@amazingbrief

Речь Курта Воннегута перед выпускниками Массачусетского университета

2020-11-18T18:23:27.061Z

Уважаемые выпускники!

Мажьтесь солнцезащитными кремами!

Если бы я мог дать Вам только один совет на будущее: он был бы как раз про солнцезащитные кремы.

Выгода их использования была доказана учеными. В то время, как остальные мои рекомендации не имеют более надежной основы, чем собственный путаный опыт.

Эти советы я Вам сейчас изложу...

Наслаждайтесь силой и красотой своей юности, пока жизнь Вам не нравится — она проходит.
Поверьте мне, через двадцать лет Вы посмотрите свои фотографии и вспомните с чувством, которым Вы сейчас не можете понять: сколько возможностей было открыто перед вами, и как же сказочно Вы на самом деле выглядели.

Вы не так много весите, как вам кажется.

Не беспокойтесь о будущем, или хорошо, беспокойтесь, но знайте, что эти беспокойства также эффективны, как попытка решить алгебраическое уравнение с помощью пережевывания жевательной резинки.

Реальными неприятностями в вашей жизни случаются события, которые никогда не трогали ваш беспокойный ум.
Такие например, что застают вас врасплох, в четыре часа вечера, в какой — нибудь обычный вторник.

Ежедневно делайте что — нибудь из того, что Вас пугает.

Пойте.
Относитесь бережно к сердцам других людей.
Не миритесь с теми, кто равнодушен к Вашему сердцу.

Не забывайте чистить зубы.

Не тратьте время на зависть — иногда Вы впереди, иногда позади. Гонка длинна, и в конце концов Вы ее ведете только с самим собой.

Помните комплименты, которые Вы получаете, но забывайте оскорбления. И если Вы преуспеете в этом, то скажите мне как.

Храните Ваши старые любовные письма, выбрасывайте старые банковские выписки.

Периодически потягивайтесь.

Не чувствуйте себя виноватым, если Вы не знаете, что хотите делать с вашей жизнью.
Самые интересные люди, из тех что я знаю, понятия не имели в двадцать два года, как они хотят прожить свою жизнь.
Причем некоторые из наиболее интересных мне знакомых сорока лет, не знают до сих пор.

Потребляйте кальций.

Бережно относитесь к своим коленям. Вам их будет не хватать, когда они выйдут из строя.

Может быть Вы вступите в брак, может быть нет.
Может быть у Вас будут дети, может быть нет.
Может быть Вы разведетесь в сорок, а может быть наоборот, Вы будите отплясывать танец маленьких утят на семьдесят пятой годовщине своей свадьбы.

Что бы Вы не делали, не хвалите себя слишком много.
Но и не ругайте тоже.
Ваш выбор, как и у всех, наполовину во власти случая.

Наслаждайтесь своим телом. Используйте его как Вы только можете.
И не бойтесь того, что другие люди думают об этом. Тело — это самый прекрасный инструмент, которым Вы будете обладать.

Танцуйте. Даже если Вам негде этого делать кроме Вашей гостиной.

И пожалуйста, не читайте журналы о красивой жизни.
Они только заставят чувствовать себя отвратительно.

Будьте благодушны со своими братьями и сестрами — они Ваша лучшая связь с прошлым, и те, кто скорее всего, будет с Вами в будущем.

Поймите, что друзья приходят и уходят, но за нескольких, драгоценных, нужно держаться.

Прилагайте все усилия что бы преодолеть все разрывы в биографии и в жизни.
Потому что чем старше Вы становитесь, тем больше будут нужны Вам люди, которых Вы знали, когда были молоды.

Поживите немного в Москве, но покиньте ее, до того, как она сделает Вас твердым.
Поживите на острове Бали, но покиньте его, до того, как он сделает Вас мягким.
И вообще — путешествуйте.

Примите несколько неизбежных истин: цены будут расти, политики будут изменять своим женам, Вы тоже будете стареть, и когда Вы состаритесь, Вы будите фантазировать, что когда Вы были молоды цены были разумными, политики были благородными и дети уважали своих стариков.

Кстати, уважайте своих стариков — Вы никогда не знаете, когда они уйдут навсегда.

Не рассчитывайте, что кто — нибудь будет обеспечивать вас.
Может у Вас есть свой инвестиционный фонд, может у Вас есть богатый супруг, или супруга, но вы никогда не знаете, когда каждый из них может покинуть Вас.

Не экспериментируйте слишком много со своими волосами.
Или к тому времени когда Вам стукнет сорок, они будут выглядеть на восемьдесят пять.

Все мы когда — нибудь умрем.
Но важно продержаться до конца во что — то веря.
В этом самая большая трудность, потому что, кажется, нет ни черта такого, во что действительно стоило бы верить.

Вот такие вот советы, уважаемые выпускники.

Но будьте осторожны и терпеливы с теми, кто Вам их дает.

Совет — это форма ностальгии.
Это способ выуживания прошлого из мусорной кучи, закрашивание свежими красками нелицеприятных моментов, и переработки их в нечто более дорогое, чем оно было.

Но то что солнцезащитные кремы действительно спасают вашу кожу от ожогов — это доказано учеными.

Так что смело мажьтесь.

1995

Рэй Брэдбери. Интервью

2020-11-10T17:21:42.311Z

Научная фантастика прошла большой путь от «Войны миров» Герберта Уэллса и эпохи чудищ Франкенштейна до сложной и весьма плодотворной формулы, какой она пользуется сегодня. Каковы различия между книгами Уэллса и, скажем, Вашими произведениями?

Прежде чем ответить на этот вопрос, мне придется, видимо, указать на то, что он неверно поставлен. Никакой плодотворной формулы, по которой пишется научная фантастика, да и вообще всякая литература, не существует. Любой писатель, сочиняющий по формуле, отворачивается от самого себя и не создаст ничего, как бы он ни был талантлив и справедлив в своих суждениях о действительности. Настоящий писатель пишет потому, что испытывает потребность, необходимость, жажду писать, потому что литература пробуждает в нем высшую радость, страсть, наслаждение, восторг - назовите это, как хотите. Он живет, во всяком случае должен жить, своей страстью, а страсть несовместима с формулами. Человеку, который захватывает с собой в постель руководство по половой жизни, лучше поскорее подняться, ибо у него получится лишь уродливое извращение. Писать - это все равно что жить. А формулы грозят извратить любой естественный процесс. Лучшую научную фантастику создают в конечном счете те, кто чем-то недоволен в нашем обществе и выражает свое возмущение немедленно и яростно.

Вот хороший пример - мой рассказ «Пешеход». Когда я отправлялся по ночам на прогулку, меня часто задерживали за то, что я шел пешком. Меня это выводило из себя и я написал рассказ о будущем мире, где все, кто осмелится пройтись ночью по городу, объявляются преступниками.

Что касается Уэллса, то я до сих пор отношусь к нему, как к старшему родственнику. Есть, конечно, и различия, но в смысле моральном мы все еще храним память о том винограднике, который сообща обрабатывали под заботливым присмотром нашего деда Жюля Верна. Мне придется перечитать Уэллса, чтобы указать наиболее значительные несоответствия между его книгами и моими. К сожалению, я не перечитывал его уже лет двадцать. Зато Жюля Верна я в последние четыре года читал много и понял, что в жилах моих течет кровь точно той же группы, как и его кровь.

Считаете ли Вы себя и других современных фантастов моралистами?

О себе могу сказать, что я безусловно и прежде всего моралист, поскольку с каждой новой созданной нами машиной вновь и вновь возникают моральные проблемы. По мере того как новое изобретение заполняет мир, требуются новые законы, контролирующие его приложение. К самим машинам понятие морали не относится, но иногда способ, каким они созданы, и сила, в них заключающаяся, вызывают у людей поглупение или умопомешательство и пробуждают зло. Среди самых либеральных людей нашего времени есть такие, что становягся демонически безжалостными, едва сядут за руль автомобиля. Среди величайших консерваторов - такие, что стоит им нажать на стартер, и они делаются безудержными разрушителями и в неистовстве своем несут смерть. Как-то в Лос-Анжелесе, в Институте искусств, я попросил конструкторов придумать автомобиль, который не побуждал бы людей демонстрировать свою удаль всякий раз, как они оказываются на месте для водителя. Как заставить человека не использовать маниакальную энергию, заключенную в спортивной машине? Вот где точка пересечения морали и конструкции, металла и человеческого умения, вот где все это сходится, сталкивается и часто ведет к разрушению. Не исключено, что нам следует понизить мощность глушителя или увеличить вибрацию - пусть людям кажется, что они делают восемьдесят миль в час, хотя скорость не будет превышать сорока. Проблема остается нерешенной. Мы должны решить ее. Архитектура точно так же имеет отношение не только к строительству, но и к морали. Дома будущего должны стать такими, чтобы люди, пользуясь ими, чувствовали себя людьми, а не затравленными животными. Вот где материал для хорошей фантастики...

Что касается других писателей-фантастов, мне кажется, что моральные проблемы для них тоже неизбежны; эти проблемы возникают, едва у изобретателя мелькнет первая мысль о будущей машине. Задолго до того, как паровоз пересек прерию и добрался до западного побережья, любой писатель, дай он себе труд подумать об этом хотя бы час, мог бы предугадать все последствия такого события для человека. Из десяти современных фантастов в девяти вы различите моралиста.

Но почему для выражения этих проблем нужна именно фантастика?

Потому что фантастика дает хорошую возможность, пользуясь, подобно стенографии, символическими обозначениями, писать непосредственно о наших больших проблемах. Лондонские туманы, многополосные шоссе, автомобили, атомные бомбы - словом, очень многое, что отравляет людям жизнь, коренится в избытке машин и неумении широко мыслить при их использовании. Научная фантастика и учит мыслить, а значит, принимать решения, выявлять альтернативы и закладывать основы будущего прогресса.

Кто Ваш любимый писатель-фантаст и почему?

Жюль Верн, ибо он был одним из первых и до сих пор остался одним из лучших. Этот писатель обладал воображением, моральным чувством и отличным юмором; каждая его новая страница вдохновляет. Читая его, гордишься, что ты - человек. Он испытывает человечество тестами, он предлагает ему взмывать в воздух, ухватившись за шнурки собственных ботинок. Он уважает старомодную добродетель - умение трудиться. Ценит пытливый ум, зоркий глаз и ловкую руку. Вознаграждает за хорошо сделанную работу. В общем, он восхитителен, и его романы не утратят ценности, пока из мальчишек нужно будет воспитывать доброжелательных, славных, полных энтузиазма мужчин. В наш век, который пустил на ветер унаследованное богатство идеалов, Жюль Верн, человек другого столетия, зовет преследовать более достойные цели и предупреждает людей, что нужно думать не столько о своих отношениях с богом, сколько об отношениях с другими людьми. И было бы очень хорошо, если бы сегодня отыскалось побольше писателей, похожих на него.

Вас привлекает в фантастике возможность создавать до известной степени свой мир, руководствуясь своими идеалами и населяя его созданиями Вашего воображения?

