Andrey Shental

A Fatal Cancelation In the Kingdom of Ebay

2024-03-15T12:38:39.915Z

The tragic story of a cyber-captain who was subjected to a lifetime revocation for a failed purchase and travelled to Silicon Valley. Instead of advanced capitalism there, he encountered an archaic feudal structure…

The other day I wanted to buy sandals that were only available on Ebay — one copy and the right size for me. As it turned out, my old account, which I had not used for about ten years, was blocked. It was almost impossible to get feedback. Ebay was blocked from user complaints by a sound-reflecting screen and bullet-proof Panzerglals. The chatbot offered to contact them through my account, but my account was blocked. Finally, after studying dozens of complaints and recommendations on forums, I tried to write through another company, Facebook. For this I had to dig through old SIM cards and addresses of rented rooms, but even after sending all the necessary information I received a negative response. A half-bot half-employee politely added that they knew the reason for my blocking, but would never reveal it to me.

At that moment, I felt a shamover, a slight shame + hangover, that anxious state when you wake up after a drunken party in absolute unconsciousness. Feeling tremors in my hands and a buzzing in my head, I started going through scraps of memories and unreasonably feared something terrible I might have done in my youth. What cyberstalking did I do ten years ago? What rules of the ebay community did I dare to violate? Whose digital security did I jeopardise? I remember that period of my life vaguely, vaguely and distantly, as if I were hungover. I think I was making a movie and buying an old film camera. I remember a problem with a money transaction. Paypal, a company formerly closely associated with ebay, froze a couple of hundred pounds in my account and would not transfer it to the seller. I called Silicon Valley for days, where they refused to tell me the fate of my money.

This feedback system, which is created by Ebay, Paypal and many other monopolies, can be characterised by the concept of "incastellamento" (incastellation). This term is used by historical science to describe the process of widespread construction of castles in Mediaeval Europe, which became a hallmark of feudalism. It is no coincidence that Peter Thiel, the inventor of the Paypal payment system, who is also known for his monarchical views, refers to this very socio-economic formation: "No founder or CEO has absolute power. It’s more like the archaic feudal structure. People vest the top person with all sorts of power and ability, and then blame them if and when things go wrong." Silicon Valley techno-giants, like mediaeval lords, establish their own jurisdictions, and when things go wrong, they hide like clams in the noise-proof shell of their fortresses.

Dragonstone is one of the castles of "Game of Thrones"

In Facebook messenger, I asked again whether my revocation was for life and whether there was anything I could do to reform myself in the future, because even criminals, I added, after serving their time, return to society, get a job and sometimes have families. The half-human half-robot repeated that my account was blocked forever, and there was no point in starting a new one, as all my attempts would be immediately stopped by the security service. The last time I decided to stand up for myself, I wrote to my match on Tinder, whose profile said "works at Ebay". But he too, after hearing my horror story, laughed and recommended using any other marketplace. Neither appeals to common sense nor sexual corruption could remove the locks. A bot from India and a match from Santa Cruz made me realise that my cancellation has no statute of limitations, no right of appeal, no public penance, no penal correction. It is a life sentence and irredeemable karma. Cancellation by Ebay is corporate fatal cancelling.

When faced with the impregnable fortress of the IT giant, I felt like the malenkiy chelovek, the small, unimportant and powerless man, a common figure in Russian 19th literature. An anonymous and unattainable bureaucracy decided my fate. In Russian novelist of Ukrainian origin Nikolay Gogol's “Dead Souls” there was a Captain Kopeikin, who lost an arm and a leg in the war with Napoleon. He went to St. Petersburg to pound the pavement of government offices and the palaces of high-ranking nobles in the hope of receiving compensation for his war injuries. The literary hero, who failed to reach the monarch's favour, looked at the inaccessible luxury, which was transmitted through the glass to the street and only intensified thanks to one and a half-sized mirrors. The excessive capital's wealth seemed to him something “oriental” because of its foreignness. In it he saw "Scheherazade fairyland", “the hanging gardens of Semiramis”, "Persia itself".

But imagine what would happen if I decided, like Captain Kopeikin, to go to a private audience with the founder of Ebay, Pierre Morad Omidyar. To fly in, hidden in the landing gear compartment, to find out why the hell I could not restore my account and buy my favourite sandals for the summer? I would have been greeted not by the ostentatious consumption of imperial St. Petersburg, but by the Protestant hypocrisy of modestly transparent modernist architecture. Thanks to the abundance of screens, the interior of this building would have immersed me in the flow of information, which, according to the design bureau NBBJ studio, reflects the transparency and horizontality of an IT-corporation. In reality, this immersive installation would have told me the following: "the state throws you around like a poodle over whom a cook has thrown a pail of water, ”from doorstep to doorstep, while the corporation throws you around from server to server. Hannah Arendt was right when she saw the origins of totalitarianism in bureaucracy!

Nevertheless, I would not despair and go to trample with my bare feet the capitals of his Excellency Pierre Morad Omidyar. And there I would see all the same things that once revealed themselves to the orientalising gaze of Gogol's veteran. The owner of ibay, who is not the richest of the IT billionaires, owns his own palace complexes, as his rank should be, but the functionality and laconism of his buildings, with which the aesthetic preferences of silicon Atlanteans are usually associated, are embellished with references to Arabian architecture. Ironically, what I would see in front of me is virtually the same “fairy-tale Scheherazade” described by Gogol. And it is not that much inferior to Putin’s alleged palace — all the same precious marbles and metal haberdashery. It is probably located in the flight zone, but it is protected from outsiders no less reliably. What's it to me that this fairy tale is more modest and somewhat more elegant than neoclassical phantasm? The west of Gelendzhik and the east of Nevada are equally distant from me. The good taste of the master, of which Russian liberal opposition dreams, will not restore justice in this bewildered world.

The Nevada villa of the founder and former president of ebay.

This transformation of capitalism, where platform billionaires monopolise all resources, is often described as neo-feudalism, both by critics on the centre (Joel Kotkin) and the left (Evgeny Morozov, Yanis Varoufakis, Jody Dean, etc.). In particular, Dean insists that the image of a non-capitalist world that is currently being broadcast by the mass culture of soap operas and video games should not be read as an alternative to capitalism, because such an opposition serves only to justify it. On the contrary, she argues, we should expose the neo-feudal tendencies within the existing economic order. We have long been living in a different system than before.

By definition, classical capitalism relied on private property, wage labour and commodity production. But under neo-feudalism, capital accumulation and concentration occurs less and less through the production of material goods and more and more through rents, credit and monetary speculation. A clear example from everyday life that Dean mentions is Uber and Airbnb: “One’s car isn’t for personal transport. It’s for making money. One’s apartment isn’t a place to live; it’s something to rent out”.

Such a confined world divides the world population into two main classes: a) techno-billionaires like Omidyar, these new lords, and b) ordinary internet users, i.e. countless peasants like you and me. Users are not proletarians of intellectual labour (or even the so-called "cognitariat"), but farmers who process new natural resources — seed data. We are like cyber serfs producing unique free content for the profit of our super-seniors, who in exchange for the information we receive feed us the lousiest and lowest quality advertising.

Traditional capitalism was supported by the bourgeois rule of law, which at least formally promised its citizens justice. What characterises the modern order is the desire of corporations to circumvent national laws by any means possible. For example, the economic weight of techno-giants allows them to evade taxes by violating state and municipal borders. Platform capital sets its own jurisdictions and executive authorities. This was the case under feudalism, when the landowner was the sole owner of the land.

In the parcellation of sovereignty, which so offends the leadership of semi-peripheral states like the Russian Federation, lies perhaps the fundamental difference between classical capitalism and its neo-feudal version. In the former case, it was purely a matter of economic pressure: each of you, we were told, had the right to change jobs or not to work at all. The landowner gives himself unique powers and rights and uses a method of extra-economic, legal coercion. He always leaves the cyber-peasant the right to leave the occupied land.

It is natural that such jurisdictions are governed by arbitrary bans imposed by social networks on their serfs. The decision is made by an artificial intelligence that is indifferent to semantic nuances or multiple meanings, by a small number of employees who may be driven by simple mood swings and sometimes by competitors who deliberately write complaints and denunciations against you. For example, when Instagram temporarily blocked my account without explanation, I was advised to write a complaint literally every day, so that one of them would happen to catch the eye of some lenient employee.

But while for some people ostracism is a matter of buying shoes or a personal diary, for others such a ban deprives them of years of collected subscriptions, sales channels, customer base and, in fact, the means of production. There are many captains and captainesses of the Kopeikins roaming the Internet: aggrieved Instagram sex workers, Facebook truth fakers, Twitter dissidents, Telegram terrorists, eBay tomb riders, and other online criminals and platform outcasts. All of them are hopelessly trying to restore their accounts or, trying to deceive the all-seeing eye of the security service, to create their avatars and start a righteous life from scratch.

A still from an early adaptation of Volker Schlöndorff's The Handmaid's Tale.

To justify this system of exclusion, neo-feudal corporations invoke moral ideals and the patronage of an imagined “community.” For example, his Excellency Omidyar, like a true enlightened monarch, appeals to his faith in humanity. In his own words, eBay has become a testament to the fundamental virtue of human nature. If you have offended the community and violated its sacred rules, you will not be told the reason for the blocking. A half-bot half-employee of Ebay explained to me that the truth is hidden behind seven seals in order to prevent you from breaking the law again. And this is a pure Kafkaesque device: I don't know what I've been convicted of and how I can justify myself. All I can do is to suffer from unreasonable anxiety, shame-mongering and paranoia, finding some immoral thought or criminal intent in my every action. Catholic ethics and the spirit of neo-feudalism.

In reality, all these moral communities are nothing more than individual users competing with each other for attention, seeing the rest of the world either as competitors or as a source of enrichment. All that binds them together is commodity exchange and strong ties of reputation economy. Such imaginary communities of buyers and sellers and subscribers, are taking root in the place of fragmented societies, defeated labour unions, precarious employment, and atrophied solidarity. Even though techno-moguls appeal to eternal and universal values, for them any community is nothing more than guilty serfs from whom they must collect a tax.

With the expansion of digital platforms, the logic of enrichment is permeating various spheres of life. However, my case of fatal censorship is surprisingly at odds with this trend. Despite capitalism's call to "enjoy even if you don't want to," ebay is literally denying its vassals the right to enjoy consumerism. As a result of the blocking, I cannot not only sell, but even purchase other people's stuff, with my savings, scans of documents, two-factor verification, and shipping address. Before the cancellation by Ebay, I was sure that a fundamental but unspoken principle of the bourgeois world order is the right to buy. The right to consume, which, contrary to humanist rhetoric, is more important than all other rights, including "human rights". (Even if you want to buy a forbidden good or service, the seller will be punished first of all). But the future that Ebay depicts is capitalism in reverse, capitalism with a minus sign. Money is not convertible into goods, consumption without the pleasure of buying. The logic of rent does not require use, but only subletting or resale.

But what can be done to counteract the limitless power of techno corporations other than digital detox and boycotting brands that have no effect whatsoever? If the community of sex workers can solidarise with each other against unjustified blocking on Instagram and emigrate to, say, the land of Onlyfans, what can blocked sellers and, even more so, Ebay buyers do? To whom can I complain that I can not get my sandals or resell my camera? It seems that such fatal censorship can only be answered by what Nietzsche called “Russian fatalism” — "t that fatalism without revolt which is exemplified by a Russian soldier who, finding a campaign too strenuous, finally lies down in the snow”.

As we know from the history of the publication of "Dead Souls," it was thanks to this small inset story that the work was completely cancelled by its censors. And the point was not so much the unattractive image of the generals or the mockery of the true attitude of the state to war veterans. unlike Gogol's other "little people," after all the humiliation experienced in St. Petersburg, Captain Kopeikin did not accept the idea of fatal humility. He decided to take revenge on the deaf bureaucracy by forming his own forest gang near the city Ryazan. Much later, our hero was resurrected again, but already in a 1934 screenplay by Mikhail Bulgakov. There, this character turned into a rebel whose gang grew to a detachment and rebelled against Soviet violent collectivisation. It is not surprising that he was censored here as well.

And what will Captain Kopeikin become in an unwritten novel of the twenty-first century? It is likely that this Captain Bitcoin (kopeika is currency unit used in some East European countries) will gather a transnational army of crypto-peasants, digital queer guerrillas, and retired post-soviet hackers and head to Silicon Valley to expropriate the castles of techno-oligarchs, publicise the offshore assets of Randian IT-Atlases, and nationalise the jurisdictions of cyber-monarchs.

фатальная отмена в королевстве ebay

2021-04-20T16:41:46.717Z

трагическая история кибер-капитана копейкина, который за неудачную покупку был подвергнут пожизненной отмене и отправился в кремниевую долину. вместо передового капитализма там он встретил архаичную феодальную структуру

на днях я хотел приобрести сандалии, которые остались только на ибэе — в одном экземпляре и подходящего мне размера. как выяснилось, мой старый аккаунт, которым я не пользовался порядка десяти лет, был заблокирован. получить обратную связь оказалось практически невозможно. ибэй загородился от пользовательских жалоб звукоотражающим экраном. связаться предлагалось через аккаунт — но мой аккаунт заблокирован. наконец, изучив на форумах десятки жалоб и рекомендаций, я попробовал написать через другую компанию — фейсбук. для этого мне пришлось перерыть старые симкарты и адреса съемных комнат, но даже после отправки всей необходимой информации я получил отрицательный ответ. полубот-полусотрудник вежливо добавил, что ему известна причина моей блокировки, но он ни за что мне ее не раскроет.

в этот момент я почувствовал легкий шеймовер (shame + hangover) — то тревожное состояние, когда после пьяной вечеринки просыпаешься в абсолютном беспамятстве. ощущая в руках тремор, а в голове гул, я начал перебирать обрывки воспоминаний и беспричинно бояться чего-то ужасного, что мог натворить в годы своей юности. какую же кибер-махинацию я совершил десять лет назад? какие правила сообщества ибэй я посмел нарушить? чью цифровую безопасность я поставил под угрозу? тот период своей жизни я помню смутно, скомкано и отдаленно, словно в похмелье. кажется, тогда я снимал фильм и покупал себе старую пленочную камеру. я припоминаю проблему с денежной транзакцией. компания пэйпал, ранее тесно связанная с ибэем, заморозила на моем счету пару сотен фунтов и не хотела переводить продавцу. несколько дней я звонил в кремниевую долину, где мне отказывались сообщать о судьбе моих денег.

такую систему обратной связи, которую создают ибэй, пэйпал и многие другие монополии, можно охарактеризовать понятием «озамкование» (incastellamento). этим термином историческая наука описывает процесс повсеместного возведения замков в средневековой европе, ставшим отличительной чертой феодализма. ведь неслучайно, что питер тиль, изобретатель платежной системы пэйпал, известный кроме того монархическими взглядами, обращается именно к этой общественно-экономической формации: «ни основатели, ни гендиректора не имеют абсолютной власти. это скорее похоже на архаичную феодальную структуру. сначала человека наделяют всякого рода полномочиями и правами, а потом, когда что-то идет не так, возлагают на него всю ответственность». техногиганты из кремниевой долины, подобно средневековым сеньорам, учреждают свои юрисдикции и в случае, когда что-то идет не так, скрываются, как моллюски, в шумозащитном панцире своих крепостей.

драконий камень — один из замков «игр престолов»

в мессенджере фейсбука я поинтересовался еще раз, является ли моя отмена пожизненной и могу ли я что-либо сделать, чтобы исправиться в будущем? ведь даже уголовные преступники, добавил я, отсидев свой срок, возвращаются обратно в общество, устраиваются на работу и порой обзаводятся семьями. на это получеловек-полуробот повторил, что мой аккаунт заблокирован навсегда, а заводить новый не имеет смысла, так как все мои попытки будут мгновенно пресечены службой безопасности. последний раз я решил постоять за себя, написав мэтчу на тиндере, в чьем профайле было указано «работает в ибэй». но и он, выслушав мою ужасную историю, посмеялся и рекомендовал воспользоваться услугами любого другого маркетплейса. ни апелляция к здравому смыслу, ни сексуальная коррупция не смогли снять блокировки. бот из индии и мэтч из санта-круз дали мне понять, что моя отмена не имеет срока давности, права обжалования, публичного покаяния, пенитенциарного исправления. это пожизненное наказание и неискупимая карма. отмена ибэем — это корпоративный фатальный кэнселинг.

кадр из «рассказа служанки» — сериале о теократическом неофеодальном будущем америки

столкнувшись с неприступной крепостью айти-гиганта, я почувствовал себя самым что ни на есть маленьким человеком. мою судьбу решила анонимная и недостижимая бюрократия. помните, у гоголя в «мертвых душах» был капитан копейкин, потерявший в отечественной войне руку и ногу? он отправился в петербург обивать пороги государственных инстанций, а также дворцы высокопоставленных вельмож в надежде получить компенсацию за военные травмы. литературный герой, который так и не смог достучаться до монаршей милости, поглядывал на недоступную роскошь, которая сквозь стекла транслировалась на улицу и лишь усиливалась благодаря полуторасаженным зеркалам. избыточное столичное богатство из-за своей чужеродности казалось ему чем-то восточным. в нем он углядел «сказочную шехеразаду», «семирамиду», «персию целиком».

но, вообразите себе, что было бы, если бы я решил, подобно капитану копейкину, отправиться на личную аудиенцию к основателю ибэя пьеру мораду омидьяру. прилететь, спрятавшись в отсеке для шасси, чтобы разобраться, почему я не могу, черт побери, восстановить свой аккаунт и купить себе на лето полюбившиеся мне сандалии? штаб-квартира ибэй в кремниевой долине встретила бы меня не показным потреблением имперского петербурга, но протестантским лицемерием — скромной прозрачностью модернистской архитектуры. благодаря обилию экранов интерьер этой постройки погрузил бы меня в потоки информации, которые, согласно задумке дизайнерского бюро nbbj studio, отражают транспарентность и горизонтальность айти-корпорации. на самом же деле вся эта иммерсивная инсталляция сообщила бы мне следующее: «нам не важны твои личные побуждения, андрей, человек не более чем сумма своих прошлых транзакций. не стереть тебе цифрового следа — от судьбы не уйдешь». государство швыряет тебя, как пуделя, облитого водой, от порога к порогу, а корпорация — от сервера к серверу. ведь права была, получается, ханна арендт, увидевшая в бюрократии истоки тоталитаризма!

штаб-квартира ebay main street

тем не менее, я бы не отчаялся и направился попирать босой ногой капиталы его высокопревосходительства пьера морада омидьяра. и там бы я увидел все то же самое, что когда-то открылось ориентализирующему взгляду гоголевского ветерана. владелец ибэя, не самый богатый из айти-миллиардеров, владеет, как и следует его чину, собственными дворцовыми комплексами. но функциональность и лаконичность его построек, с которой обычно ассоциируются эстетические предпочтения кремниевых атлантов, украшена отсылками к арабской архитектуре. по иронии, передо мной явилась бы практически все та же «сказочная шехеразада», описанная гоголем. и не то чтобы уж сильно она уступает предполагаемому дворцу путина — все те же драгоценные мраморы и металлические галантереи. вероятно, расположена она в полетной зоне, но оберегается от посторонних не менее надежно. и что мне с того, что выполнена вся эта сказка скромнее и несколько изящнее нежели неоклассический фантазм? что геленджикский запад, что восток из штата невада — одинаково далеки от меня. хороший вкус не восстановит справедливости в этом озамкованном мире.

