AngelSky

Правило № 1: Не будьте слишком эмоциональны. Не проси Пи Джейна.

2026-07-30T21:11:15.217Z

Главы: 6, 7, 8, 9, 10

Глава 6: Никогда не высказывает своего мнения

Навожу оборону

Потому что я не хочу влюбляться.

Если бы я когда-нибудь это сделал, думаю, у меня случился бы сердечный приступ.

Я держу оборону на высоком уровне, потому что не хочу влюбляться.

Если бы я когда-нибудь это сделал, думаю, у меня случился бы сердечный приступ.

И после этого я осознал, что провожу с Пи Джейн просто огромное количество времени. Так много, что я уже забыл, что моё прозвище — Джейн. Теперь, похоже, я — Джейн Лек, а он — настоящий Джейн Яй. Потому что мы проводим вместе так много времени, что даже люди, знавшие нас раньше, решили называть нас так, чтобы не путаться.

Мы много раз ходили есть, но я до сих пор не смог его угостить. Я никогда не успеваю заплатить раньше него. Так что я решил, что лучше куплю ему подарок. Мне неловко постоянно принимать от него что-то.

— Где ты, друг? Я только на секунду сходил посмотреть оценки.

[Я курю. Что случилось?]

— Ты уже так много куришь, Гап? Что случилось? Теперь чуть ли не каждый час.

[Мои проблемы…]

— Ты с Путтом?

[Ага, я с ним пришёл. Придёшь?]

— Фу, нет, спасибо. Ужасно пахнет. Что мне там нюхать?

[Тогда иди найди НамКинг и Черри. Кажется, они обе занимаются в MLC. Когда мы докурим, придём туда. Твой ноутбук я оставил Эри, кстати.]

— Ок, увидимся.

— Как дела? Хорошо спал прошлой ночью?

— Ой, Пи Джейн! Отпусти меня!

Я вскрикнул, когда кто-то внезапно запрыгнул на меня сзади и схватил в объятия. Потом огромная рука безжалостно принялась взъерошивать мои волосы, хотя была всего середина дня. У Пи Джейн, должно быть, какое-то психическое расстройство, точно. Каждый раз, когда он видит меня раньше, чем я его, он так взъерошивает мне волосы. Но если мы встречаемся и здороваемся нормально — он этого не делает. Разве это не странно?

— Уф, опять волосы как птичье гнездо, — проворчал я.

— Сегодня тоже в большой рубашке?

— Ага, просто не успел постирать… Эй! Стой! Не застёгивай мне пуговицы!

— Всего одну…

И в итоге, как всегда, я остался с верхней пуговицей, застёгнутой под самое горло, как первоклассник. Аминь…

— Куда идёшь, Джейн?

— Собирался купить что-нибудь поесть, а потом в MLC. А ты? Уже закончил с тем, что было вчера?

Вчера он не пришёл на «Аномальную психологию», так что я написал ему в Line, и он сказал, что у него было важное дело и он не смог прийти.

— Ага, уже всё, — улыбнулся он.

— У тебя и правда куча дел, да? Ты ещё и работаешь? Не только учишься?

Ничего удивительного, он на четвёртом курсе. Почти все на этом курсе уже начинают больше думать о будущей работе, чем просто сосредотачиваться на учёбе.

— Что-то вроде того.

— Чем занимаешься? Можешь сказать?

— Обычными делами.

— Ладно, не буду спрашивать.

— Эй, да не в этом дело, — засмеялся он, увидев, что я немного надулся из-за того, что он не хотел говорить. — Просто это обычные вещи, я не знаю, как правильно объяснить. В общем, кто-то попросил меня помочь с кое-чем… так понятнее?

— Типа тебя попросили помочь с работой?

— Что-то вроде того.

— А, теперь понял.

Мы спустились вниз здания. Сегодня проходила ярмарка факультета, было полно народу, стенды на любой вкус, студенты с других специальностей гуляли туда-сюда. Атмосфера была очень оживлённой, мне нравилось. Я как раз думал купить что-нибудь вкусненькое, прежде чем идти заниматься с друзьями.

— Хочешь чего-нибудь перекусить, Фи Джейн?

— Да, неплохо бы. Кажется, хочу куриные попкорны.

— Ок. Тётя, один куриный попкорн, пожалуйста.

Я мгновенно вытащил пятидесятку и расплатился. Я чувствовал себя счастливым, что смог угостить его, пусть даже мелочью.

— Держи, твой куриный попкорн.

— Мне?

— Ну конечно тебе! А кому же ещё? — Какой странный вопрос.

Он улыбнулся, взял коробку и открыл её, чтобы сразу поесть.

— Хочешь, Джейн?

— Давай.

— Открой рот.

Я открыл рот, и он сунул мне кусочек. Мы шли и ели, разглядывая интересные стенды. Была не только еда: были керамика, стеклодувное дело, воздушные шарики… Студенты останавливались у разных мест. Мы заходили и выходили из нескольких павильонов, но ничего не купили. Когда мы доели попкорн, пошли искать что-нибудь выпить. Это был ещё один раз, когда мне удалось успешно его угостить.

— Какой ты быстрый.

— Конечно, если я не опережу, господин Джейн всегда платит первым.

— Господин Джейн?

— Ага.

— Хм, мне нравится.

— Ну, это немного странно… Ах, Пи Джейн, у меня есть кое-что для тебя.

Он удивлённо приподнял брови, пока я открывал свою сумку и доставал то, что приготовил.

— Блокнот?

— Да. На днях я заметил, что у тебя закончился блокнот, и ты просил бумагу у соседа, чтобы записывать. Тогда я купил два.

Я не знаю точно, сколько денег у Пи Джейн, но судя по тому, что вижу, — немало. Наверняка у него больше, чем у меня. Поэтому дарить ему что-то дорогое казалось мне неуместным; он наверняка может купить себе самое лучшее. Я подумал, что простая, полезная и идущая от сердца вещь — это лучший способ показать ему, что я чувствую.

— Держи.

Я снова протянул их ему. Он помолчал секунду, а потом широко улыбнулся, как ребёнок, и взял их.

— Спасибо. Я буду пользоваться ими очень много.

— Тебе нравятся дизайны? Я не знал, какие тебе нравятся, поэтому купил простые.

— Джейн, я серьёзно. Я буду использовать их с большой пользой.

Я знаю…

Не смотри на меня так… мне неловко, чокнутый Пи.

— Пи Джейн!

В тот же момент издалека раздался визгливый девичий голос. Мы оба быстро обернулись.

— А, это Поп и Нью?

Я узнал их сразу. Это они были причиной хаоса в моей жизни на некоторое время. Хорошо, что всё уже утихло.

— Да! Ой, Пи Джейн, мы на самом деле пришли подождать тебя. Мы подумали, что ты, возможно, зайдёшь на ярмарку своего факультета.

— Подождать меня? Зачем? — спросил я испуганно. Я что-то сделал не так?

— Просто те фотографии, которые мы выложили в прошлый раз, имели огромный успех. Очень много людей хотят познакомиться с тобой поближе. Тебе пишут сообщения с просьбой выложить ещё фото, потому что твой Инстаграм закрыт.

— Да! Не только девушки, но и парни. Все хотят познакомиться с тобой, Пи Джейн.

— Нет, пожалуйста! Прошлого раза уже было достаточно.

— Ай-яй-яй, Пи Джейн, ну помоги нам немножко… Слушай, а это кто?

— Это мой старший.

— Ого, какой красивый!

— Это да. Но как так вышло, что я его раньше никогда не видела…? Как ребята с нашей страницы могли его упустить?

Я услышал, как они перешёптываются. Сначала они пришли из-за меня, а теперь… Нет, лучше мне убраться отсюда. Если нет, они попросят фото и у него, а я этого не хочу. Да, признаюсь… я немножко ревную. Я чувствительный, что поделать.

— Ладно, я больше не хочу фотографироваться. Не просите меня, мне неловко.

— Ай-яй-яй, Пи Джейн…

— Не знаю, я ухожу. Пойдём, Пи Джейн.

Обе закричали: «Пи Дже-э-эйн! Подожди!» — но Нью встал перед ними.

— Только одно фото!

— В прошлый раз вы тоже так говорили.

— Клянёмся! Клянёмся!

— Ты не поможешь девушкам? Ничего плохого не случится.

— Пи Джейн…

— Именно! Красавчик-старший прав.

— Ладно, сфотографируйся, Джейн. Но можно и я тоже выйду?

— А? Конечно! Да-да! С удовольствием!

И они обе взвизгнули от восторга. Внезапно мы уже позировали для них. Я обернулся, чтобы спросить ещё раз.

— Пи Джейн… ты серьёзно?

— Серьёзно. Но это должно быть фото нас двоих.

Если нас двоих… ну тогда…

— Ок, нас двоих. Поп, никаких отдельных фото.

— Отлично! Улыбнитесь чуть шире. Можете разговаривать, делать что хотите, чтобы было естественно. Нью сделает тысячу снимков.

Незаметно для себя мы начали получать удовольствие от съёмки. Есть кадры, где мы оба делаем элегантные позы с рукой у подбородка, другой — где он легонько стучит меня по голове, ещё другие — где мы строим дурацкие рожицы, сложив руки как крылышки. Девушки сказали, что не выложат те на страницу (конечно, выложат). Наконец они закончили.

— Огромное спасибо вам обоим! Слушай, а как зовут старшего?

— Меня зовут Джейн.

— Ой, вы тёзки! А Пи Джейн хочет фотографии только себя?

— Нет, спасибо, — улыбнулся он. — Ладно, мы с Пи Джейном уже пойдём.

— Удачи, Пи Джейн и Пи Джейн!

Мы попрощались и пошли в другую сторону.

— Ты же говорил, что не хочешь фотографироваться? Когда дело дошло до съёмки, ты сам бросился вперёд.

— Это ты меня уговорил. Если бы ты не согласился, я бы тоже не позировал.

— Честно говоря, если бы тебя там не было, я бы тоже не стал позировать. Ладно, я пошёл на пары.

— Давай. Увидимся.

Я помахал ему рукой на прощание и пошёл в MLC к друзьям. Не забыл купить воды для всех, чтобы меня не ругали за опоздание.

…Честно говоря, если бы это было не парное фото, я бы и за тысячу батов не стал позировать.

——

Джейн – 4-й курс – Факультет IB

Джейн – 2-й курс – Факультет IB

P.S. Мы поинтересовались, и на факультете их называют Джейн Лек и Джейн Яй. Догадайтесь, кто есть, кто, по курсу и росту 😂

*(Комментарии под постом)*

@Zoey Jaturong

Ой, ещё один Джейн! Какой милый-милый-милый. Админ, ещё фоток Джейн Лека, пожалуйста. Я ему ещё в прошлый раз отправляла заявку в друзья, а он не принимает. Хочу быть той верхней пуговицей, которую он застёгивает~~

@Teerak Pontraing

Эй, как вы умудрились заполучить фото Джейн Яя? Обычно он никогда не даёт себя фотографировать для страницы. Я знаю, потому что когда я был админом, я его просил — и ничего не вышло, ха-ха-ха

@Yumi Mokoto

Пи Джейн Яй такой красавчик! У меня слюнки текут

@Tippawan Nail

Джейн Яй — человек или греческий бог? Как можно быть таким красивым? убегает падать в обморок

@Kanoknun Lim

Джейн Лек моё сердце — это самое милое на свете. Джейн в кляре и во фритюре~~

@Houlu Yossawan

Кто-нибудь ещё считает, что эта парочка — само очарование? T///T Мне безумно нравится фото, где большой ставит кулак под подбородок маленькому. Маленький делает лицо «хочется тебя прибить», и всё равно так и хочется… уложить его в постель и… ну вы поняли 😭

@Jeab Soukjai

Ой, я тоже обожаю. Особенно когда они смотрят друг на друга. Джейн Яй так мягко улыбается… от него просто любовью веет.

@Houlu Yossawan

Правда? Мне не кажется? Они нравятся друг другу? TT//TT

@Jeab Soukjai

Тебе не кажется. То фото, где большой кладёт локоть на плечо маленького… это чистая любовь. Продолжайте в том же духе 💕

(Ещё комментарии и упоминания нового фан-паблика @bigJaneandlittleJane)

@Yammy Isara

Эта парочка — реальность. Я видела их на ярмарке, они кормили друг друга куриным попкорном возле административного корпуса. Я нащёлкала кучу фото, потому что они были такими милыми. Хотите посмотреть? ><

— Эй, твои фотки с Фи Джейн с самого утра в трендах. Я до сих пор вижу их в ленте Line и Face. Скоро замучаюсь.

— Мне страшно стало.

Нью и Поп по-прежнему работают быстро. Выложили фотки с прошлого вечера, и теперь я чувствую, что меня просто бомбардируют. Ажиотаж намного больше, чем в прошлый раз.

— Уже даже фан-паблик парочки создали. За один день — 1600 лайков.

— Гап, как думаешь, Пи Джейн это не напрягает? Ему не неловко?

— Не знаю, друг. Но он не похож на того, кто из-за такого переживает.

— Не знаю…

Мы поговорили ещё немного. Потом подошли Путт, НамКинг и Черри, и мы сели заниматься, как обычно. НамКинг раздал всем ксерокопии своих конспектов. Гап, Путт и я чуть не трижды упали на колени.

— Какие же вы драматичные.

— НамКинг, ты даже не представляешь, как мы тебя любим.

— Заткнись, Гап. Врёшь средь бела дня. Стыдно перед духами.

— Я серьёзно, не вру.

— Джейн!

Кто-то крикнул моё имя издалека. Мы все обернулись, и Гап заговорил первым.

— А, Пи Джейн. Привет.

— Здравствуйте, Пи Джейн. — Все остальные поприветствовали его ваем.

Пи Джейн подошёл к нашему столу с улыбкой, поднял руку, здороваясь с младшими.

— Всем привет. Как дела, Путт?

Он мягко положил руку на плечо Путту и тепло ему улыбнулся. Я заметил, как Путт слегка вздрогнул и ответил сдержанной улыбкой. Странно. Я думал, он ему не нравится. С каких пор они такие близкие?

Владелец брелока-замочка убрал руку с левого плеча Путта, обошёл стол и встал рядом со мной. Опираясь обеими руками на стол, он сказал:

— Занимаетесь? По какому предмету?

— Бизнес-вычисления. Сегодня днём у нас экзамен, — ответила Черри.

— Ммм.

Он прищурился, притянул к себе мой учебник, пролистал страниц пять и взял мой механический карандаш, чтобы обвести несколько пунктов.

— Это выйдет вот отсюда, отсюда и отсюда. Ту часть, что раньше, даже не читай — я помню, что её не спрашивают.

— Ого! Спустя два-три года после занятий ты всё ещё помнишь, Джейн? Ты невероятен! — воскликнул Гап, впечатлённый. Джейн улыбнулся.

— Немного. Смотри, Джейн, прочитай это внимательно — там много баллов.

— А что такое? Почему ты только мне это повторяешь, а не остальным? — сразу запротестовал я.

— Потому что ты такой…

— Эй, эй! Не трогай мою голову, фу-у-у!

— Какой же ты забавный… Ты сегодня немного накрасился?

— Джейн! А-а-а-а! Убери этот маркер! Джейн, зачем ты рисуешь у меня на лице?! Отпусти меня!

Все покатились со смеху, когда Джейн обхватил меня за шею и взъерошил волосы так, что они стали похожи на птичье гнездо. А в довершение взял розовый маркер НамКинга и нарисовал что-то на моей левой щеке. Что, чёрт возьми, он там рисовал?.. Потом он застегнул мою рубашку до самой верхней пуговицы. Нелепо. Наконец он отпустил меня, довольный, и я наконец обрёл свободу, а высокий выпрямился.

— Ладно, я пошёл, ребята. Путт, пойдём покурим? Мы вчера не договорили. — Он широко улыбнулся Путту, и тот кивнул.

— Ага, конечно, пошли.

Путт встал и ушёл с ним. Я остался крайне заинтригованным. С каких это пор они такие друзья? Раньше Путт рассказывал мне странные слухи о Пи Джейне и, казалось, его ненавидел. Что случилось?

— Ребят, кто-нибудь знает, с каких пор Путт и Пи Джейн так близки?

В конце концов я не выдержал любопытства и спросил. Черри, как раз отмечавшая вероятные темы для экзамена, ответила, не переставая писать.

— А, кажется, они встретились на автогонках на днях. Думаю, с тех пор и сблизились.

— А, понятно.

Но Пи Джейн мне ничего не рассказывал. И Путт тоже.

— А откуда ты знаешь? — продолжал я спрашивать.

— Вчера ночью после бара мы пошли есть каотом в 3 часа ночи с Пи Пайем и остальными. Мы наткнулись на них — они сидели вместе. Но не одни, за столом было ещё много народу. Я спросила у Путта, и он нам рассказал.

— А-а…

— НамКинг, у тебя есть женские прокладки? У меня кончились.

— Нет. Пойдём купим? Я с тобой.

— Да, пошли.

Они вдвоём ушли, оставив нас с Гапом сторожить вещи. Гап заговорил.

— Ну что, успокоился?

— По поводу Путта и Пи Джейна? Наверное…

— Нет, друг. Я имею в виду то, что ты думал — будто ему будет неловко из-за того паблика парочки. Он не сказал ни слова.

— Может, он даже не знает, что он существует.

— Ох, тогда ещё хуже. У него же есть друзья, правда? Друзей у него полно. Кто-то должен был ему сказать. Но я думаю, что, если он ничего не говорит, значит, ему это нравится.

— Что ты имеешь в виду?

Внезапно мне стало и жарко, и холодно. Как будто температура подскочила.

— То, как он на тебя смотрит… это чистая нежность. Как будто «о, мой малыш, мой маленький милашка, моё сокровище». Как будто ты самое очаровательное создание на планете.

— Идиот! — закричал я, чувствуя, как горят щёки.

— Я серьёзно. Совершенно очевидно, что он питает к тебе особую нежность. Разве это плохо? Он суперумный, везде получает «отлично». Ты разве не знаешь его репутацию?

— Нет…

Как я мог это упустить? Никогда ничего подобного не слышал.

— Да, Пи Джейн — гений. До того, как стать твоим «Джейн Яем», он был Джейном-богом. Круглые «отлично» всё время. Даже профессор Джерри, которая никогда никому не ставит «отлично», впервые за 21 год поставила её ему.

— Ого.

— Тебе повезло, что ты стал его другом. Маленький милашка Пи Джейн Яя.

— Хватит. Я тебе сейчас в рот пну.

— Ой, когда он был здесь, ты не так сильно возмущался.

— Заткнись, Гап!

Гап перевернул лист, остановился и посмотрел на меня.

— Джейн.

— Что?

— Я твой лучший друг, да?

— И что?

Он посмотрел на меня с выражением «я тебя раскусил».

— Раз я твой лучший друг, я отлично знаю, о чём ты думаешь. Ты не такой уж сложный для чтения.

— Я пришла. Долго ждали?

— Не очень, — Гап повернулся, чтобы ответить НамКинг. Я обрадовался возможности сменить тему.

— А где Эри?

— Меняет полотенце. В туалете было много народу, так что я вернулась за стол. Но я ей сказала.

— Тогда посиди с Джейном, НамКинг. Я пойду за кофе. Умираю, спать хочу. Вам что-нибудь принести?

— Мне моккачино.

— Мне холодный чай.

— Апельсиновый чай? Договорились, я сейчас.

Гап ушёл. Мы с НамКинг остались ждать остальных, каждый просматривал свои записи. Внезапно НамКинг поставила передо мной маленькую коробочку.

— Что это? Подарок? Мне?

— Нет, не тебе.

— А-а…

— Ну… вообще-то тебе… но не тебе как другу.

Я замолчал, глядя на неё. Её глаза блестели, щёки слегка покраснели.

— Ты не мог бы передать это Пи Джейну? Пожалуйста.

Она сложила руки в молящемся вае, очень трогательно.

— Ты с ним близок. Ты моя последняя надежда. Я не решаюсь отдать это сама. Когда он приходил недавно, у меня чуть сердце не остановилось. Я думала отдать, но сомневалась. В итоге не смогла. Там было много людей… мне было неловко.

— Лучше оставлю первоначальный план. Передашь это за меня? Тебе ничего не нужно говорить. Я уже положила открытку вместе с подарком.

Я посмотрел на взволнованное лицо НамКинг. Она, наверное, правда влюблена. Ничего удивительного… Пи Джейн красивый и хороший парень. В последнее время он проводит со мной много времени, так что общается и с моими друзьями. То, что НамКинг обратила на него внимание, — нормально… И я её друг, не такой близкий, как с Гапом, но достаточно. НамКинг всегда мне помогала, особенно с учёбой.

Друг помогает другу.

Я улыбнулся и убрал коробочку в рюкзак.

— Хм. Я передам ему сегодня вечером. У меня как раз с ним пара.

— Ура! Спасибо, Джейн! Я угощаю тебя холодным чаем.

— Эй, не надо, ха-ха.

Я заметил, что думал о НамКинг больше, чем предполагал. Но на самом деле думать тут не о чём. Я передам подарок, как и обещал. Они начнут сближаться. Чем это закончится… одному небу известно. А я так и останусь его младшим, как всегда.

Нет причин что-то чувствовать…

— Джейн, я пришёл.

