обратиться, например, к Дж. Р. Р. Толкиену с его эссе «О волшебных сказках», которое исследует происхождение и законы Вторичного Мира. Вполне естественно, что скука порождает более или менее волшебные реальности. Отстаивая право на эскапизм, Толкиен, который предпочитает слова «Уход» или «Побег» (от непривлекательной действительности), призывает не путать побег узника с побегом дезертира. Да и кто бы осудил этого резидента узилища, рисующего на стенах уже не просто черточки, отмечающие ход времени, а целые истории? Говоря по существу, сам факт порождения вторичной реальности сохраняет остаточные искры волшебства, пишете ли вы фэнтези об эльфах и драконах, или автофикшен своих современниках. Вся художественная культура, которая служит нам укрытием, представляет собой великий иллюзион. Этот иллюзион, во всяком случае с тех пор, как способность создавать искусство оторвалась от ритуала — вынужденное дитя скуки.

Здесь возможно провести различение между искусством условно (то есть, на современный лад) аполлоническим и дионисийским, которые различаются не формами, а способом воздействия. Если аполлоническое искусство покачивает нас на волнах убаюкивающих иллюзий, приглашая в сны наяву, дионисийское ломает нам хребет, показывая вещи в их неприглядности. И, в первую очередь, ставит перед ситуацией скуки и бессмысленности — если таково уж наше фундаментальное настроение. Схожим образом в практиках искусства жизни «рецепты от скуки» — это убаюкивающая «романтизация действительности» в том или ином эстетическом модусе, либо нахождение утешительной ясности и омфала вроде дисциплинарного времени расписаний и графиков на замену протухшему времени внутреннего опыта.

Пути ускользания от глубокой утомительности существования достаточно однообразны — механизмы вытеснения, укоренение в идеалах, сублимация. То есть, способы компромисса, более или менее успешные ответы на вызов. Существуют способы избегания глубинной скуки в интеллектуальной рефлексии (к которым можно отнести и настоящую рационализацию). Или в чувственных переживаниях, в согласии с максимой Оскара Уайльда «Лечите душу ощущениями, а ощущения пусть лечит душа». И здесь не важно, собирать ли материальные предметы потребления, опыты измененного сознания или впечатления от путешествий. Не то чтобы какой-то из инструментов был фундаментально плох, когда стоишь перед дилеммой узника. Они ранжируются по принципу эстетики и утонченности вкуса, но действуют в рамках общего механизма, предлагая более или менее достойное противоядие.

Однако сама сущность этих мер как лекарства и добровольного сокрытия требует осмысления. Первичная проблема (наличие вызова) зачастую затмевается формальной структурой способов преодоления. Как писал норвежский философ Петер Цапффе — его слова можно воспринять как своеобразный ответ эстетской максиме Уайльда — «болезнью является не душа, а защита, которая либо предает, либо отвергается, потому что она правильно воспринимается как предательство высшей способности эго». Сама возможность скучать и безальтернативность этой скуки — естественное свойство души, которое можно только принять как знак вкуса к неосуществимой подлинности. Признание проблематичности мира и себя самого и есть высшая способность сознания. И вряд ли эту ситуацию можно хоть как-то разрешить — всякий солюционизм здесь дает сбой, оборачиваясь хлопотами, которые могут быть предметом отвлечения, но всегда — явлением вторичным.

Можно ли сказать, что здесь мы возвращаемся к тому же императиву терпения, с которого — не без иронии — начали? В какой-то степени это так. Однако с полной ответственностью обратиться к той же передаваемой из поколения в поколение истине можно только сделав виток по истории мысли, окунувшись в собственный внутренний опыт и признав ситуацию глубинной скуки. Где-то здесь и расположены «философские сиддхи», о которых шла речь выше. Принимая скуку как источник вопрошания, мы, как минимум, получаем возможность не испытывать неузнанную тревожность, замечая краем глаза мерцание фонового абсурда. Жить действительно скучно. И это нормально.

«В тени ислама». Заметки и жизнь Изабель Эберхард

2025-01-25T19:19:14.131Z

Книга Эберхард «Тень ислама» вышла на русском языке в 1911 году, через несколько лет после ее гибели. Это сборник путевых и этнографических заметок о жизни на Востоке, который увлекает не красотой слога или уникальными фактами, а самой фигурой автора. Кое-кто писал, что Изабель была внебрачной дочкой Артюра Рембо. Это наверняка не так, но нечто общее между ними было. Например, склонность к зельям и смерть в безвестности вдали от европейской цивилизации.