невадская вилла основателя и бывшего президента интернет-аукциона ebay

засевшая в средневековых крепостях техно-олигархия из кремниевой долины обладает не только сверхбогатством, но и сверхвластью. такая трансформация капитализма, где платформенные миллиардеры монополизируют все ресурсы, часто описывается как неофеодализм — причем как критиками справа (джоэль коткин), так и слева (евгений морозов, янис варуфакис, джоди дин и пр.) в частности дин настаивает, что образ некапиталистического мира, который сегодня транслирует массовая культура сериалов и видеоигр, не стоит считывать как альтернативу капитализму, ведь подобное противопоставление служит лишь его оправданию. наоборот, считает она, нам следует разоблачать неофеодальные тенденции внутри существующего экономического порядка. мы давно живем не в той системе, что прежде. перед нами нечто гораздо хуже, чем старый добрый капитализм.

согласно определению, классический капитализм опирался на частную собственность, наемный труд и товарное производство. но при неофеодализме накопление и концентрация капитала происходит все меньше за счет производства материальных благ и все больше за счет чистой ренты, кредитования и денежных спекуляций. наглядный пример из повседневности, который приводит дин, это убер и аирбнб: «ваша машина предназначена не для личного передвижения — она должна зарабатывать деньги. ваша квартира — это не место проживания, а собственность, которую можно сдавать в аренду».

такой озамкованный мир делит мировую популяцию на два основных класса: а) техномиллиардеров вроде омидьяра, этих новых лордов, и б) простых интернет-пользователей, то есть бесчисленных крестьян таких, как мы с вами. пользователи вовсе не пролетарии умственного труда (и даже не так называемый«когнитариат»), но именно землепашцы, которые обрабатывают новые природные ресурсы — посевные данные. мы как кибер-крепостные производим уникальный бесплатный контент для прибыли своих супер-сеньоров, которые в обмен на полученную информацию скармливают нам самую паршивую и низкопробную рекламу.

традиционный капитализм заручался поддержкой буржуазного правового государства, которое хотя бы формально обещало своим гражданам справедливость. что характеризует современный порядок, так это стремление корпораций обходить национальные законодательства всеми возможными методами. так, например, экономический вес техногигантов позволяет им уходить от налогов, нарушая государственные и муниципальные границы. платформенный капитал задает свои собственные юрисдикции и исполнительные власти. именно так было при феодализме, когда землевладелец определял устав и его исполнение внутри своего надела. с тем лишь различием, что сегодня он не связан с конкретной географией, но представляет собой транснациональную фрагментарную чересполосицу: фейсбук, гугл, амазон, фейсбук, гугл и т.д. этот принцип получил в исторической науке название «парцелляция», то есть расчленение законодательства.

в парцелляции суверенитета, которая так задевает руководство полупериферийных государств вроде россии, заключается, пожалуй, фундаментальное различие между классическим капитализмом и его неофеодальным изводом. в первом случае речь шла исключительно об экономическом давлении: каждый из вас, говорили нам, имеет право поменять работу или же вовсе не работать. землевладелец наделяет себя уникальными полномочиями и правами и использует метод внеэкономического, правового принуждения. он всегда оставляет кибер-крестьянину право покинуть насиженную землю или выбрать себе по душе другую платформу. но такой выбор еще более условен и иллюзорен. вспомните пресловутые terms and conditions, рядом с которыми вас просят поставить невинную галочку. конечно, вы можете отказаться. но если вы не согласитесь предоставить своему феодалу личные данные, вы не сможете не только зарабатывать деньги или искать работу, но даже просто общаться со своими друзьями и родственниками. без согласия с законодательством своего феодала вы — аутло цифрового мира.

закономерно, что подобные юрисдикции управляются произвольным баном, который накладывают социальные сети на своих крепостных. решение принимает искусственный интеллект, безразличный к семантическим оттенкам или многозначности, немногочисленные сотрудники, которыми может руководить простые перепады настроения, а иногда и конкуренты, нарочно строчащие на вас кляузы и доносы. в основе выносимых судебных решений — волюнтаризм, случайность, удача и двойные стандарты. например, когда инстаграм без объяснения причины временно заблокировал мой аккаунт, мне рекомендовали писать жалобы буквально каждый день, чтобы по счастливой случайности одна из них попалась на глаза какому-то снисходительному сотруднику.

но если для кого-то остракизм — это вопрос приобретения обуви или личного дневника, то для других подобный бан лишает годами собранных подписок, каналов сбыта, клиентской базы и по сути средств к производству. в интернете бродит множество капитанов и капитанок копейкиных: обиженные секс-работники инстаграма, фальсификаторы правды фейсбука, твиттер-диссиденты, телеграм-террористы, расхитители ибэя и другие онлайн-уголовники и платформенные изгои. все они безнадежно стремятся восстановить свои аккаунты или, пытаясь обмануть всевидящее око службы безопасности, создать свои аватары и начать с нуля праведную жизнь.

кадр из ранней экранизации «рассказа служанки» фолькера шлендорфа

чтобы оправдать такую систему исключения, неофеодальные корпорации ссылаются на нравственные идеалы и протекцию некоего воображаемого «сообщества». например, его высокопревосходительство омидьяр, как настоящий просвещенный монарх, апеллирует к своей вере в человечество. по его собственному выражению, ибэй стал «свидетельством фундаментальной добродетели человеческой природы». поэтому первым инструментом управления становится спекуляция коллективным характером воли. например, в случае если на вас несколько раз пожаловался другой инстаграмер, вам следует связаться с ним напрямую и уговорить отозвать эту жалобу.

еще эффективнее происходит манипуляция чувством вины и греховности. если вы оскорбили сообщество и нарушили его священные правила, вам не назовут причину блокировки. полубот-полусотрудник ибэя пояснил мне, что истина сокрыта за семью печатями ради того, чтобы предотвратить повторное нарушение закона. а это уже чистый прием из кафкианского мира: я не знаю, за что осужден и как я могу оправдаться. все что мне остается, это мучаться в беспричинной тревоге, шеймовере и паранойе, находя в каждом своем действии некий безнравственный помысел или преступную интенцию. католическая этика и дух неофеодализма.

на самом же деле все эти высоконравственные комьюнити не более чем соревнующиеся друг с другом за внимание индивидуальные пользователи и пользовательницы, видящие в остальном мире либо конкурентов, либо источник обогащения. все, что их связывает — это товарообмен и прочные узы репутационной экономики. такие воображаемые сообщества покупателей и продавцов, подписчиков и подписантов хорошо приживаются на месте разобщенного социума, разгромленных профсоюзов, прекарной занятости и атрофированной солидарности. и пускай техномагнаты взывают к извечным и универсальным ценностям, для них любое сообщество — не более чем повинные крепостные, с которых следует сдирать оброк.

с экспансией цифровых платформ логика обогащения проникает в различные сферы жизни. однако мой кейс фатального кэнселлинга удивителен тем, что идет вразрез в этой тенденцией. несмотря на призыв капитализма «наслаждаться, даже если ты не хочешь», ибэй буквально лишает своих вассалов права получить удовольствие от консюмеризма. в результате блокировки я не могу не только продать, но даже приобрести чужие вещи, имея для этого сбережения, сканы документов, двухфакторную верификацию, адрес доставки. до отмены ибэем, я был уверен, что основополагающий, но негласный принцип буржуазного мироустройства — есть право покупки. право потреблять, которое вопреки гуманистической риторике, важнее всех прочих прав, включая «права человека». (ведь даже если ты хочешь купить запрещенный товар или услугу, в первую очередь наказан будет продавец). но будущее, которое рисует ибэй, это капитализм наоборот, капитализм со знаком минус. деньги не конвертируемые в товар, потребление без удовольствия от покупки. ведь логика ренты по сути не требует пользования, а только субаренды или перепродажи.

но что можно противопоставить безграничной власти технокорпораций кроме цифрового детокса и бойкотирования брендов, не имеющих ровно никакого эффекта? если сообщество секс-работников может солидаризоваться друг с другом против беспричинных блокировок в инстаграме и эмигрировать, скажем, в землевладение онлифэнс, то что могут сделать заблокированные продавцы и, тем более, покупатели ибэя? кому мне пожаловаться, что я не могу завладеть сандалиями или же перепродать свою камеру? кажется, на такой фатальный кэнселлинг можно ответить лишь тем, что ницше называл «русским фатализмом» — «тем безропотным фатализмом, с каким русский солдат, когда ему слишком в тягость военный поход, ложится наконец в снег». как если бы капитан копейкин бы молча залег на бранном поле и принял как данность гибель от кровопотери.

как мы знаем из истории публикации «мертвых душ», именно благодаря этой небольшой вставной повести произведение было целиком отменено его цензорами. и дело было не столько в неприглядном образе генералитета или же высмеивании истинного отношения государства к ветеранам войны (что легко представить в современных российских реалиях). в отличие от других «маленьких людей» гоголя после всех испытанных унижений в петербурге капитан копейкин не принял идею фатального смирения. он решился отомстить глухой бюрократии, собрав под рязанью собственную лесную шайку. значительно позже наш герой снова воскрес, но уже в киносценарии михаила булгакова 1934 года. там этот персонаж превратился в повстанца, чья банда разрослась до отряда и восстала против советской коллективизации. неудивительно, что и тут он был подвергнут цензуре.

а каким же станет капитан копейкин в ненаписанной повести XXI века? вероятно, такой капитан биткоинов соберет транснациональную армию крипто-крестьянок, цифровых квир-партизан и отставных постсоветских хакеров и направиться в кремниевую долину ради экспроприации замков техно-олигархов, обобществления офшоров айти-атлантов и национализации юрисдикций кибер-монархов.

остальные тексты можно найти в моем телеграм-канале

LE FUTUR: будущее, прощай!

2020-07-12T14:39:41.938Z

подарок «воля к власти»

некролог «магазину удивительных вещей», ставшему опорой восходящего класса эффективных топ-менеджеров

часто говорят, что будущее закончилось. не само будущее время — время идет вперед и будет идти дальше. имеется ввиду та ускользающая темпоральная структура, в которую были вложены обещания и надежды. эпоха, полная представлений о том, что «потом» будет хоть немного лучше, чем «сейчас». все комментаторы сходятся в одном — мы безнадежно утратили это ощущение.

но когда закончилось будущее? можем ли мы точно датировать его смерть? произошло ли это во время мирового экономического кризиса 2008 года, когда были похоронены надежды неолиберализма? или же когда консервативный поворот 2014 года превратил российскую культуру в эскаватор прошлого? а может в 2020 году, когда все стали снова пророчить конец времен?

но несмотря на то, что будущность — как и любая другая темпоральная структура — отмирает постепенно, мы можем с уверенность констатировать точную дату ее смерти. это случилось в 2015 году. именно тогда официально закрылся «магазин удивительных вещей» с говорящим названием le futur.

магазин le futur — не был простым магазином, но манифестировал идеологию нового восходящего класса. и как это свойственно любой идеологии, интересы определенной группы он выдавал за всеобщие. тогда, в годы углеводородного экстаза, представление о беззаботном грядущем мире, сформулированное его провозвестниками, было поддержано и самим президентом. к нынешнему году, как утверждалось в официальном прогнозе, россияне должны были в среднем получать 2700 долларов в месяц, иметь не менее 100 квадратных метров на семью из трех человек, а средний класс должен был составлять более половины населения. все эти тезисы обязывалась претворить в реальность новая армия бизнесменов, топ-менеджеров, управляющих частных компаний и технократов. а горизонт их воображения о нашем общем будущем — определила торговая сеть с узнаваемым оранжевым логотипом.

отступление (об идеологии подарка)

любой магазин, специализирующийся на подарках, основан на экономической модели сбыта избыточного товара, где его минимальная или нулевая потребительская стоимость ни от кого не скрывается. (свое недавнее выступление в вышке основатель сети le futur назвал «как заработать денег на вещах, которые никому не нужны»). появление подарка как самостоятельной формы товара и специализированных сетей его дистрибуции — возможен в обществе, где удовлетворены все базовые потребности. только тогда капитал смело шагает дальше и занимает сферы, прежде считавшиеся духовными (досуг, увлечения, коммуникация, отношения), осуществляя их последовательное овеществление в самом буквальном смысле. когда у сытого среднего класса российских городов-миллионников появилось, казалось бы, действительно все, что необходимо для комфортного быта — от посудомоечной машины до яйцерезки в зависимости от их дохода — магазины подарков стали действовать как своеобразные предметные психоаналитики, показав, что желания никак не соотносятся с потребностями. индустриальный подарок выступил как заранее овеществленный субститут человеческих отношений.

подарочная фигурка философа вальтера беньямина

в отличие от обычных товаров, индустриальные подарки вроде hallmark обладают большим социальным капиталом. они переоформляют существующие отношения — институционализируют дружбу и другие общественные связи, а также они дисциплинируют наши чувства. в капиталистическом обществе они оплакивают утрату истинных эмоций и лишь очередной раз утверждают коммерциализацию любых отношений. появление их в россии — неотрывно от новой корпоративной культуры, поддерживающей мягкую субординацию и показную общительность. благодаря подарку подчиненный и работодатель заключили перверсивный пакт, навсегда закрепляющий процесс найма как исключительно добровольный и демократичный. за то, что работодатель возвращает офисному работнику мизерную долю его прибавочного продукта в виде заработной платы, последний отчисляет из нее малую часть обратно — на подарок своему боссу. поэтому вместо обеспокоенности своими правами, подчиненный должен быть сомневаться лишь в достаточной лояльности своей компании. так же и подарки коллегам вскладчину служат для поддержания того, что стало определяться как «тимбилдинг». на вакантном месте советской коллективности, они культивировали новое для постсоветского общества чувство единения, единодушия и работы за идею, где превращение всей коммуникации в отчуждение должно было раствориться в бесчисленных рабочих чатах вотсапа. поэтому подарок в этой новой культуре призван скрывать тот факт, что у многих офисных сотрудников — говоря языком итальянских марксистов — все их человеческое владение коммуникацией оказалось сведенными к наемному труду.

но индустриальный акт дарения это не только жест цементации связей. получатель подарка — субъект работы воображения подносителя, который заверяет получателя в его статусе. получения подарка — своего рода форма признания. когда друзья дарят интеллектуалу книги, которые он никогда не прочитает, они как бы говорят ему самому от его же лица «ах, какой же я умный, подарить мне можно только книгу!» и даже подарок-шутка, купленный в магазине «смешные цены» или fixprice — который как бы нарочно профанирует весь подарочный церемониал, — утверждает адресата в символическим высоком статусе человека, который выше условностей культуры подарка. он или она ценит сами связи или подчеркивает факт их овеществления.

топология постсоветского подарка

но какого субъекта производил или воплощал le futur, когда культура подарка еще не была так бессовестно обесценена? исторически, постсоветскую культуру индустриального подарка сформировала первая и самая популярная сеть «красный куб», основанная в переломном 1998 году. обанкротившись спустя два десятилетия под натиском e-commerce, она же одновременно и похоронила сферу подарка, купленного на специализированном оффлайн прилавке. эта самая популярная подарочная сеть пыталась стать синонимичной подарку как таковому через нейтральность и многосторонность своего товара: неслучайно ее символом был геометрический куб — феноменологическая первооснова коммерческого жеста дарения.

через отличие от такого «первоподарка» формулировали свою идентичность другие магазины и сети. «брюссельские штучки» импортировали эстетические категории нового мещанства — китч, кьют и тви. популяризируя эстетику искусственного состаривания, они перекодировали советское рукоделие в европейское хобби. внутрь позднесоветского модернизма, деградировавшего в клеенку и дсп, внедрялись анахроничные кракелюры, кружево, брашированное дерево, прованс, так что целевая аудитория — беззаботные домохозяйки приобретали для себя альтернативную родословную. «путь к себе» и «белые облака» — заполняли субкультурную нишу постсоветских духовных поисков на месте несостоявшегося в полной мере проекта нью-эйджа. субъект, окрыленный богоискальческой литературой, ароматическими палочками или каким-нибудь эзотерическим сувениром, как бы возносился и над отмирающим советским и над зарождающимся посконным православным, обретая внеисторическую и трансконфессиональную мудрость. сеть «бюро находок», наоборот, играла на ностальгии по советскому. устаревшие технические носители покрывались современными лакокрасочными материалами, пересобирались заново из запчастей и, утратив функционал, превращались в пошлый ассамбляж. другие — в духе времени обыгрывали языковые и бюрократические клише, обслуживая слои обедневшей, но сохранившей за собой право на некоторое остроумие интеллигенции.

подарок «жующая копилка»

однако le futur бескомпромиссно противопоставил себя всем остальным подарочным магазинам. он стал первым концептуально выверенным ритейлером, ориентированный на популярное тогда слово «хайтек» — вроде американских классических магазинов sharper image или brookstone, торговавших «техническими» подарками. и хоть они предлагали прежде всего инновации для дома, в отличие от «магазина на диване» (с которым, как ни странно, его вполне законно сравнивать) он был ориентирован не на улучшение репродуктивного труда (то есть невидимого труда домохозяек), но исключительно на нематериальный производительный мужской труд. говоря языком гендерных исследований, le futur формировал восходящую гегемонную маскулинность — прогрессивную и экспертную мужественность благородных коммерсантов. он активизировал зеркальные нейроны бизнесменов, заточенные под определенную геополитику, — желание российских мужчин воспроизвести западный капитализм своим собственным образом жизни. и если одним из ключевых измерений канонической маскулинности 2000-х было престижное, демонстративное (но все-таки избирательное) потребление, то le futur как никто иной снабжал эту модель необходимой атрибутикой.

в своей канонической форме нулевых le futur был ориентирован на обеспеченного и успешного в карьере получателя патриархатных дивидендов и материальной прибыли. многие его товары — это именно подарки боссу, разбогатевшему школьному другу, успешному мужу или отцу-предпринимателю (гендер адресата, как правило, «нейтрально» мужской). поэтому правильнее будет рассмотреть его не в отношении мелкобуржуазных магазинов подарков, но внутри эдипальной схватки за новое определение подарка внутри высокого ценового сегмента. le futur проектировал образ расчетливого топ-менеджера или успешного предпринимателя, пришедшего на смену отмирающей модели девяностых — братков и малиновых пиджаков.

рекламные видео магазина sharper image

говоря на гендерном языке подарков, силовая маскулинность ушедшей эпохи венчалась неоклассическим сувениром (в москве его представлял и до сих пор репрезентирует магазин с другим французским названием версаль). узнаваемый ассортимент этой и подобных лавок — подставки, фолианты, статуэтки, группы, в производстве которых используются дорогие и благородные материалы (мрамор, медь, хрусталь и т.д.) и традиционные техники (литье, ковка, резьба). всем своим весом они прорастают корнями к земле, а внешним (часто фаллическим) видом отсылают к имперскому прошлому; техникой исполнения они апеллируют к традиции (можно добавить: насильственно прерванной большевиками). в этом отношении le futur решительно противопоставил ретроспективному китчевому версалю емкий подарочный футуризм.

итак, даже на уровне формы, все товары le futur использовали совершенно отличные материалы — серебристый металл, невесомый пластик, электронику и светодиоды. во все товары внедрялась «умная технология» (как она понималась на тот момент), и если она и отсылала к прошедшим эпохам, то это был американо-европейский ретрофутуризм — формы из прошлого, устремленные в будущее — стримлайн, модернизм времен космической эры. таким образом, торжество технологий и инноваций предшествующих эпох, обобщенных их воображаемыми партнерами на западе, наследовалась новому русскому бизнесмену. такие формы материала олицетворяли современность, компетентность, точность, совпадение целей и достижений. воображаемое киноутопий и фильмов о будущем — превращенные в ручные и управляемые формы — пробуждали в предпринимателе «ребенка, способного верить в чудеса». именно так пресса и описывала этот магазин. где чудом в итоге оказывались, как несложно догадаться, пустующие рыночные ниши.