В какой-то мере да. И все же, взвесив все обстоятельства, можно с уверенностью сказать, что я дитя своего времени. Конечно, все мы дети своего времени. Но я особенно чувствую, что это я копался в моторах, пачкая лицо машинным маслом, это я бродил по кладбищам потерпевших аварию автомобилей, это я направлял железную руку, чтобы зачерпнуть горсть солнечного пламени в чашу и доставить его с Разведчиками Солнца на Землю, это я дышал и пропитывался дымным, прекрасным воздухом нашей цивилизации. Тело мое появилось на свет в Вокегене, но за долгие годы химия больших городов изменила его состав и преобразила мой дух. Наука совершила насилие над нашей землей, но она засеяла ее с любовью. И все мы - естественные продукты этого посева и этого жестокого насилия. Наша эпоха создана для научной фантастики. Я считал бы, что лишился разума и потерпел творческое банкротство, если бы перестал замечать ту электрифицированную дорогу, по которой несет нас и всю нашу путаницу к будущему. Мы живем в том мире, макет которого я разглядывал в 1933 году через стекло на Чикагской ярмарке и шесть лет спустя на Нью-йоркской. И я могу сказать, что научная фантастика влечет меня не сама по себе, а скорее как возможность обнажить в фантастической форме пружины, которые, сжимаясь и разжимаясь, приводят в действие механизм нашего существования. В таком понимании научная фантастика естественна, как выдох после вдоха, затянувшегося на десятилетия.

Вы собираетесь и в дальнейшем писать фантастику или Вас привлекают другие области литературы и другие темы?

Я безусловно буду и в дальнейшем писать фантастику, ибо глубоко верю, что мы переживаем величайший период человеческой истории и что для выражения запросов нашего века фантастика - лучшая из существующих литературных форм.

Наш потрясающий выход в космос, к Луне, Марсу и за его пределы делают нынешний век самым великим в истории.

Почему? Да потому, что сопоставить это событие можно лишь с теми неизвестными нам эпохами в предыстории, когда прообраз человеческий вышел на сушу, обзавелся спинным мозгом, выпрямился, покорил деревья, ушел в пещеры и наконец назвал себя Человеком. Это было для человека великое время. А теперь он отрастил огненные крылья, чтобы жить в воздухе за пределами Земли, в неизведанной атмосфере далеких миров, и началась поразительная новая эра, которая отбросит и изменит, преобразует и обновит все формы мышления, все способы созидания, которые существуют в мире вот на этот час этого года. Чтобы не погибнуть безвозвратно, литература должна идти в ногу с веком. А сейчас век Машин, которые являются Идеями, облеченными в металл и усиленными электричеством. Накопленные людьми философские представления отказываются им подчиняться, но, укрощенные машинами, они вновь могут стать друзьями. Об этом нужно писать. Нужно писать о человеке, слившемся с придуманными им самим приспособлениями, потрясенном или раздавленном ими.

В то же время я надеюсь при случае написать новые книги об Ирландии, где я жил почти год, и об Иллинойсе, штате, в котором прошло мое детство. Я стану рабом того, что сумеет захватить меня. Пусть существо мое говорит все, что захочет. У меня достанет ума хранить молчание, слушать и записывать услышанное.

И последний вопрос. Если бы Вам нужно было как-то представиться тем читателям, которых еще нет на свете, кем бы Вы себя назвали: научным фантастом, фантастом или кем-нибудь еще?

Давайте вообразим, что я совершаю на машине времени путешествие в минувшие века. В Багдаде я пошел бы гулять по рыночной площади и заглянул бы на ту улочку, где сидят старики, рассказывающие сказки. Вот там, среди заслушавшихся мальчишек и старых рассказчиков, я и хотел бы занять свое место, чтобы тоже рассказывать, когда придет моя очередь. Потому что это старая традиция, замечательная, добрая старая традиция. И если лет через сто на мою могилу придет мальчишка и карандашом напишет на плите: «Здесь лежит человек, который рассказывал сказки», я буду счастлив. О другом имени я на прошу.

Факты. Иван Тургенев

2020-11-10T17:17:56.094Z

Тургенев обладал крупной головой. Когда после смерти писателя его мозг положили на чашу весов то выяснилось, что его вес составляет более 2 кг! Это на порядок выше, чем у среднего человека.

В 1860-х на почве дуэлей отличился и Лев Толстой, в те годы - знатный вояка, участник героической обороны Севастополя. Характер у будущего автора «Войны и мира» уже тогда был не сахар, он частенько становился инициатором ссор и пытался всех поучать. В том числе и своего старого товарища Ивана Тургенева. Тот довольно долго терпел. Но однажды, когда оба были в гостях у поэта Фета, Толстой в запале оскорбил дочь Тургенева Полинуда ещё и плюнул в сторону товарища. После этого Тургенев попросил Толстого явиться на дуэль. Кто знает, возможно, мы могли бы лишиться кого-то из классиков, если бы в писательские дрязги не вмешались влиятельные друзья. Дуэль отменили, а Толстой с Тургеневым объявили друг другу бойкот, который продлился 17 лет.

Иван Тургенев любил носить яркие галстуки и золотые пуговицы, что для того времени было довольно необычно.

В юном возрасте писатель был влюблен в княгиню Шаховскую, однако девушка отдала предпочтение отцу Тургенева.

Иван Сергеевич отличался фанатичностью к чистоте и гигиене. Он по 2 раза на день менял белье и регулярно вытирал открытые части тела губкой, смоченной в одеколоне. Перед тем как ложиться в кровать, литератор расставлял все вещи в доме по своим местам.

Если верить словам Афанасия Фета, то во время смеха Иван Тургенев издавал громкие звуки, хватаясь за живот, и даже нередко катаясь по полу.

Тургенев с детства хорошо владел русским, французским, немецким и английским языками.

Факты. Максим Горький

2020-11-10T17:12:36.312Z

1. Алексей Пешков, более известный миру как Максим Горький, родился в 1868 году в Нижнем Новгороде. На его долю в детстве и юности выпали настольно тяжёлые испытания, что он взял себе псевдоним «Горький».

2. Отец писателя выкрал свою жену из родительского дома, молодые тайком обвенчались в церкви. За это отец Варвары грозился лишить её приданого и долгое время не общался с дочерью.

3. Максим стал круглым сиротой в одиннадцать лет.

4. Современники Горького утверждают, что писатель не раз покушался на свою жизнь. За одну из попыток самоубийства он был отлучён от Церкви на целых 7 лет.

5. Писатель не имел высшего образования, он учился лишь дома и в Нижегородском Кунавинском училище. Его попытки поступить в Казанский университет не увенчались успехом.

6. Писательская слава пришла к Горькому уже после выхода его первого двухтомника «Очерки и рассказы». Такого успеха при жизни не было ни у кого из русских писателей.

7. Громкая слава Горького – это во многом результат правильного выбора тем произведений. Репутация «босяка», выходца из низов и революционера сделала писателя интересным широкому кругу читателей

8. В 1906 году писатель вместе со своей гражданской супругой Андреевой путешествовал по США. Когда стало известно, что пара официально не жената, все отели страны отказались принимать эту странную русскую семью. Горькому пришлось поселиться у частных лиц, в чём ему помог сам Ленин.

9. К наиболее интересным фактам о Горьком можно отнести его загадочную смерть. Официально причиной кончины писателя был объявлен туберкулёз – болезнь, от которой он страдал всю жизнь. Но потом стали говорить, что он стал жертвой троцкистов. Против врачей, лечивших Горького, было возбуждено уголовное дело. Ходили слухи, будто его приказал убить Г. Г. Ягода, руководитель ГПУ. Писатель умер в возрасте 68 лет.

Факты. Михаил Шолохов

2020-11-04T09:20:53.203Z

При рождении будущий писатель получил фамилию Кузнецов, и только с семилетнего возраста стал Шолоховым. Дело в том, что помещица, у которой работала мать мальчика, насильно выдала ее замуж за сына атамана станицы по фамилии Кузнецов. Семья не сложилась, и женщина ушла от нелюбимого мужа к Александру Шолохову, не получив развода. Когда у пары родился сын, его записали под фамилией официального супруга матери, и только после смерти Кузнецова женщина обвенчалась со своим возлюбленным и смогла дать ребенку фамилию его подлинного отца.
После четвертого класса Шолохов бросил учебу, так как в город Богучар, где он учился в гимназии, пришли немецкие войска. Мальчик вернулся в родной хутор, и больше никогда так и не возобновил обучение.
С момента публикации «Тихого Дона» и до наших дней сохранились скептики, которые сомневаются в принадлежности этого романа перу Михаила Шолохова. Первая комиссия по проверке авторства эпопеи была создана по распоряжению Сталина – писатель представил на суд специалистов свои рукописи, которые их полностью удовлетворили. Затем рукопись была утрачена и обнаружилась вновь только в 1999 году, дав повод для новых сомнений. За прошедшие годы в России и за рубежом было проведено множество экспертиз, в том числе компьютерных, по сличению бесспорно шолоховских текстов и «Тихого Дона». Все они подтвердили авторство Михаила Шолохова, но споры ведутся и по сей день.
Михаил Шолохов – единственный советский писатель, получивший награду Нобелевского комитета с одобрения властей СССР. Во время получения премии он не поклонился королю Швеции, однако точно не известно, намеренно ли писатель допустил эту бестактность.
Шолохов до самой смерти жил в маленьком домике в станице Вешенской, где появился на свет. Все свои премии он направил на благотворительность – возведение школы, нужды фронта во время войны и другие благие цели.

...

Факты. Эдгар Аллан По

2020-11-04T09:03:03.947Z

Управляющий школы Джозеф Г. Кларк так описывал своего ученика Эдгара: Эдгар По пробыл в моей школе пять лет. За это время он читал Овидия, Юлия Цезаря, Вергилия, Цицерона и Горация на латыни, Ксенофонта и Гомера на греческом. Ему явно больше нравилась классическая поэзия, нежели классическая проза. Он не любил математику, но в поэтической композиции равных ему в школе не было.
Во время учёбы в университете будущий писатель начал выпивать и играть в карты, накопив немало долгов. Когда его отчим отказался оплачивать карточный долг пасынка, Эдгару Аллану По пришлось покинуть университет.
На протяжении всей жизни писатель пытался обеспечить своё существование одной лишь литературной деятельностью. Из-за этого у него всегда были проблемы с деньгами.
Широкую известность Эдгару Аллану По принесло стихотворение «Ворон». При этом он получил за него лишь девять долларов.
Алкоголизм сопровождал Эдгара Аллана По на протяжении всей его взрослой жизни.
В возрасте 27 лет он женился на своей двоюродной сестре, которой на тот момент было 13 лет и 10 месяцев.
За 80 лет до появления теории об образовании Вселенной в результате Большого взрыва Эдгар Аллан По предположил то же самое в своём стихотворении «Эврика».
Точная причина смерти писателя до сих пор неизвестна, и, вероятно, никогда не будет известна.
На похоронах литератора, продлившихся менее трёх минут, присутствовало лишь семь человек, включая священника и могильщиков.
Спустя 24 года после смерти прах Эдгара Аллана По по общественной инициативе был перезахоронен, а на могиле установили надгробный камень, на котором изображён ворон.