Отцом Изабель был Александр Трофимовский, священник-расстрига, анархист и приятель Бакунина. Аристократам и бюргерам стоит предполагать, что случается, когда приглашаешь нигилиста учительствовать в свой дом. Генерал Павел де Морде совершил эту ошибку. В результате его жена, немецко-русская аристократка, урожденная Эберхард, завела с Трофимовским роман и прижила сына. От таких дел, точнее, от сердечного приступа, генерал скончался. В последующих отношениях Трофимовского с Эберхард и родилась Изабель.

Жили они в Женеве и отвергали все мелкобуржуазное, примерно как родители Мэри Шелли, которые потом очень удивились, когда дочки сбежали к поэтам на виллу Диодати. Например, Изабель носила фамилию матери. Детей Трофимовский учил сам, чтобы цивилизация их не испортила. Плоды такого воспитания не заставили себя ждать. Изабель с детства одевалась в мужское, донашивая за братьями (дома там был фаланстер Капитана Фантастика, проще говоря, бардак) и мечтала стать писательницей. Она знала несколько языков, включая арабский, и штудировала Коран, к которому у отца была слабость.

Здесь начинается интересное. Вместо того, чтобы посещать суфражистские кружки, позировать голой модернистским художникам или связаться с какими-нибудь бомбистами, Изабель начала бредить Востоком (ее старший брат служил в иностранном легионе). Ее первые рассказы были посвящены Африке и выходили под псевдонимом Николя Подолинский. Сперва она отправилась в Северную Африку с матерью, причем обе приняли ислам. Потом мать скончалась, брат женился на француженке, а Изабель решила, что в западной цивилизации ее ничто не держит.

С французскими кругами в Алжире отношения у не сложились. Эберхард поддерживала борьбу арабов против французов и вообще поступала для белой женщины неподобающе. Она пила, курила табак и гашиш, вела весьма свободную жизнь. А еще одевалась в арабскую мужскую одежду и представлялась Махмудом Саади. В таком виде было проще проникать в места, куда иначе путь ей был бы заказан. Французы думали, что она британская шипионка. Вдобавок ко всему она вышла замуж за алжирского солдата.

Кажется, что обращение в ислам не имело для Эберхард собственно религиозной природы. Вела она себя не так, как полагается мусульманкам. Вероятно, принятие ислама было такой же частью маскарада, как и костюм Махмуда. В то же время, она была близка к суфийским кругам, и даже принималась в их общине, а ее тексты говорят о мистическом понимании мира. Неясно правда, почему арабы вообще терпели ряженую белую женщину, которая расхаживает в тюрбане и курит гашиш. Возможно, считали ее кем-то вроде священного безумца, проще говоря, юродивой.

На ее жизнь как-то покушались — ассасин почти отрубил ей руку — но непонятно, кто был организатором. Потом, уже с этой травмой, она работала в доках, чтобы прокормиться. Вообще Эберхард работала корреспондентом, это не приносило достаточно средств. Так что ей часто приходилось закладывать имущество. Зато она написала несколько романов и заметок. Она постоянно болела разными тропическими лихорадками, заразилась малярией, а еще, вероятно, сифилисом, растеряла к концу жизни (она умерла в 27) почти все зубы.

Погибла Эберхард тоже странно, во время наводнения в пустыне, в городке Aйн-Сефра — в тех местах после дождей вода устремляется по сухому руслу, и, не впитываясь в твердую почву, разрушает дома.

Изабель, она же Николя Подолинский и Махмуд Саади, в матросском костюме

Можно предположить, что в наших символистских кругах захватывающую историю Эберхард оценили. С русскоязычным изданием, она, наполовину русская по происхождению, в некотором роде вернулась к своим корням — если у нее вообще были корни.

На эту тему любопытна статья из журнала английского писателя и критика Нормана Дугласа «Intellectual Nomadism» («Духовное кочевничество»), которая вошла в предисловие книги 1911 года и ее переиздание в серии «Polaris», которое я и читала. Там Дуглас выводит номадическую природу Эберхард из кочевой природы русского народа: «Русские жилища выглядят так, как будто они предназначены не для постоянного пребывания в них: никакая вещь не имеет своего определенного места; часы не ходят; двери не закрываются — инстинктивное воспоминание о жизни в палатке; бросается в глаза недостаток обстановки, в особенности такой, которую англосакс требует для помещения одежды и которая указывает на прочное оседание на месте».

Эти вполне типичные для европейцев рассуждения о русских имеет смысл держать в уме. В глазах Штольца Обломов лежит как раз потому что кочевник: он везде дома. Но я скорее склонна считать тему кочевничества главным настроением рубежа XIX-ХХ веков в целом — индустриальная пустыня реальности, расцвеченная огнями становищ. Дуглас писал из десятых годов ХХ века и мог не видеть общей рамки.