одной из задач le futur было завершить новую бытовую среду успешных предпринимателей и топ-менеджеров, главным врагом которых было бессмысленно потраченное время. поэтому большая часть сегмента — это скачущие по квартире и дребезжащие будильники, не дающие хозяину проспать начало рабочего дня. в этой антиутопии каждое рутинное действие заменяла не прислуга, но аналогичный ей прибор: например, вращающийся органайзер для галстуков, который систематизировал и облегчал доступ к коллекции статусных предметов. воплощая в зачаточном виде представления об умном доме, но еще не предлагая комплексных решений искусственного интеллекта, le futur внедрял дискретные элементы, которые должны были приручить ощетинившийся и восставший против человека советский быт, воспетый рогинским и кабаковым. здесь он подчинялся алгоритму и электронике, а не самопроизволу. и если быт и восставал против хозяина — как, например, летающий по комнате будильник — то только если бизнесмен неэффективно тратил свое драгоценное время, которое надо было еще эффективнее подчинить распорядку дня. ведь даже время, проведенное в душе, было укрощено водонепроницаемым cd-плеером, а душная атмосфера автомобиля, застрявшего в городских пробках смягчалась портативным увлажнителем воздуха.

механизированный органайзер для галстуков, напоминающий сколопендру

примерно как оптимальная протоптанная тропинка, срезающая путь по свежему собянинскому газону, le futur учил новый топ-менеджмент оптимизировать все нематериальное производство. например, ему виделось целесообразным переоформить новое рабочее место — не возле станка, но возле компьютера, где ютились миниходольники, портативные колонки, пепельницы-трансформеры. конечно, ни один из подарков не мог действительно сократить временные затраты на повседневные действия (вращающийся органайзер для галстуков, может, и помогал выкроить несколько секунд, но лишь указывал на то, на что именно были потрачены эти секунды). на самом же деле подарок начальнику новой формации должен был задать ощущение оптимизации и упорядоченности всего тока его жизни. его функция — проникновение делового распорядка дня и эффективного менеджмента внутрь всех жизненных микродеталей.

прививка следования таймингу (вместо советского планирования) вплетала либертарианский пафос в новую русофобскую идеологию высшего менеджмента: я такой успешный, потому что я верю в таймменеджемент. для восходящего технократического класса русский народ представал как народ, который не любит трудится. имея биологическую склонность к лени, он заслуживает соответствующих финансовых санкций. технологические подарки создавали и культ нового вида труда. на место монотонной (ассоциированной с советским плановым производством) приходила новая занятость — офисно-интеллектуальная вовлеченность в коллективное нематериальное производство. и это вовсе не труд, связанный с умственными способностями индивида (например, художественное творчество или экспертное знание), но эксплуатирующий базовые языковые способности человека. виртуозность слова, сведенная к способности упаковать и сбывать ненужный товар.

целый жанр подарков le futur воспевал тяготы такого умственного труда, когда он еще не был полностью легитимизирован и отталкивал постсоветское общество из-за разительного различия в оплате. именно для этого предлагались подвижные офисные игры, которые должны были «испустить пар» у начальника и подчиненных. следуя законам современной биофизики, им следовало показать, что умственный труд может оставлять видимые следы вроде испарины — а следовательно представлять таким же «физически» исчисляемым — как и любой почетный и узаконенный труд. здесь также стоит вспомнить и различные игрушки для взрослых — настольный дартс и мини-рулетки, помогающие в принятии решений. подобные пластиковые наборы стали еще одним способом офисной самолегитимации.

если сегодня ценность принятия выбора (например, высоко превозносимая практика кураторства) кажется сама собой разумеющейся, то в нулевые годы такие формы труда должны были иметь определенный перформативный характер. принятие решений не могло быть волюнтаристским жестом индивидуального вкуса (я так хочу, потому что обладаю экспертизой), но должно было предстать результатом определенной головоломки. ее результат, безусловно, определялся не случайностью (как в случае дартса), но именно самой силой мысли. через специальные приспособления они наделялись физическими величинами и за счет декоративного уподобления умственной деятельности физически-физиологическому труду, le futur сумел в глазах современного городского населения возвысить условно «интеллектуальный» труд над трудом ручным — что и является, согласно Марксу, основой несправедливости.

но, пожалуй, самой интересной частью новой культуры подарка стали те предметы и приборы, которые всем своим видом нарушали естественные, т.е. буквально физические законы офисного быта. прежде всего, я имею в виду визитную карточку «магазина удивительных вещей» — часы, будильники, лампы и рамки для фотографий, которые поражали воображение поколения нулевых своими парадоксальными способностями. например, некоторые их них отпечатывали точное время прямо на воздушном пространстве магазина или офиса. математика и точный расчет начинали господствовать над газовой субстанцией подобно тому, как сегодня IT-технологии оптимизации перемещения — надстраиваются над физической массой работника. вместо обычного геометрического пространства (окружность наручных часов) или скульптурного объема (песочные часы), они рисовали цифровые данные в самой материальности воздушных частиц — невыносимой нематериальности нематериального труда.

другие удивительные приборы помещали товар в состояние отсутствия гравитации. например, в некоторых часах, глобусах или лампах — шар или другой структурный элемент композиции парил над специальным основанием, которое делало возможным его левитацию. причем этот постамент, обозначающий определенную зону контроля внутри эксперимента (вроде офисного микро-адронного коллайдера) демонстрировал покорение техникой стихии природы. запечатленные в этих агрегатах процессы — все то же расписание рабочего дня (часы), течение электрического тока (лампа) или вращение земли (глобус) — хоть и сохраняли свою мистическую силу, наглядно демонстрировали процесс ее производства. чуть позднее к ним присоединились и покорители огня — настольные биокамины.

здесь необходимо отступить назад и сделать небольшое пояснение. классический «подарок начальнику», купленный в магазине «версаль» указывал на сам материал и его традиционное применение. другими словами, он идентифицировал предпринимателя как властителя природного ресурса (не обязательно углеводорода, но, возможно, властителя металла, минерала или дерева). le futur же опосредовал любое извлечение прибыли прямым способом через экспертное знание — возможностью умственного контроля над сложными природными процессами. новый бизнесмен был не просто повелителем бескрайних сырьевых недр, как это случалось ранее, но становился своеобразным магом, который, обладая сложными и непонятными обывателю математическими формулами, мог эффективно и эффектно покорять стихии рынка. его ролевая модель, не хозяйка медной горы, а дэвид копперфилд.

в новой идеологии, которую нес в себе le futur, обладание капиталом, таким образом, не могло более интерпретироваться в рамках представлений о справедливости девяностых, где богатым становился лишь тот, кто оказался близок к природному ресурсу. материальное богатство было заслуженным вознаграждением за внедрения знания и инноваций — введения новых систем производства, которые затем стали синонимичны аббревиатуре IT. знание законов магнетизма не должно было раскрываться как достояние общественной (и общественно спонсируемой) науки, но в простом приборе вроде настольной лампы могло лишь завлекать и удивлять обывателя. так и новый бизнес мог обуздать силы гравитации, но лишь в качестве ноухау или копирайта — господство над природой и здравым смыслом становилось уделом частного капитала.

сегодня подарки le futur как и любые отбросы ускоренной эдипальной гонки технологий не успевают стать антиквариатом или хотя бы винтажом для центениалов. они оказываются на помойке в силу своей громоздкости и неприменимости. технологически, их полностью вытеснил смартфон, а доступностью — алиэкспресс. однако, они — памятники ушедшей эпохи — эпохи чаяний опредленного класса и определенной маскулинной позиции, которые застрял на пути к своему господству. проиграв бюрократии и госкапиталу, он так и не исполнил своих обещаний, но его утопические надежды на лучшее будущее были увековечены, как осадочные породы, в каждом из этих приборов.

подарки le futur, будучи практически не функциональными, нарочито демонстрировали и доказывали свою функциональность. можно осмелиться предположить, что помимо самосознания своего класса они носили и обратный, исповедальный характер. выйдя из строя или быстро придя в негодность, подобно хайдеггеровскому сломанному молотку, такой нелепый подарок обращал внимание на хрупкость подручной вещи как таковой. и этот выхваченный из размеренной жизни кусок пластика становился минутным откровением топ-менеджера о бренности бытия, жизни, растраченной ради эффективности, престижного труда и господства над другими.

сортируй и властвуй!

2020-04-22T16:27:58.394Z

фольксваген жук, разобранный на составные элементы (studio drift "материализм")

как раздельный сбор мусора подменил политику

во время прошлогодних лесных пожаров, прокатившихся по австралии, амазонке и сибири, мои социальные сети разделились на два лагеря — судей и подсудимых, которые периодически менялись местами, приводя аргументы друг против друга. противники вегетарианства обвиняли соевые компании в поджоге амазонских лесов ради расширения своих плантаций. веганы, наоборот, обвиняли мясоедов за то, что те продолжают потреблять мясо коров, которые производят метан, поднимая тем самым температуру планеты.

на деле «виноваты», конечно, как плантаторы, так и фермеры — и те и другие уничтожают естественные ареалы обитания и нарушают биологический баланс. но здесь совсем неважно кто прав, а кто виноват, кто более хороший, а кто более плохой. тем более когда вопрос касается конечного потребителя, чей этический выбор осуществляется лишь внутри товарного изобилия. «подстрекать к разрыву» — есть успешная и популярная политическая стратегия. когда сильный противник вносит разлад в ряды своего оппонента, оппозиция раскалывается на спорящие друг с другом подгруппы и тем самым теряет кумулятивную силу. именно так и происходит в этом споре плотоядных и травоядных: благодаря взаимным обвинениям транснациональный капитал и местные коррумпированные политики выходят сухими из воды; виноватыми оказываются сами потребители.

более абсурдно звучат споры вокруг переработки пластика. одни, обсессивно сортируя пластик, превращают сортировку из повседневной рутины и простой обязанности в образ жизни. в социальных сетях они выкладывают башни из мытых лотков, либо любуясь своей «осознанностью», либо упрекая других за ее отсутствие. другие смеются над теми, кто его сортирует — в лучшем случае за бессмысленность, а в худшем — за архаичную дефицитарную ментальность в условиях консюмеризма. третьи упрекают самих производителей и ритейл за противоречивую политику. например, позиционируя себя экологичными и предлагая отказаться от пластиковых пакетов в пользу авосек, магазины продолжают навязывать одноразовую пластиковую тару. третья группа критиков, безусловно, ближе к сути проблемы. но все они в равной степени отказываются верить, что даже самому ответственному капиталисту плевать на окружающую среду, если на кону стоит его прибыль. современный ритм города и конкуренция за торопящегося покупателя не позволяет отступиться назад. товар может быть экологичным, лишь когда сама экологичность поставляется как товар.

отсюда проистекают известные спекуляции на совести покупателя. в лучшем случае мы сталкивается с экомаркетингом — коммерческой стратегией, когда в производстве товара действительно использованы экологичные технологии. в худшем — это феномен гринвошинга — продвижение обычного товара, который не имеет оснований зваться более экологичным своих аналогов. есть и другая модификация — создание экологических пространств, как поступают сегодня многие музеи современного искусства. финансируемые за счет максимально токсичного производства, они используют возобновляемые источники энергии или пропагандируют ответственное потребление. как сказал бы философ славой жижек, все эти примеры — своеобразное отпущение грехов позднего капитализма. но проблема не столько в обелении репутации отдельного игрока, а в том, что эксплуатация экологической повестки лишь помогает капитализму и дальше воспроизводить эксплуатацию, включая эксплуатацию природы.

протест активисткой группы liberate tate против спонсирования музея нефтегазовой компанией bp

недавно среди философов состоялся спор вокруг термина антропоцен. изначально этот сугубо научный термин был введен геологами для описания новой эпохи, когда человечество проникло в сам геологический слой. но, эмигрировав в философский дискурс, он по аналогии с «фашизмом» в политике быстро начал обозначать примерно все то плохое, что сделало с планетой человечество. по этой причине философ-марксист джейсон мур и некоторые другие авторы противопоставили ему полемическое понятие капиталоцена. всего лишь поменяв приставки, они сместили фокус с миллиардов людей на определенную систему производственных отношений. тем самым подчеркивалась роль капитала в эксплуатации природы как дешевого ресурса ради аккумуляции богатств. идеологическая стратегия экономической элиты — представлять текущий режим — по сути лишь исторический и иррациональный — как нечто неизбежное, естественное, природное и «человеческое». другими словами, она перекладывает ответственность с себя на других. сомнительность первого термина заключается еще и в том, что человечество как абстрактная категория лишается в нем любых социальных атрибутов (класс, гендер, раса, этничность и т.д.). то есть чувство вины перекладывалось с определенного класса на саму родо-видовую общность людей, как если бы человек был изначально порочен и токсичен как свинец.

сортировка пластика — особенно интересна, так как именно в ней — в отличие от выброса выхлопных газов или употребления водопроводной воды — каждый человек видит непосредственные объемы личного загрязнения. потребление одноразовых упаковок — есть неизбежное зло, в котором участвуют практически все жители планеты. даже самые далекие от экологии люди осознают, что переработка мусора — это благо, хотя на деле могут и не держаться самых простых предписаний. одновременно, самый ответственный потребитель, покупающий овощи на развес и сортирующий все до самых мелких деталей и владеющий эзотерическим жаргоном семи видов пластика («шестерка», «пакет пакетов», «добрые крышечки», «небутылочный пэт»), не застрахован от того, чтобы, забыв дома авоську, купить в магазине лишний пакет и оправдываться за него перед своими друзьями.

получается прямо как в понятии «антропоцена»: и те и другие объединены некой планетарной общностью, образованной вокруг разделямого всеми чувства вины. оно сродни коллективному убийству отца в тотемических религиях, за которым последовали страх и раскаяние сыновей. при этом даже самый преданный адепт раздельного сбора мусора понимает, что переработка редко бывает экологичной. поэтому сортировка пластика действует по аналогии с институтом тюрьмы в интерпретации мишеля фуко. пенитенциарная система, по мнению философа, не рассчитана на реформирование индивида, а лишь на воспроизводства противозаконных практик и ощущения поднадзорности ради установления контроля. аналогично, ресайклинг не помогает природе, а лишь производит человеконенавистнические инвективы и способствует переносу вины и персонализации ответственности.

в западной философской (особенно романтической) традиции природа представляется как некая фантастическая территория, которую мы променяли на материальные блага цивилизации. термин капиталоцен не ограничен лишь вышеуказанной критикой, он также подчеркивает, что понятие природы не является нейтральным. более того, оно тавтологично, потому как сама апелляция к природному в правом дискурсе традиционно используется для нейтрализации любых понятий. однако, природа — это, прежде всего, классовая категория. она означает доступ к ресурсам — чистой воде, воздуху, открытым пространствам и т.п. в условиях глобального капитализма и сверх-урбанизации она является не общественным благом, а привилегией определенных групп. одновременно она рассматривается и как инвестиционный ресурс или товар (достаточно вспомнить бутилированную воду или кислородные баллоны). в россии классовый характер природы обострился благодаря «мусорным протестам» 2018-20 годов, когда отходы из более богатых регионов (прежде всего, из москвы), начали активно вывозиться в менее благополучные.

любимая картина американцев, сделанная на основе социологического опроса (комар и меламид из серии «выбор народа»)

как указывает политолог размиг кеучеян, исходя из классового характера природы, экологические движения следует разделять на мейнстримный энвайронментализм и движения за экологическую справедливость (environmental justice). первое, по его мнению, является буржуазным движением, потому что за нейтральностью природы оно скрывает принципиальное социальное неравноправие. второе, наоборот, подчеркивает неравномерность доступа к общественным благам, которые если еще не приватизированы, то все равно неравномерно распределены внутри общества. к этому следует добавить и другой социологический фактор: степень экологической осознанности коррелирует с уровнем достатка. заботиться о природе предпочитают в первую очередь те, у кого есть свободное время, деньги, а также и буквально необходимое пространство жилплощади (поколенческий аспект мы вынесем за скобки). ничто из этого не является оправданием, но минимальное осложнение повседневной рутины может привести к ее полному неприятию.

в странах первого мира неравномерность доступа к природе можно обозначить как инвайроментальный неоколониализм, например, когда токсичные отходы отправляются, в страны третьего мира. в америке, напоминает кеучеян, он носит расовый характер (экологический расизм), потому как опасность токсичного мусора в белых регионах в пять раз ниже, чем в небелых. в россии — стране которая не является ни центром, ни периферией — этот процесс принимает оригинальную гибридную форму: с одной стороны, она ввозит для переработки урановые «хвосты», в то время как во времена ссср опасный радиоактивный мусор часто размещался по краям империи. но если этот вопрос остается дискуссионным и профессиональным, то «самоколонизирующий» ее характер очевиден на федеральном уровне: субъект федерации, в котором сконцентрирован весь финансовый ресурс и самое высокое потребление внутри домохозяйств, вывозит мусор в менее благополучные регионы. все это особенно цинично, потому как пластик и другой бытовой мусор отправляются в те регионы, которые лишены возможности такого потребления.

как я заметил выше, классовый характер переработки мусора отчасти отражается и в экологической осознанности. по этой причине может сложиться ошибочное впечатление, что тренд на безотходное потребление является всего лишь очередной модой городского креативного класса. однако, на самом деле запрос на экологичный образ жизни связан со всеобщим снижением толерантности к загрязнению. эти процессы неизбежно приводят к политизации экологического сознания. однако тот способ борьбы, который сегодня активно продвигается, является слишком безопасным или даже опасным в своей безопасности. идеология сортировки и снижения объемов производства пластика — это позиция эволюционной трансформации или реформизма, т.е. она базируется на идее, что система трансформируется сама по себе под давлением требований извне. сегодня она не выдерживает критики в связи с безотлагательностью и глобальным характером действий, необходимых для сохранения планеты. в то же время более радикальные движения экологической справедливости, чья идеология проистекает из социальной повестки (например, расовой сегрегации), все-таки не дотягивает до уровня всеобщего. мы не можем отказываться от всеобщего, но само всеобщее должно быть проблематизировано.

проблема как зеленой политики в целом, так и переработки пластика в частности состоит в следующем: чтобы решить вопрос с тем же пластиком, нужна радикальная трансформация системы дистрибуции. сама она упирается в проблему сверхвысокого темпа производства и потребления, необходимого для бесконечного накопления капитала. причем, учитывая глобальную систему распределения товаров, где, например, австралийское мясо охотно потребляется на севере, решение этого вопроса вряд ли может касаться лишь одного национального государства. поэтому противостояние активистов раздельного сбора мусора и продуктового ритейла или же коррумпированных мусорных корпораций, которые сжигают отходы вместо их переработки, есть лишь конфликт, скрывающий более глубокое противоречие. другими словами, буржуазный энвайроментализм в некотором смысле есть способ вовлечения человечества в борьбу, которая сама есть форма отвлечения от реальной борьбы. такое сопротивление, важность которого не следует недооценивать, тем не менее производит холостую конфликтность и антагонизм, необходимые для создания ощущения политизированности, оберегающего глубинные системные противоречия.