— А, Путт. Садись. А остальные? Ещё не закончили?

— Они ссорятся из-за очереди за хлебом с молоком. Мне надоело ждать, и я сразу пошёл в библиотеку. Что ты читаешь? Перескажи мне кратко.

— Что пересказать? Я только на первой странице.

Я стукнул его тонкой тетрадкой по голове. Путт рассмеялся. Он всегда так: приходит поздно на групповые занятия, а потом говорит «перескажи мне». Где это видано?

Мы с Путтом серьёзно взялись за повторение вероятных тем для промежуточного экзамена. Остальные, наверное, ещё долго не вернутся; хлеб с молоком в библиотеке не едят.

— Слушай, Путт.

Я окликнул друга, который как сумасшедший переписывал мои конспекты. Он ответил, не поднимая глаз.

— Что?

— С каких это пор вы стали такими друзьями с Пи Джейном? Раньше ты вроде его не переваривал.

Путт на секунду остановил руку, всего на секунду, и ответил тихо.

— Мы не друзья.

— А?

— Я не настолько близок с Пи Джейном. Не говори так.

— Что? Но сегодня он позвал тебя покурить вместе.

— Это не значит, что мы друзья… просто у нас есть о чём поговорить.

— Об автомобилях? Пи Джейн участвует в гонках?

— Что-то вроде того.

— Джейн, раз уж ты завёл эту тему… скажу тебе ещё раз. Держись от него подальше.

Я онемел, когда Путт посмотрел на меня прямо, с искренней дружеской тревогой.

— Он не тот, с кем тебе стоит связываться. Поверь мне. Оно того не стоит. Видеть вас такими близкими — мне не по себе. Но поскольку ничего серьёзного не случилось, я закрывал на это глаза, хотя очень переживал. Но раз ты сам заговорил… держись подальше. Общайся с ним по минимуму.

— Почему? Ты сам сказал, что вы не так близки. А я уже достаточно близок с ним. Насколько я знаю, он не опасный человек, как ты говоришь. Он очень хорошо ко мне относится.

Путт издал хриплый смешок.

— Я разве говорил, что он плохо к тебе относится?

— А?

— Он и ко мне хорошо относится… сейчас.

— Тогда почему ты велишь мне держаться подальше?

— Я говорю тебе: не впутывайся с ним. Разделяй эти вещи.

Я запутан.

— Что заставляет тебя думать, что он хорошо к тебе относится?

— Ну… он угощает меня едой.

— Угощает едой?

Я собирался сказать ещё что-то, но Путт перебил меня, и я замолчал. Он покачал головой.

— Джейн, не позволяй ему больше угощать тебя едой. Такие люди, как он, ничего не дают просто так.

— Ты говоришь так, будто он жадный, а потом требует услуги взамен.

— Не в этом дело. Он не жадный. Но он требует плату.

— Плату?

— Он запоминает каждую потраченную монету. Каждую услугу. Каждые 10 батов, каждые 20 батов. Не позволяй этому человеку иметь что-то, чем он сможет потом воспользоваться против тебя.

Меня пробрал холод. Потом я заговорил от души:

— Почему, когда ты говоришь о нём, всё звучит так зловеще? Ты меня очень сбиваешь с толку. Если он не плохой человек, почему мне нельзя с ним сближаться?

— Твоя мама никогда не говорила тебе не играть с огнём? Даже если это холодный огонь.

— Ты же знаешь, что холодный огонь выглядит холодным, но на самом деле его температура превышает тысячу градусов по Цельсию. Представляешь, как можно обжечься до костей?

— Если не хочешь пострадать, уходи уже сейчас. Потому что холодный огонь… не остаётся холодным навсегда.

— Путт, мне нужно больше объяснений. Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь.

Путт вздохнул и положил руку мне на плечо.

— То, что я сказал тебе с самого начала, было не шуткой. Я рассказал тебе всё. Если ты мне не веришь, я ничего не могу поделать.

— Путт, Пи Джейн не…

— Как хорошо ты его на самом деле знаешь, чтобы так яростно его защищать?

Это правда…

Насколько хорошо я знаю Пи Джейна?

— Я тебя предупредил, Джейн. Уходи оттуда. Не делай себе больно.

Глава 7: Ты — мои мысли в 2 часа ночи

Я — грёбаное крушение поезда.

Я не хочу быть слишком навязчивым.

Но я не хочу скучать по твоим прикосновениям.

А тебе, похоже, всё равно.

Я — полный разгром.

Я не хочу перебарщивать.

Но я не хочу тосковать по твоим прикосновениям.

А тебе будто бы и дела нет.

Хотя слова Путта заставили меня о многом задуматься, я не стал слишком сильно переживать по этому поводу. Разве не отвратительно верить сплетням о ком-то, даже не дав этому человеку возможности защитить себя или объясниться? К тому же до сих пор Пи Джейн был для меня очень хорошим старшим. Всё, что он показывал, никак не было связано с тем, что говорил Путт. Я сам убедился в этом собственными глазами, поэтому решил не придавать этому значения. Иногда Путт просто сходит с ума или несёт чушь. Я знаю его уже много лет.

— Как дела? Сегодня сел впереди?

— Я пришёл занять место для Рука. Он сказал, что, если сядет сзади, ничего не увидит. — Я как раз думал о Пи Джейне, как он появился, чтобы поздороваться. Затем высокий парень плюхнулся рядом со мной, на место, которое я не приберёг для Рука.

Он откинулся на руки и свои вещи, всё ещё улыбаясь и глядя на меня.

— Сидеть спереди — это хорошо. Так мы сосредоточимся на занятии. А иначе ты точно просидишь в телефоне…

— Ой, а у Пи Джейна что, глаза на затылке? Потому что я всегда сижу сзади, и ты меня даже не видишь.

— Не нужно глаз на затылке. Каждый раз, когда я оборачиваюсь, я вижу телефон у тебя в руках.

— Фу, всего на чуть-чуть! Я обычно внимательно слушаю!

Он тихо рассмеялся, и я тоже в конце концов засмеялся вместе с ним. Так как мы пришли очень рано, в аудитории было всего четыре-пять студентов. Тогда он приблизил большой палец правой руки и коснулся моей щеки.

— Этот хайлайтер действительно стойкий, да?

— А? Всё ещё не стёрся? Я уже и забыл… Сегодня был такой суматошный день, с экзаменом и всем прочим.

— Всё ещё здесь, хорошо отпечаталось, — сказал Джейн с улыбкой. Я ударил его по плечу, но он даже не шелохнулся.

— Это твоя вина, Пи! Зачем ты рисуешь у меня на лице, а?

— Значит, ты даже в зеркало не посмотрелся, поэтому не знал, что оно всё ещё там.

— Ну… да, всё ещё здесь, — он улыбнулся так широко, что даже глаза прищурились. Он ничего больше не сказал, просто продолжал тереть мою щёку. Такой он есть. Как, скажите, я должен держаться подальше от такого человека? Он озорной, любит дразнить и вдобавок — супермилый старший. Путт просто сумасшедший.

Вообще-то это был удобный момент… Надо сделать это прямо сейчас. Чего ждать?

— Пи Джейн.

— Что?

— Понимаешь…

Я достал из рюкзака подарочную коробку тёмно-синего цвета и протянул ему. Пи Джейн отпустил мою щёку и взял её обеими руками. Он всё ещё улыбался.

— Что это опять? Если хочешь мне что-то подарить, предупредил бы, нет?

— Это не от меня…

Я не мог увидеть выражение его лица, когда он получил подарок, потому что намеренно избегал смотреть на него. Мои глаза были прикованы к моим же коленям, словно это было самое интересное на свете. Но я предположил, что он уже увидел подарок и открытку внутри.

— Кто-то попросил меня передать это тебе.

— Тогда скажи этому человеку, что я передаю ему огромное спасибо, когда он с тобой свяжется.

— Ой, какой же Пи Джейн популярный. У него уже есть поклонницы, которые дарят ему подарки.

Не зная, что ещё сделать, я ткнул его локтем. Затем поднял взгляд на него… и полностью замолчал. Его взгляд был далеко не добрым. Улыбка исчезла с его лица за секунду. Это было так неловко, что я не мог вымолвить ни слова. Тогда он заговорил:

— Зачем ты принёс мне это, Джейн? Зачем ты мне это принёс?

— Потому что кто-то попросил меня передать это тебе.

Его взгляд, выражение лица и тон заставили меня ответить, хотя я заикался, потому что был сильно удивлён внезапной переменой в его поведении.

— Если кто-то тебя просит, ты обязан это сделать? Ты теперь курьер?

Я не понимал, что сделал не так. Почему Пи Джейн должен был так реагировать?

Прежде чем я успел сказать что-то ещё, он собрал все свои вещи, включая подарок, и встал.

— Я понял.

И он ушёл сидеть со своей группой друзей, которая только что пришла. Я остался сидеть с открытым ртом, желая сказать что-то, чтобы остановить его, но изо рта не вылетело ни слова. Даже если бы я позвал его, я понятия не имел, что сказать. Я знал только, что совершенно не понимаю его поведения.

Это поведение, которое казалось злостью… грустью… разочарованием.

***

— Давай, Джейн Лек, сегодня твоя очередь с профессором. Джейн Яй снова не пришёл.

Он действительно избегал меня…

Это была правда. Мне не казалось.

Я кивнул, договорился с профессором Ропи и начал танцевать вальс гораздо лучше, чем в первый раз, когда учил. Я двигался в ритме, который отсчитывал у себя в голове. Это был ещё один раз, когда Пи Джейн не пришёл на занятия по социальным танцам. И когда мы встречались в спортзале на «Аномальной психологии», он тоже не разговаривал со мной. Если не мог избежать встречи, он только здоровался ваем и говорил только самое необходимое. Никакой болтовни, как раньше. Даже в Line он отвечал короткими сообщениями и очень поздно. Перемена была настолько очевидной, что даже Гап спросил меня, не слишком ли занят Пи Джейн, потому что больше не видел его со мной, как раньше. Я просто сказал, что не знаю. НамКинг, наоборот, очень переживала.

— Наверное, это из-за меня, — сказала НамКинг, пока мы шли от парковки к учебному корпусу. Она выглядела взволнованной.

— Почему ты так думаешь?

— С тех пор как ты передал ему подарок, Пи Джейн с тобой вообще не контактирует. Наверное, я ему не понравилась. И раз я ему не нравлюсь, он не хочет быть рядом с тобой, потому что, если он будет близок с тобой, у меня могут появиться ложные надежды.

— Правда?

— Что мне делать, Джейн? Может, сказать ему, что ничего страшного, если я ему не нравлюсь? Что мне всё равно, но пусть он не обращается со мной так. Это чувствуется хуже, чем прямой отказ

— Не делай этого, Кхинг. Может, он просто занят. Я же говорил тебе, что Пи Джейн работает и он на четвёртом курсе.

— Хууу… Не надо было мне этого делать. Я чувствую себя такой неуверенной.

Весь тот день я утешал НамКинг, хотя сам тоже чувствовал себя нехорошо. Я не знал точно, почему он избегает меня, но был почти уверен, что он избегает именно меня, а не её.

В тот же вечер случилось кое-что. Мы с НамКинг договорились встретиться в центральной библиотеке, чтобы позаниматься, но, когда я пришёл, я увидел, что она сидит очень подавленная.

— Пи Джейн позвал меня и вернул это, — показала она на подарочную коробку, которая лежала нетронутой на столе. — Он сказал, что очень ценит мои чувства, но не испытывает ко мне того же. Когда я услышала это… я не смогла ничего сказать. Я просто взяла коробку и автоматически пришла сюда.

— Ничего страшного, Кхинг…

— Я не знаю, как это объяснить, Джейн. Он сказал это очень вежливо. Не то чтобы я была так уж в него влюблена, но… ты понимаешь, да? Разочарование всё равно остаётся где-то внутри.

— Да.

И всё же Пи Джейн не появился на занятиях в тот день. То, что он вернул подарок НамКинг, произошло всего лишь вчера.

***

Прошла уже неделя с тех пор, как Пи Джейн изменился.

Не то чтобы мы были близки годами, но за ту неделю, когда он был таким отстранённым, я почувствовал странную пустоту, даже грусть в груди. Это влияло на меня гораздо сильнее, чем я предполагал. Или, может быть, я слишком чувствительный, и любая мелочь меня задевает.

— Всё, можете идти. На следующей неделе начинается экзамен по бальным танцам с ча-ча-ча, не забудьте тренироваться со своим партнёром.

Все попрощались с преподавателем, собрали вещи и вышли. Я направился к главной улице университета, чтобы поймать такси, так как было уже больше восьми вечера.

Проходя через парковку, я увидел группу студентов, собравшихся в темноте. Среди них был тот, кого я узнал бы из всех.

Пи Джейн.

Он сидел на корточках, курил сигарету на одном из разделителей парковки. Выпускал серебристый дым через нос. Наши взгляды неизбежно встретились. На этот раз я не хотел здороваться, даже не поднял руку издалека. Он тоже не отвёл взгляд и не попытался поздороваться. Я просто отвернулся и ускорил шаг, пытаясь сдержать жгучее чувство, поднимающееся в груди, чтобы оно не вырвалось наружу.

Он приходит в университет… и даже не ходит на пары?

Неужели он так сильно должен был меня избегать?

Я был в ярости… но мне хотелось плакать больше.

***

— Значит, он действительно тебя избегает?

— Хм.

— А ты мне всё твердил, что он занят. Я уже думал, что что-то не так.

Гап сказал мне это, пока мы сидели в спокойном баре за университетом. Сначала я собирался пойти домой, но после того, как так явно увидел, что он меня избегает, я решил не возвращаться. Я сразу пошёл в общежитие Гапа и приставал к нему, пока он не согласился выйти со мной выпить.

— Уже одиннадцать, Джейн. Ешь медленнее. Ты не привык столько пить, закончишь сильным похмельем. Всего четыре часа…

— Гап…

— Что?

— Я не понимаю, что я сделал не так.

— Ох…

— Я правда не понимаю.

В конце концов всё, что я сдерживал, вырвалось наружу в виде слёз. Мне было больно… больно, что всё зашло так далеко. Я скучал по прошлой неделе, когда он ещё приходил и взъерошивал мне волосы при любой возможности. Теперь он проходил мимо меня, будто я воздух, будто нашей близости никогда не существовало.

— Джейн, пожалуйста…

— Просто Кхинг — моя подруга. Она попросила меня передать, и я просто отнёс. Если она ему не нравится, почему он должен злиться и на меня?

— Перестань говорить глупости.

— Какие глупости?

— Он злится не потому, что ему не нравится Кхинг. Он злится потому, что ты, с такой наглостью, принёс ему чужую любовь.

— О чём ты говоришь?

Я поперхнулся, выпив ещё полстакана залпом. Моё тело уже начинало кружиться от алкоголя, который я пил с семи вечера. Теперь он, должно быть, был уже во всех моих венах.

— Признайся уже, что он тебе нравится. Если признаешься, я всё объясню.

— Не говори так, пожалуйста.

— Не могу. Мне надоело ходить вокруг да около. Да, он тебе нравится, Джейн. Признай это. В этом нет ничего плохого.

Слова Гапа заставили меня заплакать ещё сильнее. Да… мне нравится Пи Джейн. И причина, по которой мне сейчас так больно, — именно потому, что он мне очень нравится. Всё сердце болело от того, что он меня игнорирует.

— Я видел, что у тебя на заставке телефона стоит ваша общая фотография, которую ты сохранил с той страницы с милыми мальчиками. Хотя ты убавил яркость до минимума.

— Всё уже бесполезно. Всё рухнуло между нами, даже не успев начаться…

— Всё рухнуло, потому что ты пошёл и отдал ему подарок Кхинг. Почему ты не спросил меня раньше? Впредь пусть чужие проблемы решают сами. Кхинг что, три года? Ты должен был соглашаться быть курьером? Если кому-то кто-то нравится, пусть сама с этим разбирается.

— Я думал… если Пи Джейн будет с Кхинг, может, это будет правильно. Потому что он наверняка не любит парней. Значит, он никогда не полюбит меня. Но если бы он был с Кхинг, я всё равно мог бы быть рядом, видеть его, оставаться его младшим, как раньше… понимаешь?

— Ох, Джейн, если ты не перестанешь быть таким идиотом, я больше не буду с тобой разговаривать.

— Что ещё? Я говорю правду!

— Послушай меня: он тебе нравится. Пи Джейн тоже нравишься ты. Поэтому он разозлился. Вернее, он не злится… он обижен. Он обижен, потому что ты ему очень нравишься, но ты этого не понимаешь и вдобавок ещё и сводничаешь ему с другим человеком. Теперь понимаешь?

— Хуу… ты с ума сошёл, Гап?

— Ой, Джейн. Как можно быть таким неуверенным в себе? Я с Марса вижу, что ты ему нравишься. Может, даже больше, чем ты ему.

— Хотя ты и не знаешь, весь кампус об этом знает.

— Пи Джейн… хуу… Пи Джейн…

— Какой же идиот, напился и говорит о важных вещах.

Я почти не слышал, что говорил Гап, потому что выпил уже больше пяти стаканов. Вдруг я почувствовал, как меня сильно трясут за плечо.

— Джейн, Джейн. Дай мне свой телефон.

Голос Гапа звучал отдалённо. Когда я осознал это, мой телефон уже был в его руке. Я рухнул на стол, пока он кричал в трубку. Я думал о Пи Джейне… интересно, он будет избегать меня так долго? Чем больше я думал о том, что мы, возможно, никогда не станем прежними, тем грустнее мне становилось и тем больше я плакал. У меня горели глаза… Джейн… Джейн…

— Пи Джейн…?

Наверное, я был слишком пьян, чтобы видеть Гапа как Пи Джейна. Нет… Гап всё ещё сидел там, но кто-то держал меня за плечо и был очень похож на Пи Джейна.

— Спасибо, Пи Джейн. Я пошёл в общагу. За счёт плачу я.

— Ага. Сколько стаканов выпил Джейн?

— Много. Я сбился со счёта.

— Уф… и зачем он так напился?

Я почувствовал, как большая рука коснулась моего лба, а затем шеи. Всё моё тело горело, как в лихорадке. Гап издал саркастический смешок.

— Хе, да из-за тебя, Пи Джейн. Дай ему шанс. Мой друг не очень-то умный, если честно.

Голоса людей, музыка в баре и мерцающие огни заставляли меня чувствовать, что голова вот-вот взорвётся. Вдруг меня стали вести к машине и усадили на пассажирское сиденье. Я уловил запах Пи Джейна, хотя не понимал, что происходит. Я знал только, что машина движется. И вдруг я оказался в кондоминиуме, в комнате, которая пахла дорого и в то же время сексуально. Я сидел на тёмном диване и без остановки трогал свою левую щёку.

— Что с тобой? Почему ты так трёшь? Щиплет лицо? У тебя обычно аллергия на алкоголь?

Я медленно покачал головой.

— Нет.

— Тогда почему ты трогаешь?

— Я не тру. Я просто трогаю.

— Трогаешь? Зачем?

— Потому что там Пи Джейн рисовал маркером…

Я ответил совершенно искренне, всё ещё касаясь левой щеки. Мне казалось, что маркер всё ещё там, хотя прошло уже много времени с тех пор, как он стёрся. Внезапно диван прогнулся рядом со мной. Я почувствовал тепло другого тела поблизости.

— И зачем тебе нужно его трогать?

— Не знаю.

Блестящие чёрные глаза пригвоздили меня к месту. Он пристально посмотрел в мои заплаканные глаза и спросил снова:

— Ты уже знаешь, какой формы оно было?

— Какой формы?

— Сердце.

— Розовое сердечко.

— Фи Джейн нарисовал мне сердечко на левой щеке…

— Да. Это сердце…

То самое.

После этих слов воцарилась полная тишина. Никто из нас не двигался. Внезапно у меня перехватило горло, и слёзы, уже успевшие высохнуть, снова хлынули с новой силой.

— Пи Джейн…

— Джейн, не надо. Не плачь.

— Пи Джейн… что я сделал не так…?

Мой голос охрип, почти неразборчивый.

— Почему ты избегаешь меня? В чём я ошибся? Скажи мне, пожалуйста.

Высокий парень не ответил — только молчание. Я заплакал ещё сильнее, полный разочарования, потому что чувствовал, что это несправедливо. Я всё ещё не понимал, что сделал не так. В этом хаосе ясно было только одно — как сильно он мне дорог. Настолько сильно, что я бы не вынес, если бы наши отношения закончились вот так.

— Скажи мне правду, Пи Джейн. Что я сделал не так? Почему ты меня игнорируешь? Если что-то не так, скажи мне.

«Я сделал что-то очень плохое?»

«Нет.»

«Тогда почему ты избегаешь меня!»

Он отвернулся и вздохнул с раздражением. Это вывело меня из себя. Я снова закричал, требуя:

«Почему, Пи Джейн?! Почему?!»

Мой крик оборвался, когда высокое тело развернулось и прижалось своими тёплыми губами к моим. Он целовал мягко, но настойчиво, пока я не почувствовал, что мои ноги отрываются от земли. Затем он медленно отстранился.

«Теперь понимаешь?» — прошептал он хриплым голосом.