Интервью. Чарльз Буковски

2020-11-04T08:52:07.480Z

О БАРАХ

Хватит с меня всех этих барных штучек. Вычеркните это из моего списка дел. Сейчас, когда я иду в бар, меня тошнит, я захожу в двери и начинаю блевать. Я повидал слишком много баров, чертовски много. Понимаешь, всё это больше подходит, когда ты помоложе. Когда тебе нравится помахаться кулаками с кем-нибудь, поиграть в мачо, пытаясь подцепить шлюху. В моем возрасте всё это уже не нужно. Теперь я захожу в бар, чтобы просто помочиться. Слишком много лет я там провел.

ОБ АЛКОГОЛЕ

Алкоголь, возможно, одна из величайших вещей на земле, и мы неплохо ладим. Он разрушителен для большинства людей, но не для меня. Все то, что я создаю, я делаю пока пьян. Даже с женщинами. Понимаешь, я всегда был сдержан во время секса, а алкоголь сделал меня более свободным, сексуально свободным. Это облегчение, потому что я, в общем-то, довольно робок и замкнут, а алкоголь позволяет мне быть этаким героем, широко шагающим сквозь время и пространство, совершая все эти геройские поступки… Так что я люблю его… да!

О КУРЕНИИ

Я люблю курить. Сигареты и алкоголь уравновешивают друг друга. Я курю, чтобы очнуться от пьянства и, знаешь, курю так много, что обе ладони становятся желтыми. Видишь, как будто перчатки надел… почти коричневые… и тогда ты говоришь: «Вот дерьмо, на что же похожи мои легкие? Боже мой!».

О ДРАКАХ

Самое приятное, когда ты уделываешь парня, которого и не предполагал уделать. Однажды я имел дело с одним таким, он наговорил мне кучу всего. Тогда я сказал: «Окей, выйдем». С ним совсем не было проблем – я легко его уложил. Он валялся на земле с разбитым носом – полный комплект, в общем. «Черт возьми, ты двигался медленно, я думал быстро с тобой разделаюсь, а когда началась эта драка, я вообще не видел твоих рук, ты был охуенно быстр. Что случилось?» – на что я ответил: «Чувак, я не знаю. Все было как обычно».

О КОТАХ

Хорошо иметь целую кучу котов вокруг. Если чувствуешь себя плохо – посмотри на кошек, тогда тебе станет лучше, потому что они всё знают, знают таким, какое оно есть на самом деле. Их ничем не удивишь. Они просто знают. Они – спасители. Чем больше у тебя котов, тем дольше ты проживешь. Если у тебя сто котов, то ты проживешь в десять раз дольше, чем если бы у тебя было только десять. Однажды это обнаружится, и люди станут заводить по тысяче кошек и жить вечно. Это в самом деле смешно.

О ЖЕНЩИНАХ И СЕКСЕ

Женщины… Скажешь пару слов, схватишь за руку: «Пойдем, детка!», затащишь в спальню и оттрахаешь. И они идут! Попав в этот ритм однажды, ты должен продолжать двигаться. Парень, вокруг столько одиноких женщин! Они хорошо выглядят, только надо законтачить. Они сидят все такие одинокие, ходят на работу, с работы… Для них многое значит иметь какого-нибудь парня, который всовывает им. Если он сидит рядом, пьет и разговаривает – вот оно, удовольствие. Дааа… все было круто… и я был счастлив. Современные женщины… они не будут штопать тебе карманы, забудь об этом!

Я называю их машинками для нытья. Всё всегда идет не так, когда смываешься от них. И послушай, когда ты проходишь сквозь эту истерию… забудь это. Я выхожу, сажусь в машину и валю. Куда угодно. Заказываю где-нибудь чашку кофе. Где угодно. Что угодно, кроме еще одной женщины. Я полагаю, они только выглядят по-разному, а? Истерия начинается… они разорены. Ты уходишь – они не понимают. «КУДА ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ?» – «Детка, я поищу бордель в другом месте!». Они думают я женоненавистник, но нет. Это все слухи. Они только и слышали, мол: «Буковски – шовинистская свинья», но они не удосуживаются проверить первоисточник. Конечно, временами я выставляю их не с лучшей стороны, но я также поступаю и с мужчинами. Я и с собой так поступаю. Если я действительно думаю, что что-то хреново, то я говорю, что это хреново, неважно кто передо мной – мужчина, женщина, ребенок ли, собака. Женщины такие обидчивые, думают они особенные. В этом их проблема.

«ПЕРВЫЙ РАЗ»

Первый, он же и самый странный – она научила меня как лизать «киску» и всем этим дерьмовым штучкам. Я ни черта не знал. Она сказала: «Знаешь, Хэнк, ты великий писатель, но ты ни черта не знаешь о женщинах!» – «Что ты имеешь в виду? Я многих перетрахал» – «Нет, ты не понимаешь. Дай-ка я научу тебя кое-чему» – «Окей». «Ты хороший ученик, схватываешь на лету». Вот и все. Всё это дерьмо типа «eatin’ pussy» – своего рода средство. Мне нравится доставлять им удовольствие, но… Послушай, всё это переоценено. Секс великая вещь только тогда, когда больше нечем заняться.

О СОЧИНИТЕЛЬСТВЕ

Я написал один рассказ с точки зрения насильника, изнасиловавшего маленькую девочку. За это люди обвиняют меня. Однажды меня спросили: «Вам нравится насиловать маленьких девочек?», на что я ответил: «Конечно, нет. Я фотографирую жизнь». У меня бывали неприятности со многими моими произведениями. С одной стороны, поэтому продается сколько-то книг, но с другой – когда я пишу, то я пишу для себя… (затягивается сигаретой)… Я люблю это. Затянуться – это по мне, а пепел – для пепельницы…

Я никогда не пишу днём. Это как голым пробежать по магазину. Каждый может увидеть тебя. А ночью… Вот тогда ты можешь потрюкачить…

О ПОЭЗИИ

Я всегда вспоминаю среднюю школу – когда раздавались слова «поэт» или «поэзия», все начинали смеяться и подтрунивать. И я могу объяснить почему, потому что поэзия – это фальшивка. Она слишком переоценена. Это куча хлама. Почти все стихи это чепуха. Это надувательство, подделка.

Но не пойми меня неправильно, было несколько хороших поэтов. Один из них китаец, его звали Ли По. Он мог вложить больше чувств, реальности и переживаний в четыре или пять строчек, в то время как большинству поэтов для этого надо исписать двенадцать или четырнадцать страниц чепухи. И он тоже пил вино. Он клал свои стихи в костер, спускал вниз по реке и пил вино. Императоры любили его, они понимали, что он писал… Конечно, он сжигал только плохие стихи (смеется).

Что я пытался сделать, прощу прощения, так это внести частичку жизни рабочего с фабрики… вопящая жена, когда он возвращается домой… реальности существования каждого… то, что так редко рассматривается в стихах. Так и запиши, что я говорю – поэзия это дерьмо, позорище.

О CЕЛИНЕ

Впервые я прочитал Селина лёжа в кровати с большой коробкой крекеров «Ритц». Я начал его читать и есть эти крекеры, и смеялся, и ел крекеры. Я прочитал весь роман за один присест, опустошив всю коробку «Ритца». И потом попытался встать за водой. Ты должен был на это посмотреть – я не мог пошевелиться. Вот, что делает с тобой хороший писатель. Он чертовски близок к тому, чтобы прикончить тебя… впрочем, с плохим тоже самое.

О ШЕКСПИРЕ

Он нечитабелен и переоценен. Но люди даже не хотят этого слышать. Понимаешь, ты не можешь покуситься на святое. Шекспира пронесли сквозь века. Ты можешь сказать: «Вон тот сукин сын – вшивый актеришка!», но ты не можешь сказать, что Шекспир – гавно. Если что-то существует с давних пор, то все эти снобы так и прирастают к нему, как прилипалы. Если снобы чувствуют, что что-то защищено… то они прилипают к этому. И когда в этот момент ты говоришь правду, они бесятся. Они не могут этого вынести. Ты нападаешь на их мышление. Мне это противно.

О ЛЮБИМОМ МАТЕРИАЛЕ ДЛЯ ЧТЕНИЯ

Я прочитал в The National Enquirer(2) статью под названием «Ваш муж гомосексуалист?». Бывало, Линда говорила мне: «У тебя голос как у гомика!», на что я: «Ага, сам всегда удивляюсь» (смеется). Так вот, там было написано: «Выщипывает ли он брови?». Я подумал, что за херня? Я всё время это делаю. И только сейчас узнаю, кто я. Я выщипываю брови… – Я гомик! Окей. Неплохо для The National Enquirer, который сообщает тебе, что ты из себя представляешь.

О ЮМОРЕ И СМЕРТИ

Последним хорошим юмористом был парень по имени Джэймс Тёрбер(3). Его юмор был так крут, что его просто проглядели. Сейчас таких называют психологами/психиатрами на все времена. Он просекал все эти штучки между мужчиной и женщиной – и люди это понимают. Он был панацеей. Его юмор был настолько реален, что ты почти кричал от смеха. Помимо Тёрбера я не могу думать о ком-либо еще… У меня есть чуточку от него… но он слишком далёк для меня. То, что есть у меня, я не могу назвать юмором по-настоящему. Могу назвать это «забавной остротой». Я почти помешан на ней. Не имеет значения, что произошло – это смешно. Почти всё – смешно. Мы срём каждый день – это смешно. Ты так не думаешь, а? Мы писаем, едим, в наших ушах скапливается сера, жир на волосах. Мы должны себя скрести. Действительно мерзко и тупо, а? И сиськи бесполезны, бесполезны…

Знаешь, мы чудовищны. Если мы сможем это понять, то сможем полюбить себя… пойми, насколько мы нелепы, с нашими кишками болтающимися повсюду, по которым гавно так и течет, как только мы смотрим в глаза друг другу и говорим «Я люблю тебя». Всё внутри нас каменеет, превращается в гавно, но мы никогда не пукнем рядом друг с другом. Тут есть над чем посмеяться.

А потом мы умираем. Но смерть не заслужила нас. Она не предъявляет никаких доказательств – мы предъявляем. А рождение – что, мы заслужили жизнь? В самом деле, нет, однако ж прочно мы засели в ублюдке… Меня это возмущает. Меня возмущает смерть. Меня возмущает жизнь. Я возмущен тем, что цепляюсь между ними. Ты знаешь, сколько раз я пытался кончить жизнь самоубийством? (Линда спрашивает: «Пытался?») – Не торопи меня, мне только 66 лет, и я ещё работаю.

Когда у тебя комплекс самоубийцы, тебя ничто не беспокоит… только не сбиться с пути. Так или иначе, но это беспокоит тебя. Почему? – Потому что для этого ты используешь свой разум, а не сердце.