однако, утверждать, что подобная осознанность является всего лишь ширмой было бы неверным. теодор адорно утверждал, что «сакрализация» природы происходит, когда индивид все более и более отчужден капиталистическим обществом и ищет эскапистскую территорию для духовного самосохранения. ее ценность и престиж возрастает в периоды политического поражения, когда утрачены все революционные надежды. автор этих строк умер задолго до той эпохи, когда стало понятно, что антропогенное воздействие на окружающую среду непоправимо, а сама природа как будто в отместку человеку обрела автономную силу, угрожающую его существованию. сегодня экологические проблемы являются существенными политическим проблемами. но адорно тем не менее уловил важный момент идеологической подмены: отсылка к абстрактному и вневременному конструкту природы как девственной территории, которую мы навсегда утратили, лишает нас каких-либо перспектив. рост озабоченности сортировкой пластика — и здесь мы можем говорить и о многих других аналогичных явлениях — это не только эффективный способ деполитизации. в отсутствии других альтернатив кроме оплакивания природы как вечной неизменной константы, нам остается лишь поддержание и сохранение существующего миропорядка через ритуал ежедневного искупления вины. поэтому спасение природы через сортировку пластика приносит в жертву наше будущее — будущее после природы.

tita salina "1001st island - the most sustainable island in archipelago"

остальные тексты на моем тг-канале

цифровой феодализм летучей мыши

2020-04-12T11:18:19.669Z

антиутопия о мире, где остались только курьеры и производители контента

идея об искусственном происхождении вируса — несмотря на отсутствие какого-либо научного обоснования — обладает критическим и политизирующим потенциалом. как и многие теории заговора, она помогает обыденному сознанию проникнуть по ту сторону эмпирически данного и очевидного мира. она позволяет осознать несправедливость, отстраниться и взглянуть на ситуацию под иным углом и, обнаружив заговорщика, снять с себя вину за все земные несчастья. ведь даже сам марксизм, который указывал на скрытые за идеологией интересы определенного класса, вполне себе конспирологичен.

играя в конспирологов, нам следует предположить, что sars-cov-2 разработали вовсе не отдельные нации будь то китайцы, русские, американцы, евреи или же спецслужбы отдельно взятой страны — ведь давно уже нет национальных экономик. его придумали даже не транснациональные фармацевтические корпорации мировой закулисы: вряд ли разовая возможность сбыть огромное количество лекарств и средств персональной защиты оправдало бы подобные риски. коронавирус — есть производное силиконовой долины и «разработали» его в одном из либертарианских мозговых центрах, откуда он — нарочно или случайно — протек и был подброшен на рынок хуанань. этот рнк-содержащий вирус, вторгающийся в структуру живых клеток, не столько убивает, сколько парализует все аффективное, интерперсональное, телесное и контактное. именно так поступает и цифровой код, который посредством калькуляции подчиняет жизнь математической рациональности. сжигать вышки 5g — самый адекватный ответ дигитальной пандемии.

всего за пару недель вирус осуществил революционную цифровизацию мировой экономики, которая в противном случае заняла бы долгие годы. как мы уже видим, выгодоприобретателями оказались именно сферы, связанные с бесконтактными транзакциями: e-commerce, онлайн-бэнкинг, платформы программного обеспечения, социальные сети, мессенджеры. возможно, sars-cov-2 сгенерировал zoom, может быть, tiktok, а, может быть, со временем, в нем обнаружится и след русских разработчиков. как в самых дешевых конспирологиях, доказательство этой схемы должно быть наглядно убедительным или отдающим нумерологией. оно будет доказано, когда экспоненциальная кривая распространения вируса совпадает с экспонентой капитализации технокорпораций.

однако, такой сценарий был бы слишком прост. на самом же деле работу пандемии следует рассматривать не как факт бодрствующего разума, но аналогично работе сновидений. как известно из психоанализа, сны есть уже искаженные формы наших желаний и страхов, оформленные в удобоваримую и приемлемую форму для нашего сознания. так и невидимый sars-cov-2 перерабатывает скрытое политическое содержание «калифорнийской идеологии» в явное содержание. если за явное содержание мы примем реальные действия вируса (covid-19, т.е. симптомы и сама болезнь) и его социо-экономические последствия, то истинные фантазии техноутопистов мы расшифруем в самых авторитарных сценариях. как в прославлении свободы либертарианцев скрывается тяга к господству, так и в их отрицании государства скрыта любовь к голубым мундирам.

«калифорнийская идеология», по знаменитому определению ричарда барбрука и энди камерона, есть гибридная идеология, где смешаны «правый неолиберализм, контркультура радикализма и технологический детерминизм». согласно политическому идеалу технокорпораций, взращенному в кремниевой долине, слияние кибернетики и свободного рынка поможет построить светлое будущее, освобождающее индивида-антрепренера через устранение сдерживающих механизмов государства. эта доктрина, уходящая корнями в идеи писательницы айн рэнд, в итоге привела к рождению так называемой «новой экономики», дерегуляции мировых рынков и в итоге к мировому кризису 2008 года. «калифорнийская идеология», однако, на этом не сдалась, но переродилась в более устрашающих формах: идеях «темного просвещения», «неореакции», правого акселерационизма. помимо представлений о свободе человека, которая приравнивается к свободе участия в рыночном соревновании, к ним присоединились в том числе идеи научного расизма. экономические неудачи объясняются сторонниками этих течений как следствие низких когнитивных способностей индивида. причем такие идеи исповедуются не одними лишь философами, но и владельцами топовых цифровых компаний.

в своем фильме «all watched over by machines of loving grace» режиссер адам кертис показывает, как объективистская философия айн рэнд вдохновляла калифорнийских идеологов

как я пытался показать в другом тексте, в либертарианской идеологии социальное неравенство оправдывается якобы врожденными и естественными различиями между людьми. в случае вируса конкуренция за ресурсы аналогичным образом перекодируется в биологические термины: сильный иммунитет, здоровые легкие, хорошая наследственность. как утверждают российские либеральные публицисты, сильный должен получить помощь в первую очередь, чтобы потом помогать слабым. однако в реальности очередность медицинской сортировки (т.е. когда помогают тем, кто имеет больше шансов на выживание), может легко обходится путем подкупа. а в странах второго мира, где либертарианские фантазии значительно ближе к слою бодрствования, богатые открыто скупают аппараты для искусственной вентиляции легких, переоборудуя лишние комнаты в персональные реанимации. в результате выживают не только молодые, предприимчивые или сильные телом, но в первую очередь богатые и их родители, ведь богатство есть ничто иное как мера антрепренерского таланта, а, следовательно, родители богатых в награду за переданные гены заслуживают долголетия.

в этом мальтузианском сценарии проблема старения населения и пенсионной реформы решается вирусом бескомпромиссно и радикально (итальянский сценарий). впрочем, все это было подготовлено неолиберальными реформами последних десятилетий, частью которых была оптимизация и коммерциализация медицины, включая элементарное сокращение коек. наконец, бесполезные пенсионеры покинут джентрифицированные районы, освобождая недвижимость для активных и творческих центениалов, а сверхцентрализованные мегаполисы, соотвественно, с облегчением разрядятся. вирус-эйджист находит поддержку у молодых: даже у себя во френдленте вы, наверняка, встретите сетования творческой интеллигенции о том, что карантинные меры ради выживания пожилых, больных и слабых задевают их личные интересы: гулять, общаться, потреблять и развлекаться. те, кто должен умереть, все равно умрут, что уж тут поделаешь.

но отправимся далее, ведь и вирус не стоит на месте. несмотря на антигосударственную риторику технолибертарианства, наиболее эффективными в борьбе оказываются либо этатистские государства (китай), либо демократии с опытом диктатуры (южная корея, тайвань, сингапур) в отличие от европейских и американских либеральных демократий. достаточно привести в пример, как жесткие меры цифрового контроля и тотальной слежки сумели остановить заражение.тогда государство покажется цифровой элите не такой уж плохой временной мерой для последующего освобождения индивида и рынка. примерно так же в свое время поступили большевики, выступавшие за отмирание государства. во всемирном интернационале темного просвещения окажется свой триумвират во главе со своим сталиным и своя троцкистская оппозиция. эффективность несомненно возьмет вверх: обратившись к диктатуре когнетариата, устоят ли они в отличие от большевиков от соблазна безграничной власти?

дотсавка продуктов в городе ухань

итак, сценарий строгого патрулируемого комендантского часа с куар-кодами и биометрическими браслетами, это и есть явное содержание сновидений. но, чтобы спустится до самых глубинных механизмов работы калифорнийского бессознательного, представим, что вирус не вырабатывает иммунитета и способен к повторному заражению. представим, что он подвергнется мутации, а его летальность станет значительно выше — в той мере, пока она остается выгодной самому вирусу. в этой антиутопии, напоминающей нечто среднее между «метрополисом» ланга и «навсикаей из долины ветров» миядзаки чрезвычайное положение станет повседневностью, а вместо временных кордонов вознесут стены с кварцевыми лампами.

в результате естественного отбора, проведенного вирусом, останутся крепкие духом и крепкие телом. внутри калифорнийского менло-парка, нью-йоркского манхеттена, московского цао, центрального района гонконга поселятся так называемые диджерати, интернациональная цифровая элита и прочие нотабли-производители контента. в пригородах каждого из этих метрополисов останутся закаленные работники ручного труда: изолированные фермеры, повары, ремесленники, а также курсирующие туда-сюда, несущиеся сквозь вирусный обстрел, разносчики пищи.

будущий мировой порядок — не обязательно выбор между капитализмом и социализмом. неореакционеры открыто выступают за монархию в той или иной форме. философ ник лэнд предлагает корпоративный стиль управления во главе с гендиректором, а представитель радикального крыла либертарианства ханс-херман-хоппе поддерживает феодальные отношения. непреодолимый разрыв между трудом материальным и трудом духовным как раз-таки свойственен не рабовладельческому обществу и не капиталистической формации, но характерен именно для феодализма. в новом вирусном средневековье происходит надрасовый апартеид и поляризация интернациональных суперклассов (хотя один из них и обладает более смуглой кожей, чем другой).

Директор Всего. Фото из личного архива.

разрыв соответствует коренному делению между ручным и интеллектуальном трудом — разделением на мыслящих и чувствующих, заседающих в закрытых кондиционируемых помещениях, и на тех, кто продает уже не способность к труду, а базовые способности — к передвижению (currere значит быстро двигаться) и грузоподъему. если первый вид труда с запретом перемещения до офиса и обратно лишился последних физических атрибутов, то труд производительный, наоборот, благодаря эффективной навигации и gps-трекингу освободился от любых когнитивных качеств и был сведен до механического прямохождения.

в цифровом феодализме живущая на биткоин-ренту с программного обеспечения и авторского права элита не может быть однородной, но жестко стратифицируется по принципу доступа к информации и уровню iq. высшие эшелоны цифрового класса составляет техноинтеллигенция когнитивистов, айтишников, разработчиков видеоигр и специалистов по телекоммуникации. ниже следуют опинионмейкеры и макроинфлюнсеры платформы ted, чьими инновационными идеями вдохновляются гендиректора для новых созидательных разрушений. под ними — бесчисленная армия собирающих донаты творческих индивидов, живущих в оправдании важности своего существования. социальный дарвинизм стал воспроизводить себя и здесь. самые пластичные и флексибильные виртуозы нематериального производства, чьи лекции в zoom всегда переполнены до перебоя связи, получают гранты и гонорары. другие, особенно производители невидимого и менее «творческого» труда, работая без гарантий и уверенности в завтрашнем дне, обслуживают производителей знаний. на электронном рынке нет солидарности, потому что каждый сам себе спекулянт, продающий и покупающий коммуникативные, критические и интеллектуальные услуги.

как заметили исследователи еще до пандемии, развитие онлайн-шоппинга изуродовало городскую инфраструктуру, дорожное движение и даже благоустройство жилых домов. возможность урбанистического коллапса цифровая элита обернула в в свое преимущество. все публичные городские пространства, которые и так подвергались последние годы приватизации, делят между собой две категории касты неприкасаемых: курьеры в костюмах химзащиты и респираторах и изолированные водители такси. курьеры — всегда бесконтактные, а водители — всегда молчаливые. и те и другие — пушечное мясо дистрибуции и логистики. находясь в постоянной угрозе заражения, они вращают по кругу товары и людей ради для поддержания их жизни и развития цифровой экономики. третий ходовой товар — здоровые проститутки с экспресс-тестами. в мире облигатной моногамии, видеочатов и секс-роботов последний фетиш человеческого, бунинское «легкое дыхание» через респиратор, продается на вес золота как редкая санкционка.

итак, компьютерный сверхразум разделил выжившее население на два класса: слуг алгоритма и их рабов. на тех, кто производит нематериальные блага, и тех кто поставляет им остатки материального мира. в светском мире горнем, где тщательно сокрыт факт искусственного происхождения вируса — как в капитализме скрыт факт первоначального накопления капитала, — жители не исповедуют религий, но верят лишь в высший разум — цифровой алгоритм. все придворные философы корпораций размышляют о событии — (с большой буквы) первичной мутации на юхуаньском рынке, сторонники теории панголина вступают в схватку с сторонниками рукокрылого переноса, а прозаики и поэты соревнуются в объектно-ориентированной литературе, написанной от лица зоонозных вирусов. словом, здесь процветает истинная свобода творчества, самовыражения и дух соревнования в изобретательности.

в мире дольнем, все чувства и эмоции фиксируются биометрическими данными для поддержания рабочей силы в состоянии сервильности, а работоспособность контролируется дизайнерскими наркотическими веществами. ночью на городских окраинах, скинув с плеч прямоугольные сумки, курьеры поклоняются своим атлантам: дзеффу безосу, джеку ма, татьяне бакальчук и другим героям, дарующим им рабочие места, планшеты с трекингом их перемещения и возможность поиграть в кэндикраш после работы. каждый поцелуй образа атлантов интернет-торговли на дисплее промывается санитайзером при помощи огромного автомобильного дворника. во время ночных сафари техноэлита наблюдает за этим диким культом и посмеивается из стекол безопасного транспорта.

следуя классическому сценарию, калифорнийская утопия приходит к обострению классового антагонизма. в мире, основанном на воздушной изоляции, революция имеет свою специфику. среди курьеров появляются тайные пророки и формируется экстремистская монашествующая секта — орден святых багчейзеров. срывая маски и очки, эти охотники за микробами припадают к дверным ручкам, облизывают перила и поручни, чтобы подцепить драгоценный sars-cov-2. из формы религиозного самопожертвования она перерастет в революционную партию ниспровержения своих господ. как прежде террористическое крыло эсеров расстреливало тиранов царского режима, так и курьерки-смертницы нападают и целуют своих высокопоставленных клиентов. другая партия, воспитанная на основах научной диалектики, параллельно разрабатывает в подпольных лабораториях вирус вируса — что-то вроде гегельянского «отрицания отрицания». новый сконструированный рекомбинантный микроорганизм должен стать противоположностью коронавируса и экспроприировать экспроприаторов: он поражает не реальную коммуникацию между людьми, а, наоборот, передается исключительно через мессенджеры.

но что же цифровая элита? грезы о покорении космоса — есть глубинный слой мужских фантазий. обеспокоенная революционными настроениями, она устремляет все ресурсы на создание колоний на других планетах. соединяя мечты константина циолковского об истреблении низших существ высшими с либертарианским этосом рыночного дарвинизма, она готовит бегство для интернационального трансчеловечества уберменшей. конечно же, в этот философский космоход возьмут не всех, но только самых молодых, энергичных, фертильных и талантливых. так духовное, интеллектуальное и творческое начало перестанет быть противопоставленным материальному бытию, но сольется с ним в технологической сингулярности, оставив колыбель человечества мясному фаршу отмирающих форм производства.

колония о'нилл — мечта основателя компании amazon и одного из самых богатых людей мира джеффа безоса

остальные тексты в тг канале шенталь на мэйне

критика логистического разума

2020-02-19T17:51:11.603Z

михаэль главоггер «смерть рабочего»

сжимая время и съедая пространство, логистические империи wildberries и ozon подчиняет жизнь абсолютной рациональности. но на другом конце эффективной цепи поставок — стихийное безрассудство и постчеловеческая антиутопия.

цепочки поставок — опыт возвышенного глобальной современности. мой трепет, моя завороженность зрелищем транснациональной гиперсвязности сродни кантианскому восхищению природными стихиями. бесперебойно работающие сети сообщения преодолевают любые географические, экономические, культурные и политические преграды. в них синхронизированы мельчайшие действия и аффекты миллионов агентов, транспортных средств, мобильных устройств и разномастных товаров. мне бывает сложно поддерживать общение даже с несколькими близкими людьми, а стыковка моих внутренних органов видится такой хрупкой и ненадежной. отчего созерцание мирового океана дистрибуции, несоразмерного устройству моего собственного организма, вызывает ужас неподдельного восхищения.

до недавнего времени в известной экономической триаде «производство – распределение – потребление» второй элемент оставался наименее примечательным. возможно, потому что дистрибуция — самый невзрачный, скучный и монотонный процесс. мы и вправду редко задумываемся о том, как товар попал к нам в руки, ведь куда важнее, как он был произведен и как мы его потребим. однако серьезные трансформации двух других звеньев — удешевление производства через аутсорсинг на «глобальный юг» и победное шествие консюмеризма как единственной идеологии многополярного мира — поставили в фарватере экономического развития именно процесс распространения товаров. через эффективную логистику спрос соединяется с предложением, доставка становится той не колонизированной территорией, захватывая которую, капитал прогрессирует и продолжает победное расширение производства.

e-commerce — жемчужина в короне логистики, именно она определяет ее будущий облик. гении интернет-торговли вроде джека ма или джефа безоса поравнялись в своем статусе с изобретателями от билла гейтса до стива джобса. пока этим атлантам слагают агиографии, сами они выступают как новые медиа-звезды, опинион-мейкеры и поучающие мир мудрецы-наставники. согласно биологической метафоре философов александра гэллоуэя и юджина такера, логистика стала эволюционной силой, действующей на глобальном уровне. если фондовый рынок решает, что живет и воспроизводится, и определяет новые формы жизни, то логистические компании в течение одной ночи распространяют их по всему миру. логистика не столько двигатель экономики, сколько подложка современной биополитики.

комплексные подходы к истории — от мир-системной теории до «большой» или «глубокой истории» — рассматривали логистику как решающий фактор в становлении политико-экономических структур. например, несмотря на свою высокоразвитую культуру, новый свет не смог обогнать старый в силу логистических недостатков: гористой местности, меридиональной ориентации с множеством климатических градиентов и отсутствия тягловых животных. в своей решающей схватке за мировую гегемонию британский капитализм обогнал французский благодаря особенностям своей географии. так, плохокоординорванной франции островная великобритания противопоставила сверх-мощное меркантилистское государтсво, замкнув торгово-бюрократическое кровоснабжение через морские порты. мировой логистикой занимается и специальная дисциплина — «критические исследования логистики», а ее постсоветской спецификой — коллектив авторов intermodal terminal.

цивилизации мезомамерики изобрели колесо, но оно не нашло применения кроме игрушек

в россии — самой большой стране, сверхцентрализованной и одновременно плохо сообщающейся внутри себя федерации, — изучение логистики представляет особый интерес. главная ее филогенетическая особенность — многовековой процесс внутренней колонизации. «внутренний» характер ее экспансии по сути и есть логистическая проблема, связанная с сухопутным характером систем сообщения. поэтому современные цепочки поставок тут имеют свою специфику — предельно большую протяженность территории и суровый климат, а также постсоциалистическую инерцию оптимизации, высокую коррупционную составляющую, рассогласованность операторов и бюрократический бумагооборот. например, товар, заказанный на aliexpress, за пару дней доходит до российской границы, а оставшийся месяц или два буксует где-то на таможне или застревает при смене вида транспорта.

частные логистические компании и альтернативные цепочки поставок приходят в качестве альтернативы госкорпорациям. самыми успешными игроками в этой сфере стали wildberries и ozon — интернет-магазины, построившие собственные логистические империи. склады на несколько гектаров, армии курьеров, собственные автопарки вкупе с передовыми интернет-технологиями позволили им минимизировать обращение к другим агентам существующей инфраструктуры и достигнуть высокой эффективности. эти монополисты рынка e-commerce истребляют менее приспособленные виды экосистемы и параллельно теснят традиционный оффлайн-ритейл. удаленность регионов для них не препятствие, а преимущество. колонизация желаний периферийного потребителя и рост потребительских кредитов (включая кредиты на продукты питания) — важнейшие источники их процветания.