Я не смел даже моргнуть. Едва мог дышать. Это было словно на меня вылили ведро ледяной воды. Опьянение как рукой сняло. Я только и мог, что ошеломлённо смотреть в эти тёмные глаза так близко.

И единственное, что я увидел в них отражённым — это своё собственное лицо.

«Теперь понял, глупый?»

Глава 8: Я разрешаю тебе коснуться моей головы

Может быть, я волнуюсь?

Я не был таким

уже давно.

Интересно, знаешь ли ты?

Говорят, продолжай ждать того дня,

Когда твоё сердце почувствует, что всё правильно.

Я ничего о тебе не знаю,

Но я знаю, что хочу попробовать.

---

Может быть, я нервничаю?

Я не был таким

уже давно.

Интересно, знаешь ли ты?

Говорят, нужно продолжать ждать того дня,

Когда твоё сердце поймёт, что это правильное чувство.

«Я ничего о тебе не знаю,

Но знаю, что хочу попробовать.

— И что же… что было дальше?

Гэп затаил дыхание, весь взволнованный и согнувшись, слушая историю, которую я рассказывала, даже перестав есть свой рис с курицей и чесноком. Глаза у него были как блюдца. А я всё сидела, опустив голову.

— Какого хрена…?

— Ты чего стукнул по столу? У тебя вилка улетела!

— Не заставляй меня выпрашивать, будто это игра в перетягивание каната. Я тебя спрашиваю: а дальше-то что?

— Ну… я так испугался, когда он поцеловал меня и сказал это, что притворился, будто меня тошнит.

— Какой же ты мудак, Джейн!

— Не ругай меня! Я знаю, что облажался, — я поднял обе руки, сложив их, будто прося прощения. — В тот момент я вообще ни о чём не думал. Мы какое-то время смотрели друг на друга, а я… жутко разнервничался. И тогда я сделал вид, что меня вырвет. И пока я это делал… меня и правда вырвало. Пи Джейн испугался, потащил меня в туалет, и я… блевал, пока не выдохся. Пришлось выблевать всё, что во мне было. В итоге ему пришлось принести мне ватку со спиртом, чтобы я понюхал. В тот момент я уже вообще не соображал, что делаю. Потом позвонил отец, и, так как он был неподалёку, я сказал ему приехать к «Севен-Элевен», что на втором мосту. Он посадил меня в машину и отвёз домой…

— Ой, нет! То есть вы в итоге так ничего и не выяснили?

— Ага… всё произошло очень быстро.

— Какого чёрта! Ты никогда не делаешь того, что я хочу. Я так старался затащить тебя в эту пещеру и думал, что ты хоть разок да получишь своё.

— Что за хрень ты несёшь? — я мгновенно покраснел. — Слушай, я тебя сейчас обматерю… Как тебе вообще в голову пришло отправить меня к нему в таком пьяном виде? Моя репутация коту под хвост, ты это понимаешь?»

— Ой, Джейн… если он тебе нравится, и ты ему нравишься — вы на одной волне… какая разница? И почему ты не предупредил родителей, что не вернёшься ночью? А то твой отец не стал бы тебя искать.

— Забыл… Пойти с тобой выпить не планировалось, ты же знаешь.

— Уф, разочарование, разочарование. Всё, не разговариваю с тобой, ты меня расстраиваешь.

— Прям настолько?

— Ага. Но, думаю, тот, кто разочарован ещё сильнее, — это Пи Джейн, поверь мне.

— Думаешь?

— Конечно. Вместо того чтобы хотя бы серьёзно поговорить с ним и о чём-то договориться, ты блюёшь как ненормальный, да ещё и отец приезжает за тобой. Вся атмосфера пошла к чертям.

Когда Гэп сказал это, я задумался сильнее. Неужели из-за вчерашнего я ему больше не нравлюсь? Нет… если бы так, он бы уже послал меня к чёрту во второй раз, потому что… по правде говоря, Пи Джейн мне очень нравится.

Ах, никогда не думал, что придётся признать это так прямо: он мне очень нравится. Так давно никто не нравился, что я почти забыл, каково это — влюбляться в кого-то.

— А у тебя сегодня с ним есть пара или нет? — спросил Гэп, прожевав завтрак.

— Нет.

— А он тебе уже написал?

— Он писал мне ещё с вечера. Сказал, что, когда проснусь, нужно пить много воды, потому что горло будет болеть.

— Ещё бы, ты так ужасно блевал. У тебя и правда голос хриплый до сих пор.

— Ага, много было. Я блевал, пока лёгким не стал. Отец ругал меня всё утро за то, что пил без меры. Хорошо, что когда я добрался до дома, уже мог идти сам, а то бедному папе пришлось бы туго.

— Ладно, поел — и хорошо. Теперь просто жди.

— Чего ждать?

— Чтобы он написал тебе: «Джейн, нам нужно поговорить о наших делах».

— Ой, нееет! Этого не случится, — сказал я тонким голосом, потому что мне стало ужасно стыдно.

— Если он тебе не напишет, тогда ты должен написать ему, Джейн. Я серьёзно. Это не может остаться как корейская драма без концовки.

— Ой, не знаю, не знаю! Посмотрим.

— Ага, «посмотрим». Давай, ешь свой рамэн, пока он совсем не остыл, а то болтаешь всякую ерунду.

— Это ты виноват, что всё время меня достаёшь…

Я провёл весь день с сердцем, колотящимся как бешеное. Каждый раз, когда вибрировал телефон, я хватал его молниеносно, будто это была бомба, которую нужно обезвредить сию же секунду. Сердце выкидывало кульбиты, но потом падало на пол, когда я видел, что это всего лишь рекламная рассылка или сообщение от кого-то, кого я не ждал.

Сейчас два часа дня. Я с друзьями в центральной библиотеке. Каждый читает свою книгу, мы говорим только когда кто-то просит объяснить непонятное место. В остальном — полная тишина.

— Эй… эй…

— Что?

Я поднял взгляд и увидел, что Гэп без остановки пинает меня ногой и кивает головой назад. Я нахмурился и обернулся.

Пи Джейн!

Я почувствовал, что сердце сейчас выскочит из груди. На секунду я подумал, что, может, он пришёл не ко мне, но нет: он направился прямо к нашему столу. Все за столом одновременно подняли головы. Он положил руку мне на плечо и сказал голосом не слишком громким, но и не слишком тихим: «Джейн, у тебя есть минутка? Я хочу поговорить с тобой.»

Ааа, что отвечать? Прикинуться недосягаемым или нет?

Что делать, что делать? Я стремительно глянул на Гэпа, а он знаками показал, чтобы я согласился. Так что я кивнул и встал.

— Сегодня у меня больше нет пар. Я ухожу и, скорее всего, не вернусь.

— Хм, окей, окей, — ответил Гэп.

И я вышел с Пи Джейном, сердце колотилось бешено. Мы не проронили ни слова, пока не вышли из библиотеки. Именно он нарушил тишину: — Ты голоден?

— Э… нет, нет, спасибо.

Ой, какой вежливый вдруг стал.

— Тогда… где ты хочешь поговорить?

Он дал мне выбрать. Я чувствовал, что этот разговор может изменить мою жизнь навсегда, так что место должно быть спокойным и уединённым. Я подумал, что его комната неплохо подошла бы… хотя мои воспоминания о ней довольно смутные (потому что я был жутко пьян).

— Комната Пи подошла бы.

— Нет, лучше не надо.

Он ответил так быстро, что я остолбенел. В голову полезли тысячи мыслей. Почему нет? У него что, есть что скрывать…?

— Это не потому, что что-то не так, но, думаю, если мы поднимемся в мою комнату… мы не ограничимся просто разговором.

У меня глаза на лоб полезли от этих слов. Меня обдало жаром от этой двусмысленной фразы. Хотя, возможно, он не имел этого в виду… Прежде чем я успел что-то сказать, он решил:

— Тогда пошли в «Старбакс». В это время там тихо.

Он улыбнулся.

Хороший выбор.

И мы оказались в «Старбаксе». Он заказал холодный кофе, а я — горячий ходзитя. Мы сели друг напротив друга. Я мог только смотреть на свои колени, не смея поднять взгляд на него.

Как неловко! Обычно мы болтаем без умолку, но сегодня… всё очень странно. Мне хочется убежать, но в то же время уходить не хочется. Неловко, но приятно-неловко, с нервами и волнением вперемешку. Я сам не знаю, что мне с собой делать!

— Джейн.

— Да…?

Я вздрогнул, когда он внезапно произнёс моё имя, пока мои мысли были в полном хаосе. Он улыбнулся даже глазами.

— Я тебя напугал?

— Немного…

— Я хотел сказать, что ты очень красный.

Я покраснел ещё сильнее.

— Не дразни меня, Пи.

Не зная, что делать, я поднял ходзитя и сделал большой глоток, чтобы скрыть смущение. Обжигает! Я обжёг рот!

— Аааа!

Он засмеялся ещё громче, глядя, как я кашляю, высунул язык, а на глазах выступили слёзы. Он протянул мне салфетки и воду, продолжая смеяться.

— Пи… не смейся… это ты виноват.

— Я во всём виноват, да?

— Да! Ты виноват. Ты игнорировал меня, не пришёл на занятие по социальным танцам… Я чуть не станцевал с Чачи. Если бы это случилось, что бы ты тогда делал?

Он слегка улыбнулся, уже не смеясь.

— Тогда… Пи сожалеет.

Когда он сказал это так искренне, я уже не знал, что ещё ему предъявить.

— Почему ты тогда так сильно разозлился на меня?

— Я не злился. Я никогда на тебя не злюсь.

— Врёшь…

— Я серьёзно.

Я замолчал, когда он сказал это так твёрдо. Затем он подвинулся и сел рядом со мной. Его глубокие чёрные глаза пристально смотрели на меня, и меня охватывала дрожь. Мы были так близко, что я слышал, как его брелок для ключей стукается о грудь.

— Скорее… мне было больно.

— Ты думал, что я не отвечаю взаимностью?

— Потому что ты мне очень нравишься.

Что этот парень опять говорит?

Я прикусил нижнюю губу от стыда. Чувствовал, что щёки сейчас лопнут. И тут он протянул руку и переплёл свои пальцы с моими.

— Джейн…

Ааа, не говори «Джейн» шёпотом…

Я умираю от смущения!

— То, что тебе было больно… это ведь потому, что я тебе тоже нравлюсь, да?

— Да?

— Ага…

Я кивнул. Чувствовал, что расплавлюсь от такой близости. Теперь я понял, почему он не захотел подниматься к себе в комнату: даже на людях мне кажется, что он меня сейчас сожрёт. По крайней мере, он сам знает, что не очень умеет себя контролировать… Чёрт, какой же он напористый. Когда мы перешли в эту стадию, он стал в тысячу раз интенсивнее.

— Пи Джейн.

— Что?

— Тебе не кажется, что мы слишком близко?

— Здесь кондиционер сильно дует. Я сегодня не взял кофту.

— Но нам всё равно слишком тесно… я сейчас с дивана упаду.

— Джейн.

— Ага.

— У тебя маленькие руки.

Я не знал, что ответить. Только покраснел ещё сильнее, глядя, как его ладонь полностью накрывает мою. Да, по сравнению с его рукой моя выглядит как детская.

— Джейн.

— Ага.

— Так кто мы друг другу?

Меня пробрала дрожь, когда он прошептал это мне на ухо. Его тёплое дыхание, его рука, поглаживающая мою тыльную сторону ладони… запах его парфюма, заполняющий лёгкие. Пи… ты слишком провокационный. Даже если мы в углу, где никто не видит, разве нам не должно быть хоть немного стыдно?

Свободной рукой я слегка оттолкнул его, чтобы он отодвинулся.

— Не знаю… а ты кем хочешь, чтобы мы были?

Почему мой голос прозвучал так слабо? Я хотел звучать твёрдо, но не смог. А рука, которой я его отталкивал, в итоге оказалась прижатой к его груди. Я что, глупая героиня дорамы, которая тает от прикосновений главного героя?

— Тогда… хочешь быть моим парнем?

— Слушай… Джейн, будь моим парнем, давай.

— Что?

— Нет, нет, нет! Я не буду твоим парнем!

Мой ответ застал его врасплох, он замер как вкопанный. Прямо в тот момент, когда казалось, что он вот-вот навалится на меня прямо здесь. Я глубоко вздохнул, посмотрел ему в глаза и попытался объяснить, что чувствую: «Я думаю, для отношений ещё слишком рано. Мы только начинаем узнавать друг друга.»

В этот раз уже я сжал его руку.

— Дело не в том, что ты мне не нравишься, ты это знаешь. Но я думаю, будет лучше, если мы узнаем друг друга получше, изучим, какие мы на самом деле.

Я посмотрел ему прямо в глаза, решительнее, чем когда-либо.

— И к тому же… тебе не кажется, что самый лучший этап — это как раз когда только начинаешь общаться? Я хочу наслаждаться этим ещё немного. Не хочу, чтобы это так быстро закончилось.

— Сколько времени?

— А?

— Ты сказал, что хочешь наслаждаться этим долго. Тогда скажи: сколько?

Я задумался и ответил, хорошенько всё обдумав: — Пока мы оба не почувствуем, что готовы.

— И что для тебя значит «готовы»?

— Не заставляй меня так сильно сглатывать…

— Если мы будем ждать, пока будем «готовы», всегда найдётся что-то ещё, чего можно ждать. Я считаю, что если мы оба чувствуем одно и то же, не стоит терять время. Мы можем узнавать друг друга, уже будучи вместе, тебе не кажется?

Он посмотрел на меня этими глубокими глазами, которые, кажется, пронизывают насквозь. Его низкий голос продолжил: — Общаться без статуса — рискованно, Джейн. Рискованно, потому что я могу кому-то сказать: «У меня пока никого нет». Ты тоже можешь.

— …Но наше поведение было бы другим. Я считаю, мы всё ещё слишком мало знаем друг друга. По правде говоря… я почти ничего о тебе не знаю.

Я посмотрел на него в упор.

— Я знаю только, что тебя зовут Джейн, ты на четвёртом курсе, ты холост и ты мой старший по факультету. И всё.

Я посмотрел ему в глаза с полной уверенностью, потому что это была чистая правда. Я почти ничего о нём не знаю. Он никогда не рассказывал мне ничего личного. И поэтому я не могу просто так согласиться быть его парнем. Я хочу хорошо узнать его, его характер, его манеру быть. Я не хочу сюрпризов после того, как мы начнём встречаться.

В конце концов он улыбнулся, но глаза его не улыбнулись.

— Ладно, я понял.

— Что ты понял…?

— Я согласен, что мы пока только общаемся.

— Правда?

— Ага. Тем временем мы будем узнавать друг друга и привыкать. Тебя устраивает?

Я широко улыбнулся.

— Меня вполне устраивает!

Он тоже широко улыбнулся, а потом сильно взъерошил мне волосы, будто дразня.

— Нынешней молодёжи так нравится это «просто общаться» — вести себя как пара, но без обязательств. Я уже много таких пар видел.

— Кто бы говорил, будто ты сам не молодой.

Я едва успел защититься, потому что его слова задели. Это правда: многие сейчас предпочитают находиться в этой серой зоне — «мы общаемся, но мы никто». Даже мой младший брат уже три месяца «общается» с одной девочкой из школы при монастыре…

Я больше ничего не сказал. Он перестал взъерошивать мои волосы только после того, как сделал их совсем пушистыми.

— Пи Джейн.

— Мм?

— Сыграем в «speed quiz»?

Он приподнял бровь.

— Что это такое?

— Это игра в быстрые вопросы. Как я и сказал: я почти ничего о тебе не знаю. Я хочу начать узнавать тебя по-настоящему.

— А, хорошо, — он опёрся подбородком на руку.

— Тогда сыграем?

— А я могу задавать тебе вопросы или только ты спрашиваешь?

— Конечно! Мы по очереди.

— Хорошо.

— Я начинаю! — сказал я взволнованно. — Первый вопрос: у Пи раньше была девушка?

— Да.

Ауч! Уже первый вопрос больно ударил.

Я сглотнул и собрался с духом.

— Второй: сколько?

— Всего одна.

— Как давно вы расстались?

— Давно.

— Как давно — «давно»?

— Со второго курса.

— Со второго курса? Это не так уж и давно… Это было здесь, в университете? Она была симпатичная?

Он улыбнулся.

— Это «speed quiz» или допрос?

— Просто… я ничего о тебе не знаю… — я покраснел.

Он улыбнулся с интересом, но ответил:

— Это было очень давно. Я уже почти не помню ту девушку. Ещё вопрос?

— Можно спросить о семье? Ты должен мне разрешить… Кем работают твои родители?

— Моя мама — домохозяйка. Мой папа работает в компании.

— А…

— Они не живут вместе.

Ох.

Меня это порядком удивило. Его жизнь выглядит такой комфортной и со вкусом, что родители должны быть обычными людьми… а они ещё и в разводе. Но он ответил честно. Откуда же у него тогда столько денег, если работает только отец? Должно быть, у его отца очень хорошая должность.

— Прости, что спрашиваю, но… в какой компании работает твой папа?

— Раньше у него была обувная компания. Теперь у него транспортная.

— А… если он занимается этим давно, наверняка на высокой должности и хорошо зарабатывает.

— Теперь моя очередь спрашивать.

— Ах!

— У Джейна были парни?

— Никогда.

Он приподнял бровь и усмехнулся.

— Почему?

— Ну… когда я влюблялся, никогда не решался признаться. А когда кто-то влюблялся в меня… оказывалось, что он мне не нравился.

— Ага… — он улыбнулся шире.

— А с кем-нибудь «общался»?

— …Да.

Я хотел соврать, но его взгляд заставлял меня чувствовать, будто у него встроенный детектор лжи. Пришлось говорить правду.

— С кем? С девушкой или с парнем?

— С обоими. Но самое серьёзное было с парнем…

— Когда?

— В выпускном классе школы… до первого курса университета.

— И почему вы расстались?

— Он был очень любителем погулять. Когда поступил в университет, он изменился. Я устал, и именно я всё закончил.

— Тебе было больно?

— Очень… Я не хочу снова так страдать.

Я плакал, пока глаза не опухли, потому что скучал по тем отношениям и они причиняли боль — тем отношениям, которые ушли.

— Не волнуйся, Джейн. Я не гуляю.

— Не делай так, пожалуйста. Если когда-нибудь станешь таким, скажи мне сейчас, чтобы я не рисковал снова.

— Нет.

— Джейн, если я могу гарантировать что-то в себе, так это то, что я не изменяю.

Его слова заставили меня почувствовать себя очень счастливым и облегчённым. Те прошлые отношения были довольно невинными, потому что мы были совсем молодыми. Мы познакомились на частных занятиях и начали общаться. Потом каждый поступил в разные университеты, и он изменился. Я устал постоянно проверять каждую его ложь. В конце концов мы полностью расстались. Думать об этом до сих пор немного грустно, хотя прошло уже много времени. Думаю, потому что я возлагал много надежд, а когда всё закончилось, меня просто разорвало на части. Я никогда никому не рассказывал — ни семье, ни друзьям. Даже Гэпу. Мне пришлось держать всё в себе и страдать в одиночестве. Теперь уже не так больно, как раньше, но когда вспоминаю… да, немного грустно.

— Не грусти.

Его большая рука снова погладила мою голову. Я не знал, что делать, и сказал что-то, чтобы сменить тему: — Почему ты всегда гладишь меня по голове?

— Тебе не нравится?

— …Нравится. Это придаёт мне сил. И кроме того… это же флирт, да? Всё это время ты гладил меня по голове, чтобы клеиться ко мне, да?

Я ударил его по руке. Он громко рассмеялся, но не ответил.

— Как ты себя чувствуешь?

— Конечно, это флирт. Хочешь, погладь меня по голове, чтобы понять, какие это ощущения?

— По какой голове? Если по этой, — я указала на его обычную голову, — то вряд ли ты что-то почувствуешь. А вот если по нижней… тут уж точно много чего почувствуешь.

— Пи!

Я громко вскрикнула, покраснев как помидор, жар подступил к самой шее. Он продолжал лукаво улыбаться, сдерживая смех в горле. Его озорные глаза смотрели на меня без капли стеснения. Если честно… этот тип ещё тот нахал. Весь этот образ серьёзного и галантного джентльмена — чистая маска. Неудивительно, что у него такая красивая плутовская физиономия.

— Значит, ты погладишь меня по нижней голове? Но тогда нам придётся пойти в мою комнату.

— Идиот! Извращенец! Больной! Дегенерат!

Я несколько раз ударила его кулаком по руке, а он хохотал как сумасшедший. В конце концов он перехватил мои ладони, чтобы я не мог продолжать его колотить.

— Всё-всё, хватит. У меня уже рука болит.

— Сам виноват! Нечего нести чушь!

— Ладно-ладно, больше не буду, — сдался он, хотя улыбка всё ещё не сходила с его лица. — Пойдём поедим чего-нибудь, а? Я уже проголодался, — обратился он ко мне. — Потом отвезу тебя домой.

— Хорошо.

Мы поднялись и вышли из заведения, шагая плечом к плечу.

…Если подумать, сегодняшняя «скоростная викторина» не особо помогла мне узнать его лучше.

Хотя он ответил на все вопросы… в чём же я ошибался?