ОБ ИППОДРОМЕ

Я никогда не ездил верхом. Я не интересуюсь лошадьми, так же как и тем, как поступить – правильно или нет… избирательно. Я пытался когда-то зарабатывать на ипподроме. Это тяжело. Но это и восхитительно. Всё на кону – деньги на жильё – всё. Но обычно ты слишком осмотрителен… и это уже не то.

Как-то раз я сидел в первых рядах, на повороте. В забеге было двенадцать лошадей, и все они сбились в кучу. Они смотрелись как большущий снаряд. Все, что я видел, так это здоровенные лошадиные задницы, которые двигались вверх и вниз. Дикое зрелище. А я смотрел на эти лошадиные задницы и думал: «Это сумасшествие, это полное безумие!». Но вот потом бывают дни, когда ты выигрываешь четыреста или пятьсот долларов, ты угадываешь восемь или девять гонок подряд и чувствуешь себя Богом, ты знаешь всё. Всё сходится.

О ЛЮДЯХ

Я не слишком-то смотрю на людей. Это мешает. Если долго смотришь на кого-то, то начинаешь становиться похожим на него.

Люди… По большей части я могу обойтись и без них. Они опустошают меня, а не наоборот. Я не испытываю уважения ни к одному человеку. Из-за этого у меня бывают проблемы… Я вру, но поверь мне, это правда.

ОБ УЗНАВАЕМОСТИ

Недавно сижу там, и чувствую, что на меня пялятся. А я знаю, что будет дальше, поэтому встаю, чтобы уйти, понимаешь, да? И тут начинается: «Извините…», и я отвечаю: «Да, в чем дело?», он спрашивает: «Вы Буковски?», я говорю: «Нет!», на что он: «Думаю, люди спрашивают у вас это каждый раз, не так ли?», и я: «Да!» и ухожу. Впрочем, мы уже это обсуждали. Частная жизнь бесценна. Знаешь, мне нравятся люди. Это замечательно, что они любят мои книги и всё такое… но я не книга, понимаешь? Я тот парень, который их пишет, но я не хочу, чтобы меня осыпали розами и так далее… Я хочу, чтобы они дали мне спокойно подышать. А им хочется пообщаться со мной. Они ожидают, что я притащу несколько шлюх, поставлю дикую музыку и врежу кому-нибудь… а? Но они-то читают рассказы! Мать вашу, всё это произошло 20–30 лет назад!

О СЛАВЕ

Она разрушительна. Она шлюха и сука, разрушитель на все времена. Мне выпала самая сладкая слава, потому что я знаменит в Европе и неизвестен здесь. Я счастливчик. Слава по-настоящему ужасна. Она меряет тебя по общему знаменателю, и от этого мозги работают уровнем ниже. Никуда не годится. Выбирать публику куда лучше.

ОБ ОДИНОЧЕСТВЕ

Я никогда не был одинок. Бывает, я сидел в комнате и чувствовал себя убийственно, я был в депрессии, мне было так херово, что хуже просто некуда, но я никогда не допускал мысли, что кто-то может зайти в комнату и помочь мне… то есть вообще возможность того, что какое-то количество людей может зайти в комнату. Другими словами, одиночество это что-то, что никогда меня не беспокоило, потому что я всегда чувствую этот ужасный зуд одиночества. Он присутствует на вечеринке, на стадионе полном радостного народу – так что и там я ощущаю одиночество. Цитируя Ибсена(4): «Сильнейший всегда самый одинокий». Меня никогда не посещали мысли, типа: «Так, сюда придет симпатичная блондика, потрахается со мной, потрет мне яйца, и я буду себя прекрасно чувствовать» – это не поможет. Ну, ты знаешь, как это обычно бывает с людьми: «Вау, сегодня вечер пятницы, а ты что делаешь? Просто сидишь тут?» – «Да». Потому что снаружи ничего нету. Только тупость. Тупые люди собираются с тупыми людьми. Пускай отупляют себя. Я никогда не страдал от необходимости пойти куда-нибудь вечером. Я прятался в барах, потому что не хотел прятаться на фабриках. Вот и всё. Приношу извинения миллионам, но я никогда не был одинок. Я люблю себя. Я – самое лучшее развлечение из того, что у меня есть. Давайте пить больше вина!

О СВОБОДНОМ ВРЕМЕНИ

Это очень важно – уметь отдыхать. Темп – это главное. Но без остановок и длительного ничегонеделания – так ты можешь всё потерять. Будь ты актер, домохозяйка, кто-угодно… должны быть долгие перерывы между пиками, когда ты ничего не делаешь. Ты просто лежишь в кровати и смотришь в потолок. Это очень, очень важно… Просто совсем ничего не делать – очень и очень важно. И сколько людей в современном обществе так поступают? Очень немногие. Поэтому вокруг так много сумасшедших, разочарованных, сердитых и полных ненависти людей. Давно, ещё до того как я познакомился с множеством женщин и поженился, я закрывал все шторы и ложился в кровать на три или четыре дня. Вставал только посрать. Я съедал банку бобов и возвращался обратно в кровать. Потом я одевался и выходил наружу. И солнечный свет был восхитителен, и звуки были обалденные. Я чувствовал себя полным сил, словно перезаряженная батарейка. Но знаешь, что ставило на место? Первое человеческое лицо, которое мне попадалось, – и я сразу терял половину своего заряда. Отвратительное, пустое, бессмысленное, бесчувственное лицо, наполненное капитализмом. «Ооо! Половины как не бывало». Но все равно – это того стоило, ведь половина еще оставалась. Так что да, свободное время. Но я не имею в виду какие-то глубокие размышления, я имею в виду никаких мыслей вообще. Без раздумий о прогрессе, о самом себе. Просто… как слизняк. Это прекрасно.

О КРАСОТЕ

Нет такой вещи как красота, особенно в человеческом лице, в том, что мы называем физиономией. Это все подсчитанная и воображаемая подгонка. Мол если нос не слишком торчит, бока в порядке, если уши не слишком большие, если волосы длинные… Это мираж обобщения. Люди думают, что определенные лица красивы, но, на самом деле, они таковыми не являются, математически равны нулю. Настоящая «красота», конечно, исходит от характера, а не от того, какой формы брови. Большинство женщин, которым я говорил, что они красивы… ужас, они выглядели как супницы.

ОБ УРОДСТВЕ

Не существует такой вещи как уродство. Есть вещь, называемая недостатком или дефектом, но внешнего «уродства» не существует…

ПОПКОРН И ОБЛОМ

Была зима, я умирал с голоду, пытаясь стать писателем в Нью-Йорке. Я не ел три или четыре дня. В конце концов, я сказал: «Куплю себе здоровый пакет попкорна». О Господи, я не ел так долго, что это было истинным наслаждением. Каждое зернышко, понимаешь, каждое зернышко было как стейк! Я жевал, а попкорн падал в мой пустой желудок. И мой желудок говорил: «СПАСИБО! СПАСИБО! СПАСИБО!» Я был в раю. И тут мне повстречались двое: «Черт возьми!» – сказал один другому, «Что это было?» – «Ты видел как вон тот парень ест попкорн? Это ужасно!». Так мне не дали насладиться оставшимся попкорном. Я задумался, что он имел в виду, говоря, что «это ужасно»? – Мне было райски хорошо. Может, я был немного грязноват… Они всегда могут обломать тебе кайф, ляпнув что-нибудь.

О ПРЕССЕ

Я из тех, на кого любят понападать. «Буковски омерзителен!» – это веселит меня, «Он ужасный писатель!» – и я улыбаюсь еще больше. Мне это нравится, я как бы кормлюсь на этом. Однажды кто-то сказал мне: «А знаешь, они преподают тебя в таком-то и таком-то университете» – у меня челюсть отвисла. Не знаю… быть настолько распространенным – это ужасно. Чувствуешь, что сделал что-то не так.

Я наслаждаюсь плохими вещами сказанными обо мне. Это увеличивает продажи и злит меня. Я не люблю, когда все хорошо, потому что я сам хороший. А злоба? Да, она дает дополнительное пространство. (Поднимает вверх палец на левой руке…) Ты когда-нибудь видел этот палец? (Палец выглядит застывшим в форме буквы «L»). Однажды ночью я сломал его, когда был пьян. Я не знаю как так получилось, но… я думаю, он разве что в неправильном положении. Но он классно работает с клавишей «а» на печатной машинке…

О СМЕЛОСТИ

Большинство так называемых смелых людей лишены воображения. Они не могут себе представить, что произойдет, если что-то вдруг пойдет не так. Настоящая отвага подавляет воображение, и заставляет людей делать то, что они должны делать.

О СТРАХЕ

Я ничего не знаю об этом. (Смеется)

О ЖЕСТОКОСТИ

Думаю, что жестокость часто неверно толкуется. Определенная жестокость нужна. В каждом из нас есть энергия, которая просится наружу. Думаю, что если эту энергию зажать, то мы сойдем с ума. Мир во всем мире, которого мы все так хотим, на самом деле не есть желанная цель. Что-то в нашем устройстве не позволяет этому осуществиться. Поэтому я люблю смотреть бокс, и поэтому в молодости я любил помахать кулаками в подворотнях. Жестокость иногда называют «достойным выплеском энергии», существуют «привлекательное сумасшествие» и «отвратительное сумасшествие». Жестокость существует в хороших и плохих формах. Так что, фактически… это бессмысленный термин. Просто не слишком делайте это за счет других, тогда всё будет нормально.

О БОЛИ

Когда я был ребенком, у меня были большие нарывы и меня сверлили. От этого ты становился устойчивее к боли. Как-то в поликлинике, когда меня иссверливали насквозь, кто-то заметил: «Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь был так спокоен под иголками». Это не храбрость – если ты получил определенное количество физической боли, то дальше ты становишься спокойнее – это развитие, приспосабливание.

О ПСИХИАТРИИ

Что получают пациенты? Они получают счёт.

Думаю, проблема между психиатром и пациентом в том, что психиатр следует книжке, пока пациент рассказывает, что жизнь сделала с ним или с ней. И даже если книжка может чем-то помочь, страницы в ней остаются одними и теми же, а каждый пациент немного отличается от предыдущего. Индивидуальных проблем больше чем страниц. Понимаешь? Слишком много сумасшедших людей, чтобы говорить: «с вас столько-то долларов за час, а когда прозвенит звонок – мы закончим». Только одно это может свести с ума еще не до конца свихнувшегося человека. Люди только начинают открываться, им становится лучше, как психиатр говорит: «Сестра, назначьте следующий сеанс» – это ненормально. Это воняет на весь мир. Этот парень хочет тебя трахнуть в задницу, вместо того, чтобы вылечить. Ему нужны только твои деньги. Когда звонит звонок, заходит следующий «псих». Чуткий «псих» поймет, когда прозвенит звонок, что его наебали. Не существует временных рамок в лечении сумасшествия, так же, как и не существует счетов за это. В большинство из психиатров, которые мне встречались, я сумел заглянуть чуточку глубже. Им слишком уютно… думаю, им всем слишком уютно. Пациенту хочется меньше безумства, а не еще больше. Ааааа! (вздыхает). ПСИХИАТРЫ ПОЛНОСТЬЮ БЕСПОЛЕЗНЫ!