немного сухих фактов: ozon, самый старый игрок на этом рынке лишь за прошлый год удвоил объем обработанных заказов. в то же время себестоимость компании wildberries превзошла своего конкурента сразу в два раза. в январе эта компания вышла на европейский рынок — невероятный успех для российского ритейла (за исключением компаний вроде joom, изначально ориентированных на международный рынок). на данный момент основательница wildberries — самая богатая женщина, проживающая в россии. пока роковая героиня девяностых и вдова мэра москвы елена батурина укрывается от преследований, ее полная противоположность татьяна бакальчук после многолетнего молчания начинает появляться на публике, выступать и давать интервью.

интерактивная схема офиса wilderries c сайта компании

представительница этнического меньшинства, провинциальная учительница английского (как и сам джек ма), многодетная мать, она не захотела ограничить жизнь воспитанием и вопреки насмешкам своего мужа создала одну из самых успешных интернет-корпораций. если верить ее словам, она не имеет недвижимости, предметов роскоши и даже дорогой одежды и сама как будто одевается в wildberries. до полуночи фанатично работая в опенспейсе вместе с другими сотрудниками, она придерживается идей этического предпринимательства, поддерживает малый бизнес и топит за экологию. настоящая икона либеральной оппозиции и розового феминизма. такими в скором времени станут все российские предприниматели и предпринимательницы.

однако в ее фигуре важна вовсе не лжедемократичная скромность, ведь демонстративное потребление сходит на нет даже в россии. интереснее сам обезличенный образ — бродящая по складу долларовая миллиардерша, которая выглядит как любой другой оператор в сложном механизме дистрибуции, немыслимый вне других звеньев. и этот образ идеально соответствует общей эстетике неолиберального капитализма, управляемого анонимными транснациональными корпорациями. как остроумно подметил экономист и политик янис варуфакис, новый миропорядок лучше всего иллюстрируют банкноты евро, где вместо президентов, выдающихся личностей или тех же достопримечательностей изображены обычные неприглядные мосты. хоть сегодня мы переживаем ривайвл «харизматичных» политических лидеров, это лишь запоздалая реакция на неотвратимую анонимизацию власти. современная власть дисперсна и рассеяна в обществе, а узловые точки логистики и являются ее единственным парадным портретом.

wilberries, как определяет ее сама владелица, — это «компания, в которой можно заказать кучу вещей, все померить, ничего не купить, и тебе за это ничего не будет». и действительно, несколько лет назад, чтобы превзойти своих соперников на рынке, компания впервые в россии ввела бесплатную доставку покупок, сохраняя при этом конкурентно низкие цены (а это и есть один из главных мотиваторов покупки в онлайн-ритейле). стоимость доставки для нерешительных и капризных покупателей атлант переложил на свои собственные плечи и решил эту нагрузку через сверх-эффективную оптимизацию доставки и преумножение заказов. как может показаться на первый взгляд, логистическому разуму под силу любое препятствие, включая головную боль всех логистов last mile delivery. даже неразрешимая задача о семи кенигсбергских мостах ему по плечу!

неформальное мотто wildberries отражает то, что в критической географии называется «сжатием пространства-времени» (time-space compression). в результате глобализации и технологических инноваций, далекое нам кажется близким и подручным. бескрайние просторы отчизны сжимаются до дисплея смартфона. в любую погоду дешевый товар, опережая желание покупателей, стучится в дверь, а закладка ожидает наркопотребителей в теплом соседнем подъезде. в бесплатных почтоматах, которые активно внедряет ozon наряду с другими компаниями, вы никогда не увидите, как товар оказался внутри. императив e-commerce — это распад товара на атомы и его пересборка в новом месте — как по мановению палочки в гарри поттере. если в традиционном марксизме товар скрывал именно время, затраченное на его производство (т.е. по сути отнятое у рабочих), в цифровой логистике он возвращает время, чтобы следом украсть пространство.

логистика — лучший пример практического применения акселерационизма, идеологии бесконечного и непрерывного ускорения. огромным кнутом она погоняет всеми участниками процесса от производителей и дистрибуторов до курьеров и самих покупателей. меньше думать, постоянно торопиться и глотать на бегу, не разжевывая: быстрее, резче, оперативнее и продуктивнее! самое страшное для логистического разума — задержка любого рода, состояние покоя, промедление, стасис. физические силы гравитации и трения должны быть сведены на нет, чтобы товар, подобно астрономическому объекту, пребывал в постоянном движении. гонка не прекращается даже в пешеходных зонах: я заметил, что в москве курьеров яндекса сменяют черные райдеры кухни рокетбанка, рассекающие электробайками мокрые тротуары. акслерация становится действительно опасной.

главное качество логистики — это пластичность и сверхэффективность, осуществляемая за счет бесперебойного функционирования. эта работа отлажена настолько, что любое обстоятельство извне должно решиться в мгновение ока, иначе партия может испортиться или потребитель откажется от покупки. как пишет критик джаспер бернес: «логистика превращает твердые частицы в жидкости или в своей крайности — в электрические поля — взяв за основу движение дискретных элементов и используя их, как будто бы они были нефтью в трубопроводе, которая беспрерывно течет под точно регулируемым давлением». в основе этого тока — невероятная синхронизация многочисленных решений, где возможность ошибки исключается как таковая. чистая рациональность превратила географию в чистую математику и подчинила калькулируемый мир инструментальному разуму.

подделка майки vetements с брендом логистической компании dhl, продающаяся на сайте другой компании aliexpress

логистика не только жидкость, но и поток данных, ведь она сопряжена с передовыми айти-технологиями. даже в самой простой пятерочке около вашего дома дополненная реальность, искусственный интеллект, машинное обучение трудятся на благо логистического разума. компании, которые кажутся простым продуктовым ритейлом, с гордостью позиционируют себя как айти-корпорации хотя бы наполовину. в том же wildberries работают четыре сотни айтишников. все эти обломки советской математической школы не только осуществляют эффективную оптимизацию путей сообщения и потоков товаров, но и другого конца великой цепи — молниеносную навигацию по сайту или приложению. купить в один клик или снять в одно касание — это еще один двигатель электронной торговли.

если традиционный магазин ориентирован на всю полноту ощущений, поставляемых органами чувств, e-commerce рассчитан на чувственную депривацию выбора. шоппинг превращается в скроллинг, где все товары — нематериальные и неосязаемые вещи, плоские ментальные репрезентации протяженных вещей. гладкие как стекла айфона, они — лишь слепки реальности, с которой мы соприкоснемся после безналичной транзакции. при этом дразнящие пип-шоу должно плавно перейти в реальный контакт, так чтоб об этом зазоре свидетельствовал лишь какое-нибудь вытесненное впечатление — например, характерный пластиковый запах.

allan sekula and noel burch "the forgotten space"

уединенное и асоциальное потребление становится популярным досугом, потребительским самозабвением и полуночным снятием офисного напряжения. здесь не стоит стесняться навязчивых консультантов или осуждающего взгляда других покупателей. вы можете реализовывать свои самые отвязные и безрассудные потребительские фантазии совершенно анонимно. логистический капитализм уже не просто производит лишние потребности, но вторгается в сами зоны производства желания и самые потаенные тайны вашей души, предугадывая мельчайшие флуктуации выбора через саккада-фиксации. все то, что так тщательно оберегал психоанализ, открывается новому аналитику — искусственному интеллекту. а алгоритмы рекомендаций будут преподносить одни и те же ненужные товары как новые и такие необходимые. в новейшей экономике внимания ваше окуломоторное поведение и ваша базовая биология — свежая колония для экстракции капитала.

новую потребительскую этологию определяют новые науки. если классическая экономика расценивала поведение покупателя как рациональное, то такие дисциплины, как поведенческая экономика и нейроэкономика, исследуют нерациональное и неосознанное в принятии решений. рассуждая о поведении покупателя, ученые-позитивисты часто ссылаются на исследования в области приматологии, чтобы обосновать выбор чисто эволюционной логикой. а научные методы и устройства (нейрокомпьютерные интерфейсы, айтрекинг, полиграфы, магнитно-резонансная томография и т.д.) подкрепляют эти факты системами протоколирования. таким образом, буржуазная науаи предлагают маркетологу проникнуть в этот зазор между природным нерациональным и культурным рациональным, чтобы максимализировать сбыт товара. но апеллируя к некой природной данности, эти позитивистские науки гипостазируют рандомные допущения и сами конструируют природу пассивного потребителя.

одно из правил нейромаркетинга основано на простом факте, что наше трехцветное зрение, возникшее в ходе мутаций 35 миллионов лет назад, ориентировано на поиск фруктов, определение выражения лица и выявление хищников. это сравнительно несовершенное зрение располагает нас к покупкам онлайн в ярких приложениях (особенно с красными цветами) и приятие позитивных изображений. используя данные окулографа, продавец может выбрать самые эффективные техники продажи при минимальных затратах. айти-отдел wildberries разработал специальную автоматизированную съемку: в отдельном здании с утра до вечера трудится робот, который сам снимает моделей и сам редактирует фотографии. сами же (пока еще реальные) модели — бесконечно переодевающиеся манекены, каждая из которых за смену должна сменить более двухсот нарядов. вероятна, эта съемка рассчитана на базовые механизмы самоидентификации. но тут же возникает вопрос: насколько автоматизированные техники производства изображений отражают наши «естественные» (гендерные, культурные, социальные) проекции, а насколько сами мы становимся отражением собственных технологий?

типичная работа кати новичковой — художницы, которая экплуатирует несовершенство зрения приматов

на перекрестье цифрового и аналогового происходит удивительная стыковка. если логистика основана на безукоризненном рацио, возведенном в абсолют, то покупкой онлайн движут самые случайные, импульсивные и нерациональные поступки. товары проделывают путь в миллионы километров ради самой безрассудной и сиюминутной прихоти. а особи, не прошедшие естественный отбор, грузятся в поезда и самолеты и проделывают весь этот путь обратно на склад. пространство сжимается как шагреневая кожа лишь для того, чтобы оправдать абсолютное ненужное перемещение. просвещенческая рациональность хотела подчинить себе все и вся — включая время и пространство. но, как полагали макс хоркхаймер и теодор адорно, в этом процессе «чистый разум становится неразумием, безошибочным и бессодержательным способом функционирования». рациональность, возведенная в абсолют, диалектически перерождается в свою противоположность.

в действительности, передовая цифровая логистика сопряжена с самой буквальной прозой жизни. истинный пейзаж логистики — тянущиеся вдоль шоссе уродливые многокилометровые города со всеми видами кухни, мотелей и проституции, а также безликая постчеловеческая архитектура складов с мезонинно-стеллажной системой. вахтовый труд вдали от родного города, миллионы спускающих впустую свои жизни за рулем дальнобойщиков, морские и дорожные пираты, грузчики с деформированными позвонками, пробегающие двенадцать часов в день операторы складов, рискующие своей жизнью кладмены. покупателям «за это ничего не будет», потому что все причуды и прихоти переложены с плечей атланта на плечи дешевой рабочей силы.

наступление логистики на права трудящихся в странах второго мира обретает особо уродливые формы. если верить отзывам о работе в wildberries, условия труда здесь напоминают дикий капитализм xix века только в режиме fastforward. кнут ускорения определяет весь характер труда, где постоянная оперативность, ментальная сообразительность и простая физическая мобильность вознаграждается деньгами, а любое промедление грозит штрафами. сверхускорение ограничивается лишь самонаказанием: сон на рабочем месте обходится в пять тысяч рублей, а экономия времени в очереди за обедом приводит к нехватку еды. и сверх этого ежедневное унижение: чтобы зайти и выйти с этого передового склада работники и работницы должны раздеться до нижнего белья. причем, вопреки известной корпоративной этике, нижнее белье не должно напоминать то, что продается в wildberries!

типичный пример постчеловеческой архитектуры — склад wildberries в подольске

но все это совершенно неважно, потому что трудовые будни логистики скрыты за яркими приложениями. бесплатная доставка уничтожает пространство, just-in-time delivery изымает время, а почтоматы воспроизводят древнее представление о самозарождении жизни. в мире, где правит логистический разум, нет никаких посредственников кроме искусственного интеллекта — только примат и его желанный плод. название wildberries не просто причуда бывшей преподавательницы английского, а ozon не простая калька с американского аналога. они представляют потребление ненужных вещей как самое естественное поведение человека. в этом мире товары стелются под ногами как созревшие дикие ягоды под взглядом собирателя, а прозрачный озон обволакивает и вдыхается как воздух.

в этом логистическом плейстоцене реализуется на практике подсознательное не только акселерационистов, но и адептов современных теорий предметов (вроде объектно-ориентированной онтологии или спекулятивного реализма). в складо-сортировочных центрах, которые прекращают работу только первого января, не роботы помогают людям, но люди должны уподобиться роботам. при наличии дешевой силы автоматизация так и будет оставаться недостижимым идеалом. благодаря логистической революции не товары соотносятся с человеком, но человек соотносится с товаром. в логистическом мире вещи получают куда больше привилегий, чем люди. передвижение трудовых мигрантов, дальнобойщиков или логистических отходников оправдано лишь передвижением товара. товары свободно пересекают любые границы, а люди объявляются беженцами, если не имеют права пересечения. впрочем, и сам потребитель уже не нужен: «умные» фильтры для воды сами заказывают сменные картриджи.

роботизированное будущее по версии логистического разума

адорно и хоркхаймер видели в подъеме европейского фашизма не проснувшуюся варварскую сущность человека или же автономную силу технологии, как это делали их правые оппоненты. в нем они видели результат действия научной рациональности и логичный итог развития самого капитализма, слепо подчиняющего природу математической логике. неслучайно, как указывает исследовательница дебора коен, логистика изначально была частью военного дела и ведет свою генеалогию из наполеоновский войн. и хоть после второй мировой она стала исполнять чисто гражданские функции, милитаристский призрак следует по пятам цепочек поставок.

современные звезды космологии и футурологии от мартина риса до лоуренса краусса в своих апокалиптических прогнозах часто говорят о логистике. современный логистический колосс столь хорошо заточен на решение мелких неурядиц, что при происшествиях большего масштаба оказывается крайне уязвимым и рискует рассыпаться как карточный домик. например, оба ученых указывают, что в случае отключения электричества солнечной вспышкой на несколько дней произойдет тотальный логистический коллапс. он, по мнению этих алармистов, приведет к панике, хаосу и массовому голоду.

однако массовое сознание более чувствительно к предметно-ориентированному идеалу логистики. вспышка коронавируса среди прочего породила миф о том, что вирус может передаваться вместе с товарами из aliexpress. и действительно, любая пандемия могла бы воспользоваться подобной схемой для массового заражения. и хоть такой сценарий маловероятен, в этой фантазии интересно другое — она достраивает ту объектно-ориентированную логистическую постгуманистическую антиутопию. предметы вместе с вирусами истребляют все человечество и торжествуют на захламленной пластиком планете.

автопортрет в форме логистической компании gls

остальные тексты — в моем тг-канале

переизобретение сибири

2020-01-23T14:38:05.876Z

крис маркер «письмо из сибири»

косметика natura siberica как воображаемое сафари в страну чарующих означаемых, где славянофилы примирились с западниками.

натура сиберика — самый успешный российский косметический бренд, открывающий бутики по всему миру. целится он не на низший (procter & gamble, l’oreal, garnier), но на высший сегмент массового рынка. но следуя модели органической, натуральной и этичной косметики (the bodyshop, lush, yves rocher, l'occitane и пр.), наша соотечественница имеет одно важное отличие: она делает ставку не на биохимию, но на географию. секрет ее головокружительного успеха заключается именно в этом — она сумела продать сами российские топонимы. натура сиберика не просто компания, производящая качественные средства личной гигиены, но идеологическая фабрика географических фикций, пересобирающая осколки существующих мифологий.

столь стремительно развивающийся бренд, где каждый из четырех тысяч наименований предлагает целое изобилие малоизвестных компонентов, не мог не вызывать очевидных вопросов об их происхождении, классификации и химических свойствах. так, год назад благодаря заметке одного эколога, компания оказалась в центре медиа-скандала. суть дела заключалась в том, что указанные на продукте растения вроде «вулканической морошки» и «черного кедра» неизвестны науке. представители бренда приняли упреки эколога, но отстояли законное право маркетологов на присвоение собственных имен. натура сиберика как бы открыто признала, что руководствуется копирайтингом, а не наукой, творчеством, а не рецептурой, вдохновением, а не исследованием и, наконец, воображением, а не эффектом. а поэтому ее продукцию следует рассматривать исключительно как современное мифотворчество.

портрет бабушки агафьи, предшественницы натуры сиберики, рисовали несколько месяцев, поскольку героиня выходила недостаточно русской

подобно другим российским брендам, чей головокружительный успех пришелся на период экономической рецессии, натура сиберика стала бенефициаром сразу двух трендов: общемирового — по сути, анархо-примитивистского и антипрогрессистского — запроса на кустарное производство и органику, а также нашего собственного, российского ура-патриотического националистического дискурса импортозамещения. предугадав конъюнктуру посткризисного сегмента upper mass market, ориентированного на обедневший средний класс и стоящие рядом социальные прослойки, она смогла предложить им идеальный товар.

пролетаризировавшийся работник креативных индустрий — который больше не может позволить себе дорогой косметический микробренд, но хочет сохранить за собой ауру эксклюзивности — нашел ему несколько постыдный, но достойный субститут. другими покупателями стали те группы городского населения, которые во время стагнации смогли скрасить бедность потребительской корзины позолоченными и орнаментированными пластиковыми бутылями, либо же обрели в посконной рецептуре символическую замену провальной внутренней политики. таким образом, на уровне повседневного потребления натура сиберика символически примирила славянофилов и западников.

все это стало возможно благодаря тому, что массовое индустриальное производство совмещено здесь с элементами эксклюзивного и квазиремесленного. если во вкусвилле — это побочная ассоциация с фермерством, то в случае натуры сиберики — это вручную собранные экстракты растений или же полученные ненасильственным образом животные компоненты. например, вместо индустриальных коров здесь используется молоко тувинских яков, а вместо агрокультур — дикорастущие растения или выращенные на принадлежащих компании органических фермах. все эти сокровища — за исключением самых дорогих линеек — растворены в синтетических пенящихся продуктах нефтехимии.

фильм в «лесах сибири»

целительный миф натуры сиберики основан на том, что в экологии называется низкой «биологической производительностью», свойственной этому региону. «в столь суровых климатических условиях, сибирские травы и растения синтезируют защитные активные вещества и обладают поражающими антиоксидантными свойствами». изнеженные и истощенные жители крупных городов, навсегда оторванны от девственной природы, следовательно, могут обратиться за поддержкой к северной биоте, которая наделит их силами, регенерирует клетки, замедлит старение и даже вернет молодость.

нехватка ресурса означает, что «такие растения прошли естественный отбор – остались только жизнеспособные, сильные растения». сам эксцентричный владелец марки содержит в своем доме диких хищных животных, наблюдая как они поедают друг друга. по его словам, животный мир отражает то состязание, которое происходит в бизнесе, когда крупная компания убивает слабых игроков. если конкуренция капиталистов за потребителя воспроизводит естественный отбор, то сибирские травы наделяют исключенного из большой игры простого потребителя некой альтернативной силой выживания (например, мощью марала, энергией тигра и вулкана, силой волка и медведя). поэтому в отличие от продуктов, которые лишь воспроизводят рабочую силу, использованные здесь живые организмы-победители наделяют наемных работников и работниц силами для ежедневной борьбы за выживание в меньшем масштабе. между природой, капиталом и резервной рабочей армией выстраивается многоступенчатый континуум.