Глава 9: Проблема доверия

Доверие строится годами, рушится за секунды и восстанавливается вечность.

— Привет, ребята, можно я сяду с вами?

— Конечно, садись, Пи Джейн.

Гап махнул рукой, приглашая высокого парня сесть рядом со мной. И Джейн сел. Могу с полной уверенностью сказать, что мы сейчас на той стадии, когда безумно влюблены друг в друга. Мы видимся каждый день. По ночам говорим по телефону часами. Когда я играю в футбол, если у Пи Джейна есть время, он остаётся посмотреть с трибуны… На этом этапе моей жизни, куда бы я ни взглянул — всё вокруг розовое.

Что касается НэмКинг, сначала я думал, что между нами будет жутко неловко, но оказалось, что ничего подобного. Гап рассказал НэмКинг всё с того самого дня, как я пришёл прояснить ситуацию с Джейн. НэмКинг очень удивилась и разозлилась на себя за то, что не заметила: на самом деле Джейн был заинтересован во мне. На следующий день НэмКинг даже пришла извиниться за то, что устроила столько шума, и сказала, что на самом деле Джейн ей не настолько нравился, чтобы это стало проблемой. Чтобы я не волновался, она совершенно спокойна насчёт того, что мы с Джейн вместе. И вдобавок она сама позвонила Джейн, чтобы сразу всё прояснить. Клянусь, я так разволновался, что чуть не заплакал. Моя подруга слишком взрослая для своих лет.

Я знаю, что сейчас всё сладко и идеально, потому что наши отношения только начинаются. Это та стадия, когда цветы распускаются, встречая первую молодость. Не знаю, будет ли так всегда, но одно я знаю точно… прямо сейчас я безумно влюблён.

— Ты не можешь это сделать?

— Не могу, Пи Джейн, объясни мне, пожалуйста.

— Мне всегда надо тебе всё объяснять?

— Ну, только чуть-чуть, пожалуйста.

Высокий парень легонько стукнул меня по голове карандашом, будто с досадой, но в конце концов сдался и принялся объяснять мне задание по основам математики. Я опёрся подбородком на руку и смотрел на его профиль, пока он сосредоточенно решал пример и одновременно объяснял мне. Ещё одна вещь, которую я обнаружил и в которой абсолютно уверен, — он и правда отлично учится, как и говорил Гап. Что он получает «отлично» по всем предметам — правда, а не просто россказни. Прозвище «Джейн-бог» — не преувеличение. И это, честно говоря, впечатляет меня ещё больше. Заставляет восхищаться им ещё сильнее.

Могу без проблем признаться, что я безумно влюблён в Пи Джейна…

— Понял?

— А…? Что?

Я вздрогнул, когда Джейн внезапно повернулся ко мне от тетради и спросил.

— Ой, да он вообще ничего не понял, — засмеялась Черри. — Слишком занят был, разглядывая лицо Пи Джейна. Не слушал ни слова. Одна я действительно внимала.

— Черри, — позвал я её раздражённым голосом, пытаясь скрыть смущение от того, что меня поймали с поличным.

А НэмКинг продолжила:

— Думаю, Джейну стоит приложить больше усилий. В прошлый раз он тоже завалил этот предмет, да? Если он снова провалится, придётся пересдавать в следующем семестре.

Я надул губы. Мгновенно почувствовал, как нарастает стресс. Хотя в школе я учился на физико-математическом профиле, математика мне никогда не давалась особенно хорошо. Скажем так, я кое-как выкручивался с большим трудом. Но в университете, похоже, одного усердия уже недостаточно. Нужна голова. Не то чтобы я был полным нулём в математике, но задачи с хитроумными и сложными условиями мне определённо даются тяжело. Короче говоря: базовую математику я ещё сдаю, а вот углублённая меня всегда убивает.

— Да, ты единственный в группе, кто завалил, — добавил Путт.

Обычно Путт не особо много говорит, когда Джейн сидит с нами. Иногда даже исчезает. Но, кажется, в последнее время он уже привыкает — начал разговаривать чаще и даже иногда общается с Фи Джейном.

— Так это вы мне не даёте списать.

— Списать? С чего бы, идиот? У нас что, у всех одинаковые экзамены? Если спишешь у меня, получишь ещё хуже, — ответил Путт, отчитывая меня.

Мне оставалось только скорчить недовольную гримасу. Я ведь столько старался выкинуть из головы мысль о том, что завалил этот предмет… а эти друзья не дают мне забыть об этом ни на секунду.

— Джейн, возьмись за ум, пожалуйста. Фи Джейн старается помочь тебе. Завтра опять экзамен. Если снова провалишься — ты уже труп в середине семестра. А если серьёзно, если опять завалишь, лучше вообще откажись от этого предмета. Но предупреждаю: в следующем семестре придётся ходить на него одному, потому что мы его, скорее всего, уже сдадим.

Гап добавил ещё больше стресса моему бедному сердечку этими жестокими словами. Ох, я сейчас с ума сойду!

— Именно. Мы тоже хотели бы, чтобы Фи Джейн давал нам дополнительные занятия, но Фи Джейн никому, кроме Джейна, не преподаёт, — сказала НэмКинг.

Джейн лишь широко улыбнулся, ничего не отвечая на это. Тогда вмешалась Черри:

— Фи Джейн, а ты знаешь, как решается это задание?

— Давай сюда, я объясню, — сказал Путт и даже встал, чтобы пересесть рядом с Черри.

Черри осталась крайне удивлённой.

— Что это с тобой? Неужели обязательно так? Я могу попросить Пи Джейна объяснить, он же здесь.

— Нет, не надо его беспокоить. Я сам могу решить и объясню тебе.

Черри растерянно моргнула, в глазах застыло недоумение. Было очевидно, что она предпочла бы, чтобы объяснял Пи Джейн, ведь он гений, но Пи Джейн пресёк это на корню с улыбкой.

— Тогда пусть Путт тебе и объяснит, хорошо, Черри?

— А… хорошо…

— Джейн, я отойду на минуту. Пойду быстро выкурю сигарету.

— Угу, — кивнул я, придерживая лоб левой рукой, а правой пытаясь решить следующее задание.

Джейн поднялся и отошёл от стола. Как только он ушёл, Путт заговорил:

— Поняли? Если кто-то хочет, чтобы Джейн давал ему уроки, пусть платит как положено. Не надо просить бесплатно. Это неправильно.

— Неужели всё настолько серьёзно? — спросила НэмКинг. — Пи Джейн — будущий парень нашего Джейна, разве он не должен проявить немного доброты к нам?

Путт вздохнул.

— В этом мире нет ничего бесплатного, особенно когда речь идёт о таком типе, как Джейн.

— Что ты имеешь в виду? — даже Гапу пришлось переспросить.

— Я лишь говорю: не приставайте к нему с просьбами о бесплатной помощи. Если хотите, чтобы он давал вам уроки — платите. Можем скинуться. Ты тоже, Джейн.

— Я тоже? — указал я на себя. — С какой стати я должен платить своему будущему парню?

— Именно.

— Почему, Путт? Объясни, — НэмКинг ничего не понимала.

Путт оглянулся по сторонам и заговорил:

— Ходят слухи о Пи Джейне…

— Путт, хватит. Долго ты ещё будешь распускать эти дурацкие слухи о Джейне? Мне это уже надоело.

Я не сдержался и сказал это с гневом. Хотя я знаю, что Джейн — человек, которого я люблю, Путт продолжает вытаскивать эти нелепые темы.

Путт с силой стукнул карандашом по столу.

— А мне надоело предупреждать такого идиота, как ты, Джейн! Я же тебе говорил: не связывайся с ним. Какого чёрта ты в него влюбился? Ты влезаешь в проблемы. Джейн — не хороший человек. Нет… он — демон!

— Эй, ты уже переходишь границы, — я встал из-за стола, покраснев от злости, потому что кто-то посмел так говорить о Пи Джейне.

Черри быстро встала, чтобы вмешаться.

— Хватит! Джейн, Путт, не ссорьтесь, пожалуйста.

— Не о чём говорить. Джейн ослеп! И вы тоже ослепли. Хотите услышать правду? Я вам скажу. Мне уже надоело.

— Ты не остановишься, да, Путт?

— Хватит уже, чёрт возьми! — закричал Гап. — Пи Джейн, забери Джейна, пусть успокоится. Я разберусь с этой стороной.

— Хорошо.

Мы с Путтом продолжали орать друг на друга, пока нас растаскивали в разные стороны. Джейн схватил мой рюкзак, и в следующее мгновение я уже сидел в его машине. Всю дорогу стояла ледяная тишина, пока я наконец не заговорил:

— Куда мы едем?

— Не знаю, куда хочет Джейн. Я уже третий раз кружу по проспекту Акса.

— А…

— Ты уже готов поговорить?

— Хочешь рассказать мне, что случилось?

— Глупости. Тебе не нужно этого знать, Пи Джейн.

— Если это то, что так тебя разозлило, — какой бы глупостью это ни было, — я хочу это услышать.

Я отвернулся к окну, потому что действительно не знал, что сказать.

— Причина, по которой ты не хочешь мне рассказывать, может быть только одна из двух: либо это касается тебя… либо это касается меня.

— …

— Думаю, второе.

Мне оставалось только покоситься на профиль Пи Джейна, пока он вёл машину. Я был удивлён, впечатлён и растроган тем, как легко он догадался. И слегка вздрогнул, когда он повернулся ко мне.

— Правда? Это обо мне.

— …Да.

Пришлось признать. Джейн припарковал машину у обочины и протянул руку, чтобы взять мою, которую я всё это время рассматривал у себя на коленях.

— Давай, рассказывай. Что случилось?

— Путт… Путт плохо говорил о тебе…

— Плохо — в каком смысле?

— Сказал, что ты не такой хороший человек, каким я тебя считаю… что однажды я пожалею из-за тебя…

Джейн приподнял бровь, но его выражение лица и взгляд оставались спокойными.

— С чего бы Путту говорить такое?

— Не знаю… он сумасшедший. Наслушался слухов о тебе, и ему ударило в голову. Я сказал ему, что это неправда, но он не стал меня слушать. Он просто обвинял тебя. Я разозлился, и мы в итоге подрались.

— Слухи обо мне? У меня есть какие-то слухи?

Джейн спросил с искренним недоумением в голосе и на лице. Меня аж перекосило от злости, когда я это увидел. Я разозлился ещё сильнее на тех, кто распускает такие вредные слухи. Как они могут быть правдой, если даже сам Джейн не знал, что у него есть «репутация»?

— Ага… Слухи, что ты типа… мафиози, что-то в этом роде.

Я не стал объяснять про «обмен душами», потому что это звучало нелепо, и мне не хотелось, чтобы он смотрел на меня как на ребёнка.

— Мафиози…?

— Ага.

— Я?

— Да. Тебя это не злит, Пи Джейн?

— Я понятия не имел, что обо мне ходят слухи в университете.

Джейн слегка улыбнулся уголком правого рта. Я не смотрел на него прямо, так что не могу сказать, каким было всё его лицо. Он только сказал, что никогда не думал, что кто-то посмеет выдумывать о нём что-то подобное.

Я не особо вслушивался в это после. Только вздохнул, думая о Путте. Низкий голос Джейна продолжал бормотать — скорее себе, чем мне:

— Похоже… я многое здесь неправильно понял…

— Ага, многие неправильно поняли. Хотя это совершенно нелепые слухи. Когда я впервые их услышал, я чувствовал себя так, будто попал в японскую мангу. В общем, лучше забыть об этом. Меня аж бесит, когда я думаю об этом.

— Не злись, Джейн, — обладатель брелока в виде ключа погладил меня по голове, как делает всегда. — Не обращай на него внимания.

— Меня бесит, что такой хороший человек, как ты, вынужден через это проходить. Я и сам сначала боялся тебя из-за этих слухов. Но когда я узнал тебя по-настоящему и увидел, какой ты добрый, я чуть не упустил шанс узнать тебя ближе. Мне кажется несправедливым, что люди выдумывают всякое и порочат чужое имя.

— Джейн, я очень рад, что ты волнуешься за меня. Но тебе не стоит переживать. У Путта есть право так думать. Возможно, он пока не доверяет мне, потому что заботится о своём друге. В этом нет ничего плохого.

Слова Пи Джейна заставили меня восхищаться им и любить его ещё сильнее. Он такой хороший… Несмотря на то, что его так сильно клевещут, он не держит зла ни на кого. Могу сказать от всего сердца, что я полностью доверяю ему. Что он не такой, как говорят слухи. И я доверяю ему гораздо больше, чем Путту.

Большая рука снова переплела свои пальцы с моими.

— Отпусти это, хорошо?

— Хорошо.

— Ты знаешь меня, Джейн. Ты лучше всех знаешь, какой я на самом деле.

Я энергично кивнул на эти слова.

— Завтра у тебя экзамен. Лучше используй голову, чтобы запоминать математику. А с Путтом… к завтрашнему дню он уже успокоится.

— Ага…

— Хочешь, поедем куда-нибудь и позанимаемся «Основами математики»? Я помогу тебе подготовиться.

— Отлично! Я как раз собирался попросить тебя помочь, когда ты вернёшься после перекура, но вместо этого успел подраться с Путтом. Уф…

— Ничего страшного, — он сладко улыбнулся, его красивые глаза изогнулись полумесяцами. — Мы можем заняться прямо сейчас. У нас больше нет пар.

— Ага. Тогда куда поедем? Наверное, ты не хочешь возвращаться в кампус в это время. Там негде парковаться, и придётся топать пешком, пока не устанем до смерти.

— Ты прав…

— Опять в «Старбакс»?

— Не думаю, что это хорошая идея. Потом будешь жаловаться, что замёрз.

— Правда. В том филиале кондиционер работает так, будто специально выгоняет людей.

Я скрестил руки на груди, нахмурившись, и задумался, куда бы мы могли пойти. Чувствовал, что Фи Джейн искоса смотрит на меня. Затем он сказал:

— Тогда, может, поедем заниматься ко мне в комнату?

— Ах, точно! Джейн же живёт в общежитии! — воскликнул я и хлопнул себя по лбу, как человек, который только что вспомнил что-то важное. Джейн тихо рассмеялся.

— Я живу не в общежитии, а в кондоминиуме.

— Странно…

— Ты совсем ничего не помнишь о моём кондоминиуме, да?

Я покачал головой. Честно говоря, я почти ничего не помнил. В тот день я был очень пьян. Помню только, что… мы поцеловались. И всё.

И с тех пор мы больше не целовались. Всё было очень невинно, даже слишком.

— Ничего страшного. Сегодня ты трезвый, так что точно запомнишь. Итак, поедем ко мне домой заниматься?

— Да!

— Какие темы хочешь повторить?

— Все. Я не знаю ни одной.

— Тогда это много материала. Наверное, больше трёх часов, потому что я заставлю тебя решать задачи, пока ты не поймёшь.

— Ого… больше трёх часов? Ну, ничего страшного. Могу вернуться попозже. Я позвоню маме и скажу, что, возможно, останусь ночевать у Гапа, если мы засидимся допоздна.

— Отлично. Тогда… как хочешь, Джейн.

— Ага. Я сейчас быстро позвоню маме.

Глава 10: Он не кусается

"Трое могут хранить секрет,

если двое из них мертвы."

Бенджамин Франклин

Теперь я понял, почему Пи Джейн говорил, что не живёт в студенческом общежитии… потому что на самом деле он там не живёт. Я просто неправильно понял.

Он живёт в кондоминиуме, который находится довольно далеко от университета. Это кондоминиум известной строительной компании. И мало того: Джейн живёт в квартире с несколькими отдельными комнатами — почти как отдельный дом, с гостиной, кухней, спальней и двумя ванными. Не то чтобы это был огромный пентхаус, но определённо это не маленькая и не скромная квартира. Скажем так, для молодого парня, который живёт один и чьи родители купили ему эту квартиру… это довольно впечатляет.

Кроме того, общие зоны кондоминиума имеют всё: от большого бассейна до сада на крыше и полностью оборудованного тренажёрного зала.

Богатство Джейна заставило меня затаить дыхание. Подумать только, что я когда-то здесь блевал… вот это благословение, правда.

— В какую комнату пойдём?

— В спальню. Мой письменный стол для занятий там.

— Хорошо.

И мы направились вместе в его спальню. В прошлый раз я, кажется, сюда не заходил, потому что абсолютно ничего не помнил об этом месте.

Я глубоко вдохнул характерный аромат одеколона Джейна. В спальне запах был ещё сильнее, чем в любом другом месте, где я с ним бывал.

Боже… я обожаю этот запах.

Вся спальня была оклеена однотонными обоями тёмно-синего цвета. Шторы из бархата тоже были тёмно-синими. Стояла кровать размера «king-size», покрытая синим одеялом, с двумя большими пухлыми белыми подушками. Под кроватью с четырёх сторон выдвигались ящики. У окна стоял голубой гарнитур из кресел. Письменный стол находился в ногах кровати, с плавающими полками из чёрной фанеры, уставленными учебниками и другими книгами. Вся комната была оформлена в современном, минималистичном, но роскошном стиле. Я заметил, что всё выдержано в синих тонах. А если что-то не было синим или голубым, то оно было чёрным или серебристым. Ничто не нарушало цветовую гармонию этого места.

К тому же, комната Джейна была безупречно чистой. На уровне гостиничного номера. И не только спальня — весь кондоминиум выглядел так же. Совсем не создавалось впечатления, что здесь живёт одинокий парень. Обычно комнаты мужчин, живущих одни, находятся в беспорядке. Например, у моего друга Гапа полный хаос, хоть мышей лови. У моего друга Путта тоже свинарник.

— Тебе нравится синий цвет, Пи Джейн?

— Ага, — он слегка улыбнулся, проводя рукой по хрустальной лампе на столе. — Думаю, у него есть характер.

— А… да, это определённо очень тебе подходит.

Всё в этой комнате казалось простым, но на самом деле это было не так. В ней царил минимализм… но при этом роскошь. Элегантность. Характер. Синий цвет излучал одновременно таинственность и силу.

— Садись, Джейн.

— Здесь только один стул… а где сядешь ты? — спросил я, потому что под столом стоял только один стул на колёсиках.

— Подожди, я принесу другой из кухни. Садись и подожди минутку.

— Хорошо.

Я кивнул и опустился на стул. Меньше чем через две минуты Джейн вернулся с другим стулом, как и обещал. Он сел справа от меня, пока я открывал лист с заданиями.

— С чего хочешь начать, Джейн?

— Вот отсюда. С множеств.

— Ага, хорошо…

— Не слишком ли это давно? Ты ещё помнишь это, Пи Джейн? — спросил я, потому что после второго курса мы уже не проходим такую математику. Мы перешли на бухгалтерский учёт и финансы, которые гораздо сложнее. Так что эти темы Джейн видел очень давно… возможно, уже забыл.

— Я помню. Объединение, пересечение, да? Конечно, я могу тебя научить, как же иначе?

— Тогда объясни мне, — он достал чистый лист, чтобы начать объяснять.

— Хорошо.

Джейн объяснил мне несколько тем, не только операции с множествами. Когда он объяснял и решал, всё казалось таким лёгким… будто у него уже всё идеально разложено в голове, и он просто переносит это на бумагу. Даже умножение, деление, сложение и вычитание он делал на ходу, без калькулятора и без черновика. Даже формулы интегралов помнил, не открывая ни одной книги, хотя прошли годы. Я онемел. Я начал чувствовать, что это ненормально.

— В чём дело? — Джейн перестал рисовать матрицу и посмотрел на меня, когда я взял его за руку.

— Пи Джейн… как ты можешь всё это помнить?

— Это странно?

— Конечно!

Я уставился на него блестящими глазами, полный решимости уличить его в чём-то.

— Если бы ты был преподавателем или репетитором по математике и пользовался этим каждый день — ладно, это не было бы странно. Но ты не видел эти темы очень давно… и помнишь их так, будто скопировал и вставил. Это же ненормально, правда?

— Это не так уж и много. Слушай дальше, завтра у тебя экзамен, и если ты не поймёшь, то провалишься, — сказал Пи Джейн.

— Пи Джейн, какое это число?

Я показал ему десятизначное число — миллиард — которое написал на ладони. Затем крепко сжал кулак. Всё это заняло всего три секунды.

— …6 287 540 319.

Я с силой ударил по столу, довольный собой.

«— Пи Джейн! Пи Джейн, да у тебя же фотографическая память!»

*Фотографическая, или эйдетическая память (*).*

(*) Имеется в виду чрезвычайно детальная и точная память, словно фотоаппарат делает снимок и сохраняет его навсегда. Увидев или прочитав что-то лишь раз, в одно мгновение, он может запомнить это на всю жизнь. Как будто у него в голове тысячи прочитанных книг, и он может перелистывать их в уме, словно альбомы с фотографиями. Всё, что когда-либо попадалось ему на глаза, сохраняется на «жёстком диске» мозга в мельчайших подробностях.

Наука до сих пор не подтвердила это строго. Многие учёные считают, что это аномалия мозга или одна из форм гениальности.

«Говорят, что научно это не до конца доказано, да…?»

«Ну так вот же он! Вот ты — живое доказательство!» — я легонько толкнул его в плечо, взволнованный тем, что никогда не думал, что встречу такого человека вживую… да ещё и настолько близкого.