О ВЕРЕ В БОГА

Вера хороша для тех, у кого она есть. Только не надо грузить этим меня. У меня веры в моего водопроводчика больше, чем в вечную жизнь. У водопроводчиков хорошая работа, они поддерживают сток дерьма.

О ЦИНИЗМЕ

Меня всегда обвиняли в цинизме. Я думаю, что цинизм – это как прокисший виноград. Цинизм это слабость. Это отвечать на «Всё идет не так! ВСЁ ИДЁТ НЕ ТАК!» – «Это не правда! Это не правда!» – понимаешь? Цинизм – это слабость, которая сдерживает тебя от того, чтобы справиться с тем, что происходит в данную минуту. Да, цинизм – определенно слабость, так же, как и оптимизм. «Солнышко светит, птички поют – так мило» – это тоже чепуха. Истина лежит где-то посередине. Что есть, то есть. Так что, если ты не готов это усвоить… плохи твои дела.

О МОРАЛИ

Ситуация может быть совсем не ужасна, но вот тот, кто судит, может превратить ее в сплошной ад. Думаю, люди переучились. Ты хочешь разузнать, что происходит с тобой, как ты будешь на это реагировать. Я сейчас произнесу странный термин… «добро». Не знаю, откуда оно берется, но я чувствую, что от рождения в нас есть какая-то частичка доброты. Я не верю в Бога, но я верю в эту «доброту», которая как стержень проходит сквозь нас. Её можно воспитать. Всегда происходит что-то волшебное, когда на автостраде, набитой машинами, кто-то вдруг освободит для тебя место, чтобы ты перестроился в другой ряд… Это обнадеживает.

ОБ ИНТЕРВЬЮ

Это сбивает с толку, как будто тебя за руку схватили. Так что я никогда не говорю всей правды. Я люблю поиграть и пошутить немного, поэтому я выдаю немного дезинформации, чтобы поразвлечься и наговорить чепухи. Если хотите узнать обо мне, никогда не читайте интервью. Это в том числе.

Примечания:

(1) – Луи-Фердинанд Селин (Louis-Ferdinand Cеline, 1894–1961) – французский писатель и доктор.

(2) – The National Enquirer – американский таблоид

(3) – Джэймс Тёрбер (James Thurber, 1894–1961), американский юморист и карикатурист.

(4) – Генрик Ибсен (Henrik Ibsen, 1828–1906), мегакрутой норвежский драматург.

Интервью. Эрнест Хемингуэй (1958)

2020-10-26T15:58:02.041Z

Эрнест Хемингуэй: о виски, собственном стиле, игре на виолончели и предназначении искусства.

Хемингуэя знают все. Знают, что был на свете писатель, предпочитавший пыльному кабинету палящее солнце Испании, трезвому образу жизни — вино, оседлости — постоянное движение вперед навстречу, как бы это избито не звучало, приключению. Хемингуэй никогда не сидел на месте. И в воображении каждого читателя можно найти портрет бородатого мужчины в свитере.

Но на самом деле мы знаем тексты, Хемингуэя мы знаем лишь частично. Мы не знаем, что он играл на виолончели, не знаем всех его разговоров с Паундом или Стайн, не можем сказать что чувствовал писатель, читая Шекспира или разглядывая полотна Босха. Не знаем как писались его романы.

В 1958 году Джордж Плимптон, один из редакторов The Paris Review, поговорил со стариком Хемом. Разговор зашел о тяжелой писательской доле, кумирах, выпивке и, конечно же, об айсберге.

— Вам доставляет удовольствие писать?

— Очень.

— Можете рассказать об этом процессе? Как вы работаете? Вы следуете четкому графику?

— Когда я работаю над романом или рассказом, я пишу каждое утро, как только на горизонте появляются первые лучи солнца. Никто не помешает тебе. Ты начинаешь писать. Ты читаешь, что написал ранее, и если ты остановился, зная, что будет дальше, ты продолжаешь. Ты пишешь до определенного момента, останавливаешься, думаешь над продолжением и пытаешься дожить до следующего утра, чтобы закончить начатое. Ты приступаешь в шесть утра и можешь продолжать до полудня. Когда ты останавливаешься — ты пуст, но в то же время ты полон чего-то, как будто во время влюбленности. Никто не мешает тебе, ничего не беспокоит. Ждать новый день довольно трудно.

— Можете ли вы не думать о своей работе, когда отходите от печатной машинки?

— Конечно. Но это требует необходимой дисциплины.

— Переписываете ли вы то, что оставили на столе вчера? Или позже, когда работа закончена?

— Постоянно, каждый день переписываю место, на котором остановился. Когда все закончено, есть еще один шанс исправить и переписать то, что попадет в печать. Последний шанс. И ты ему всегда благодарен.

— Сколько раз вы переписываете?

Х. — По-разному. Я переписывал концовку, последнюю страницу “Прощай, оружие!” тридцать девять раз, чтобы прийти к желаемому результату.

— Были ли какие-нибудь проблемы?

Х. — Подбор правильных слов.

— Перечитывание того места, на котором остановились, дает необходимые силы?

— Перечитывая такие места, находишь в себе силу работать дальше.

— Но иногда вдохновение вас полностью покидает?

— Разумеется. Но если ты остановишься, зная что будет дальше, то сможешь продолжить. Ты будешь в запале на следующий раз. И вдохновение придет.

— Торнтон Уайлдер говорит, что у писателя должны быть мнемонические правила, которыми писатель будет пользоваться каждый день. Он говорит, что вы однажды исписали двадцать карандашей.

— Я не думаю, что я когда-либо исписывал двадцать карандашей за раз. Хорошая дневная работа — семь number-two (обозначение степени твердости карандаша — прим. пер.) карандашей.

— Есть ли такие места, где лучше работается? Отель Ambos Mundos, должно быть, одно из таких мест, если исходить из ваших книг. Окружение как-нибудь влияет на работу?

— Ambos Mundos в Гаване — прекрасное место для работы. Эта Finca (жилой дом, усадьба по-испански — прим. пер.) превосходна, но я могу работать хорошо в любом вместе. Я могу писать везде, лишь бы телефон и посетители мне не мешали.

— Необходима ли вам эмоциональная стабильность, чтобы писать? Вы сказали мне однажды, что отлично пишете только, когда влюблены. Можете разъяснить этот момент?

— Хороший вопрос. Можно писать в любое время, когда никто не беспокоит тебя. Можно попытаться писать, игнорируя раздражителей. Но лучше писать, когда влюблен. Если вам понятно, то я не вижу смысла дальше объяснять.

— Что насчет финансового достатка? Может ли он повредить писательскому ремеслу?

— Если он придет довольно рано к тебе, когда ты любишь жизнь так же, как и свою работу, то он отнимет силы сопротивляться соблазнам. Однажды писательство станет твоим главным пороком и наслаждением, и только смерть остановит это. Финансовый достаток — большая помощь, которая позволяет ни о чем не беспокоиться. Беспокойство уничтожает способность писать. Плохое здоровье тем плохо, что вызывает беспокойство, угрожающее твоему бессознательному и уничтожающее твою душу.

— Можете ли вы назвать тот момент, когда решили стать писателем?

— Нет. Я всегда хотел им стать.

— Филип Янг в своей книге о вашей жизни выдвигает предположение, что тот сильный шок, который вы пережили из-за тяжелого удара миномета, сильно повлиял на вас как на писателя. Я помню, вы в Мадриде кратко прокомментировали этот тезис, признав его лживым. И продолжили, сказав, что ваш талант художника не приобретен, а врожден.

— По правде говоря, я плохо помню тот разговор в Мадриде. Но я помню, что сказал про книгу Янга о значении той травмы в моей жизни. Возможно, два сотрясения и трещина в черепе сделали меня безответственным в моих заявлениях. Я помню ваши слова, что я верил, будто талант писателя — это часть врожденного опыта. Из уст человека с сотрясением и трещиной это звучит несколько смешно, но я думаю, что это правда. Итак, давайте оставим это до следующей моей травмы, вы не против? Однако спасибо, что не вспоминаете имена близких людей, с которыми я был связан. Веселье разговора — в открытии чего-то нового, но часть такой несознательной беседы не должна быть напечатана, иначе ты будешь ответственен за эти слова. Возвращаясь к вашему вопросу, последствия ран сильно разнятся. Легкие раны, когда не сломана кость, — это легкий удар. Иногда они придают уверенности. Перелом кости или защемление нерва не идут на пользу писателям или кому-нибудь еще.

— Что вы считаете лучшей интеллектуальной разминкой для будущего писателя?

— Он должен повеситься, писать — это невероятно сложно. Затем он должен без всякого сочувствия отбросить самого себя, чтобы писать хорошо. В конце концов, он получит сюжет, который начинается с виселицы.

— Что насчет людей, ушедших в академики? Думаете ли вы, что огромное число писателей, удерживающих позицию нравственных учителей, пошли на компромисс с литературной карьерой?

— Смотря что вы подразумеваете под компромиссом. Компромисс в обращении с женщиной? Или с черновиком? Писатель, который пишет и поучает, должен уметь делать эти два дела одновременно. Множество хороших авторов доказало эту истину своими трудами. Я не занимался этим, но я восхищаюсь теми, у кого это получилось. Я склонен думать, что академическая жизнь могла бы отправить писателя в рутину отвлеченного опыта, которая замедлила бы его рост знаний о мире. А знания требуют от писателя большой ответственности, они делают его занятие более сложным. Попытка написать что-нибудь великое — это полноценная работа, хотя она и занимает пару часов в день. Писатель может быть хорошим, но хороший писатель хорошему писателю рознь. Важно иметь воду в колодце, но важнее регулярно черпать ее и ждать, пока она вновь наберется. Похоже, я ушел от вопроса, но, по правде говоря, он мне не интересен.

— Предложили бы вы молодым писателям поработать в газете? Была ли тренировка в Kansas City Star полезной для вас?

— В Star ты был вынужден учиться писать короткими, точными предложениями. Этот опыт будет полезен каждому. Работа в газете не навредит молодому писателю, а научит его писать быстро. Я извиняюсь за столь грязное клише. Однако когда вы задаете такие старые, избитые вопросы, вы должны быть готовы получить старые, избитые ответы.

— Однажды вы написали в Transaltic Review, что единственная причина работать журналистом — это деньги. Вы сказали: “Когда ты разрушаешь стоящие вещи своим словом, то получаешь за это деньги”. Считаете ли вы, что писательство — один из видов саморазрушения?

— Я не помню, когда написал такое. Это звучит глупо и вызывающе, но я попробую, не кусая себя за хвост, честно ответить. Я не думаю, что писательство — вид саморазрушения; а вот журналистика после определенного момента становится еженедельным саморазрушением для талантливого писателя.