одна из многочисленных передач про эксцентричного основателя бренда

но ботаника не так важна, как топография. на этикетках продуктов копирайтеры компании помещают не биохимические качества растений, но описания уникальной природы того или иного региона. частично топонимы совпадают с фермами компании (камчатка, сахалин, тыва, хакасия, кунашир), но встречаются также узнаваемые достопримечательности вроде байкала, устаревшие топонимы (даурия), мало кому известные кульдурские и ходутские термы и убсунурская котловина. а также целые природные зоны севера (тундра, тайга, лес) со всеми их тонкими градациями погодных условий (арктический, ледяной, полярный, морозный). все они рассчитаны исключительно на то воображение и саморепрезентацию «эго» потребителя, которое особенно остро пробуждается в минуты заботы о собственном теле. в эти интимные моменты автоаффективного откровения каждый потребитель может сыграть в маленького жана-батиста гренуя — героя романа «парфюмер», который отправляется в захватывающее приключение по собственным органам чувств.

рассвет на амуре, роза-на-лене и роза-на-амуре превращают водопроводную воду в альтернативную сеть фантазийных водоемов, вулканическая морошка или антицеллюлитный гейзер приоткрывает геологические тайны земной коры, а фитогель для душа «на краю света» доводит географические грезы до их предела — анахронические фантазмы плоскольземльцев. каждая баночка и каждый тюбик, таким образом, это эвокативный ольфакторный пейзаж, который через стыковку красивых слов с едва уловимыми ароматами переносит потребителя в мифические и неизведанные дали его или ее собственных желаний. а простые гигиенические и косметические процедуры из повседневной рутины возносятся в травелог о придуманной стране чарующих означаемых.

бен уишоу в роли жан-батиста гренуя

внутренний туризм, который может себе позволить далеко не каждый россиянин, но в воображаемую версию которого приглашает натура сиберика, неразрывно связан с «внутренней колонизацией». популяризатор этого термина, александр эткинд, в одноименной книге указывал на горькую историческую иронию или же трагическое географическое совпадение в покорении сибири. современный экспорт нефти и других ресурсов с северо-востока на запад последовал теми же маршрутами, что и ясачный сбор xv-xviii веков, когда из глубины многострадального региона пушнина отправлялась в европейскую метрополию, а затем и в западноевропейские королевские дворы. сегодня похожими, но более запутанными тропами следует и наша похитительница ароматов. и хоть восемьдесят процентов ее комплектующих привозится из европы, самые важные из них находятся здесь. выкаченные дешевые ресурсы живой природы смешиваются затем с продуктами нефтехимии, заручаются поддержкой компонентов высокотехнологической промышленности запада. и, наконец, расплавив все это в едином глобалистском алхимическом котле вместе с колониальными фантазиями, сибирская косметика отправляется в мировое турне.

биология в этом мифе неотрывна от человека, ставшего как и растения субъектом географического детерминизма. другая ключевая составляющая идеологии натуры сиберики — это реинкарнация просвещенческого мифа о «благородном дикаре», который в отличие от жителя западной цивилизации не коррумпирован разделением труда, избавлен от отношений собственности и не отчужден от окружающей его природы. как с гордостью сообщает бренд, его продукты производятся с участием «коренных народов сибири, которые, как никто другой, знают особенности своей уникальной земли». в отличие от простого наемного работника, коренной сибиряк или сибирячка обладает способностью к неотчужденному труду — сбору трав, который является частью традиции и повседневного существования. а в отличие от профанных ученых и косметологов, эти народы обладают тайными сакральными передающимися из поколения в поколение знаниями о чудодейственных и целительных силах трав. воспроизводя колониальную риторику инаковости (othering), новая линейка натуры сиберики будет называться «какая дикость», а на этикетках дизайнеры изобразят сибирские дикие племена, собирающие пепел черной березы и болотную клюкву.

исследователь колонизации малых народов юрий слезкин писал, что в xix веке сибирь перестала ассоциироваться с экзотическими племенами тундры и восприниматься как «российская северная азия». а постепенное обрусение этого региона привело к тому, что «сибирь стала более русской, чем сама россия». и действительно, сегодня эпитет «сибирский», который используется в названиях многих брендов, указывает на некую истинную русскость, которая как будто бы более истинная и исконная, чем национальность восточноевропейских славян. корни «этно», «био» и «гео» здесь тесно сплетены друг с другом. лишь завладев сибирью, русский человек обрел и как бы раскрыл свою сущность и свое естество — стихийное могущество и природную силу. но в эссенциалистском мифе натуры сиберики все сибирское и посконное — это лишь сама эссенция, запах, или же дух этого продукта. на две трети импортный товар, как бы одухотворяется в духовной стране и экспортируется обратно на материалистический запад.

такая компоновка природного и географического, воображаемого и фактического напоминает структуру парка зарядье. натура сиберика как бы интернализирует и тактилизирует эту идеологическую модель. создавая этот амбициозный парк, американские ландшафтные дизайнеры искусственно сконструировали природные зоны российской федерации, которые квазипарламентским образом должны репрезентировать и воссоздавать подле кремля всю великую империю. но для внутреннего покупателя косметики этот имперский конструкт становится частным и интимным, превращенным в ритуал ежедневного потребления. территория страны касается кожи, проникает наночастицами вглубь дермы, проглатывается вместе зубной пастой. сибирь — в виде вечерней примулы или сибирской ириса, которые входят в состав гелей для интимной гигиены, — проникает даже внутрь половых органов. благодаря такой косметике потребитель возвращается в лоно своей истинной родины.

киану ривз в фильме «сибирь»

тем не менее, парадокс сибирского региона как внутренней колонии заключается именно в том, что он в то же время является неким «другим» для «русского самосознания». сибирь — это «арктическое зеркало», через которое титульная нация смотрит на самое себя. эта «инаковость», однако, в мифе натуры сиберики глобализируется. она становится общечеловеческим воплощением всего нетронутого, девственного, первичного, первозданного. по словам владельца компании, сибирь для него стала таким же брендом как мертвое море или австралийский зеленый чай (куда можно добавить леса амазонии, горы и равнины патагонии, африканские саванны и т.д). семантический гений маркетологов состоит как раз в том, что они сумели объединить оба этих мифа, постоянно играя на диалектике «свой — чужой». для зарубежного потребителя она как транссиб в «загадочную русскую душу» (образ, который охотно эксплуатирует сам хозяин), так и в общечеловеческую доцивилизационную пангею. а на внутренний рынок она подается и в патриотической упаковке чего-то родного и свойского, а также в обертке самоэкзотизации космополита как «чужого среди своих». недаром что бренд пишется латиницей.

если набирающая популярность органическая еда не воспринимается всерьез диетологами, то органическая косметика критикуется профессиональными косметологами. ежедневное использование гелей для душа и шампуней, по мнению трихологов и дерматологов, не способствует здоровью. к тому же, способность витаминов, наночастиц и всех остальные целебных компонентов проникать внутрь организма также ставится врачами под вопрос. гомеопатия основана на магии подобия, в основе органической косметики лежит контагиозная магия, согласно которой, вещества после соприкосновения друг с другом сохраняют связь на расстоянии. натуральная косметика лишь повышает в цене то, что в психоанализе называется abject — те пограничные субъекту субстанции: лобковые волосы, омертвевшие частицы кожи, продукты потоотделения. смешиваясь с ними, все магические компоненты сибири отправляются в свой прощальный вояж через сливное отверстие, чтобы затем оказаться отфильтрованными в очистных станциях.

президент рф, созерцающий сибирские просторы

ссылка на мой телеграм-канал

фехтование пенисами и диалектика пола

2020-01-15T17:39:48.281Z

Gilbert & George, Thirst, 1982

эволюционная психология описывает романтические отношения в терминах «эгоистичного гена». однако гендерное и сексуальное разнообразие природы подрывает саму «естественность». например, такие поразительные примеры, как «фехтование пенисами» у плоских червей, где инсценируется половое различие.

тайна пола — одна из главных научных загадок. зачем животным понадобилась столь затратная форма воспроизводства как раздельнополое размножение, если не меньшего эволюционного успеха можно добиться двумя другими более экономными способами? следуя первому сценарию, т.е. вегетативному размножению, организм удваивает собственные клетки, достигая эффективного количественного прироста. к впечатляющему разнообразию (дисперсии) приводит второй способ — гермафродитизм и самооплодотворение.

одна из лучших гипотез была предложена советским биологом вигеном геодакяном. в своих рассуждениях он исходил из простого факта: «мужчины» могут размножаться практически бесконечно, тогда как «женщины» серьезно ограничены в репродуктивных возможностях. основываясь на этой диалектике, геодакян пришел к убеждению, что женский пол является виртуальным пулом, сохраняющим различные гены, а мужской — полем эксперимента в актуализации генетической информации. иными словами, мужчине уготована рискованная роль полевого исследователя: он привносит в популяцию информацию о меняющимся мире (смене климата, уровне радиации, появлении новых хищников и т.д). женщина становится музейным куратором: отбирая достойных самцов, она утверждает господствующий эстетический канон — т.е. те признаки и атрибуты, которые сохранятся за человечеством, как внутри постоянной экспозиции (фенотип), так и в запасниках (генотип). благодаря такому разделению труда наиболее прогрессивные классы животных, включая млекопитающих, добились столь высокой степени адаптивности.

эта теория рисует своеобразный природный «матриархат», который денатурализует саму природу, как ее традиционно принято видеть. а это именно то, что делает феминистская критика науки или квир-теория эволюции. вот самый яркий пример: поскольку женщины должны сохранять куда больше виртуальных возможностей защиты от неблагоприятных условий (в том числе и предотвращение обморожения), женщины волосатее мужчин! это не фигура речи — тело женщины действительно содержит куда больше волосяных луковиц, чем мужское, просто они находятся спящем состоянии. но если женщина обработает себя андрогенами, то станет волосатее мужчины. выявление таких фактов денатурализирует саму природу, т.е. представляет человеческое (волосатость мужского тела) не как нечто естественное, а как условное или даже сконструированное. но поскольку речь идет не о социальном конструкте, то подобные утверждения идут даже несколько дальше. подобно процессу гибридизации, о котором я писал как-то в другом тексте, такая теория потенциально оестествляет саму неестественность. а если «неестественное» выдается за природное, то и сама природа оказывается конструктом. другими словами, не искусство имитирует жизнь, а жизнь имитирует искусство.

однако теории, объясняющие гендерный диморфизм, рискуют эссенциализировать различие и экстраполировать биологию на социальные отношения. именно так поступают многие эволюционные биологи, когда заявляют, что женщины от природы усредненнее мужчин практически во всем. например, они реже бывают глупыми, но также редко они рождаются гениями. такие утверждения, безусловно, не выдерживают критики со стороны социологии гениальности (вспомним, например, хрестоматийное эссе линды нохлин о том, какие институциональные ограничения привели к отсутствию известных художниц в истории искусства). тем более, развенчание романтического и маскулинного в своей сути культа гениальности, предложенное постструктуралистской критикой, не оставляет камня на камне от идеалов авторства, самовыражения или оригинальности. вместо того, чтобы по юношеским увеличенным полям мозга вычислять гениев, что предлагают делать некоторые отечественные нейробиологи, стоит сначала задаться вопросом: насколько политически нейтрален сам этот статус?

опираясь на внешний диморфизм, такая психология пытается привить биологическую логику эволюционной выгоды на человеческие отношения. мужчины хоть на словах и считают интеллект ценным качеством, на деле предпочитают наиболее глупых партнерш. глупым женщинам не интересна карьера, а, следовательно, они раньше умных начинают производить детей, оставляя «эгоистичному» мужскому гену больше потомства. философ элизабет гроц критиковала подобные утверждения, указывая на обилие гей и квир-животных или же феномена improbable pairing (вроде лебедей которые влюбляются в лодки, имитирующих лебедей). такие примеры, по ее мнению, ставят под вопрос «генную максимизацию или интерес эгоистичного гена к увековечиванию через воспроизводство». критикуя дарвинизм через внимательное чтение дарвина, она полагает, что половой отбор — т.е. отбор, производящий избыточную и деструктивную красоту у птиц, — лишь подтверждает, что сексуальное и эстетическое наслаждение не средство, а самоцель. гроц делает радикальный вывод: производство живыми организмами потомства — лишь случайность или побочный эффект их сексуальности.

говоря о гомосексуальности, биологи-редукционисты, конечно, выкручиваются и видят в ней своеобразное генетическое самопожертвование, когда в ситуации сверхконцентрации популяция начинает контролировать свои размеры через производство гомосексуалов (гомосексуальность в итоге не разлагает человеческую расу, а в долгосрочной перспективе спасает ее от самоубийства). однако, не совсем ясно, как в этой логике объяснить, что процент гомосексуального населения не слишком меняется на протяжении истории человечества. впрочем, и сосредоточенность ЛГБТИК+ сообщества в крупных городах, понятное дело, обусловлена чисто социальными факторами.

на самом же деле господствующая и всепроникающая логика накопления капитала проникает в науку. накладываясь на эволюционную логику, идея бесконечного, безостановочного и постоянно расширяющаяся воспроизводства, переопределяется как дисперсия и количественный прирост. биологический избыток и алогизм трактуется учеными как особая осмотрительность и изворотливая смекалка гена-капиталиста (вроде математической теории игр, к которой обращается ричард докинз). в результате все, что так или иначе выпадает за рамки эволюционного успеха, закладывается обратно в мчащийся поезд. и хотя биологи признают бессмысл��нность и бесцельность отбора, а понятие «максимизации» используют как бы метафорически, биологизаторский дискурс движим квазирелигиозной телеоологией и прогрессизмом.

кадр из фильма "The Secret Life of Human Pups"

на деле же любые утверждения эволюционистов о половых различиях в психологии опровергаются самой возможностью однополых отношений. как указывал сексолог игорь кон, принцип дополнительности не работает в гей-отношениях (скажем, если бы маскулинные мужчины выбирали феминных). согласно статистике, все происходит ровно наоборт: «чем маскулиннее выглядит и/или кажется себе гомосексуал, тем сильнее его желание иметь такого же или более маскулинного партнера. ориентация на гипертрофированную маскулинность (тип "мачо") коррелирует не только с уровнем предполагаемой собственной маскулинности субъекта, но и с уровнем его сексуальной активности». даже на уровне таких грубых обобщений гомосексуальное желание не укладывается в гетеронормативную логику полового отбора и взаимовыгодного обмена генетическим материалом между двумя особями.

природа не способна на изобретение ex nihilo. поэтому, согласно эволюционной биологии, любовная и романтическая привязанность была выработана или перепрофилирована из материнских отношений с ребенком. однако, связка м+м — во всяком случае те примеры, которые мне удавалось наблюдать и анализировать — часто строятся не на квазиродительской привязанности, но на центробежном столкновении «мужского» хубриса. такая логика скорее деструктивна, чем репродуктивна, и романтическое влечение тут как будто имеет совершенно иной эволюционный источник. в цитологии середины прошлого века существовала гипотеза, что половое слияние возникло у низших организмов, когда на почве голодания они начали поедать друг друга. даже такая столь далекая от человека теория может куда лучше объяснить «деструктивность». каннибализм тут следует понимать не в отрицательном смысле как нечто токсичное или агрессивное, но в негативном смысле подрыва логики капиталистической максимизации и увековечивания своих генов. либидо при такой постановке вопросы неотрывно от влечения к смерти, а фрейдовский death drive, к которому апеллирует квир-теория, отрицает любую футуристическо-репродуктивную логику. в таких отношениях ноль эволюционного смысла, зато избыток эволюционной бессмысленности.

классическая социобиология экстраполировала отношения шимпанзе на человеческое общество. эти агрессивные обезьяны, действительно, хорошо подходили для оправдания капиталистического и патриархального этоса агрессии, доминации, иерархии и т.д. когда же ученые обнаружили, что среди милитаристских шимпанзе скрывались добродушные бонобо, то вдруг наши двоюродные родственники оказались склонными к альтруизму и самопожертвованию. учитывая, что расхождение между нами и шимпанзе произошло несколько миллионов лет назад, не оставив общего предка всех этих гоминид, подобные исследования могут применяться к человеку лишь с очень большими оговорками. куда продуктивнее, на мой взгляд, вслед за петром кропоткиным, который еще в xix веке критиковал дарвинизм с позиций кооперации и взаимопомощи, обратиться к безмерно далеким от нас существам. например, когда я снимал фильм о грибах, грибное царство поразило меня построением протокоммунистических отношений. через микоризу — слияние корней растений с мицелием — они осуществляют справедливое перераспределение накопленных веществ. а тот факт, что некоторые его представители могут обладать до тысячи различных полов, производит дисперсию сексуальных идентичностей, делая идентитарную логику излишней.

но сегодня меня интересуют такие существа, как черви. философ владимир соловьев описывал их как «голое воплощение одной из материальных жизненных функций – половой или питательной». в его интерпретации червь — это некая структура, которая по мере эволюционного развития как бы вбиралась внутрь остова животного, производя из бесформенной материи полноценный структурированный организм. змеи или какие-нибудь морские угри поэтому казались соловьеву пугающим регрессом обратно к голому полово-питательному состоянию. черви (не меньше чем грибы) вызывают у человека отвращение — гендерное беспокойство, кастрационный страх или пренебрежение чужеродным, а потому они не менее достойные претенденты для межвидовой компаративистики. жутковатая инаковость может сообщить куда больше, чем комплиментарное сродство.

у плоских ресничных червей существует один поразительный обряд, получивший название penis fencing или фехтование пенисами. дело в том, что «женская» роль, подразумевающая вынашивание потомства, является биологически более затратной, чем мужская. поэтому, образуя копулу, два червя-гермафродита сражаются за то, кто окажется самцом-победителем, а кто неудачником-самкой. каждый из них пытается своим «пенисом» ударить и пронзить противника, избегая его ответных ударов. и когда, наконец, победитель протыкает противника своим оружием, то сразу же и оплодотворяет — на тот момент уже побежденную — своей спермой. само это зрелищное и перформативное шоу напоминает серпантинный танец лои фуллер, где оба напарника не то копулянты, не то дуэлянты.

из всего многообразия способов оплодотворения именно фехтование пенисами наилучшим образом описывает однополые отношения между людьми. я имею ввиду не очевидные параллели с сексуальным актом, что было бы не просто излишней эротизацией, но и их эссенциализацией (настаивание пассивного партнера на своей пассивной роли, наоборот, часто бывает излишне маскулинно-агрессивным) и упрощением (такое сравнение бы исключало, например, непроникающие виды секса). скорее, такое экстравагантное спаривание — если его растянуть до бесконечности, отложив момент триумфа и насильственного придания пола, — является отрицанием любого простого распределения идентичностей и ролей, ориентированного на репродукцию и максимизацию генетической выгоды. романтическая связь предстает как деструктивно-пластичная, где каждый из партнеров задает форму другому и одновременно принимает его форму.

фаллический поединок — лишь один из примеров многообразия неданутаризации репродуктивного поведения и ролевых моделей. биолог жоан рауфгарден утверждает, что существование «мужского» и «женского» является проекцией человеческих культурных представлений на природу. следовательно, в случае эволюционной психологии, мы имеем дело с двойной проекцией: научные факты накладываются на социальные отношения, а затем обратно проецируются на природу. на самом деле, с точки зрения науки, пол — не более чем различие в размере гамет, все остальное — многочисленные вариации и интерпретации. природа разнообразнее, чем мы о ней знаем, а воображение ее шире, чем данные нам социальные отношения. существуют многочисленные и нюансированные примеры смены сексуальных ролей, трансгендерных переходов, интерсексуальности, гермафродитизма.