Это все, впрочем, к делу не относится: вряд ли Эберхард считала себя русской. Она родилась как общеевропеец, человек без родины, продукт родительского социального эксперимента, обреченный стать полиглотом и странником. А в конечном счете, как суфии, предпочла считать себя никем.

Изабель в женском

Иногда записки Эберхард очень забавны, например, когда речь про скверные повадки местных. Как человек, который решил на Востоке умереть, она была далека от туристической идеализации.

В своих записях она много говорит о несвободе человека, но без освободительной риторики отцовского поколения, нигилистов шестидесятых. Скорее, речь о свободе экзистенциальной.

Меня в ее текстах тронула как раз тяга к созерцательности, далекая от стремления переделать и преобразовать мир. Месмеризирующзие описания хода лошади, складок барханов, смены погоды, перебранок каких-то негров. И через все эти детали быта, существующие в феноменальной, не нагруженной смыслами данности, течет бесконечная и беспредметная печаль.

Выдержки из книги «Тень ислама»:

В этом ксаре, где нет даже арабской кофейни и где, кроме базарной площади и земляных скамеек у стен, люди не имеют ни одного места сборища, я отыскала курильню кифа.

Само помещение клуба не принадлежит, по-видимому, никому и служит притоном для кочевников, мароккских бродяг и вообще всякого народа с недовольным выражением лица и кому ночь нередко бывает дурным советником.

***

Женщин племени мения можно смело назвать цыганками пустыни. Они обладают строгою красотою, просвечивающею сквозь все дыры их туник землистого цвета. Бедность не составляет для них никакого несчастья. Они воображают, что вся возможная на земле роскошь заключается в красивой лошади и хорошо насеченной рукоятке кинжала.

***

Путешествовать верхом — это значит не думать, а видеть следование одного предмета за другим и находить смысл своей жизни в измерении пространства. Это и есть то здоровое состояние духа, которым когда-то обладали все человеческие расы и которое длится еще рядом с нами в крови кочевников.

В Алжире, глядя на европейцев, стремящихся в один и тот же час, по одному и тому же направлению для того, чтобы сбиться в одну кучу или же бродить вокруг музыки по бульвару, я чувствовала в своей душе что-то неприятное и унизительное для человека. Мне казалось, что лучше пасти баранов, чем составлять одно целое с толпою.

В этих словах нет ни гордости, ни романтизма. Я живу жизнью пустыни так же просто, как погонщики верблюдов, сохары, или туземные наездники, мохацни.

***

Я одна, — одна в этой никому неведомой трущобе Марокко и одна во всем мире, куда бы ни занесла меня судьба. У меня нет ни родины, ни дома, ни семьи… а, может быть, нет больше и друзей. Всюду я или чужой человек, или самозванец, навлекающий на себя подозрения и клевету.

Успокоившись с первыми слезами, я почувствовала презрение к моей слабости и улыбнулась моему несчастью. Если я одна, то не сама ли я хотела этого в часы полного самообладания, когда моя душа подымалась выше того, что говорят одинаково немощные сердце и плоть?

***

Иногда во дворе слышится громкая брань, которой предшествовал кулачный бой внутри помещения и выскакивание нагишом на солнечный свет.
Как-то утром две негритянки поносили друг дружку перед моею дверью:
— Блудница жидовского квартала!
— Отступница! Воровка! Семя несчастья! Горький корень!
— Пошли тебе Бог смерть, жидовка, дочь шакала!
Свистящий звук управляющего Каддура кладет конец скандалу.

***

С некоторого времени мне прислуживает негритенок Месауд. Ловкий как кошка, вороватый, лгун и болтливый, как все негры, — он представляет собою тип плутоватого маленького раба.

Когда я посылаю его купить мне табаку у еврея, Месауд мчится во весь дух, но, возвращаясь, обманывает меня на сдаче. Он видит, что я ничего не понимаю в монетной системе Марокко, и пользуется моим невежеством.

***

Говорят, будто вырастает новое поколение и некоторые молодые девушки начинают говорить не одними только глазами, не впадая для этого в болтовню о равноправии и социальном переустройстве. Но я не верю этому и думаю, что это еще один из обманов воспитания, который не устоит перед всемогуществом тона гостиных.

Меня не тянет в Париж, который я узнала хорошо и где словесный феминизм был мне еще менее симпатичен, чем кокетство инстинкта.

***

Мне кажется, что самое главное в молитве, как и в мечте, это то, что ни та, ни другая не должны иметь конца.

***

Я пришла к тому заключению, что никогда не следует искать счастья: оно идет по дороге, но всегда в обратную сторону… Когда мое сердце страдало, оно начинало жить.