— Вы считаете, что интеллектуальный дух компании других писателей важен для автора?

— Конечно.

— Чувствовали ли вы в двадцатых годах в Париже чувство единения с другими писателями и художниками?.

— Нет. Не было “чувства единения”. Мы просто уважали друг друга. Я уважал многих художников своего возраста и тех, кто постарше — Гриса, Пикассо, Брака, Моне (который был еще жив) — и нескольких писателей: Джойса, Эзру, Стайн…

— Чувствовали влияние выходивших в те года книг?

— После “Улисса” не чувствовал. Это было не прямое влияние. Но в те дни, когда книга, которую мы знали, была запрещена, мы были вынуждены за нее сражаться. Его работа все изменила и открыла нам путь вперед.

— Могли ли вы научиться писать у писателей? Вчера вы говорили, например, что Джойс не мог говорить о книгах.

— В компании единомышленников вы обычно обсуждаете книги других писателей. Хорошо, если писатели говорят мало о том, что написали сами. Джойс был великим, он не объяснял свои книги. Другие писатели, которых я знаю, понимали Джойса, просто читая его.

— Как видно, вы избегаете писательских компаний в последние годы. Почему?

— Это довольно сложно. Чем глубже уходишь в писательство, тем становишься более одиноким. Твои лучшие старые друзья умирают. Остальные уходят. Ты не видишь их, за исключением редких встреч, но ты пишешь: и чувствуешь ту самую связь с ними, какую чувствовал, когда вы в былые времена сидели за столиком в кафе. Получаешь комичные, полные непристойностей письма, и они так же хороши, как разговоры. Но ты одинок: у тебя есть работа, а времени в обрез. Растрачиваться на чувства в таком случае — грех, который нельзя искупить.

— Как на вас повлияли современники? Что в вас вложила Гертруда Стайн? Или Эзра Паунд? Или Макс Перкинс?

— Извините, но я в этом не разбираюсь. Мисс Стайн со значительными ошибками рассказала, как повлияла на меня. Для нее это было необходимостью после того, как она научилась у меня диалогам по “Фиеста. И восходит солнце”. Я очень любил ее. Для меня не было открытием, что учиться можно у кого угодно — живого или мертвого — но я не думал, что это так поразит Гертруду. На тот момент она уже и так отлично писала. Эзра был ужасным интеллектуалом, знавшим все на свете. Вам не скучно? Эти кухонные литературные сплетни тридцателетней давности противны мне. Они будут звучать по-разному из уст разных людей, но будут иметь определенную ценность. Проще и лучше — поблагодарить Гертруду за все, чему я научился, благодаря ее словам; сказать, как люблю ее; повторить, что Эзра — великий поэт и замечательный друг; сказать, что Макс Перкинс мне так близок, что я никогда не поверю в его смерть. Он никогда не просил править материал, за исключением непристойных слов, которые не напечатаешь. Слова убирали, но кое-кто знал, что было написано. Для меня он не был редактором. Он был мудрым другом и замечательным товарищем. Мне нравилось, как он носил свою шляпу, и как всегда странно двигались его губы.

— Кто ваша литературная предтеча?

— Марк Твен, Флобер, Стендаль, Бах, Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов, Эндрю Марвелл, Джон Донн, Мопассан, Киплинг, Торо, капитан Марриет, Шекспир, Моцарт, Кеведо, Данте, Вергилий, Тинторетто, Иероним Босх, Брейгель, Патинир, Гойя, Джотто, Сезанн, Ван Гог, Гоген, Иоанн Креста, Гонгора — целый день вспоминать. Это звучит, будто я демонстрирую свою эрудицию, но это не поза. И это не старый и глупый вопрос, а очень хороший, важный вопрос, требующий совестливого ответа. Я назвал художников, потому что у них я учился писать, как у писателей. Вы спросите: как это? Объяснение займет не один день. Я должен думать, что тот, кто изучает музыку, композиторов, поймет этот контрапункт.

— Вы когда-нибудь играли на музыкальных инструментах?

— Я играл на виолончели. Моя мать заставляла меня целый год заниматься музыкой. Она думала, у меня есть все шансы, но у меня не было и толики таланта. Мы играли камерную музыку: кто-нибудь приходил играть на скрипке, моя сестра играла на виоле, а мать — на пианино. Эта виолончель — я играл хуже всех на земле.

— Перечитываете ли вы тех, кого назвали? Твена, например?

— Без Твена можно обойтись два или три года. Он хорошо запоминается. Я перечитываю Шекспира каждый год, чаще “Лира”. Надеюсь, и вы такой.

— Читаю. В любую свободную минуту.

— Я всегда читаю книги — столько, сколько их есть. Приходиться сдерживаться, чтобы не прочесть их все.

— Вы когда-нибудь читали черновики?

— Можно хорошо вникнуть в проблему произведения, если знаешь автора лично. Несколько лет назад один мужчина обвинил меня в плагиате, утверждая, что я украл сюжет “По ком звонит колокол” из его киносценария. Он читал этот сценарий на одной вечеринке в Голливуде. Я был там, как он говорил; по крайней мере, там был парень по имени Эрни; и этого хватило для иска на миллион долларов. В то же самое время он судился с продюссерами Northwest Mounted Police и Cisco Kid за то, что они тоже украли у него сценарий. Мы встретились в суде. Он оказался обычным банкротом.

— Хорошо, мы можем вернуться к тому списку и взять кого-нибудь из художников — Иеронима Босха, скажем? Его кошмары, символичность далеки от вашего творчества.

— У меня были кошмары, у других людей — тоже. Но я их опускаю. Качество книги зависит от того, что автор намеренно в нее не включил. Когда писатель делает это неосознанно, то выглядит дураком.

— Значит ли это, что отличное знание работ из вашего списка поможет писать? Поможет ли оно разработать стиль?

— Это часть умения видеть, слышать, думать, чувствовать, часть умения писать. Никто не знает, как оно приходит, не знаешь и ты.

— Вы допускаете, что ваши романы символичны?

— Я полагаю, символы находятся там, где их находят критики. Если вы не возражаете, я не буду говорить о них. Писать книги довольно сложно, и хорошо, если тебя не просят их объяснять. Кроме того, объяснение отнимает хлеб у твоих читателей. Если пять или шесть человек поймут мою работу, то зачем мне вмешиваться? То, что вы найдете между строк, будет мерилом ценности вашего чтения.

— Еще один вопрос на эту тему: один из рекламных редакторов интересуется о параллели, найденной им в “И восходит солнце” между персонажами корриды и героями самого романа. Он указывает, что первое предложение говорит нам: Роберт Кон — боксер. Позже, во время desencajonada бык описан, как боксер, наносящий хуки и джебы. И как бык уступает, когда им управляют, так и Роберт Кон уступает Джейку, импотенту. Он видит Майка-пикадора, вновь напоминаю читателю о Коне. Рассуждения редактора продолжаются, он интересуется: было ли сознательным решением связать роман с трагическим течением боя быков?

— Звучит так, будто редактор слегка поехавший. Кто сказал, что Джейк был “импотентом”? Конечно, ему не доставало сил, но его хозяйство было целым и невредимым. Таким образом, он был способен на все виды чувств, но он не мог доводить их до конца: его раны были психические, а не физиологические, вот почему он не был импотентом.

— Такие вопросы, касающиеся тонких вещей, раздражают.

— Этот вопрос не приносит ни удовольствия, ни раздражения. Я до сих пор думаю, что писателю не стоит говорить о том, что он пишет. Он пишет для глаз, а не для диссертаций. Можете быть уверены, при первом прочтении вы охватите маленькую область, периферию произведения, но не увидите всей страны.

— Продолжая тему: я помню, вы предупреждали, что писателю опасно говорить о “work-in-progress”, ведь писатель может кое-что выболтать. Почему вы так думаете? Я спрашиваю об этом только потому, что многие писатели — Твен, Уайльд, Тербер, Стеффенс — полировали свой материал, читая их слушателям.

— Я не верю, что Твен читал кому-нибудь “Гекльберри Финна”. Если он это делал, то, возможно, его книги стоит называть плохими, а не хорошими. Уайльд, говорили люди, знавшие его, был, скорее, рассказчиком, а не писателем. Стеффенс говорил лучше, чем писал. В это сложно поверить. Если бы Тербер мог говорить так, как он пишет, он был бы величайшим собеседником. Я знаю человека, который лучше всех говорит о своем ремесле и обладает прекрасным языком — это Хуан Бельмонте, матадор.

— Можете сказать, какие усилия следует приложить, чтобы выработать свой собственный стиль?

— Это сложный вопрос, ответ на который займет пару дней и отобьет всякую охоту писать. Я уверен, то, что любители зовут стилем — всего лишь неизбежная неуклюжесть в попытке сделать что-то новое. Едва ли не все новые классики похожи на старых. Вначале видна лишь неуклюжесть, но затем она становится незаметной. Когда писатели показывают свою неуклюжесть читателям, те думают, что неуклюжесть — это стиль; затем они начинают копировать таких писателей. Это ужасно.

— Однажды вы написали мне, что простым условием любой литературы является поучительность. Применимо это к “Убийцам”, “Десяти индейцам”, “Сегодня пятница” (которые были написаны за один день) и к вашему первому роману “Фиеста. И восходит солнце”?

— Давайте посмотрим. “И восходит солнце” я начал в Валенсии, двадцать первого июля, на свое день рождения. Хедли, моя жена, и я перебрались туда пораньше, чтобы взять хорошие билеты к Ферии на двадцать четвертое июля. Каждый человек моего возраста уже написал по роману, мне же тяжело давался каждый абзац. Итак, я начал писать в день своего рождения, писал во время Ферии, по утрам в кровати, переехал в Мадрид, продолжил писать там. Ферию там не проводили, у нас была комната со столом, где я работал в роскошных условиях. Иногда я писал за столиком пивной Pasaje Alvarez, которая находилась на углу. В конце концов, погода стала слишком жаркой для писательства, и мы перебрались в Андай, в маленький дешевый отель, расположившийся на длинном пляже — там чертовски хорошо работалось. Потом мы приехали в Париж, где я закончил первый черновик после шести недель работы. Его я показал Натану Аску, писателю с весьма странным акцентом, и он сказал: “Хем, что ты подразумеваешь, говоря, что написал роман? Роман, ха. (русский язык не может передать того немецкого акцента, который “what” коверкает на “vaht” — прим. пер.)” Меня не расстроили слова Натана, и я стал переписывать книгу, продолжая путешествовать.