приведу лишь несколько примеров из книги «эволюционная радуга»: у морских коньков самка помещает икру внутрь самца. токование трутанов, обладателями двух полов, но нескольких гендеров (три разных самцовых типа и одна самка) — напоминает полиаморную пансекуальную оргию. у некоторых рыб встречается последовательный гермафродитизм, когда самка может стать самцом, а потом вдруг снова стать самкой. таким образом, природа отрицает приписанный ей божественный диморфизм «всякой твари по паре» и предлагает возможные сценарии как гендерного аболиционизма, так и флюидной сменяемости пола. в биологии уже возможно то, что на данной фазе развития человечества невозможно технологически (полная автоматизация производства, читай, коммунизм) или биотехнологически (бесконечная и обратимая смена пола, читай, квиркоммунизм).

но что интересно в случае плоских червей, это не размывание идентичностей, но, наоборот, сохранение бинарности. говоря языком лакановского психоанализа копулянты сражаются за роль «быть фаллосом» / «обладать фаллосом». противопоставление противоположностей здесь снимается и разрешается, но вместе с тем выживает и выводится на другой уровень, пускаясь в новый виток диалектической гонки. самые радикальные биологи (упомянутая рауфгарден) и неортодоксальные психоаналитики (аленка зупанчич), которые, безусловно, поддерживают любую пролиферацию гендерных и сексуальных индентичностей, сходятся в одном. удивительным образом они не могут отступиться от базовой оппозиции. если первая указывает на неупразднимое различие в размере гамет, вторая на — фундаментальное внутреннее различие, запускающее гендерное беспокойство. и ресничные черви как будто бы инсценируют то самое архе- или перво-различие, на котором основана человеческая субъективность и сама возможность мышления.

редукционистские науки вроде зоосоциологии или эволюционной психологии склонны к необъективному подтверждению своих точек зрения, вытягивая из всего органического разнообразия наиболее выгодные и убедительные факты. критической научной эпистемологии (назовем ее для простоты контр-биология) стоит в ответ радикализировать подобные когнитивные искажения. ей следует оставить в покое обезьян и даже лобстеров и спуститься по эволюционной лестнице вниз или перешагнуть вбок через параллельные ветви, чтобы узреть в самом далеком и странном самое близкое и родное. на месте этих них можно возвести другие сверх-предвзятые дисциплины будущего: например, микополитэкономию или вермосексологию. как я попытался показать, редукционистская наука не просто биологизирует общественные отношения, но делает это на изначальном социологизаторстве биологического разнообразния. поэтому тактической задачей контр-биологии будет обратный détour или многоходовка — абсолютизация и универсализация случайных фактов для оестествления неестественного в природе.

мой тг-канал

«бояться плохой жизни больше, чем смерти»

2019-12-29T09:27:04.640Z

несколько лет назад я взял интервью у фрейдомарксиста и политического гедониста роберта пфаллера. по разным причинам оно так и не было опубликовано. обсуждая основные понятия его философии, мы коснулись важных проблем современного искусства и политики: интерпассивности, скрытого протестантизма в культуре, идеологии неумеренного самоограничения и принесения в жертву любых удовольствий.

андрей шенталь: я хотел бы начать с контекста вашей философии. есть очевидные параллели между вашим анализом культуры и люблянской школой психоанализа (славоем жижеком, младеном доларом и другими). вы же были основателем венской исследовательской группы stuzzicadenti.

роберт пфаллер: контакты между люблянской школой и моей группой начались еще в 1989 году. в студенческие годы я участвовал в ридинг-группе, посвященной луи альтюссеру. в то время младен долар опубликовал о нем текст в венском философском журнале, и мы написали ответ на его публикацию.

— на тот момент альтюссер был дискредитированной фигурой, так?

— верно, до начала 80-х существовала сильная традиция марксистских студенческих групп, но вдруг к середине десятилетия они все бесследно исчезли. молодое поколение философов цитировало всех французов от деррида до лакана, но только не альтюссера. философский постмодернизм стал возможен за счет его изгнания, ведь им не хотелось в своих рядах марксиста. мы же хотели показать, что есть и марксистский вклад в структурализм и постструктурализм и заняли оборонительную позицию против реакционного постмодернистского течения. таким образом, мы познакомились с люблянскими философами, и между нами сразу же произошло дружеское несогласие (алтюссерианцы против лаканианцев) или в личной форме (полемика между мной и жижеком).

что касается венской группы, практикующие психоаналитики не хотели утратить связи с теорией науки и критикой культуры. они приглашали теоретиков вроде меня на еженедельные встречи. некоторые психоаналитики считают, что это просто клиническая дисциплина, они работают с «сумасшедшими» и им нет дела до социальных проблем. но если мы вспомним зигмунда фрейда, он всегда подчеркивал, что клиническая проблема не может быть решена без захода через культуру. например, обсессивный невроз нельзя объяснить без отсылки к религиозным ритуалам.

— давайте поговорим о вашем понятии «интерпассивность». начиная с 1990-х годов стало популярно искусство, которое претендовало быть интерактивным, а взаимодействие понималось как высший эстетический критерий. «интерпассивность» — критическое понятие, которое развенчивает наивную идеализацию диалоговых форм. как происходит делегация удовольствия от субъекта к объекту в случае искусства?

— в 90-е годы под наплывом новых электронных медиа (в особенности в искусстве) были переосмыслены старые понятия участия и зрительства. в частности была возрождена старая идея «открытого произведения» умберто эко, которая заняла умы молодых художников. в этой связи я люблю вспоминать слова луи альтюссера о «спонтанной философии ученых». он вслед за гастоном башляром подчеркивал: научный метод ученых и философия этого метода не совпадают. часто реальный метод их работы намного лучше, чем заявленный. думаю, то же самое можно сказать и об искусстве. художественные произведения часто умнее, чем философия художественного творчества. я преподаю в художественной академии, и философы там не для того, чтобы делать искусство «умнее». скорее, мы предупреждаем искусство оттого, чтобы оно оглупело благодаря философии. у меня сложилось впечатление, что некоторые художницы, объявляя свои работы интерактивными, делают их поверхностными.

философия интерактивности провозглашает два тезиса. во-первых, взаимодействие будет политически освободительным, потому что оно разрушит иерархии между художницей и публикой. во-вторых, утверждается, что интерактивность сделает зрительское переживание более интенсивным, потому что теперь они станут активными и творческими, в то время как до этого оставались пассивны. оба представления мне кажутся превратными.
на самом деле подобное искусство выглядело примерно так: вы заходили в темную комнату с включенным прибором, который, реагируя на ваше присутствие, производил какой-то звук. собственно это и был весь творческий вклад, который вы могли привнести. интерактивность означает, что творческий акт заключен в произведении не до конца, некоторый излишек переносится на публику, которая должна принять участие и тем самым завершить произведение. но что является антонимом интерактивности, когда не происходит никакого взаимодействия? мои студентки сказали, что в отсутствие интерактивности такой перенос просто не происходит. на это я им возразил, что настоящая противоположность будет, если некоторая часть вашего бездействия зрителя перенесется на произведение. оно будет содержать не только активность, но и пассивность. например, работа будет созерцать себя, смеяться над самой собой. эта теоретическая конструкция нашла поддержку и на реальных примерах.

буддийский молитвенный барабан для айфона

позже славой жижек стал использовать ее в совершенно других целях. в его теории, она доказывает, что бессознательное может быть внеположено нам, как утверждал еще лакан. ваше воодушевление может быть снаружи вас, ваши убеждения могут существовать в каком-нибудь девайсе, предмете или другом человеке. даже интимные, личные чувства могут быть делегированы другой инстанции. для нас же, в этом художественном и эстетическом споре такая конструкция послужила доказательством, что пассивность зрительницы может быть включена в произведение искусства, сделав его неинтересным. иначе невозможно объяснить феномен закадрового смеха в комедийных шоу, когда комедия смеется над самой собой. затем мы поняли, что это применимо и в повседневной культуре. яркий пример — интеллектуал, который ищет тексты в интернете и вместо прочтения просто распечатывает их. принтер неким образом просматривает этот текст, и вы чувствуете удовлетворение, как если бы вы его прочитали.

— мне кажется в случае современного искусства, этот труд исполняет музейная экспликация на стене или в каталоге: она сама описывает произведение, и ей все равно, солидарна ли с этим публика.

— полностью согласен, интерпассивность проявляется и в текстах об искусстве.

— как технически эволюционировала интерпассивность в последнее время? в вашем тексте 2003 года вы описываете, как чтение заменяет ксерокопирование, но сегодня вам даже не надо ничего печатать, можно просто сохранить pdf и просмотреть документ по ключевому слову, использовав ctrl+f, как будто вы провели исследование.

— здесь действует механизм обсессивного невроза: вы можете подменить большое действие малым, которое оперирует символически. еще в 1998 году мои студентки нашли интересное высказывание далай ламы. в буддизме вы можете делегировать свою веру молитвенному барабану. просто напишите молитву на бумаге, положите ее в кофемолку, покрутите ручку — и она помолится за вас. но если у вас нет такого устройства, просто поместите молитву на жесткий диск своего компьютера, потому что диск вращается со скоростью тысячи оборотов в минуту. уже двадцать лет назад буддизм был на таком технологическом уровне! как только у нас появляется возможность заменить большее действие малым, нас и настигает интерпассивность.

интерактивная инсталляция карстена хеллера

— вы проводите различие между «иллюзиями с собственниками» и «иллюзиями без собственников». в первом случае речь идет о вере (faith), например, о религии, где всегда есть верующий субъект; во втором — поверья или убеждения (beliefs), которые как бы анонимны и растворены в обществе. часто можно услышать фразу, «я знаю, что это глупо, но я обязана посмотреть свой гороскоп», то есть человек как бы переносит свою веру на другого. каковы будут иллюзии, если мы переведем их в плоскость искусства?

— формальная составляющая искусства — это элемент иллюзии без владельца. она всегда производит наслаждение, которое как бы говорит: «я понимаю, но все же». например, когда вас привлекает нечто глупое, нелепое, странное, безумное. я бы сказал, что с наступлением постмодернизма в искусстве (не с постмодернистской живописью 80-х, но постмодернизмом 90-х), формальный аспект был вытеснен. сегодня многие произведения тяготеют к документальному или исследовательскому жанру, и это является результатом изменения в удовольствии наблюдателя. прежде люди хотели хорошее искусство на формальном уровне, но начиная с девяностых публика стала предпочитать морально хорошее искусство, которое бы давало им ощущение, что они нравственно заботятся о мире. поэтому переход от формы к содержанию был переходом от верований к вере. говоря метафорически, до конца 80-х художественная институция напоминала католическую церковь со всеми этими сумасшедшими и смешными атрибутами, но уже в 90-х искусство уподобилось протестантской церкви: без всей этой мишуры, но зато с упором на важные темы. кстати, многие кураторы девяностых были потомками протестантских священников или хотя бы вели себя подобающим образом.

— сегодня тратится все больше ресурсов не на эффект самого искусства, но на пиар-кампанию вокруг него.

— конечно, пиар всегда связан с интересом другого. это что-то вроде третьего наивного наблюдателя, не имеющего телесного воплощения. но поворот к постмодернизму нарушил эти трехсторонние отношения. в героические времена модернизма вы всегда могли четко различить: пускай сейчас такое искусством модно, но о нем забудут через несколько лет. но когда в 30-е годы люди в нью-йорке первые увидели фильмы майи дерен, они были совершенно шокированы и не понимали, как к этому относиться. но они получали удовольствие именно потому, что это был поворотный момент в истории кино. сегодня переживания вроде «как грядущий мир будет смотреть на этот момент в прошлом?» полностью исчезли. поэтому означающее «искусство» заменило означающее «пиар». нет больше критерия оценки кроме внимания.

— ваши тексты исполнены ностальгией по еще более раннему периоду — по радикальной культуре 60-х и 70-х годов. что именно утратила современность?

— прежде всего, она утратила критичность. в те времена искусство могло поставить в тупик, изумить настолько, что вы не верили своим глазам. искусство было амбивалентно и вынуждало вас вопрошать: какую я должна занять позицию? сегодня искусство, напротив, заручается чувствами публики, особенно так называемое политическое искусство. перед нами сплошной консенсус: никто на выставке «документа» не возразит высказываниям художников, потому что совершенно очевидно, что они утверждают и почему. нет никакой двусмысленности или изворотливости формы. если подойти к этому политически, я бы сказал, искусство сложило свое оружие. убеждения формируются не при помощи информации, но эффектом формы.
приведу один классический пример. в 1935 году после того как были приостановлены торговые соглашения, в нацистской германии начался дефицит масла, и немцы были вынуждены есть маргарин. можно было бы подумать, что в тоталитарной системе объявят что-то вроде: масла у нас в достатке, а кто возразит, отправится прямиком в дахау. но пропаганда объяснила дефицит изобретательно: масло полнит людей, а пушки делают героями, поэтому вместо масла мы, немцы, владеем пушками. эта пропагандистская риторика, которая имела успех, была высмеяна джоном хартфилдом в одном журнале, издававшимся немецкой рабочей партией в праге. хартфилд использовал новейшую сюрреалистическую технику фотоколлажа, изобличая абсурдность этого лозунга. он изобразил среднестатистическую нацистскую семью в типичной для того времени гостиной, где все члены включая ребенка и собаку жевали металлолом. снизу было подписано: «ура, наконец-то закончилось масло!»

этот пример мне нравится, потому что на уровне содержания художник не добавил ничего нового. что же касается современного документального искусства, оно хочет нам открыть истину или просветить о неизвестном нам факте, после чего наше мнение должно измениться. однако наши воззрения меняются не в силу знания фактов, но из-за эмоционального воздействия формой. поэтому для хартфилда было так важно высмеять такое героическое самосознание. чтобы оставаться политическим, искусство не должно забывать свою приверженность формальным качествам.

— теоретики часто сравнивают современность с различными историческими периодами, включая 1930-е, xix век или средневековье. вы же идете значительно дальше и сравниваете современное общество с первобытными культурами. в какой мере оправдано оперировать такими обобщениями? или же речь идет о некоторых структурах, которые выживают и воспроизводятся на протяжении истории?

— там где марксизм или материализм явлен в своей лучшей форме, там живо языческое наследие, что-то вроде преклонения перед хорошей жизнью. думаю, мы это можем проследить даже на уровне высокой культуры. где бы в европе ни побывала римская империя, сегодня там царствует хорошая кухня. а где ее не было, нет и хорошей кухни за исключением дорогих ресторанов. многие другие элементы культуры работают аналогично. например, диалектика формы и содержания в искусстве, о которой мы уже говорили. протестанты склонны отрицать форму, католики, наоборот, ценят ее, потому что они тайные язычники. важно не забывать, что и на уровне повседневной секулярной культуры различие между верой и суеверием преобладают. есть множество механизмов, основанных на вере, когда мы следуем определенным ритуалам в силу наших убеждений. но есть множество ритуалов, которые не соответствуют такому образу действия, они обращены к третьему, наивному наблюдателю. каждый маленький ритуал вежливости требует корректного исполнения. если вы пожимаете руку, вы должны знать, как это следует делать: не сжимать слишком сильно и не удерживать руку слишком долго. в противном случае, даже если вы были искренни, ритуал будет нарушен. это означает, что все ритуалы обращены не к осведомленному наблюдателю, но к неведующему. и это наше основное религиозное наследие, которое мы отрицаем в нашей культуре, но без которого культура перестанет работать.

— мой любимый термин, который вы используете — это «неумеренная умеренность». давайте поговорим о ней.

— я заимствую эту идею у эпикура, который однажды высказал следующую сентенцию: «и в жалкой жизни надо знать меру. кто ее не соблюдает, претерпевает то же самое, что и тот, кто впадает в необузданность». иначе умеренность, которая определяет нашу жизнь, может превратиться в избыточность. это условие современной неолиберальной культуры: мы ограничиваем себя чрезмерно. мы не курим, мы не встречаемся вживую, мы ненавидим секс, презираем высокие каблуки. на всех уровнях у нас начинают вызывать отвращения те вещи, которые еще лет тридцать назад мы находили стоящими того, чтобы ради них жить.

фильм «большая жратва», на который периодически ссылается роберт пфаллер

— вы связываете подобную смену идеологии с финансовой политикой «мер строгой экономии» (austerity measures) последних лет, то есть урезанием государственных бюджетов во всех сферах жизни?

— особенно интересно это происходило на примере западных стран вроде германии или австрии, где все подобные меры не могли быть введены без идеологического обоснования. на политическом уровне с отказом от удовольствия всегда связывается какое-то освободительное заявление. если мы запрещаем мат и грубый язык в газетах и кино, значит мы защищаем наших детей. основные меры строгой экономии были введены именно демократическим правительством и осуществлены не маргарет тэтчер или ангелой меркель, но тони блэром и герхардом шредером. думаю, здесь неумеренная умеренность имеет строгую идеологическую поддержку в позднем мышлении в духе 1968 года: будь собой и не позволь быть отчужденным от себя желанием другого. тогда считалось, что дети, которые вели себя хорошо, делали то, что от них хотели родители. женщины, которые были красиво одеты, лишь потакали вкусу мужчин. каждый подозревал, что следовал желанию другого и отказывался от этого. поэтому меры строгой экономии были легко восприняты: изъятие гетерономного желания казалось освобождением.

думаю, на это можно посмотреть и с институциональной точки зрения. это произошло именно в тот момент, когда политика не смогла решить основные вопросы управления (например, урегулировать финансовый рынок), что имело последствием миллионы бездомных и безработных в европе. тогда настоящую политику заменили политикой в миниатюре, которая удовлетворила запрос «быть самими собой». да, мы не можем обеспечить вас достойной пенсией, но мы хотя бы позаботимся, что вы не курите. поэтому то, что люди не могли сделать сами, не было решено политическими методами. зато те вопросы, которые люди могли решить самостоятельно, и стали основной политической задачей.

— коснулось ли это вас лично?

— я часто думаю об этом. не так давно я совершал перелет в сша. когда самолет взлетел, но еще находился на территории европы, я решил посмотреть фильм. перед титрами появилось предупреждение: «дорогие дамы и господа, этот фильм может содержать язык взрослых, который может оскорбить ваше чувства». было очевидно, что только взрослые будут смотреть это кино. это была «любовь» михаэля ханеке — фильм об умирающей пожилой паре. я не припомню, чтобы там звучало слово «задница», в нем нет сексуальных сцен. было очевидно, что ни один подросток не захочет смотреть его. получается, что именно взрослые люди были предупреждены о языке взрослых. на мой взгляд, это нарушает стандарты современной цивилизации, ведь взрослые вполне могут пережить употребление мата или другие «взрослые» вещи. думаю, это типичное неолиберальное отношение — заставлять взрослых субъектов чувствовать себя слабее и уязвимее, чем они есть на самом деле. это полностью приватизирует публичное пространство, потому как каждому рекомендуется применять стандарты частного пространства к публичному. это может оскорбить мои религиозные чувства, эта работа оскорбляет мою сексуальную идентичность. благодаря этим жалобам публичное пространство патрулируется: все, что превосходит ожидания отдельного человека, устраняется из публичного поля. поэтому нам требуется сильное государство, которое бы сказало: это цивилизационный стандарт, каждый, кто смотрит такой фильм, должен пережить «язык взрослых». вы достаточно сознательны, чтобы выключить его или пойти выпить пива. это ваша частная проблема, и государство не должно ее решать.

«любовь» ханеке

— может ли неумеренная умеренность превратиться в интернализированную форму самоконтроля? каков будет тогда ваш рецепт ее преодоления?