Джейн подняла левую руку, оперлась подбородком и, прищурившись, посмотрела на меня.

«Не знаю. Я никогда не проходил тестов».

«Но если ты видишь что-то всего секунду, ты запоминаешь всё, да?»

Он кивнул.

«Да. Это приходит ко мне как картинка».

Вот поэтому он такой гений во всём. Даже профессор Джерри, который никогда не ставит «отлично», поставил ему. А по математике, которую он не видел годами… помнит всё идеально. Вот это зависть! Не надо учить и перечитывать по сто раз.

Чёрт возьми… красивый, хороший, богатый… и вдобавок умный? Неужели такой человек может интересоваться мной? Как такое возможно?

«Это так впечатляет?»

«А?»

Он усмехнулся уголком губ.

«Ты смотрел на меня с блестящими глазками».

— Да ну тебя!

— Давай, решай примеры, — он достал лист из папки и положил передо мной. Дважды стукнул по листу. — Реши всё это. Я проверю. Если что-то непонятно — спрашивай.

— Ладно, ладно.

Я принялся решать, нахмурившись, сосредоточенный как никогда в жизни… не замечая, что Джейн ничего не делал — просто пристально смотрел на меня.

Прошло полчаса. Когда я добрался до шестого задания, мой мозг уже был перегружен сложными вычислениями, и я начал застревать. Я обернулся к своему личному репетитору.

«Пи Джейн, я правда забыл, как это делается. Как решать?»

«Дайка посмотрю… — он сразу же приблизился. — Вот здесь?»

Я напрягся, когда он придвинулась так близко, что мы практически сидели на одном стуле. Мало того, он обхватил меня левой рукой за талию, а правую просунул под мою подмышку, выхватила карандаш и начала писать на бумаге. По сути, он держал меня в полных объятиях.

«Это немножко с подвохом, — его низкий, мягкий голос звучал прямо у моего уха. — Но на самом деле не так уж сложно… видишь? Используешь вот эту формулу и просто подставляешь значения. Я не слишком быстро говорю?»

«Немного, но я уже понял.»

«Если понял, теперь сделай сам, чтобы я убедился.»

Я забрал карандаш и продолжил решать, хотя рука у меня слегка дрожала. Едва я написал две строчки, как почувствовал, что он крепче сжала мою талию левой рукой. Затем правой рукой начала поглаживать тыльную сторону моей кисти, держащей карандаш… Боже… если он будет так делать, я совсем не смогу сосредоточиться.

«Пи Дже…» — ммм… я простонал в горле, когда он взял меня за лицо и поцеловал. Затем развернул меня всем корпусом, чтобы я оказался прямо перед ней, и принял поцелуй и объятия без сопротивления. Я закрыл глаза, пока он пожирал мои губы. Чувствовал, как моё тело тает, а его длинный язык исследовал весь мой рот. Мне пришлось отвечать, хотя я и не хотел бороться. Его руки держали меня в плену.

«Хмммм.»

Я слегка оттолкнул его и быстро вскочил, чтобы отойти подальше, боясь, что совсем потеряю контроль над собой. Но мне даже не удалось успокоиться или уйти далеко — он обнял меня со спины. Нежно поцеловал в затылок, по телу пробежали мурашки, и я почувствовал, что ноги меня подкашиваются.

«Ты куда?» — спросил он хриплым голосом, таким же, как бешено колотящееся сердце у меня в груди.

Я попытался собраться с духом, пытаясь вырваться.

«Я… я пойду… домой…»

«Побудь со мной ещё немного. Потом я тебя отвезу.»

«Нет… нет… Пи Джейн, отпусти меня.»

Он крепко поцеловал меня в правую щёку и прошептал: «Просто дай мне обнять тебя на мгновение. Потом я тебя отпущу.»

«Пи Джейн… нет…»

«Я ничего не сделаю, только обниму. Я не вру.»

Ай-ай-ай… сегодня я отсюда живым не выйду. Я пришёл прямо в логово тигра… и тигра огромного. Я сказал маме, что, возможно, не вернусь. Сегодня никто за мной не придёт.

Я чувствовал, как горит лицо, тело пылало, будто у меня жар. Я только и мог, что съёжиться, но даже это не удалось толком сделать, потому что он держал меня в объятиях. Затем он развернул меня, чтобы я оказался перед ним. Мне было так стыдно, что я не мог смотреть ему в глаза. Я только опустил голову и дрожаще дышал. Часть меня действительно этого хотела… но другая часть говорила, что я ещё не готов. Всё было слишком быстро. Мы ведь даже не были парой. Я был растерян и до смерти боялся потерять девственность, потому что Пи Джейн был слишком хорош в соблазнении.

Я растаял, как карамель, когда он приподнял моё лицо, чтобы поцеловать снова. Внезапно я оказался сидящим на большой кровати. Его сильные руки держали меня, а другая рука гладила мою спину. Я задрожал, когда его язык ворвался в мой рот сильнее и глубже, чем раньше. Он исследовал каждый уголок, даже верхние и нижние зубы. По телу пробежал такой сильный ток, что дошло до кончиков пальцев ног. Слюна потекла по уголкам губ, пока он пожирал меня. Я попытался оттолкнуть его грудь обеими руками, собирая последние остатки здравомыслия.

«Пи Джейн… мы… мы ведь даже не дорешали примеры по математике…»

«Потом я встану пораньше и продолжу объяснять. Экзамен ведь днём, да?» — он уткнулся лицом мне в шею, не сбавляя темпа, целуя и вдыхая запах повсюду. — «Оставайся сегодня ночевать здесь, Джейн.»

«— Пи Джейн, нет… Джейн никогда не…

— Если ты никогда не делал, тогда я тебя научу. Я могу научить тебя всему.

Нет, только не это! С математики хватит!

Он снова поцеловал меня, на этот раз сильнее, так что губы стали опухшими. Затем прижал большой палец к моей нижней губе. Его глаза блестели, влажные и пылающие, будто он хотел сжечь меня дотла.

Он засунул палец мне в рот, чтобы мой язык коснулся его, а другой рукой скользнул с моей талии вниз. Я ахнул, когда он сжал мою промежность поверх ткани. Он снова поцеловал меня и понемногу начал укладывать на спину.

«Мм… мм…»

Я застонал ему в губы, потому что он запечатал мой рот. Я сопротивлялся, не желая ложиться до конца, потому что правда был не готов.

«Джейн…» — его голос стал мягким и страдающим, когда я воспротивился. По его выражению лица и тону было ясно, как сильно я его мучаю, но я не мог иначе.

«Пи Джейн… нет… нет… Джейн не готов…»

«Ох, Джейн…»

«Не заставляй меня, пожалуйста… я не хочу…»

«— Я никого не заставляю, Джейн… я никогда так не делал…

Хотя он это сказал, его дыхание было как у быка в течке. Он уткнулся лицом в мою грудь, прикусил пуговицы, крепко обнимая меня за талию и не поднимая головы. Внезапно он приподнял меня и усадил к себе на колени. Я вцепился всеми десятью ногтями ему в плечи, пока он покачивал меня. Я чувствовал, как мои ягодицы трутся о его эрекцию. Он раскачивал меня всё сильнее, пока я тихо не застонал. Я обвил руками его шею. Предсеменная жидкость уже намочила нижнее бельё нам обоим.

«Пи Джейн…»

«Джейн… да…»

Джейн судорожно вдохнул воздух, будто больше не мог терпеть. Затем остановился, поднял лицо и нежно поцеловал меня.

«Джейн… помоги мне немного, хорошо?»

«Просто… помочь…»

«…Ладно.»

В конце концов я уступил. Джейн уложил меня на кровать, расстегнул ремень и пуговицу на брюках. Едва он спустил нижнее бельё, как оттуда вырвался наружу его член — большой, толстый, направленный вверх, будто просящий внимания. Я покраснел. У него не было крайней плоти… и в этот момент безумия я вздрогнул, когда он взял мою руку и положил на свой орган. Я дышал прерывисто, прикасаясь к нему. Жар передавался на мою ладонь. Мои глаза широко раскрылись, когда я увидел, как он становится ещё больше. Боже… он был толщиной с моё предплечье… а я не худой…

«Поздоровайся с ним немного, Джейн, — сказал он хриплым голосом, глаза полны желания. — Он не кусается.»

Я покраснел ещё сильнее от этой такой эротичной фразы. По всему телу разлился жар.

«Погладь его немного, Джейн… сделай так, чтобы он вёл себя хорошо…»

«Чтобы стал послушным?»

«…Ах… да…»

Я начал медленно гладить его, как он мне показывал, словно это была голова щенка. Он вздрагивал от возбуждения под моей рукой. Затем я взял его правой рукой, держа осторожно, хотя сердце бешено колотилось. Я никогда раньше не трогал чужой.

«Джейн… Джейн не знает… у меня не такой…»

«Пальцами отведи кожу с головки. Сдвинь её вниз.»

Я сделал, как он сказал, указательным и большим пальцами, а затем попробовал аккуратно потереть головку. Всхлипывания Джейна подсказали мне, что я делаю правильно. Я начал двигать рукой вверх-вниз. Джейн упёрся обеими руками в кровать позади себя, тяжело дыша.

«Ммм… Джейн… ах…»

Моё сердце колотилось как бешеное. Я чувствовал себя могущественным, контролируя его удовольствие, но также нервничал, потому что делал это впервые с кем-то, кроме себя.

«Yes… baby… yes…»

Я прикусил губу, услышав его стоны. Я решил использовать обе руки, потому что одной казалось мало… я даже не мог обхватить его полностью. Тогда он положил свою руку поверх моей и сам задал ритм, пока наконец не достиг пика.

Он взял бумажную салфетку из коробки, прикрыл головку и собрал белую сперму. Выбросил салфетку в мусорную корзину и натянул штаны. Я всё ещё сидел с опущенной головой, сгорая от стыда. Я никогда… никогда такого не делал.

Джейн приблизился и обнял меня.

«Джейн… теперь позволь мне помочь тебе.»

«Нет, нет, нет! Я не хочу!»

«Я не могу остаться в таком состоянии один.»

«Не надо, Пи Джейн, отпусти меня…»

Но он обнял меня крепче, и я не мог вырваться. Поцеловал меня в щёку.

«Малыш… пожалуйста… я тоже хочу помочь тебе…»

«Нет… не нужно…»

«Ну же… пожалуйста…»

Я простонал в горле, когда он снова поцеловал меня. На этот раз он лёг сверху на большую кровать, прижав меня к матрасу. Одной рукой он расстегнул все пуговицы на моей школьной форме. Рубашка легко распахнулась. Он опустил голову к моему левому соску и сильно засосал, так что я выгнул спину.

«Ах… Пи Джейн…»

Он снял с меня рубашку и, сам того не заметив, стянул брюки и нижнее бельё. Я остался совершенно голым. Я прикрыл промежность обеими руками и отвернул лицо. Это было нечестно. Когда я помогал ему, он был почти полностью одет… а теперь меня оставили совсем без ничего.

Я уже хочу заплакать…

«Не делай так, Джейн…»

«Хик…»

«Ты делаешь такое лицо — и меня заводишь ещё больше.»

Джейн легко отвёл мои руки в стороны и прижал их по бокам от моей головы, разглядывая всё моё тело. Я крепко зажмурился, сжал губы. Щёки горели. Я был красный, как варёный рак. Мне больше нечем было прикрыться.

«Пи Джейн… ах…»

Я застонал, когда он по очереди облизывал оба соска, а его большие руки массировали внутреннюю сторону моих бёдер. По телу пробежала дрожь до самых кончиков пальцев ног. Это было словно электричество. Он оставлял лёгкие, как бабочки, поцелуи на моём животе. Я втянул живот, так что проступили рёбра. Затем он опустился ниже, не сводя с моих глаз взгляда. Я попытался сжать ноги, но он легко развёл их, словно страницы книги. Прижал мои колени к матрасу. Поцеловал и слегка прикусил внутреннюю сторону моих бёдер. Я замотал головой по подушке и закрыл лицо руками. Как стыдно… как стыдно…

«Ах… Пи Джейн… нет…»

«Нет — что?»

«Не делай этого…» — мой голос был слабым. Я не мог отказаться полностью. Моё тело было горячим и покорным.

«— Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, малыш, — он провёл тыльной стороной ладони по внутренней стороне моего бедра. Я задрожал. Моё сердце уже сказало «да». Я сдался ему. Но оставалась ещё тонкая ниточка, которая вот-вот должна была порваться.

— Не делай этого…

— Не бойся, Джейн. Я всегда выполняю обещания.

— Не используй пока… ах… ааах…»

Я не смог его остановить, когда его губы поцеловали кончик моего члена. Он тихо рассмеялся, увидев, как я вздрогнул. Затем он взял всё в рот. Я почувствовал влажное тепло и сильное наслаждение, разлившееся по всему телу. Я громко застонал, запрокинув голову назад. Прозрачные слёзы покатились по моим щекам. Это были слёзы не от боли, а от сексуального удовольствия. И я знал лучше всех, что сам согласился на всё это.

В первый момент я извивался от стыда и потому, что не хотел казаться доступным.

Теперь… я наслаждался этим безумно.

Я вцепился всеми десятью пальцами ног в простыни, так что они побелели. Я слышал влажный звук его рта, двигающегося вверх-вниз, будто он ел вкуснейшую сладость. Он высунул язык, чтобы коснуться моих яичек. Затем приподнял мои бёдра обеими руками, так что мои ноги оказались в воздухе.

«Ха… ха… ааах…»

Я вцепился пальцами ног в воздух, выгнул голову и грудь, пока он сильно массировал мои ягодицы. Удовольствие от его пальцев и горячего рта доводило меня до предела. Я никогда не достигал такого. Джейн заставлял меня полюбить это. Он дарил мне неземной опыт…

Одна из его рук отпустила меня и взяла мою руку, которой я закрывал глаза, и положил на свою голову.

«Если тебе нравится — дави так, — его язык коснулся моего входа и попробовал его, проникая немного внутрь. Я вздрогнул и непроизвольно схватил его за волосы.

«Ах…!! Ааах… хак…»

«Вот так, именно. Молодец.»

«Ха… ааах…»

«Управляй сам.»

Я прижимал его голову в нужном мне ритме, показывая, чтобы он делал больше. Его большие руки крепко держали меня за талию, чтобы я не слишком дёргался. Хотя мне следовало бы бояться, желание и наслаждение полностью завладели мной. Мои ноги лежали у него на плечах, бесконтрольно дрожа. Пока я не достиг пика. Мои глаза широко раскрылись, всё тело напряглось. Я выгнулся дугой и закричал, изливаясь ему в рот. Затем я рухнул на матрас.

Мой разум стал удивительно свежим и пустым. А когда всё закончилось, стыд вернулся. Я повернулся на бок, свернулся калачиком, как эмбрион, и снова закрыл лицо руками. Это почти был секс… но мы не дошли до проникновения. А он видел меня всего!

«Джейн…»

Его мягкий голос позвал меня, пока я был то ли смущён, то ли готов расплакаться. Я почувствовал, как большое одеяло накрыло нас обоих. Джейн развернул меня к себе, нежно поцеловал в губы, потёрся носом о мой нос и обнял меня.

«Ммм… Пи Джейн… у тебя снова встал…»

«Оставь его, не обращай внимания. Сам осядет.»

Я не разжимал переплетённых ног, но и не двигал ими. Я покосился на бугор под его школьной формой под одеялом, с противоречивыми чувствами.

«Не смотри… он уже с твоими глазами ссорится, видишь?»

«Пи Джейн, — я шлёпнул его по плечу. — Но… тебе ведь не больно?»

Боль и дискомфорт бывают, когда мужчина возбуждён и не получает разрядки.

«Ничего страшного. Потому что второй раунд точно будет долгим.»

«Первый тоже не был таким уж коротким…» — он был приличным, ни слишком быстрым, ни бесконечным. Но я кончил слишком быстро по его вине…

«Обычно мне трудно кончить, но я испугался, что у тебя устанут руки, если я буду долго.»

Я кивнул, всё ещё слишком смущённый, чтобы смотреть ему в глаза. Мне было приятно, что он беспокоился, не заболела ли у меня рука.

Но если ему трудно кончить… если когда-нибудь мы дойдём до настоящего секса… не выйдет ли так, что я пострадаю? И с таким размером… вот это действительно тревожно.

Пока я испуганно думал о будущем, Джейн поцеловал меня в лоб, затем в щёку и закончил на губах. Он ещё немного понежил меня.

«Джейн… тебе понравилось то, что мы сегодня делали?»

Я кивнул. Я не хотел притворяться недоступным в этом вопросе. В глубине души я был благодарен ему за то, что он не заставил и не надругался надо мной, хотя мог бы легко это сделать… он сдержал слово.

«Пи Джейн, когда я помогал тебе… ты много говорил по-английски.»

Его акцент и так хорош сам по себе. Но когда он говорит так… становится ещё сексуальнее. Сексуально и властно. Одного его взгляда достаточно, чтобы я задрожал. Может быть, это мои личные предпочтения. Меня это не смущает.

«Ага… это мой родной язык.»

«Что? Ты вырос за границей?»

«Я тебе никогда не говорил?»

«Нет…»

Джейн никогда много не рассказывал о себе… о нём.

Я зевнул, глаза слипались. Я хотел спросить ещё, но был вымотан после такого сильного оргазма. Я потёр глаза.

«Джейн очень устал, Пи Джейн… у меня нет сил…»

Он нежно улыбнулся и погладил меня по голове.

«Это нормально. Спи и отдыхай. Я останусь здесь.»

«Ммм…»

Он выключил весь свет в комнате, оставив её в полной темноте. Снова лёг и обнял меня. Я уснул почти сразу от усталости. Я проспал глубоко несколько часов… не зная, что Джейн проснулся раньше меня.

Высокий парень, всё ещё в школьной форме, стоял и долго смотрел на моё спящее тело на своей кровати, задумчиво, словно размышляя о чём-то важном. Затем взял свой телефон и набрал номер.

Телефон прозвенел всего пару раз, прежде чем на том конце ответили.

«Патт, мне нужно с тобой поговорить минутку».

День защиты детей на третий день обучения в младших классах средней школы

2026-07-30T05:44:54.712Z

Главы: 155, 156, 157, 158, 159

Глава 155 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (15)

Коллега Лу Гуанмин по телефону сказал, что тот наклюкался до полусмерти. Се Цзяхуа, хотя и вызвал по телефону санитара помочь, всё равно в душе немного тревожился — он забыл сказать санитару, чтобы тот остался у Лу Гуанмин на ночь. А вдруг этот глупый малый, пьяный вдрызг, посреди ночи встанет умыться и свалится головой прямо в раковину — и утонет?

За много лет работы в отделе тяжких преступлений он видел самые нелепые случаи смерти, так что это вовсе не было плодом его воображения.

— Нет, даже если санитар останется там на ночь — тоже не вариант. Этот парень, как напьётся, сразу начинает приставать. А если он примет санитара за него самого или за Цзяци и начнёт липнуть и клянчить ласки? А если санитар не сдержится?

На лице Се Цзяхуа не дрогнул ни один мускул, но внутри всё кипело от раздражения. При задержании преступник оказал вооружённое сопротивление, и Се Цзяхуа, не сдержавшись, нанёс ему несколько лишних ударов. Подчинённые, прибежавшие на помощь, с трудом подняли с земли оглушённого преступника — лицо у того было перекошено, и он выплюнул три зуба.

Подчинённые переглянулись и в один голос мысленно отметили: «Начальник, видать, сильно перевозбудился».

Преступник оставил на руке Се Цзяхуа ещё одну рану — как раз рядом с недавней, теперь они красовались ровной парой. Рана была неглубокой, Се Цзяхуа кое-как обработал её дезинфекцией, отдал распоряжение доставить задержанного в больницу под охраной, закончил все формальности на месте и уехал первым.

Он направился в убогую арендованную квартирку Лу Гуанмина. Пройдя по грязному и тёмному коридору, он пару раз хлопнул в дверь — изнутри, естественно, никто не ответил. Тогда он отступил на шаг и с размаху выбил дверь ногой. Войдя внутрь, он подпёр дверь коробкой и табуреткой, а затем, ориентируясь на запах алкоголя, направился прямиком в туалет — искать Лу Гуанмина.

Не искал бы — и не нашёл бы, а нашёл — чуть с ума не сошёл от злости: Лу Гуанмин и правда лежал пьяный в стельку, свесившись в раковину.

К счастью, воды в раковине не было.

У инспектора Се от досады чуть морщинка на виске не дёрнулась — невозможно неугомонное создание! Он подошёл и хлопнул Лу Гуанмина по заднице.

— Шлёп! — гулко разнеслось по тесной ванной.

Попка Лу Гуанмина дёрнулась, он сонно приоткрыл глаза и, уставившись на Се Цзяхуа затуманенным взглядом, обиженно спросил:

— Ты чего меня опять бьёшь?

— И сердцу больно, и телу больно, — с обидой добавил он, и глаза его наполнились слезами, — такой ты жестокий.

Се Цзяхуа понятия не имел, какие душераздирающие и мучительно-страстные истории нафантазировал себе Лу Гуанмин, пока его голова покоилась в раковине. Не церемонясь, он вытащил его за шкирку, намочил полотенце и грубо вытер ему лицо, сунул в руки зубную щётку и стакан и заставил почистить зубы.