Рассказы, которые вы упомянули, я написал за один день в Сан Исидро. Сначала я написал “Убийц”, к которым неудачно приступал раньше. После обеда я лег в постель и написал “Сегодня пятница”. Я много выпил; возможно, был очень пьян; собирался написать около шести рассказов за один присест. Затем я оделся, прогулялся к Fornos, старому кафе, выпил кофе, вернулся обратно и написал “Десять индейцев”. Меня это огорчило, я глотнул бренди и лег спать. Забыл поесть, и кто-то из прислуги принес мне треску, небольшой стейк, жареную картошку и бутылку Valdepeñas. Женщина, державшая гостиницу, постоянно волновалась, что я недоедаю, вот и послала прислугу. Я помню, как сидел на кровати и ел, запивая красным вином. Прислуга сказал, что принесет еще бутылку, сказал, что синьора интересуется, буду ли я писать всю ночь? Я ответил “нет”, подумал, что пора бы и отдохнуть. Почему бы вам не попробовать написать еще что-нибудь, он спросил. Я ответил, что уже написал. Он сказал: “Нонсенс”. Вы можете написать еще шесть рассказов. Попробую завтра, сказал я. Попробуйте ночью, продолжил он. Зачем, по-вашему, старая женщина послала меня с едой?

Я устал, сказал я ему. Нонсенс, опять ответил прислуга (хотя он и не говорил слова “нонсенс”). Вы устали после трех коротких рассказов. Прочитайте мне один.

Оставьте меня. Как мне писать, когда вы здесь? Итак, я уселся на кровать, допил вино и подумал, какой я автор, если мой первый рассказ оправдал все мои ожидания.

— Как выглядит концепт рассказа в вашей голове? Тема, сюжет, персонажи меняются, когда вы движетесь вперед?

— Иногда ты знаешь сюжет. Иногда ты переделываешь его по ходу работы и не знаешь, каким он будет в итоге. Все меняется, покуда движется. Иногда движение настолько медленное, что его не видно. Но это не значит, что его нет.

— Работая над своими романами, вы четко придерживаетесь заранее установленному плану?

— Это была настоящая проблема во время написания “По ком звонит колокол”, которую я пытался решить каждый день. В принципе, я знал, что случится в романе дальше. Но я постоянно придумывал что-то новое.

— Были ли “Зеленые холмы Африки”, “Иметь и не иметь” и “За рекой в тени деревьев” короткими рассказами, которые переросли в романы? Если это так, то может писатель перейти от одной форме к другой, ничего не теряя?

— Нет, это не так. “Зеленые холмы Африки” — это не роман, но попытка написать абсолютно правдивую книгу, чтобы увидеть образ континента, дополняя его работой воображения. После окончания работы над “Холмами” я написал два коротких рассказа: “Снега Килиманджаро” и “Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера”. Я сочинил их под впечатлением от опыта, полученного от долгой охоты длиною в месяц, во время которой я пытался написать “Зеленые холмы”. “Иметь и не иметь” и “За рекой в тени деревьев” начинались, как короткие рассказы.

— Вам легко переходить от одной работе к другой, или вы предпочитаете сначала заканчивать то, что начали?

— Тот факт, что я отвлекаюсь от серьезной работы, чтобы ответить на эти вопросы, указывает на то, что я очень глупый. И я буду за это наказан. Не волнуйтесь.

— Как считаете, вы выдерживаете конкуренцию с другими авторами?

— Я не думал об этом. Я привык пытаться писать лучше, чем те мертвые писатели, которых я уважаю. Сейчас я просто пытаюсь писать лучше, чем могу. Иногда получается.

— Вам не кажется, что писательский талант тускнеет с годами? В “Зеленых холмах Африки” вы упомянули, что американские писатели в определенном возрасте становятся старыми ублюдками.

— Люди, знающие свое дело, должны терять голову в последнюю очередь. В этой книге, если вы посмотрите, я болтаю о американской литературе от лица моего австрийского персонажа, не лишенного чувства юмора. Я осторожно обставил этот разговор, не делая бессмертных заявлений. Но добрая часть этих выражений весьма хороша.

— Мы не говорили о персонажах. Персонажи ваших книг взяты из реальной жизни?

— Конечно нет. Некоторые — да. В основном ты выдумываешь персонажей, опираясь на свои знания и опыт других людей.

— Можете рассказать о процессе перехода персонажа из реальной жизни в книгу?

— Если бы я рассказал, то вышло бы неискренне.

— Делаете ли вы различие — как Форстер — между “плоскими” и “объемными” персонажами?

— Если вы описываете кого-то как фотограф, то портрет будет плоским. С моей точки зрения, это полный провал. Если ты составляешь портрет из своих знаний, впечатлений, то он окажется объемным во всех смыслах.

— К кому из ваших персонажей вы питаете особые чувства?

— Это слишком большой список.

— Нравится ли вам перечитывать свои книги, зная, что в них уже нечего не изменить?

— Я читаю их иногда, чтобы поднять настроение во время тяжелой работы. Я вспоминаю, что писать всегда тяжело, а порой невозможно.

— Как вы называете своих персонажей?

— Наилучшим образом.

— Вы делаете, связанные с ними заметки, когда пишите?

— Нет. Я пишу их после окончания работы. Порой их число доходит до сотни. Затем я избавляюсь от них. Иногда от всех.

— Но иногда вы выносите их в заглавие, если они соответствуют духу работы? “Холмы как белые слоны”, например?

— Да. Название приходит позже. Я встретил девушку в Prunier, где я лакомился устрицами перед обедом. Я знал, что у нее был выкидыш. Мы поговорили, не об этом, конечно же. По дороге домой я думал об этой истории, пропустил обед и весь день писал.

— То есть когда вы не пишите, вы постоянный наблюдатель, ищущий сюжеты и детали.

— Конечно. Когда писатель прекращает наблюдать, он исписывается. Но он не должен наблюдать осознанно. Возможно, в начале творческого пути — можно. Позже все, что он видел, становится огромной библиотекой знаний. Если это будет кому-нибудь полезно: я всегда пытаюсь писать по “принципу айсберга”. Семь восьмых глыбы — под водой. Эта часть скрыта. Если писатель пропускает что-то, чего не знает, то мы видим огромную дыру в произведении.

“Старик и море” мог разместиться на тысяче страниц, книга могла рассказать про каждого жителя деревни, про его рождение, жизнь, про то, какое он получил образование, про его детей и т.д. Это хорошо бы получилось у других писателей. Когда ты пишешь, ты ограничен тем, что было создано до тебя. Вот почему я попытался учиться писать по-новому. Сначала я попытался отсечь все лишнее, чтобы передать опыт читателю. Но это сложно, и я старался изо всех сил.

Мне жутко повезло, что я полностью передал этот опыт, как никто другой. Моя удача в том, что у меня были великолепный старик и великолепный мальчишка. Океан достоин старика. Мне чертовски везло. Я увидел самку марлина. Я написал об этом. Я увидел более пятидесяти кашалотов у поверхности воды, увидел, как в одного запустили гарпун и промахнулись. Я написал об этом. Все, что я узнал в рыбацкой деревне я перенес на бумагу. Твои знания — вот, что образует подводную часть айсберга.

— Арчибальд Маклиш сказал, что вы придумали свой метод передачи опыта, когда писали о бейсболе в “Kansas City Star”. Он говорил, что опыт заключен в мелких, интимных деталях, которые сознательно или бессознательно воспринимает читатель…

— Выдумка. Я никогда не писал о бейсболе в “Kansas City Star”. Арчи пытается вспомнить, как я учился в Чикаго в тысяча девятьсот двадцатом и искал малоприметные детали, способные вызвать эмоции: дальний игрок на поле, вскидывающий перчатку; скрип резиновой подошвы боксера; серый цвет кожи Джека Блэкберна, когда он приходит в движение; и другие вещи, которые я замечал, будто художник. Ты видишь странный цвет кожи Блэкберна и старые шрамы от бритвы, его танец со своим соперником. Такие моменты подводят тебя к его истории.

— Писали ли вы о том, что не чувствовали лично?

— Это странный вопрос. Вы говорите о физических чувствах? В таком случае ответ положительный. Писатель, если он хороший, не описывает. Он придумывает, озираясь на свой или чужой опыт, иногда опыт приходит неожиданно: из семьи или народа. Кто учит домашнего голубя летать, откуда у быка столько мужества, а у охотничей собаки такой нюх? Это развитие моей мысли, которую я высказал в Мадриде.

— Как избавиться от трагического опыта перед тем, как сесть за стол? Помните падение самолета в Африке?

— Зависит от опыта. От одной части ты уже избавился. Другая часть спрятана внутри. Я думаю, нет правил, как скоро можно писать об этом. Все зависит от человека и его умения восстанавливаться после травм. Бесспорно, крушение самолета пойдет опытному писателю на пользу. Он очень быстро поймет несколько очень важных вещей. Ему будет полезен этот урок выживания. Выживание и отвага — устаревшие, но очень важные слова; особенно для писателя. Писатели, умершие или ушедшие рано, всегда более любимы, чем те, кто продолжает рассказывать свои старые, долгие и скучные истории. Первые всегда понятны и человечны.

— Насколько сильно писателя должны беспокоить социально-политические проблемы его времени?

— У каждого должна быть своя совесть, и не должно быть никаких предписаний, как выражать ее. Читая политического автора, ты должен быть готов пропускать некоторые страницы. Множество продажных, так называемых писателей периодически меняют свои политические убеждения. Их это забавляет, но это также отражается на их политико-литературных статьях. Иногда они вынуждены переписывать свои взгляды… в спешке. Возможно, они гонятся за счастьем.

— Политическое влияние Эзры Паунда страшит сегрегациониста Каспера. Вы все еще убеждены, что поэта следует выпустить из госпиталя святой Елизаветы?

— Я считаю, Эзру должны выпустить и позволить ему писать стихи в Италии при условии, что он не будет заниматься политикой. Я был бы рад увидеть Каспера за решеткой. Великим поэтам не нужны девчачьи наставления, советы бойскаутов или чьи-то авторитеты. Я назову несколько имен: Верлен, Рембо, Шелли, Байрон, Бодлер, Пруст, Жид не должны быть ограничены в своем стремлении гримасничать перед моралью и этикой. Я уверен, нам понадобится десять лет, чтобы объяснить это Касперу.

— В ваших работах есть что-то дидактическое?

— Дидактика — слово, которое вышло из употребления, испортилось. “Смерть после полудня” — поучительная книга.

— Было сказано, что писатель обыгрывает одну-две идеи на протяжении всей работы. Можете ли вы сказать, что каждая ваша книга отражает одну-две идеи?

— Кто это сказал? Звучит слишком просто. Тот, кто сказал такое, возможно и носит в себе одну-две идеи.

— Хорошо, возможно, следует пойти другим путем: Грэм Грин сказал, что страсть дает книге единство системы. Вы сами сказали, что великий текст рождается из чувства несправедливости. Как вы считаете, важно ли писателю исходить из этого непреодолимого чувства.

— Мистер Грин имеет право делать такие заявления, которые я, к слову, не поддерживаю. Я не в состоянии делать такие обобщения. Писатель без чувства справедливости пускай редактирует школьные ежегодники для одаренных детей, но не подпускайте его к романам. Главный и необходимый подарок для любого хорошего автора — встроенный, ударопрочный shit-detector. Он будет радаром писателя, он был у всех великих.