— вы можете наблюдать это в отношении людей к самим себе. сегодня многие используют всевозможные измерительные приборы, высчитывая, например, продолжительность сна. в этом смысле вы правы, она интернализирована. мой ответ — ввести в привычку задавать себе вопрос: ради чего стоит жить? на этот вопрос не стоит отвечать, используйте его как философский ритуал, который позволит вам преодолеть панику по поводу здорового образа жизни, самоограничения и т.д. ради здоровья я ограничиваю себя во всем, я не ем жирное, не пью спиртное. но прежде чем вы принесете все в жертву, задумайтесь, ради чего вы живете? если в итоге я все равно умру, хочу ли я прожить сто лет на одних овощах? или может я могу позволить себе глоток виски или сигарету?

— «для чего стоит жить» — это название одной из ваших книг.

— эта книга соединяет этические философские проблемы с политикой. освобождая себя от неумеренной умеренности и требуя хорошей жизни, люди становятся политическими гражданами. это точка зрения бертольда брехта, который в стихотворении о парижской коммуне описывал, как коммунары общались со своими врагами: «теперь, когда мы видим, что вы угрожаете нам ружьями и пушками, мы решили бояться плохой жизни больше, чем смерти». требования хорошей жизни не только этическое, но и политическое.

мужские фантазии либертарианства: в будущее возьмут не всех

2019-12-15T11:40:27.150Z

как биология господства и подчинения стала новой философией свободы

томми кэш в клипе sdubid

вернувшись несколько лет назад из британской университетской среды обратно в москву, я прямиком оказался на домашней вечеринке. там меня представили парню, вдохновленному образом джона ганта — главного героя книги «атлант расправил плечи». юноша пламенно рассуждал о личном преуспеянии, разработке стартапов и переезде в америку; проблемы общества, ответственность перед другими, говорил он, не касаются его вообще. я успокоил себя тем, что в россии постепенно становились модными левые идеи, а это был какой-то маргинал из девяностых. но за последние три года страстные голоса таких юношей стали раздаваться все чаще, лекции теоретиков либертарианства собирать тысячную аудиторию, и благодаря видеоблогам обрели общенациональный масштаб. и вот результатом летних протестов и «московского дела» как будто бы стал триумф либертарианской идеи.

обманчивое сходство терминов не должно вводить в заблуждение: либертарианство имеет мало общего с классическим либерализмом. либертарианство — это открыто правая, консервативная и в своем радикальном изводе (анархо-капитализм) — ультраправая идеология. по сути, это исключительно людоедская и социал-дарвинистская доктрина, где неравенство оправдывается через неустранимые биологические различия между людьми. к счастью, либертарианство не имеет значимой поддержки нигде кроме америки, а культовая книга «атлант расправил плечи», своеобразный манифест либертарианцев, не воспринимается всерьез ни философами, ни литераторами, ни даже политиками. в связи с этим напрашивается вопрос, почему вдруг эта грубо импортированная маргинальная идеология обретает стремительный успех среди российских молодых людей? являются ли она всего лишь пособием для выживания в конкурентной городской среде или же имеет более глубокие корни?

конечно, можно было бы обратиться к локальной истории и проследить многолетнюю траекторию этого движения. русское либертарианство вызревало внутри незарегистрированной либертарианской партии (ЛПР), обсуждалось на чтениях адама смита и также прививалось некоторыми преподавателями внутри высшей школы экономики — университете, задуманном как мозговой центр неолиберализма. не сомневаюсь, об этом скоро начнут пишут подробные генеалогические исследования, но политическое требования момента — посмотреть на общероссийский контекст и вывести его широкую симптоматику. ведь либертарианство не возникло ex nihilo и не вызревало внутри самого себя, вдруг в один момент захватив умы молодежи. эти идеи лишь попали на плодородную почву, заготовленную еще в советское время, распаханную в девяностые и удобренную в последние два президентских срока нынешнего президента.

начать придется издалека — с позднесоветской интеллигенции, которая противопоставляла себя репрессивной государственности. заглядываясь на запад в поисках опоры или ролевых моделей, она некритично воспринимала любые антиэтатистские и либеральные идеи. представления о личной, творческой, сексуальной и политической свободе такие диссиденты с легкостью проецировали на экономику. выворачивая официоз наизнанку, они одобряли самые крайние и экстремальные экономические реформы. среди прочего советские либералы с энтузиазмом поддержали реставрацию классового общества, осуществленную рейганом, тэтчер и позднее ельциным. то, что было немыслимо и вопиюще для западного интеллектуала, здесь стало политическим идеалом. покорно отождествив себя с господином, т.е. мировой финансовой элитой, либеральное диссиденство вставало на сторону своих же угнетателей, которые, например, последовательно сокращали финансирование университетов. как остроумно заметил американский исторический социолог георгий дерлугьян о культе чилийского военного режима, который присущ исключительно российской оппозиции: «пиночет стал примерно тем же, что на письменных бюро декабристов олицетворяли фрондерские бюстики Наполеона».

спецификой российской оппозиции стало и своеобразное манихейство: все слова, содержащие social маркировались как плохие, а любое слово основанное на liberty — хорошими. поддержка идей австрийской экономической школы, обосновавшей неолиберальные реформы восьмидесятых годов — которые и привели мир к сегодняшнему политическому кризису — вкупе с патологической ненавистью к «марксизму-ленинизму» — единым жестком отметало как компромиссное кейнсианство с его социальным государством, так и весь многогранный спектр левой политики. на фоне марионеточной красно-коричневой кпрф, такие взгляды до сих пор воспринимаются как единственный возможный путь многими представителями образованной городской молодежью. но объявив себя «аристократией духа», оппозиционеры оказались не нужны не только своему господину, нужны они оказались исключительно самому режиму как красная тряпка на быка.

ситуация начала меняться с начала кризиса 2014-15 гг., когда, почувствовав свое окончательное поражение, либералы начали перевооружать себя левой риторикой. однако консерваторы-либертарианцы, наоборот, обострили дихотомию личной свободы и ответсвенности перед обществом, доведя идеи своих оппонентов до их логического предела. в центре своей доктрины они воздвигли личное и индивидуальное, а «социальное» стало пониматься исключительно как ресурс, как нечто конвертируемое в деньги — что и отразилось в любимом ими выражении «социальный капитал».

идеи либертарианцев сводятся к трем пунктам: свободный рынок — добро, государство зло, свобода — благо. причем третий тезис загадочным образом соединяет первые два, уравнивая личную свободу и невидимую руку рынка. среди прочего эти идеи представлены в романе «атлант расправил плечи», написанным эмигрировавшей из ссср в сша айн рэнд. и хоть сегодня либертарианцы представляют себя как единственные наследники ее идей, перевод этой книги уходит в девяностые годы, когда ее выпустило издательство «альпина», специализирующееся на литературе для предпринимателей. этот факт достаточно важен, ведь целью публикации было не критиковать складывающийся олигархический порядок как несправедливый и бандитский, что делает либертарианская партия сегодня. изначально, возвращение рэнд на родину должно было привить новому правящему классу дух капитализма, вселить уверенность индивидуальному предпринимателю, оправдать его действия, включая приватизацию общественных благ и заодно хоть как-то легитимировать класс безродных нуворишей в глазах общества. по справедливому замечанию ильи будрайтскиса эта книга решила моральные вопросы людей которые стали богатыми за очень короткий период времени: «теперь ответ ясен — потому, что они стали "атлантами", которые нашли этот внутренний ресурс для иррационального прорыва в мир рациональности».

согласно критической теории, аргументацию рэнд и либертарианства в целом, следует понимать как натурализацию или оестествление. этот идеологический прием заключается в представлении статуса кво или существующих производственные, социальных и гендерных отношений в качестве трансисторических и естественных. так, главным героям и героиням ее романа не нужна никакая мораль или самооправдание, ведь, следуя идеалам индивидуализма и эгоизма, они следуют самому человеческому естеству. противники и оппоненты «атлантов», т.е. карикатурные социалисты и коммунисты, изображены рэнд как некая внешняя идеологическая и морализирующая инстанция. недаром свою позицию рэнд называет «объективизм», а преподающий в вышке анархо-капиталист родион белькович безапелляционно провозглашает, что либертарианство это не политическая теория, а «объяснение того, как объективно устроен мир». сравнение любых оппонентов либертарианства с олигофренами и орангутангами, к которому прибегает профессор, совсем неслучайно. ведь чтобы сделать так, чтобы «вторая природа» (т.е. социальные отношения в том числе и исторически сложившиеся отношения собственности) выдать нам за «первую природу» (т.е. врожденные и неотъемлемые для человека свойства), необходимо заручиться поддержкой биологов.

некритическое отношение к нейробиологии и эволюционной психологии также не есть ноу-хау либертарианцев. российская либеральная оппозиция всегда свободно обращалась к биологизаторскому дискурсу, и этот также имеет под собой советские корни, отсылая к спорам nature (природа) vs. nurture (воспитание). историк науки и эпистемологии лорен грэм писал о характерном парадоксе позднесоветской интеллигенции: «как это ни покажется странным западным читателям, в умах которых генетический подход к объяснению поведения человека обычно ассоциируется с политическим консерватизмом, в советском обществе того времени подобные подходы рассматривались как проявление “либерализма”, поскольку означали еще один шаг в направлении освобождения от сталинизма, “лысенкоизма” и марксистского догматизма».

сегодня в стране, где работали лев выготский, александр лурия и другие антиредукционистские психологи, можно открыто высказывать радикальные суждения, которые в силу своей наукообразности часто принимаются с молчаливым безразличием. например, доктор наук сергей савельев ведет себя куда смелее джордана питерсона, когда утверждает, что женщины в силу своей репродуктивной функции должны быть лишены социальных прав, а страдающих анорексией неплохо было бы «лечить» лоботомией. в отсутствии адекватной критической эпистемологии науки, биологизаторские идеи подхватываются как освободительные и оппозиционные, противопоставленные советской «уравниловки». политики и деятели культуры, публичные фигуры и опинион-мейкеры позволяют себе говорить о населении своей страны как «генетическом мусоре» и побочном продукте негативного отбора. даже последовательная противница стигматизации бедных и сторонница идей социального конструктивизма екатерина шульман постоянно ссылается на авторитет стивена пинкера — автора идеи о снижении уровня насилия. но помимо этого спорного положения этот известный популяризатор науки развлекательного TED-формата, также убежден в генетически врожденном характере человека, высмеивает идеи гендерной перформативности джудит батлер и постулирует отсутствие у женщин склонности к математике. любопытно, как охотно идеи американских шоуменов приживаются на родине софьи ковалевской.

но взгляды российских младоконсерваторов, mutatis mutandis, более расистские, сексистские и классистские, чем у их либеральных оппонентов. только, как это и водится в современном политкоректном обществе, иногда они облачены в позволительно культурную форму в том смысле, в каком культура сегодня выступает как эвфемизм для слова «раса». я имею в виду высказывания такого рода, когда вместо обозначения физиологических атрибутов определенной группы, используется отсылка к «узнаваемым» признакам: запах, грязь, невоспитанность, шум и т.д. когда самый заметный представитель ЛПР, михаил светов, ссылаясь на свой опыт проживания в лондоне, говорит, что этот город грязный и что он хочет жить в «гомогенном» обществе, не значит ли это, что он хочет жить в чистом «белом» обществе?

более того, либертарианцы придерживаются традиционных взглядов и на романтические отношения, где ключевым фактором является не взаимоотношения субъектов, но гормон-дофамин. жуков, может быть, и не согласен с савельевым о детерминированном биологией отсутствии паритета между женщинами и мужчинами. тем не менее, он последовательно ссылается на уже неоднократно опровергнутые идеи питерсона, который объясняет различие в оплате труда, например, присущей женщинам невротичности. ведь если на работодателя ложится обузой «чисто женская» склонность к стрессу, депрессии и непредсказуемости, он вправе снизить зарплату даже не конкретной сотруднице, а всему «слабому полу».

однако, высшая форма неприкрытого биологизаторства — это заявленная жуковым «нейрохимия конформизма», через которую он объясняет неизбежно присущие бедным холопство и сервильность. «люди, которые находятся на самых низких ступенях социальной иерархии, уже в принципе биологически, природно начинают быть предрасположены к подчинению», — заявляет жуков в своем блоге. выходит очень интересно: либертарианцы выступают против «культурного марксизма», потому что последний конструирует воображаемые группы людей (угнетателей и угнетенных), в то время как на самом деле существуют лишь обособленные и равноправные индивиды. на деле же оказывается наоборот: согласно их идеологии, лишь сами либертарианцы существуют как уникальные единицы, во всех же прочих существах проступают гормонально и синаптически детерминированные структуры. они образуют призрачные общности, которые каким-то чудесным образом совпадают с этническими меньшинствами, женщинами, низшими социальными классами.

российское либертарианство хоть и отождествляет себя с западом и противопоставляет себя всему советскому, по сути является провинциальным продуктом ненавистного ими «совка». но что совсем неприятно осознавать его представителям, оно одновременно органическая часть путинского режима — его порождение и его точная инверсия. конечно, запрос на либертарианские идеи был закономерной реакцией на ограничительное законотворчество и огосударствление частных сфер жизни последних нескольких лет. однако проводимая российской властью последовательная атомизация общества была куда успешнее, чем аналогичные попытки в западной европе. либертарианский этос разумного эгоизма, индивидуализма и недоверия другому — особенно удобен тому правящему классу, против которого выступают консерваторы. десоциализация с целью деполитизации неизбежно диалектически приводят к ситуации, где асоциальность и неравенство становятся принципами новой антидемократической повестки.

критика путинского режима либертарианцами заключается в простом противопоставление (плохой) российской олигархии (хорошим) западным атлантам. для марксизма обе этих категории не представляют принципиальной разницы: россия является такой же капиталистической страной, как и америка лишь с некоторыми поправками на собственную специфику. поскольку обе они участвуют в глобальном разделении труда, «западным» капиталистам приходится считаться со своими «восточными» коллегами, которые, открывая прекрасные музеи и благотворительные программы, очень хотят интегрироваться в мировую элиту. но пренебрежение полупериферийной буржуазией — политическим выражением которого являются санкционные списки — имеет не столько этический, сколько психоаналитический аспект. как писал борис гройс, россия — это бессознательное европы; в ней реализуются ее самые дикие желания. к этому мы можем сегодня добавить: быстрая модель обогащения, предложенная российскими олигархами, это лишь табуированная бессознательная фантазия западных атлантов.

фотография меценатки даши жуковой в buro 24/7 до и после расистского скандала

противопоставляя себя существующим иерархиям путинской россии как несправедливым и неестественным, либертарианцы лишь устанавливают новые иерархии: гендерные, социальные, биологические. предложенная ими политическая программа предлагает перераспределение капитала в пользу справедливости понятой как личного обогащения избранных. ресурс должен оказаться в руках более талантливых, эффективных и достойных предпринимателей, и несложно догадаться, кого они видят в качестве новых строителей будущего. когда марксисты говорят о первоначальном накоплении капитала как экспроприации, российские либертарианцы используют термин «гомстедить». понятие экспроприации подчеркивает несправедливый переход разделяемого всеми общественного блага в частные руки, американский «гомстед» говорит, что общественное является лишь ничейным или еще не занятым.

однако важнее другое. в своих пламенных речах либертарианцы предельно персонализирует власть — используя фигуру отца, царя, папы, батюшки. они требуют отмщения и расправы в форме люстрации номенклатуры — термины, которые повторяются в каждом политическом выступлении. в этой эдипальной схватке поколений они символически убивают кровного отца ради небиологического отчима — почти единогласно они поддерживают трампа. американский президент, в отличие от повязанного по рукам и ногам путина, — субъект настоящей политической воли. но выступает он не только против истеблишмента, но и против политической корректности и культурного марксизма. на фоне патриархально-оборонительного путина, трамп не скрывает своей мизогонии, его риторика откровенно антифеминистская и сексистская.

несмотря на небольшой процент женщин в кругах либертарианцев, они представляют собой прежде всего мужское сообщество (неслучайно, идейную вдохновительницу либертарианцев людвиг фон мизес назвал «единственным мужчиной в америке»). чтения адама смита — это клуб для своих с привкусом сектанства, где мужчины аплодируют, хором скандируют и единодушно вторят трюизмам, высказанным со сцены другими мужчинами. содержание их выступлений — ненаучное и тенденциозное перечисление фактов на любую тему (например, история и урбанистика), которые якобы доказывают связь между эгоистическими интересами и общечеловеческим прогрессом. но их фантазии — это именно «мужские фантазии» — представления юношества о данной им от рождения исключительности, которая и оправдывает их склонность к господству над жертвами негативного отбора и некрополитики— слабыми, безвольными, непредприимчивыми, старыми, неуспешными, бездарными и ленивыми. в основе таких фантазий — воля к власти, причем не воля к политической власти, а желание подчинить другого. возможно, приверженность такой недемократической и элитарной политике, в рамках которой сами ее адепты могут и не пройти естественного отбора, компенсируется квази-сексуальной потенцией.

теоретик культуры ана тейшейра пинто указывала, что внутри капитализма гендер является ключевой политической проекцией. исторически, правые отождествляли бесформенную иррациональную толпу с пугающей женственностью — нижестоящей формой эволюции. коммунизм как требование коллективного блага был для консерваторов равноценен кастрации — мужским страхом утраты сексуальной потенции как утраты политической, сексуальной и экономической власти. по мнению пинто, между сексуализацией превосходства и теми представлениями, где неравное распределение богатства отождествлено с прогрессом, существует определенный континуум. «в обоих случаях паритет рассматривается как преграда на пути могущества (potency) — политический коррелят господства и подчинения в обществе, основанном на неравенстве». это легко объясняет тот парадокс, что либертарианцы охотно принимают культурные требования феминизма (например, феминитивы), но столь болезненно отрицают существование структурного неравенство (патриархат). признание своих привилегий — даже в том вульгарном смысле, как воспринимают это требование либертарианцы, — означает делигитимизировать свою врожденную исключительность.

все обозначенные мной нарративы (социальное неравенство, гендерный дисбаланс и биологические иерархии), по мнению пинто, соединяются вместе внутри цифровых технологий. в либертарианской киберутопии царствует символический отец — невидимый алгоритм и искусственный интеллект, а также и плотоядное, дарвинистское пожирание данных. в то время как эпифеноменальное проявление интеллекта неизбежно маркируется как подчиненное и феминное: цифровая служанка, помощница и наперсница вроде сири или алисы наделена женским голосом. сегодня мы видим первые ростки цифрового либертарианского феодализма, где данные становятся новой формой ренты (многие русские либертарианцы обеспечили себя инвестициями в биткоин на пожизненное обеспечение). алгоритм, невидимый и неинтеллегибельный для простых неумелых пользователей, позволяет разделить богатство между избранным большинством белых уберменшей (где «белый» означает не цвет кожи, а лишь доступ к сакральному знанию алгоритма). у русского либертарианства есть свой герой-уберменш, рэндовский tycoon à la russe и неподкупный мученик авторитаризма — павел дуров. неслучайно в социальных сетях загадочный и немногословный гений IT противопоставляет растекшейся бесформенной форме путина свой бескомпромисно твердый и рельефный торс.

либертарианцы вслед за либералами любят повторять мантру-аббревиатуру «прб». прекрасная россия будущего — это та воображаемая страна изобилия, которую они обещают построить на обломках российской федерации. как и ключевые авторы «шоковой терапии» начала девяностых или еще более ненавистные им коммунисты, младореформаторы говорят, что пожертвуют одним поколением ради всеобщего счастья и процветания внуков и правнуков. в российском историческом тупике темпоральность будущего — это единственный электоральный козырь, которым обладают либертарианцы. будущее становится для них верховной дифференциальной машиной, финальным арбитром в распределении прав, ресурсов и жизни.

художник илья кабаков давным давно написал унтиутопический текст, который назывался «в будущее возьмут не всех». все люди у него делятся на три группы: кто возьмет, кого возьмут, кого не возьмут. я надеюсь, что в такое будущее меня не возьмут.

мой тг-канал