Лу Гуанмин чистил зубы и то и дело норовил снова упасть лицом в раковину, но Се Цзяхуа каждый раз хватал его за воротник и водворял на место, словно марионетку. Тот механически, как кукла, закончил умываться. В конце концов Се Цзяхуа отнёс его на кровать, раздел до трусов и засунул под одеяло.

Засунув его под одеяло, Се Цзяхуа собрался уходить, но Лу Гуанмин, конечно же, не позволил. Этот парень был настолько пьян, что всё ещё думал, будто находится во сне — он напрочь забыл все свои терзания и душевные муки, ухватил Се Цзяхуа за руку и, растягивая губы в пьяной улыбке, назвал его «красавчиком-братцем» и собрался спеть ему песню «Как хорош братец».

«Ах, братец мой, красив ты до чего ж,

Пань Ань[1] пред тобой померк бы, не солгу,

Я с нежностью во взоре взглядом провожу,

Надейся, братец, что тебя я берегу…»

Что это за непристойные стихи! На лбу Се Цзяхуа одна за другой вздулись вены. Лу Гуанмин, продолжая петь, тёрся о него всем телом. Се Цзяхуа замахнулся кулаком, делая вид, что собирается его ударить, а этот нахал, прищурившись, потёрся щекой о его сжатый кулак, словно кот. Се Цзяхуа вздрогнул, и у него все волоски на теле встали дыбом!

Лу Гуанмин, не переставая приставать, утащил его за собой на кровать, обхватил руками и ногами, но, будучи совершенно пьяным, не предпринял ничего более серьёзного, кроме как прижаться лицом к его груди и в последний раз сонно пробормотать: «Красавчик-братец…» — после чего благополучно отключился.

Се Цзяхуа неподвижно и напряжённо лежал на спине, глядя в тёмный потолок. На груди у него, словно огромный кот, свернулся этот тяжёлый и тёплый ком. Он толкнул Лу Гуанмина — тот не сдвинулся с места. Взглянул на часы — уже три часа ночи, а завтра утром ему нужно ехать в больницу допрашивать преступника.

Он махнул на всё рукой, подтянул ногой одеяло, свалявшееся у изножья кровати, укрыл их обоих и так, обнимая Лу Гуанмина, заснул.

…

На следующее утро они стояли посреди комнаты и ссорились.

— Ты больше не будешь пить! — прорычал Се Цзяхуа, нахмурившись.

— А ты не будешь больше ранить себя! — ткнул Лу Гуанмин пальцем в кровь на рукаве его рубашки.

—Что за чушь?! — при чём здесь это? — возмутился Се Цзяхуа. — Мои раны тебя не касаются!

───────•••───────

[1] *Пань Ань — знаменитый красавец в древнекитайской истории, символ мужской красоты.*

───────•••───────

— А мои раны тебя не касаются! — рявкнул Се Цзяхуа.

— А моё пьянство тебя касается?! — парировал Лу Гуанмин.

— Тогда имей смелость не звонить мне, чтобы я тебя забирал, когда напьёшься!

— А ты имей смелость не быть насильником, когда напьёшься!

— … — Се Цзяхуа в спорах с Лу Гуанмином никогда не выигрывал, поэтому, не говоря больше ни слова, закатал рукав и приготовился отшлёпать его.

Лу Гуанмин, прикрывая задницу руками, как мышь, заметался по комнате, на бегу продолжая язвить:

— Думаешь, я забыл, да?! Ты — бессердечный подонок, который сначала трахает, а потом бросает! Дай я тебя поимею в ответ! Ты меня заболевшего бросил, «скорую» вызвал, даже часу не просидел со мной — прислал вместо себя какого-то санитара! Скажи сам, какой ты подлец!

— Ты это никогда не прекратишь, да?!

— Конечно, нет! Я буду доставать тебя всю жизнь!

Се Цзяхуа резко остановился и посмотрел на него с очень сложным выражением лица. Лу Гуанмин испугался — он и сам понял, что это прозвучало слишком двусмысленно, и с упрямством, присущим тонущей утке, попытался исправиться:

— Я хочу сказать, что это ты мне должен! Ты дашь мне тебя один раз… нет, два раза — и тогда мы «окончательно и бесповоротно» покончим с этим!

— Во второй раз это ты меня соблазнил! — возмутился Се Цзяхуа, ухватившись за второстепенный факт.

— И что с того? Всё равно виноват ты!

Се Цзяхуа понял, что спорить с ним бесполезно, и, развернувшись, направился к двери:

— Уже девять, мне нужно ехать на допрос, я ухожу!

— Не уходи от ответа! Не смей убегать! — крикнул ему вслед Лу Гуанмин, уперев руки в бока, весьма довольный собой.

Се Цзяхуа открыл дверь и вышел, не оборачиваясь.

Но уже в коридоре он вдруг вспомнил кое-что, тяжело вздохнул и вернулся.

Открыл дверь и увидел: Лу Гуанмин, счастливый, что ему удалось так удачно поддеть Се Цзяхуа, прыгал на кровати с подушкой в руках — прямо как ребёнок на батуте в парке аттракционов.

— …

Лу Гуанмин обернулся и, увидев его, за долю секунды швырнул подушку в сторону, сложил руки на груди с видом предельной серьёзности и насторожённости:

— Ты чего?

— … — Се Цзяхуа всё ещё очень хотелось отшлёпать его, но он сдержался. — Дверной замок. Я его сломал ночью. Не забудь вызвать мастера.

— Что?! Ты, громила-насиль… — договорить ему не дал свирепый взгляд Се Цзяхуа. — Деньги на ремонт — за твой счёт!

— Знаю! Присылай счёт в мой кабинет.

— Хе-хе-хе, я завтра сам тебе принесу.

— Не смей приходить —!

…

Се Цзяхуа казалось, что за последнее время от постоянных приставаний Лу Гуанмина у него стали глубже носогубные складки.

Он был геем и к тому же из богатой семьи, поэтому всегда следил за своей внешностью. Наклонившись к боковому зеркалу припаркованной у обочины машины, он с хмурым видом долго разглядывал своё лицо. Стекло медленно опустилось, и водитель, увидев у него на груди полицейский жетон, занервничал:

— А-а, господин полицейский, я не знал, что здесь нельзя парковаться.

Се Цзяхуа смущённо отвернулся:

— Я не дорожный полицейский… Ты нарушил правила парковки?

Место и правда оказалось зоной запрета остановки. Он позвонил в дорожную полицию и вызвал наряд, чтобы выписать водителю штраф. Водитель расстроился до слёз:

— Господин полицейский, ну нельзя ли проявить снисхождение? Вы бы просто не заметили. Я стоял всего три минуты, потому что вы тут перед моим зеркалом любовались, вот я и решил дать вам полюбоваться, а сам не уехал… Я жену привёз — ей с утра плохо стало, она в той клинике через дорогу, сейчас к врачу зайдёт, потом мне ещё отвезти её на работу, да и самому на работу надо…

— Ладно-ладно, езжай уже, — сказал Се Цзяхуа, у которого от этого потока слов уже уши закладывало.

Водитель поспешно уехал. Через некоторое время на мотоцикле подъехал дорожный полицейский:

— Приятель, а где нарушитель?

Се Цзяхуа обернулся. Тот обрадовался:

— Братец! Это ты! — Это оказался его непутёвый младший двоюродный брат Се Цзябао.

Се Цзяхуа не питал к Се Цзябао неприязни, с детства относился к нему как к младшему брату и воспитывал по-строгому. Се Цзябао был парнем неплохим, в полиции служил честно, никогда не брал взяток и не злоупотреблял положением. Но вот голова у него работала так же скверно, как у его матери, вечно плачущей по любому поводу, — для сыска и раскрытия преступлений он решительно не годился.

В прошлый раз во время взрыва на вилле Се Цзябао по неосторожности нажал на курок, что привело к перестрелке и в конечном счёте к взрыву. После внутренней проверки его снова перевели на патрульную службу — теперь он работал дорожным полицейским. Даже когда его мать снова рыдала перед старшим братом, прося за сына, несгибаемый отец Се Цзяхуа не проявил снисхождения и не стал ходатайствовать за Цзябао. На самом деле Се Цзяхуа в глубине души был даже рад, что двоюродного брата не оставили в отделе тяжёлых преступлений — с его интеллектом он там только мешался, создавал проблемы и себе, и другим. Патрульная служба была для него подходящим местом: хоть и трудная, но правила дорожного движения чёткие, и Цзябао относился к работе добросовестно, так что риск ошибиться был невелик.

Се Цзяхуа как раз хотел кое-что у него спросить, поэтому задержал брата для разговора:

— Цзябао, ты в последнее время не заходил к… к папе?

— Заходил, когда мама водила меня просить за меня перед дядей.

— А у папы… дядя Лян и тётя Лян всё ещё работают? Ты на третий этаж заходил? Моя комната там ещё стоит?

— Тётя Лян подавала нам чай, а дядю Ляна я не видел. Эх, мама заставила меня стоять на коленях в гостиной, так что я никуда не ходил, — Се Цзябао, хоть и был простоват, но сразу понял, о чём думает брат. — Братец, ты хочешь домой съездить? Вы с дядей уже столько лет ссоритесь, он уже старый — может, навестишь его?

— Старый, но характер у него, небось, не изменился?

Цзябао с неловкостью усмехнулся:

— Ну конечно, не изменился, иначе меня бы не выгнали обратно на мотоцикл кататься.

Се Цзяхуа вздохнул. Он знал, что его отец — человек суровый и упрямый, с одной стороны — неподкупный и принципиальный, с другой — бессердечный и без эмоциональный. Се Цзяхуа унаследовал тот же характер. Два одинаково сильных и несовместимых тигра не могут ужиться в одной горе.

Он понимал отца, но не мог его простить. После смерти матери, когда он был маленьким, отец вечно пропадал на работе и почти не уделял ему внимания — отношения между ними и так были натянутыми и холодными. Пять лет назад, когда отец узнал, что он любит мужчин, тот, не внемля ни его объяснениям, ни мольбам, ни его личной воле, силой запер взрослого человека в доме на целых две недели, самовольно оформил ему отпуск и отправил учиться за границу. Се Цзяхуа навсегда запомнил холодное, презрительное лицо отца за дверью, когда та захлопнулась. Отец стыдился его ориентации, а он не считал, что сделал что-то дурное. Точно так же, когда в молодости он хотел заниматься искусством, отец обозвал его инфантильным и бесполезным и заставил поступать в полицейскую академию. Он никогда не сможет простить отцу такую деспотичность. Возможно, им никогда не суждено примириться.

Се Цзяхуа сказал двоюродному брату ещё пару слов, наказав тому хорошо нести службу, а сам направился на парковку за машиной. Он решил съездить в отцовский дом — хотя и не хотел видеть отца, ему нужно было кое-что проверить.

…

Се Цзяхуа намеренно приехал в отцовский особняк в рабочий час, когда Се Инцзе, как и ожидалось, был не дома. В доме оставались лишь старые слуги, дядя Лян и тётя Лян, проработавшие у них более двадцати лет. Те с радостью встретили его и, когда он начал расспрашивать, рассказали ему одну историю из прошлого: десять лет назад, в дождливую ночь, Тан Цзяци действительно приезжал в этот особняк. Он привёз пьяного Се Цзяхуа домой — поэтому сам Се Цзяхуа не мог этого помнить.

— Значит, Лу Гуанмин не врал, когда говорил, что Тан Цзяци показывал ему фотографию десять лет назад, которую взял из его дома. Скорее всего, именно в ту ночь Тан Цзяци и забрал тот снимок из особняка.

Затем он поднялся на третий этаж, в свою бывшую комнату, и нашёл дневник, который вёл в год смерти Тан Цзяци. Лу Гуанмин утверждал, что Тан Цзяци приблизился к нему тогда, чтобы расследовать дело. По записям в этом дневнике Се Цзяхуа обнаружил одно старое дело, которое могло заинтересовать Тан Цзяци, — дело о гибели в автокатастрофе Хао Вэя, отца Цинлуна.

Он уехал из особняка, вернулся в архив управления и, шаг за шагом распутывая эту нить, добрался до инспектора Хуа и Ся Люи. Сопоставив все свои недавние находки, он пришёл к выводу: смерть отца и сына Цинлунов связана с инспектором Хуа и тем, кто стоял за его спиной. А Ся Люи в последние годы сознательно сеял смуту в преступном мире — возможно, чтобы отомстить за Цинлунов. То, что Хэ Чусань якобы изолировал Ся Люи, захватил власть, а после провала перешёл под крыло господина Цяо из общества «Хэишэ», на самом деле было не так просто, как казалось. Судя по тем глубоким чувствам, которые Хэ Чусань питал к Ся Люи, во всей этой истории крылось что-то иное.

Се Цзяхуа решил отправиться на остров Ламма, где уединился Ся Люи, чтобы допросить его лично. Ся Люи, разумеется, всячески отнекивался, не желая раскрывать правду, но, когда Се Цзяхуа намеренно перевёл разговор на Хэ Чусаня, Ся Люи потерял самообладание и вступил с ним в драку. Это полностью подтвердило его догадку: вражда между Хэ Чусанем и Ся Люи была лишь притворством, ловко разыгранным спектаклем, чтобы помочь Ся Люи осуществить месть.

Се Цзяхуа изрядно вывел Ся Люи из себя и перевернул весь его дом вверх дном. В качестве «ответной любезности» Цуй Дундун, который, по его расследованиям и предположениям, не погиб при взрыве, а скорее всего скрывался на верхнем этаже дома Ся Люи, передал ему через посыльного сообщение: «Старый хозяин» якобы выдал Ся Люи тайный статус агента Цинь Хао.

А круг лиц, имевших доступ к этой информации, был весьма узок. В их число входил и его отец — заместитель комиссара полиции.

Теперь, собрав все имеющиеся у него факты — и из прошлого, и из настоящего, — Се Цзяхуа вынужден был признать чрезвычайно жестокую догадку: таинственный «Старый хозяин», незримо управляющий преступным миром, — не кто иной, как его собственный отец, Се Инцзе.

Он погрузился в глубокую боль и смятение. Хотя отношения с отцом у него давно были натянутыми, он никогда не сомневался в честности и принципиальности отца как полицейского. Всё это были лишь догадки, собранные из разрозненных обрывков, — но где же доказательства?

…

Поздней ночью Се Цзяхуа сидел на кровати, рассеянно вертя в ладони маленькую плетёную из травы акулу.

Он купил её днём на острове Ламма, в ларьке у одного из подручных Ся Люи, который притворялся продавцом. Тот сказал ему: «Купи игрушку своему малышу». Поддавшись порыву, Се Цзяхуа присел и выбрал эту. Акула будто весело скакала в воде, оскалив острые зубы с лукавым видом, но на самом деле это была всего лишь плетёная фигурка — такая игрушка отлично подошла бы его «малышу» Лу Гуанмину.

Глупым и бессердечным был он сам. Это он с самого начала относился к Лу Гуанмину с предубеждением из-за его острого языка и хулиганской ухмылки. Если вдуматься, за всё время их знакомства действительно было так, как говорил Лу Гуанмин: «Мы каждый раз ссоримся, потому что я? Ты хоть раз спокойно меня выслушал? Раньше это я всегда тебя успокаивал и уговаривал. Какой ты крутой — и поимел меня, и побил».

Лу Гуанмин и правда знал Тан Цзяци, много раз получал от него помощь и даже был в него тайно влюблён. Всё, что он делал, — как и сам Се Цзяхуа, — было попыткой найти правду о Тан Цзяци. Однако Лу Гуанмин, который подошёл к истине на шаг ближе, встретил лишь безжалостные сомнения и отторжение с его стороны.

Конечно, отчасти виноват был и сам Лу Гуанмин — всегда говорил с намёками, вечно язвил. Но всё же Се Цзяхуа был с ним слишком суров и бесчувственен.

Он искренне чувствовал вину перед Лу Гуанмином, и в сердце его закралась крошечная слабость: «Пусть пьёт, если хочет, — в конце концов, я постараюсь сам забирать его каждый раз».

Но алкоголь вреден для здоровья, и так часто напиваться — плохо для печени.

Что же с ним делать — запрещать или баловать? Он думал, и никак не мог решиться.

Вспомнив, как Лу Гуанмин, сонно щурясь, напевал ему прямо в грудь свою «Песню о красавчике-братце», а потом, когда победил в перепалке, украдкой схватил подушку и запрыгал от радости на кровати, Се Цзяхуа невольно улыбнулся: всё-таки этот парень чертовски милый.

Он не ожидал, что в такую мучительную и тревожную ночь мысль о Лу Гуанмине принесёт ему радость. Полный смешанных чувств, он положил плетёную акулу на тумбочку, выключил свет и лёг спать.

…

А тем временем Лу Гуанмин, свернувшись калачиком под одеялом и прижимая к себе подушку, явно видел во сне что-то приятное — он довольно улыбался и тёрся щекой о подушку с совершенно бесстыдным выражением лица. Внезапно на тумбочке раздался звонок с особым рингтоном. Он мгновенно распахнул глаза, схватил трубку и ответил:

— Алло?

На том конце раздался голос Кевина:

— Господин Лу, время пришло. Завтра в семь вечера — на кладбище.

Глава 156 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (16)

Лу Гуанмин принёс на кладбище букет гвоздик и букет белых роз. Тан Цзяци и его родители были похоронены в одном и том же некрополе у подножия горы. Он поставил гвоздики перед общей могилой его родителей на середине склона, а затем поднялся на вершину и положил белые розы у памятника Тан Цзяци.

Весь день лил проливной дождь, и вода почти мгновенно залила лепестки роз. Потоки воды, словно само время, стекали по выцветшим надписям на надгробьях — так же безвозвратно утекли и десять лет.

Вскоре у могилы появился и Хэ Чусань, одетый во всё чёрное. Он поставил белые хризантемы. Взглянув на розы, он в одно мгновение понял, что чувствовал Лу Гуанмин к Тан Цзяци. В его взгляде, обращённом к Лу Гуанмину, промелькнули сочувствие и твёрдая решимость.

Дождь хлестал по их зонтам, и те, как и деревья вдоль дороги, раскачивались на пронизывающем ветру. Но оба стояли неподвижно, словно сосны.

Сквозь шум дождя Лу Гуанмин заговорил первым:

— Ты уже вышел на «Старого хозяина»?

— Почти.

— Что тебе нужно от меня?

— Я хочу у тебя кое-что одолжить.

— Что именно?

— Твою жизнь.

Лу Гуанмин усмехнулся:

— Хорошо. Лишь бы это помогло отомстить за моих родителей и за Цзяци. Забирай.

…

Разумеется, Хэ Чусань не собирался по-настоящему лишать его жизни. Под шум ливня он объяснил ему свой план: личность Лу Гуанмина уже привлекла внимание господина Цяо и, возможно, давно не укрылась от «Старого хозяина». Чтобы обмануть этого безжалостного убийцу, кровь нужна настоящая — иначе не хватит. Поэтому он попросил Лу Гуанмина инсценировать собственную смерть, и это станет последним шагом, чтобы завоевать доверие «Старого хозяина».

Лу Гуанмин полностью одобрил его план и ничуть не боялся возможных рисков. Хэ Чусань привёз с собой целую кучу окровавленных реквизитов — как он сам сказал, оставшихся ещё с тех времён, когда Ся Люи в Логове Дракона держал кинокомпанию. Он нанёс ему грим мертвеца, налепил фальшивые раны и всего перепачкал кровью. Искусность была невысокой, но в такую бурную ночь, при тусклом свете, обман выглядел убедительно.

Хэ Чусань тщательно обмотал его всего бронежилетом, защитными пластинами на руках и ногах, так что он едва мог дышать, и от этого лицо его стало бледным, ещё больше похожим на лицо покойника. Затем он облепил его тело пакетами с кровью, поверх натянул пропитанную кровью одежду и уложил в толстый мешок в багажнике машины.

В самом углу багажника Хэ Чусань спрятал пистолет и сказал:

— Внутри холостые патроны. Если сегодня у нас с тобой получится хорошая игра — стреляю в тебя. Если провалимся — стреляю в него. Хотя это и холостые, но для устрашения сойдут, и нам хватит времени, чтобы прыгнуть в море и уйти.

— А это у тебя? Тоже для устрашения? — спросил он, сжав руку Хэ Чусаня, которая выглядела подозрительно массивной. Он закатал ему рукав и увидел под ним слой фальшивых мускулов из водонепроницаемой ткани.

— Похоже, правда? Специально на заказ делал, — ответил Хэ Чусань с явной гордостью и повернулся, показывая спину. — Сюда тоже подложил. Я специально выбрал бурную ночь и ливень, чтобы мокрая одежда облегала мышцы — пусть видит, какой я внушительный и сильный. Перепугается до смерти и не станет тебя внимательно проверять.

— …

— В чём дело?

— Господин Хэ, актёрской игры у тебя — высший класс. Не мог бы ты рассказать мне сценарий заранее? А то я боюсь, что рассмеюсь в самый ответственный момент.

Хэ Чусань подробно изложил ему план «спектакля». Лу Гуанмин зашёлся от смеха и едва мог дышать:

— И как ты это придумал? Ты правда сможешь это сыграть? Почему ты вообще не пошёл в актёры?