— И напоследок главный вопрос к вам, как к талантливому писателю: в чем предназначение вашего искусства? Почему воспроизведение события вернее, чем само событие?

— Почему вы этим озадачены? По сравнению с тем, что произошло, что существует, с тем, что ты знаешь, твоя выдумка — это не повторение, а совершенно новое, правдивое и живое. И ты делаешь его живым, а если хорошо постарался, делаешь бессмертным. Вот почему ты пишешь. Ни по какой другой причине.

Факты. Владимир Маяковский

2020-10-26T15:40:28.162Z

В 13-летнем возрасте Владимир Маяковский стал сиротой. Его отец скоропостижно скончался вследствие заражения крови после того, как проколол палец иголкой. Это стало причиной того, что до конца своих дней поэт панически боялся разных, игл, булавок, невидимок и других подобных предметов.
Когда Владимир перешел в 5 класс, он был исключен из школы, так как мать больше не могла оплачивать его учебу.
Увлекшись идеологией марксизма, Владимир Маяковский был участником нескольких противозаконных деяний. За это его 3 раза арестовывали. При этом ни одного приговора в его адрес так и не было вынесено. Тем не менее, харизматичный поэт почти целый год провел в «Бутырке» из-за своего крутого нрава.
Музой поэта являлась Лилия Брик. Одно время он даже жил в одном доме вместе с ней и ее супругом.
Когда Владимир Маяковский прочел свою поэму о Ленине в Большом театре, публика аплодировала ему на протяжении 20 минут. Любопытно, что в театре тогда присутствовал и Иосиф Сталин.
Однажды побывав в Париже, Маяковский влюбился в эмигрантку Татьяну Яковлеву. Не добившись от нее взаимности, литератор отправился в цветочный магазин и, отдав весь гонорар за свою книгу, договорился за эти деньги еженедельно отправлять девушке цветы. Букеты продолжали приходить Татьяне и после смерти поэта. Интересно, что когда армия Гитлера оккупировала Францию, Яковлева начала продавать эти цветы, благодаря чему смогла спастись от голода.
Поэт придумал написание стихов в виде своеобразной лестницы. Его коллеги сочли это бесчестной уловкой. Тогда поэтам платили за количество строк, а не знаков в стихотворении. Однажды студент публично намекнул на корыстные мотивы «ломания» строк и спросил: «А правда, что вам за каждую строчку платят рубль?» Маяковский уже тогда объяснил, что это нужно для более четкого оформления ритма стиха, так как, по его мнению, традиционные знаки пунктуации недостаточно для этого приспособлены.

Прототип Остапа Бендера

2020-10-20T09:45:26.813Z

Это был человек-авантюра: ради денег притворялся гроссмейстером, потом пошел служить в уголовный розыск, сидел в лагерях за финансовые махинации, а после рисовал иконы для патриарха. Рассказав свои плутовские истории Ильфу и Петрову, Осип Шор стал прототипом «великого комбинатора» Остапа Бендера.

Осип Беньяминович Шор родился в юго-восточной части Украины, в городе Никополь. Свидетельство о рождении мальчика выдано Никопольским общественным раввином 30 мая 1899 года. В нем говорится, что у Брацлавского 2-й гильдии купеческого сына Беньямина Хаимовича Шора и жены его Куни Герцевны Бергер родился сын Осип. В семье Шоров это был уже второй ребенок. Первый, названный Натаном, родился в 1897 году.

В 1901 году Беньямин Шор внезапно скончался, и его жена вместе с сыновьями переехала в Одессу. В этом городе прошла молодость Осипа, которого друзья и знакомые звали на украинский манер Остапом. Учился Шор в той же мужской гимназии Илиади, которую у Ильфа и Петрова посещал «великий комбинатор». После ее окончания он поступил на физико-математический факультет Новороссийского университета, но вскоре бросил учебу. Куда больше его увлекали другие вещи: приключенческая литература, мечты о переезде в Бразилию – в связи с чем Осип любил одеваться во все белое, азартные игры и футбол. Кстати, о футболе. Сергей Уточкин, основавший в Одессе два любительских футбольных клуба, считал младшего Шора талантливым игроком и предрекал ему карьеру великого футболиста.

В 1916 году Осип перебрался в Петроград и поступил на механический факультет Технологического института. Вскоре вспыхнула февральская революция, затем все перевернула октябрьская. В городе начался голод, а Шор подхватил жуткий бронхит. Стало не до занятий. Горько пожалев, что оказался в сыром и промозглом городе на Неве, он поспешил на юг, в родную Одессу. Однако из-за царящего в стране хаоса путь домой растянулся почти на год.

За это время с Осипом случилось множество приключений. К примеру, в Козьмодемьянске Осип Шор решил подзаработать на местных любителях шахмат: представившись гроссмейстером в шахматном клубе, он собрал с игроков некоторую сумму и провел сеанс одновременной игры. Когда в «мастере» в середине сеанса раскусили плута, ему пришлось срочно ретироваться и спасаться от разъяренной толпы на лодке. Ильф и Петров в «Двенадцати стульях» превратили Козьмодемьянск в Васюки, но канву истории, рассказанную им впоследствии самим Шором, оставили практически без изменений.

К концу лета 1918 года Шор наконец добрался до Одессы. Город к тому времени пережил ужасную разруху. Власть менялась каждые три-четыре месяца. Балом правили налетчики, бандитские группировки, уголовники. «Грозой Одессы» слыл Мишка Япончик – прототип Бени Крика в произведениях Исаака Бабеля. С преступным элементом активно боролись. В одесском уголовном розыске работал старший брат Осипа – Натан. Правда, к тому времени он был больше известен под псевдонимом Анатолий Фиолетов – поэт-футурист, автор нашумевшего в 1914 году сборника стихов «Зеленые Агаты». Писатель Валентин Катаев в книге воспоминаний «Алмазный мой венец» указывает, что «брат футуриста» также начал работать в уголовном розыске и прослыл «блестящим оперативным работником».

Бандиты, которым Осип то и дело переходил дорогу, решили его убрать. Однако посланные на дело киллеры приняли за Шора его брата Натана – по крайней мере, так утверждает Катаев. 21-летний поэт был убит прямо перед собственной свадьбой – он собирался жениться на молодой поэтессе Зинаиде Шишовой. Осип, как красочно описывает Катаев, нашел убийц брата: «Всю ночь Остап провел в хавире в гостях у бандитов. Они пили чистый ректификат, читали стихи убитого поэта, плакали и со скрежетом зубов целовались взасос». Бандитов Шор наказывать не стал, но после случая с Натаном решил покончить с криминалистикой и ушел из уголовного розыска.

В 1922 году Осип, любивший представляться сыном турецкоподданного, переехал в Москву, где через своих старых друзей Юрия Олешу и Валентина Катаева познакомился с сотрудниками газеты «Гудок»: Ильей Ильфом и младшим братом Катаева Евгением Петровым. Он стал вхож в круг одесских литераторов, обживавших теперь столицу, и с удовольствием делился с ними историями своих похождений, полных курьезов и авантюр.Остап рассказывал, например, как во время своего затянувшегося путешествия из Петрограда в Одессу он ради заработков представлялся то пожарным инспектором, то художником.

Как пишет Катаев, «ироничный, громадный, широкоплечий», всегда готовый к острой шутке Шор передал великому комбинатору не только некоторые свои истории, но и черты. Даже внешность Осипа Ильф и Петров «сохранили в своем романе почти в полной неприкосновенности: атлетическое сложение и романтический, чисто черноморский характер».

Идея написать роман о погоне за бриллиантами, спрятанными в 12 стульях, принадлежит Катаеву. Свой замысел он подарил Ильфу и Петрову. Правда, если у Катаева главным героем был Воробьянинов, то у соавторов на первое место вышел Бендер. Книга была написана в 1927 году, а в следующем году – опубликована. Поразительно, но именно об этом времени жизни Осипа Шора известно меньше всего. Он будто уступил место своему прототипу.

В 1931 году, в год выхода в печать «Золотого теленка», Шор переехал из Москвы в Челябинск, где устроился снабженцем на строящийся в то время Челябинский тракторный завод. Там он проработал чуть больше года. Его личное дело не сохранилось, однако известно, что оно насчитывало 29 страниц – гораздо больше, чем дело любого другого сотрудника. Скорее всего, эти страницы содержат загадочные обстоятельства увольнения Осипа. Известно лишь, что за некие финансовые махинации против Шора возбудили уголовное дело. В наказание бывший инспектор уголовного розыска получил пять лет лагерей.

Точных сведений о том, что происходило с Шором после освобождения из лагеря, нет. Вновь его фигура возникает в воспоминаниях и документах во время Великой Отечественной войны. Внучатая племянница Шора Наталья Камышникова-Первухина пишет, что в 1941 году он получил направление в Среднюю Азию – должен был сопровождать эвакуированный московский зоопарк. По ее же словам, сразу после окончания войны Остап освоил искусство шелкографии и в течение нескольких лет изготовлял этим методом иконы для Троице-Сергиевой лавры. Дело это хоть и грозило опасностью нового тюремного срока, но приносило хороший доход. Однако, когда патриарху Алексию I донесли, что иконописец – еврей с репутацией авантюриста, этот «рынок» для Остапа оказался закрыт.

Некоторые сюжеты из жизни Остапа Бендера, придуманные Ильфом и Петровым, воплотились в судьбе Осипа Шора. К примеру, в конце 1950-х годов постаревший авантюрист женился на женщине, до боли похожей на мадам Грицацуеву. «Томная... украшенная ювелирными изделиями и густой косметикой, чрезвычайно пухлая особа лет тридцати пяти с темными восточными подглазьями», – так описывала жену Шора Камышникова-Первухина. Правда, в отличие от товарища Бендера, Шор не убежал от супруги, а прожил с ней 10 лет. Потом супруги разъехались. Осип, характер которого в старости, по воспоминаниям домочадцев, стал просто невыносим, остался доживать свой век в неуютной комнате коммуналки в одном из новых микрорайонов столицы.

Возможно, причиной разъезда с женой стало то, что Шор постоянно приводил в дом бывших зеков – кормил их, давал ночлег. По словам друга и ученика Осипа Шора, художника и шелкографа Виктора Иоэльса, бывший лагерник годами помогал семьям заключенных, спасал от беды часто малознакомых людей. «Не много было домов в Москве, куда можно было прийти переночевать, вернувшись из лагеря. Приходили почти чужие люди, оставались, иногда подолгу жили, пока он не устраивал их на работу, не находил им какую-нибудь возможность остаться в городе», – рассказывал Иоэльс о своем учителе.

Остап Шор умер в 1978 году, тогда же вышел роман-загадка Валентина Катаева «Алмазный мой венец». Благодаря этой книге история Остапа Шора как прототипа Бендера стала канонической. Катаев писал: «Остапа тянуло к поэтам, хотя он за всю свою жизнь не написал ни одной стихотворной строчки. Но в душе он, конечно, был поэт, самый своеобразный из всех нас. Вот таков был прототип Остапа Бендера».