— Актёрам слишком мало платят.

— Да ладно? Те знаменитости зарабатывают огромные деньги… Ах, ну да, не так много, как у тебя. Ты же мужчина самого влиятельного босса.

Они отрепетировали свои роли. Хэ Чусань взглянул на часы — пора было закрывать багажник и ехать на встречу. Но Лу Гуанмин вдруг протянул руку и придержал крышку.

— Что?

— Если, я говорю если, со мной что-то случится, не мог бы ты передать одну фразу Се Цзяхуа?

— Се Цзяхуа? — Хэ Чусань на мгновение задумался, не совсем понимая, какая связь между ними. — Какую фразу?

Лу Гуанмин долго молчал, но так и не выдавил из себя ни слова. Наконец он вздохнул:

— Ладно, некоторые вещи лучше не говорить. Просто передай ему спасибо.

…

Хэ Чусань назначил встречу с агентом «Старого хозяина» на контейнерном терминале в Цюньчхуне — с одной стороны, чтобы создать побольше жуткой атмосферы, а с другой — чтобы было удобно топить тело и удирать. До начала «спектакля» Лу Гуанмин, лёжа в мешке, успел нафантазировать себе целую драму с расставанием, вплоть до того, как Се Цзяхуа, стоя у его могилы, хмуро произносит: «Хотя я никогда тебя не полюблю, но было бы лучше, если бы ты был жив». От этих мыслей он мысленно обругал Се Цзяхуа последними словами.

Когда же представление началось, ему стало так страшно, что чуть мочевой пузырь не лопнул. О каких расставаниях тут думать! Он изо всех сил старался не рассмеяться в самый неподходящий момент — потому что Хэ Чусань играл настолько серьёзно и натурально, что это само по себе было смешно. Особенно когда он, с искажённым злобой лицом, выстрелил в него три раза, а потом подошёл затягивать мешок. Перед тем как погрузиться в темноту, Лу Гуанмин приоткрыл глаза и взглянул на Хэ Чусаня — тот был так профессионален, что даже вены на лбу вздулись идеально, а под дождём его мокрая одежда облегала «внушительные мышцы», которые выглядели очень убедительно.

Лу Гуанмин терпел до последнего, но. когда Хэ Чусань сбросил его в воду, на лету он не выдержал и фыркнул: «Пха-ха-ха!» — и тут же ушёл под воду. Ледяная морская вода мгновенно заглушила его хохот, он глотнул солёной воды и изо всех сил задержал дыхание. В ушах стоял гул, он совершенно ничего не слышал. Три холостых патрона, выпущенные почти в упор, с силой ударили его в грудь через бронежилет — хотя это не было смертельно, хрящи всё равно пострадали. От резкой боли и давления глубины его охватила паника. Говорить «я не боюсь смерти» легко, но когда смерть рядом, страх накатывает сам собой. Он начал вспоминать, есть ли у него в жизни неосуществлённые желания. Кроме кровной мести, ему вдруг отчаянно захотелось ещё раз обнять Се Цзяхуа.

Сказать «я тебя люблю» — слишком иронично, спросить «можно я стану твоим парнем?» — слишком нелепо. Он, конечно, приставал к Се Цзяхуа без устали, но никогда всерьёз не рассчитывал на то, что между ними могут быть настоящие отношения. Ему просто не хотелось расставаться с теплом его объятий — это была последняя незавершённая мечта перед встречей на небесах с родителями и Цзяци. Ему так хотелось в последний раз обнять Се Цзяхуа, покрепче.

На этом его драматичные и мучительные фантазии оборвались. Мешок разрезали снаружи, на лицо ему надели кислородную маску, верёвки на руках и ногах перерезали. После недолгой борьбы Кевин, облачённый в гидрокостюм, вытолкнул его на поверхность. Они оба сняли маски, бросили баллоны и забрались на маленькую лодку, причалившую неподалёку.

Боясь, что за ними могут выслать погоню, да ещё из-за проливного дождя и бушующих волн — вдвоём грести было опасно, — они оба, не говоря ни слова, схватили вёсла и изо всех сил принялись грести прочь. Через полчаса они причалили к другому пирсу неподалёку.

Едва ступив на берег, Лу Гуанмин рухнул на землю, выбившись из сил от боли и усталости — даже пальцем шевельнуть не мог. Кевин был в чуть лучшем состоянии: он кое-как добрался до машины и подал знак Лу Гуанмину поскорее залезать в салон. Лу Гуанмин с большим трудом забрался на заднее сиденье и бессильно распластался на нём, весь мокрый, грязный, в поту, крови, морской и дождевой воде — жалкое зрелище.

Сквозь дремоту он услышал, как завёлся двигатель, и слабым голосом прошептал:

— К… К…

— Уф… Что такое, господин Лу? Уф… Вы в порядке?

— Куда… мы едем?

— Господин Хэ всё устроил — уф… — запыхавшись, ответил Кевин. — Нас ждёт безопасное убежище. Вам придётся пока побыть там.

Лу Гуанмин съёжился на сиденье и простонал жалобно, чуть не плача:

— Как больно… как холодно… Этот подлец Асан — маловато ему было одного, так он в меня три раза пальнул… Не хочу я в убежище… Я хочу к картофелине…

— Картофелина? — удивлённо переспросил Кевин. — Хотите жареной картошки? В убежище только сухие пайки, я через пару дней принесу вам, хорошо?

Лу Гуанмин бессильно провёл когтистыми пальцами по сиденью и прохрипел:

— Не та картошка… Другая… Есть место безопаснее, чем убежище… Отвезите меня туда, умоляю…

У него не было сил объяснять Кевину все подробности. Назвав адрес квартиры Се Цзяхуа, он свернулся калачиком, прижимая руки к груди, где всё саднило от боли, и тяжело дышал. Неизвестно, сколько прошло времени, но вдруг его растолкали:

— Господин Лу?

— А? Уже приехали?

— На каком этаже? Я провожу вас, хорошо?

— Нет… нельзя, чтобы кто-то видел. Валите скорее, я сам справлюсь.

Прогнав Кевина, Лу Гуанмин закрыл голову мокрым пиджаком и, стараясь не попадаться на глаза дремавшему охраннику, пробрался в элитный жилой дом, где жил Се Цзяхуа. Опасаясь камер в лестничной клетке, он то и дело останавливался, передыхал и в конце концов почти на четвереньках дополз до шестого этажа, где находилась квартира Се Цзяхуа. Как тюлень, он подполз к самой двери, но сил встать и постучать уже не было — он так и рухнул на пол, мысленно взывая: «Картофелина, открой! Я знаю, ты дома! Открой, картофелина!»

Но мысли — они и есть мысли, толку от них никакого. Он пролежал у двери полчаса, а картофелина так и не открыла. Наконец он немного пришёл в себя, с трудом поднялся и начал колотить в дверь. Убедившись, что Се Цзяхуа и правда нет дома, он достал из кармана штанов отмычку, которую всегда носил вместе с ключами от своей квартиры, и с дрожью в руках принялся взламывать замок.

Внутри было темно хоть глаз выколи. Сначала он дополз до дивана, рухнул на него и немного перевёл дух. Затем заметил, что Се Цзяхуа, уходя, забыл закрыть окно. Квартира у этого молодого господина была сквозной — ветер гулял свободно, и Лу Гуанмина пробирал холод до костей! Пришлось снова сползти с дивана, мысленно проклиная Се Цзяхуа, и, держась за стены, как маленькая старушка, добраться до спальни, после чего он просто рухнул лицом в кровать Се Цзяхуа.

Он глубоко вдохнул запах Се Цзяхуа с подушки, забрался под одеяло, свернулся калачиком и мгновенно провалился в глубокий сон.

Глава 157 Дополнительная глава 2: История Сяо Лу (17) Бип-бип —

Ночью Се Цзяхуа вернулся домой и, увидев его, всего в крови, «трупом» лежащим на своей кровати, естественно, поднялся переполох. Он, в полуобморочном состоянии, не имел сил обращать внимание на Се Цзяхуа и, уткнувшись головой в подушку, просто продолжал спать. Проспал он до обеда следующего дня — проснулся около одиннадцати-двенадцати часов, обнаружив, что плотно закутан в одеяло, весь в поту, жарко и в голове туман.

Он потрогал лоб — похоже, у него жар. Кто бы не заболел, проведя целую ночь в море?

С трудом переставляя ноги, он сходил в туалет по-маленькому, вернулся в кровать и заметил, что Се Цзяхуа поставил на тумбочку стакан воды и коробку с жаропонижающим. Проглотил таблетку, снова залез под одеяло и, довольно улыбнувшись, подумал: «Всё-таки большой сладкий батат — самый милый». Закрыл глаза и опять уснул.

В полусне он проспал до вечера, пока не проснулся от голода. Укутавшись в одеяло, он принялся шарить по дому Се Цзяхуа — из еды нашёл только доширак, зато обнаружил кое-что совершенно неожиданное. Довольный, он уселся на диван, жуя сухую лапшу, и по привычке включил телевизор.

В новостях сообщали о его исчезновении. Накануне он специально взял в Независимой комиссии по борьбе с коррупцией машину, сказав, что выполняет задание, а сегодня утром автомобиль нашли на пустынном пляже. На водительском сиденье лежало предсмертное письмо, написанное его почерком. Его начальник, сэр Сюй, давал интервью у входа в комиссию и заявил, что дело расследуется, подробности пока разглашать нельзя.

В кадре было видно, как сэр Сюй с трудом сдерживает скорбь. Казалось, он совсем не верит в то, что Лу Гуанмин покончил с собой, и полон решимости докопаться до правды и восстановить справедливость. Лу Гуанмин прикинул: через пять минут сэр Сюй войдёт в кабинет и обнаружит оставленную там его «записку об имитации смерти». Оставалось надеяться, что на этот раз болван А Сань постарается и добудет настоящие улики, иначе, когда он вернётся, разъярённый сэр Сюй прибьёт его папкой для бумаг.

Он уже надкусил лапшу, как вдруг входная дверь скрипнула — вернулся Се Цзяхуа. Лу Гуанмин обрадовался, но сделал вид, что целиком поглощён телевизором, и продолжал жевать лапшу.

— Скорее, обрадуй меня, скорее! — кричал он про себя.

Се Цзяхуа действительно оправдал его ожидания: подошёл, потрогал лоб, проверяя температуру.

— Лекарство пил?

— М-м, — ответил он равнодушно, хотя на душе было тепло.

— Почему не заказал еду?

— Денег нет.

— Что случилось прошлой ночью? Зачем ты прячешься у меня, вместо того чтобы идти домой?

— Не твоё дело.

— … — Се Цзяхуа начал закатывать рукава.

Лу Гуанмин мгновенно, с лапшой в зубах, перемахнул за подушки дивана.

— Эй, я же болею! У тебя совесть есть? Больных бить нельзя!

— Как температура спала — выметайся! — рявкнул Се Цзяхуа с такой силой, что стены задрожали.

Лу Гуанмин и сам не знал, откуда у него взялась такая уверенность. С трудом проглотив остатки лапши, он набрался смелости и, изображая невинный взгляд большими хлопающими глазами, как у Хэ Чусаня, пропищал:

— Цзяхуа-гэ, я так голоден! Может, закажем доставку? Я хочу жареного гуся!

— …

В итоге его всё равно уложили на диван и отшлёпали.

— Помогите! Полицейский избивает человека! — завопил он.

Но жареного гуся он всё-таки получил.

Они сидели на диване рядом и ели. Лу Гуанмин, закутанный в одеяло, чувствовал, как горит задница (а точнее, просто было жарко), и, высунув одну руку, с радостью накладывал себе кусочки гуся.

— Ты ещё будешь есть? — не выдержал Се Цзяхуа. — Чего ты всё улыбаешься? У тебя что, жар совсем мозг расплавил?

Лу Гуанмин отложил палочки и вытащил из-под журнального столика большую коробку — ту самую, которую нашёл, когда искал лапшу. Это был дешёвый пластиковый контейнер, явно старый, почти выцветший, но чистый-пречистый.

Как же он не заметил эту штуку, когда жил здесь в прошлый раз? Хе-хе-хе.

— А это что у нас, инспектор Се? И зачем вы его храните?

Лицо инспектора Се слегка позеленело, но он сохранял невозмутимый вид

— Хотел тебе вернуть, да забыл.

— Как там яичница с молоком в том кафе — вкусная?

— Солёная.

Лу Гуанмин тут же бросил есть, откинул одеяло и навалился на Се Цзяхуа. Они, закутанные в одно одеяло, скатались в один длинный батон.

— Ты что, с ума сошёл?! — Се Цзяхуа торчал наружу головой и рукой, в которой всё ещё держал палочки!

— Если съел завтрак, который принёс любовник, — надо отблагодарить его сексом.

— Какой я тебе любовник?!

— Инспектор, давайте развлечёмся, для народа же стараемся! Столько времени не было секса — вам что, не хочется? Ну хотя бы сегодня снова уступите первую очередь, потом мне всё вернёте.

Се Цзяхуа всё ещё пытался вырваться из одеяла, лицо у него было зелёным.

— Отвали!

Лу Гуанмин юркнул головой под одеяло и взял его «пушку» в рот.

…

Жареного гуся сбросили на пол, на журнальном столике воцарился хаос. Свисающий край одеяла пропитался соусом. Се Цзяхуа тяжело дышал, хмуро глядя на это пятно, и думал: «Маленький гадёныш! Всё, он будет стирать простыни! Сам наелся, а я за весь день почти ничего не ел!»

Внезапно он запрокинул голову и издал сдавленный, прерывистый стон — это Лу Гуанмин кончиком языка легонько коснулся чувствительной головки. Многодневное воздержание дало о себе знать: тело горело, требуя разрядки. Он откинул одеяло, схватил Лу Гуанмина за голову и одним движением перевернул его на диване.

Лу Гуанмин всё ещё ухмылялся и кривлялся, но его штаны уже были спущены до щиколоток, как вдруг «пушка» инспектора вошла в него. Сначала грубо потыкалась у входа, потом с усилием проникла наполовину.

— Твою мать! — простонал Лу Гуанмин. Его ноги напряжённо обвились вокруг талии Се Цзяхуа, пальцы вцепились в его плечи. — Ты что, собрался меня убить, инспектор Се?! Где презерватив?!

— У меня дома такого нет!

— А крем, которым мы в прошлый раз пользовались? Быстро давай, Цзяхуа-гэ, мне больно.

От этого «Цзяхуа-гэ» у инспектора по коже побежали мурашки. Он разозлился и рявкнул:

— Заткнись! Не строй из себя недотрогу!

Они всё ещё были соединены, и он, чуть отстранившись, потянулся за кремом в ящик столика. Лу Гуанмин смотрел на его талию, всё ещё плотно обтянутую рубашкой, и сердце его бешено колотилось. Се Цзяхуа достал крем, наклонился и, зачерпнув немного пальцами, смазал место соединения. Лу Гуанмин увидел в распахнутом вороте его крепкую гладкую грудь и снова почувствовал, как всё внутри замирает. Се Цзяхуа не выдержал и легонько щёлкнул по его возбуждённому «дружку».

— Ну и шлюха же ты!

Лу Гуанмин сладко вздрогнул, притворно надул губки и обвил руками его шею.

— Хочу тебя, Цзяхуа-гэ! А-а!!

— Кто кого хочет? — нахмурившись, спросил Се Цзяхуа, уже погрузившись в него до конца.

— Да какая разница! Шевелись быстрее… А-а… а-а-а…

Се Цзяхуа небрежно швырнул лосьон, прижал его к дивану, задрал обе ноги и принялся яростно трахать. Выносливость чемпиона ежегодных соревнований по рукопашному бою в полицейском участке была не шуточной — всего через несколько минут бешеного, ураганного ритма Лу Гуанмин уже жалобно всхлипывал, и из его головки сочились первые капли предсеменной жидкости.

— Вот здесь, вот здесь, — прошептал он, и в голосе его послышались даже слёзы. — Сдохну, как же быстро, сдохну…

— Не ной! — Се Цзяхуа шлёпнул его по ягодицам.

— Не бей, больно, — жалобно протянул Лу Гуанмин. — Погладь меня, погладь, давай же.

Се Цзяхуа, нахмурившись, начал гладить его уже влажный орган, и Лу Гуанмин тут же издал блаженный выдох, подавая бёдрами вперёд, подставляя свою горячую твёрдость в его ладонь. Его член был не намного меньше, чем у Се Цзяхуа, набухший и тугой, заполнивший собой всю ладонь, жёстко скользивший между пальцев. В то же время его задница горячо и трепетно сжималась вокруг вторгшегося внутрь. Се Цзяхуа нахмурился от этой сжатости и невольно снова глубоко вонзился внутрь. Лу Гуанмин начал вскрикивать, а затем, словно застеснявшись, уткнулся лицом в его плечо и принялся мычать.

Се Цзяхуа видел, как тот наслаждается — даже корни ушей покраснели, — и, усердно работая бёдрами, чувствовал странную горечь: возникло ощущение, будто его используют как автоматический массажёр. Лу Гуанмин укусил его за плечо — острая боль вернула Се Цзяхуа в реальность.

Он перевернулся, усаживаясь на диван, и усадил Лу Гуанмина сверху, на колени, лицом к себе. Лу Гуанмин, опершись руками о спинку дивана, тяжело дыша и ритмично двигаясь, сам опускался и поднимался. Рубашка на нём была Се Цзяхуа, на размер больше, свободно свисала, прикрывая место их соединения, и уже вся испачкалась липкой мутной жидкостью; нижняя же часть тела была полностью обнажена — бёдра белые и стройные, а у корней ног виднелось несколько старых шрамов от окурков, отчего он выглядел жалко и одновременно с оттенком жестокой красоты. Се Цзяхуа не выдержал и сжал ладонями его талию, с силой притягивая его глубже на свою твёрдость.

— А-а!.. А-а! А-а!

От такой глубокой позы Лу Гуанмин, дрожа, запрокинул голову и закричал, но не только от боли — чем громче он кричал, тем более томно и сладострастно звучал его голос. Се Цзяхуа снова шлёпнул его по ягодицам:

— Тише, соседи услышат.

— Пусть слушают, а-а, взрослые люди трахаются — что в этом такого, а-а… Сейчас кончу… сейчас кончу… Какой же ты большой…

У Се Цзяхуа от его наглости щёки горели огнём, и он не выдержал, протянул руку и зажал ему рот. Лу Гуанмин высунул язык и лизнул его ладонь, Се Цзяхуа отдёрнул руку, словно прикоснулся к яду. Лу Гуанмин, тяжело дыша, потянулся следом, сначала поцеловал его в плечо, а потом в лоб. Губы мягкие, чуть прохладные, как первые робкие поцелуи незнакомого котёнка.

У Се Цзяхуа внутри всё зачесалось, он мотнул головой, уклоняясь от него, а затем, прежде чем тот успел снова прильнуть, повалил его обратно на диван и яростно задвигался. Лу Гуанмин задыхался, дыхание сбивалось, ему было не до того, чтобы приставать к нему, он потянулся рукой вниз, чтобы удовлетворить себя сам, но Се Цзяхуа схватил его за оба запястья и прижал к изголовью. Лу Гуанмина почти мгновенно довели до пика, но Се Цзяхуа в самый неподходящий момент злонамеренно зажал ему пульсирующую головку.

— Ах, от-пусти, ах, отпусти, я сейчас умру… ах… отпусти…

— Не будь пошлым!

— Умру от пошлости, отпусти же…

«Ишь, я тебе ещё удовольствие доставлю?» — подумал Се Цзяхуа, глядя на его влажное, раскрасневшееся лицо. В нём впервые поднялась такая подлая мысль, он протянул руку, схватил полиэтиленовый пакет из-под доставки, скрутил его в жгут и перевязал им член Лу Гуанмина. Тот вытаращился, попытался встать и вырваться, но Се Цзяхуа с силой толкнул бёдрами, тот взвизгнул и опрокинулся назад.

— А-Сир, ты что, садист… — жалобно всхлипнул он.

А-Сиру Се было наплевать. Шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп!

— Я умираю, а-а-а, я правда умираю… — всхлипнул Лу Гуанмин.

— Ещё будешь трахаться? — спросил Се Цзяхуа.

— Нет, не буду… у-у… не буду…

— Я тебя, ха, всю ночь не давал спать, сегодня целый день замотался, даже не поел, а ты опять лезешь? Сам скажи, ха, ты что, смерти ищешь?

— Да-да… как же приятно… ах! Ах! Нет, ах-у… нет-нет, я виноват, виноват… сейчас проткнёшь насквозь…

— Не будь пошлым!

«Нет, пошлость, у-у-у, меня сейчас просто проткнут насквозь…»

Лу Гуанмин плакал, лицо его было залито слезами и соплями, а он видел, что у Се Цзесы всё ещё достаточно сил в пояснице, и тот, похоже, не собирался останавливаться, пока не доведёт его до конца. Он правда умирал от этой пошлости, каждая клетка его тела кричала о желании кончить, а твёрдый, горячий член Се Цзехуа пульсирующим жаром покоился внутри него, каждый раз проходясь по его чувствительным местам и вскрывая его самые глубины. В тупой боли перемешивались бурные волны наслаждения, он словно тонул в ослепительном солнечном свете, всё тело горело, почти обжигая.

«У-у… у-у…» — он плакал, потеряв рассудок, обнял Се Цзехуа за шею и бесстыдно начал капризничать: — «Поцелуй… у-у… я сейчас умру… поцелуй…»

Се Цзехуа отвернул голову, уклоняясь от поцелуя, но он настойчиво лез к его подбородку, вымаливая поцелуй: «Даже друзья по перепиху целуются, у-у… поцелуй…»

С трудом поймав губы Се Цзехуа, они обменялись коротким, влажным и тёплым дыханием. Его быстро откинуло назад из-за толчка глубоко внутри, и он жалобно вцепился в спинку дивана. Всё, конец, подумал он, перед глазами уже появился белый свет.

В этом белом свете его снова накрыло тёплым поцелуем, их языки сплелись, а тем временем узы, сковывающие его орган, развязались. Его жалобный крик проглотило горло партнёра. Он всхлипывающе излился раз за разом, замочив рубашку Се Цзехуа на себе. Горячий член Се Цзехуа вышел из него, и крупные капли белой жидкости пролились ему на живот.

…

Лу Гуанмин обессиленно развалился на диване и долго не мог прийти в себя. Всего двадцать минут — а его так отымели, будто прошла целая вечность. Теперь он лежал с голым низом, между ног всё было в липких, недвусмысленных следах, на ягодицах краснели несколько отпечатков ладоней, отверстие было мокрым и опухшим, рубашка грязной и измятой, даже губы Се Цзехуа покусал!

А Се Цзехуа за всё это время лишь расстегнул молнию на брюках, даже пиджак не снял. Невозмутимо застегнув молнию, он вытер салфеткой пот со лба, взял тарелку и продолжил есть оставшиеся два блюда, которые ещё уцелели на журнальном столике.

Лу Гуанмин медленно дрыгнул ногой и закричал сквозь слёзы: «Ты что, зверь, а?! Ещё и жрёшь!»

«Я весь день не ел, не лезь. Отдыхай пять минут, потом сам постирай простыни, на балконе есть сушилка».

— Не хочу!

— Не хочешь — ночью без одеяла останешься.

— Я буду с тобой под одним одеялом!

— Исключено. Проваливай.

…

В итоге ночью они всё равно укрылись одним одеялом. Лу Гуанмин окончательно раскусил Се Цзяхуа — тот был мягкотелым и уступчивым, только делал вид, что сопротивляется. Он прилип к нему, шарил руками и ещё нарывался на неприятности.

— Ты дашь мне поспать?! — заорал Се Цзяхуа. — Ты проспал целый день, а я нет!

— Но ты мне должен ещё три раза…

— Должен я тебе! Ещё раз — и вышвырну тебя на улицу!

— Не злись, Цзяхуа-гэ, от злости стареешь. Ладно, завтра встану пораньше и куплю молока, сделаю яичницу по-гонконгски.

— Не называй меня Цзяхуа-гэ!

— Красавчик-братец, спеть тебе «Песню о красавчике»?

— Пошёл вон — !!!

Глава 158 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (18)

Лу Гуанмин уже две недели жил у Се Цзяхуа. За это время у Се Цзяхуа выдался один выходной, и он заметил, что этот парень дома либо спит, либо смотрит телевизор — как ленивец, с сонными глазами, даже с места не сдвинется. Хорошо ещё, что у него сохранилось немного инстинкта самосохранения — иногда он всё же соизволял встать, подмести пол или постирать вещи, чтобы задобрить хозяина, иначе совсем бы раскис, как жидкая грязь.

Се Цзяхуа не выдержал этого безобразия и на следующее утро в шесть часов поднял его и потащил на пробежку. Лу Гуанмин вцепился в столбик у кровати, отчаянно сопротивляясь, и завыл:

— Меня же на улице узнают!

— В такую рань наденешь маску — кто тебя узнает!

— У меня ещё температура!

— Какой ещё жар! Ты же позавчера уже поправился!

— Я хочу спать! Ты вчера долбил меня до трёх ночи, ты, чудовище-картофелина! У меня задница болит!

В итоге его всё равно вытащили, хнычущего. Они вышли из квартала и побежали по дорожке вдоль дренажного канала — по направлению к морю. Лу Гуанмин бежал как новорождённый оленёнок, который ещё не научился твёрдо стоять на ногах: его шатало, и уже через несколько шагов он отстал, держась за поясницу:

— У меня правда задница болит, я хочу вернуться…

Се Цзяхуа бежал впереди уверенной походкой, но тут нахмурился и вернулся:

— А мы же вчера пользовались презервативом, разве нет?

— Даже с ним больно! Ты сам попробуй, когда тебя отбойным молотком до трёх ночи долбят!

В душе Се Цзяхуа шевельнулось что-то похожее на чувство вины, но он всё равно подозревал, что тот просто притворяется, чтобы избежать тренировки — за это время он уже успел в полной мере насладиться его искусством канючить и прикидываться бедненьким. Нахмурившись, он потрогал его задницу через ткань — похоже, был не прочь прямо на месте стащить с него штаны и проверить. Лу Гуанмин краем глаза заметил нескольких таких же ранних пташек, вышедших на утреннюю пробежку, и поспешно прикрыл задницу руками:

— Сэр Се, не надо быть бесстыднее меня.

— Ты ещё про бесстыдство заговорил? — Се Цзяхуа уставился на него.

— Я с тобой не спорю, я сам пойду домой. — Лу Гуанмин попытался улизнуть по-тихому.

Но Се Цзяхуа схватил его за шкирку, как цыплёнка, и притянул обратно:

— Нет, ещё побегаем. Ты слишком слабый, вечно болеешь и температуришь. С завтрашнего дня будешь бегать со мной каждое утро. А у вас в Бюро по борьбе с коррупцией разве нет физподготовки?

— Есть? Нет? Я не знаю. Я на них не хожу.

— Как это ты такой непослушный, а начальник тебя до сих пор не выгнал?

— Я же милый.

— …

— Не бей, не бей, мне и так больно, ты просто маньяк-насильник…

Лу Гуанмин, хныча, позволил Се Цзяхуа тащить себя за руку ещё немного. Се Цзяхуа усердно волок его вперёд, и незаметно их хватка превратилась в то, что они просто держались за руки. Лу Гуанмин, идя сзади, чувствовал тепло его ладони и не сводил глаз с его упругих, напряжённых ягодиц, ритмично вздымавшихся при беге. Он невольно сглотнул слюну — ему всё ещё хотелось его.

Солнце поднималось над линией горизонта вдалеке, заливая лазурную гладь моря тёплым багрянцем. Над их головами с пронзительным криком проскользнул морской орёл. Се Цзяхуа остановился, вытер пот со лба, обернулся к Лу Гуанмину и озадаченно потрогал его лоб:

— У тебя опять температура?

— Нет.

— А почему тогда лицо такое красное? Правда устал? Трудно дышать? Сердце не болит?

Он сжал запястье Лу Гуанмина, проверяя пульс, и сосредоточенно уставился на часы, отсчитывая время. Лу Гуанмин смотрел на его лоб, покрытый капельками пота, и думал: «Он вообще осознаёт, что так обо мне заботится? Как он это сам себе объясняет?»

— 180? Почему у тебя пульс такой частый? — Се Цзяхуа поднял на него глаза, и в его взгляде читалась неподдельная тревога.

— А? Я? Я… — Лу Гуанмин замялся. Не мог же он сказать, что это от созерцания его задницы. Пришлось снова прикидываться больным и несчастным: — Мне… тяжело дышать, так устал…

Се Цзяхуа вытер ему пот своим же рукавом, снял с пояса фляжку и протянул ему:

— Попей, но немного. Вон там скамейка, дойдём до неё, отдохнём.

Лу Гуанмин, красный как рак и с бешено колотящимся сердцем, дал увести себя к скамейке и сел. Место, где он соприкасался с Се Цзяхуа, казалось, горело огнём. В голове, как кинопроектор, прокручивались кадры прошлой ночи — они оба, мокрые от пота, крепко прижатые друг к другу. Он ёрзал, никак не мог усидеть на месте.

— Правда болит? — Се Цзяхуа неправильно истолковал его беспокойство, снял свою спортивную куртку, скомкал её: — Вставай, подложи.

На самом деле у Лу Гуанмина задница не особо болела — просто немного распухла, и ощущения были странными. Он осторожно уселся на куртку Се Цзяхуа и боялся даже взглянуть на него — его охватил жар, который становился невыносимым.

— Что с тобой? — Се Цзяхуа вдруг схватил его за запястье. Лу Гуанмин от неожиданности чуть не подскочил, инстинктивно пытаясь увернуться, но Се Цзяхуа взял его за подбородок и принудительно повернул его голову к себе. Провёл пальцем под носом Лу Гуанмина — и по пальцу потекла капля крови.

— У тебя кровь из носа! — нахмурился Се Цзяхуа и, машинально зажав ему нос, оглянулся по сторонам. Увидев неподалёку медленно бегущую пару — парня и девушку, — сказал: — Подержи сам пока, я спрошу у них, нет ли салфеток.

Через минуту Се Цзяхуа уже бежал обратно с пачкой салфеток. Когда кровь кое-как остановили, он развернулся спиной, слегка присел и показал Лу Гуанмину жестом, чтобы тот забирался ему на спину:

— Пойдём лучше домой отдыхать, не надо тебе дышать морским ветром. Надень мою куртку.

Лу Гуанмин накинул его куртку, молча забрался ему на спину. Се Цзяхуа, приложив усилие, уверенно приподнял его, придерживая, и зашагал крупными шагами обратно. По дороге он корил себя:

— Не надо было заставлять тебя бежать. Я опять не поверил твоим словам, это моя старая привычка. Прости.

Лу Гуанмин с большим тампоном из салфеток, торчащим из носа, не решался признаться, что на самом деле он не болен, а просто переел жареного гуся и у него случился перегрев — плюс он любовался на задницу Се Цзяхуа. Он, как никогда раньше, тихо и послушно лежал на плече Се Цзяхуа, не издавая ни звука.

Се Цзяхуа остановился, с беспокойством оглянулся на него, убедился, что с ним всё в порядке, и снова зашагал вперёд быстрее.

— Вернёшься — ещё поспишь. Если к обеду всё ещё будешь плохо себя чувствовать, позвони мне…

Лу Гуанмин наконец подал голос — тихонько:

— Только не вызывай «скорую», я сейчас типа «при смерти». И не зови того санитара — он вечно жуёт бетель и не чистит зубы, у него жуткий запах изо рта.

— Знаю. Звони мне, если что серьёзное — возьму отгул и приеду.

Лу Гуанмин снова замолчал и уткнулся лицом в его влажное от пота плечо. Спустя мгновение он тихонько шмыгнул носом.

«Господи, — прошептал он про себя. — Папа, мама, брат Цзяци, я правда очень сильно его люблю».

Он вспомнил о том, чем сейчас занимался вместе с Хэ Чусанем, и его сердце вдруг сжалось от боли. У этого дела было только два исхода: либо они провалятся, и их убьют люди отца Се Цзяхуа, либо они преуспеют — и он собственноручно арестует отца Се Цзяхуа. В любом случае, у них с Се Цзяхуа больше никогда не будет таких близких моментов, как сейчас.

Он знал, что должен дорожить этими мгновениями, поэтому тихонько приподнял голову и осторожно поцеловал Се Цзяхуа в волосы.

В тот момент зарево восходящего солнца окрасило алым цветом огромную часть неба за их спинами. Он не знал, что их фигуры отражались в прозрачной воде канала рядом с ними, освещённые этим прорывающим ночь светом. Се Цзяхуа видел это.

…

Момент расставания наступил быстро. На следующее утро Хэ Чусань прислал курьера, переодетого разносчиком еды, с условным сигналом. Это означало, что материалы, необходимые ему для возбуждения дела, уже спрятаны в заранее оговорённом тайнике. Ему нужно было «воскреснуть».

Он забрал материалы. А затем потратил большую часть дня, вычищая каждую щёлочку в доме Се Цзяхуа — до блеска, каждую вещь аккуратно сложил или отгладил и развесил, прибрался так, что в доме стало чисто и опрятно. Он не знал, чем ещё мог бы отплатить Се Цзяхуа.

Когда он стирал одну из курток Се Цзяхуа, на которой осталось немного крови, в кармане он нашёл плетёную из травы маленькую акулу — с оскаленной пастью, удивительно милую, явно чью-то детскую игрушку. Он точно знал, что у Се Цзяхуа нет никаких родственников с маленькими детьми. Акулка была чуть помятой, а на хвосте виднелось что-то, похожее на пятна крови и грязи. Ему стало любопытно, и он подумал: «Вернётся Се Цзяхуа — спрошу его. Такие мелочи он ведь не станет от меня скрывать?»

Сейчас Се Цзяхуа и правда почти ничего от него не скрывал. И каждый раз, когда Лу Гуанмин говорил ему что-то — даже если это была очевидная выдумка, — Се Цзяхуа всё равно относился к этому с позиции «ладно, поверю пока, а то этот мелкий опять температуру поднимет и кровь из носу пойдёт» и весьма заметно ему потакал.

«Он ведь немного меня любит? — думал он. — Но не как „младшего брата“? Кто же ложится с „братом“ в постель? И целует при этом так серьёзно и нежно. Даже если мы просто любовники, он ведь немного меня любит, правда?»

Но сейчас об этом думать уже не имело смысла.

«Я умру — ему будет больно?»

Думать об этом — тоже бессмысленно.

Он взял специально сделанную копию документов, вложил в папку и спрятал глубоко в шкафу Се Цзяхуа — на случай, если они с Хэ Чусанем оба погибнут, хотя бы последний человек в этом мире, который всё ещё ищет правду для Тан Цзяци, сможет эту правду узнать. Вместе с документами он спрятал и записку, адресованную Се Цзяхуа. На её написание у него ушёл почти час.

Он рвал и переписывал, рвал и переписывал, но в конце концов оставил всего несколько коротких строк с извинениями.

Глава 159 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (19)

В тот вечер, когда Се Цзяхуа вернулся домой, Лу Гуанмин спросил его про маленькую акулу. К его удивлению, Се Цзяхуа ответил, что купил её для него.

Лу Гуанмин был поражён. Оказывается, ещё до того, как он во второй раз нагло влез в дом Се Цзяхуа, тот уже купил эту маленькую акулу — как подарок для него. В то время Се Цзяхуа всё ещё разговаривал с ним холодно и резко, их отношения были напряжёнными и враждебными, — но он уже тогда съел принесённый Лу Гуанмином завтрак и оставил себе контейнер, вымыв его.

Может быть, всего лишь может быть. Может быть, Се Цзяхуа, ещё сам того не осознавая, уже испытывал к нему хоть каплю нежности. Он не смел надеяться, что эта капля — любовь. Возможно, это была жалость, возможно — сочувствие. Но этого было достаточно. Он был доволен.

Сжимая в руках маленькую акулу, он, сияя от счастья, отправился соблазнять Се Цзяхуа, который всё ещё принимал душ. Се Цзяхуа сказал, что эта акула — «для маленьких детей», но под его провокациями в конце концов не выдержал и прижал его к стене в ванной.

В тёплых струях воды его окутывали тёплые объятия, проникая в него медленно и нежно. Он обернулся за поцелуем, и Се Цзяхуа нежно ответил ему. Они ласкали друг друга, как пылкие влюблённые. Тёплая волна желания внутри него пульсировала в том же ритме, медленно накрывая его, словно морской прилив, словно маленькая акула, выброшенная на берег, наконец возвращалась в море. Шум воды смешивался с прерывистым дыханием. Он крепко сжимал маленькую акулу, и её острые зубки чуть покалывали ладонь. Другой рукой он нетерпеливо скрёб по стене, и ладонь Се Цзяхуа накрыла его руку сверху, переплетая пальцы.

Они дурачились всю ночь. Выносливость и страстность Се Цзяхуа всегда создавали у него иллюзию, что его любят. Он позволил себе утонуть в этой иллюзии, крепко цепляясь за Се Цзяхуа и не желая отпускать, даже когда от толчков перехватывало дыхание.

Когда они наконец легли спать, он обхватил Се Цзяхуа руками и ногами, чуть ли не верхом на него взгромоздившись.

— Ты меня раздавишь? — нахмурился Се Цзяхуа.

Он мгновенно отпустил его, жалобно отвернулся и свернулся калачиком. Се Цзяхуа шлёпнул его по ягодице:

— Не притворяйся. Иди сюда.

Он снова забрался в объятия Се Цзяхуа. Тот обнял его, похлопал по пояснице:

— Быстро спи, не балуйся, мне завтра на работу.

«Я больше никогда тебя не потревожу», — подумал он про себя и тихонько поцеловал Се Цзяхуа в плечо.

На следующее утро он хотел улизнуть с акулой, но Се Цзяхуа застал его на месте. Он догадался, что Лу Гуанмин собирается на опасное задание, и повесил ему на шею табличку с духом умершего Тан Цзяци, которую всегда носил с собой. Лу Гуанмин схватил табличку и быстро выбежал — он боялся, что не сдержится и поцелует Се Цзяхуа.

Они никогда не целовались вне постели, и он не смел и не мог сделать этот шаг.

А дальше всё случилось так быстро, будто во сне, — но это был кровавый кошмар: они с Хэ Чусанем выложились до предела, добыли компромат на Се Инцзе, собрали неопровержимые улики и с помощью хитроумной операции выманили огромные суммы, которые Се Инцзе годами накопил казнокрадством. Сэр Сюй со всем личным составом своего отдела — сорок с лишним человек, разделившись на шесть машин, — выдвинулись по разным направлениям, чтобы одновременно арестовать Се Инцзе, его подручных из криминального мира и одного из его главных взяткодателей — Цяо Чуньаня. Но никто не предполагал, что Се Инцзе, загнанный в угол, обезумеет и перебьёт всех оперативников, чтобы уничтожить все следы и свидетелей. Эта подлая, коварная тварь на глазах у Лу Гуанмина убила сэра Сюя, сожгла тела его сослуживцев, а их с Хэ Чусанем оставил в живых — только для того, чтобы избить, а затем запереть в морозильной камере и заморозить заживо.

Хэ Чусань был тяжело ранен, к тому же ему зверски обожгли горло, и сознание покидало его быстрее, чем у Лу Гуанмина. Лу Гуанмин сунул ему в руку свою маленькую акулу — ведь она «для маленьких детей» — и попытался пошутить, чтобы подбодрить Хэ Чусаня и заставить его держаться. Он успокаивал товарища, а сам из последних сил цеплялся за сознание, надеясь, что Се Цзяхуа найдёт оставленные им улики и тогда, возможно, у них ещё будет шанс.

К тому же Тан Цзяци тоже погиб в морозильной камере. Он боялся представить, каким будет лицо Се Цзяхуа, когда тот увидит его мёртвое тело. Он знал, что Се Цзяхуа любит его — любит Цзяци, но и он ему небезразличен, — и не хотел умирать, как Цзяци, заживо замёрзнув. Как же больно было бы Се Цзяхуа.

В этом ледяном холоде он странным образом ощутил обжигающий жар. Он слышал, что у замерзающих перед смертью возникает иллюзия жара. Сквозь туман он подумал: «О ком думал Цзяци в свой последний миг? О Се Цзяхуа? Он ведь рисковал жизнью, чтобы помочь моему отцу найти правду, он заботился обо мне. Знал ли он, что моё „проваливай“ было сказано не со зла? Думал ли он обо мне? Смог ли он простить мою глупость и гнев? Как же я хочу сказать ему „прости“».

Как же он хотел бы вместо него любить того.

Но это было уже невозможно…

Когда последняя искра сознания и надежды почти угасла, он услышал грохот, донёсшийся откуда-то издалека. Ослепительный свет разогнал тьму. Он, дрожа, приоткрыл покрытые инеем ресницы и в этом тёплом сиянии увидел Се Цзяхуа.

Се Цзяхуа бросился к нему, крепко обнял, а затем быстро снял с себя одежду, укутал его, подхватил на руки и вынес из морозильной камеры. Лу Гуанмин, трясясь, обхватил его за шею и, с трудом шевеля посиневшими губами, издал хриплый стон, который постепенно перешёл в сдавленные, хриплые рыдания.

Из последних сил он вцепился зубами в плечо Се Цзяхуа. К нему начало возвращаться обоняние, и он вдохнул запах пота и крови на его плече — это был самый прекрасный запах на свете.

Се Цзяхуа перенёс его на носилки, и медики тут же окружили Лу Гуанмина. Он вцепился в руку Се Цзяхуа и не отпускал. Се Цзяхуа шёл рядом с носилками, сжимая его ладонь в ответ, гладил его по лицу, целовал в лоб и тихо говорил:

— Всё кончено, всё кончено, ты в безопасности, я здесь.

— …Три…

— Что ты сказал? Говори медленнее.

— …А-сань…[1]

— Хэ Чусань? Он в соседней машине «скорой», он жив, не волнуйся.

— Се… Инцзе…

— Его арестовали. Это я его взял. Я видел улики, которые ты оставил. Ты всё сделал правильно.

— Ты… не винишь… меня?.. Он ведь твой… отец…

Взгляд Се Цзяхуа стал горьким, но бесконечно нежным. Не обращая внимания на присутствующих медиков, он наклонился и поцеловал Лу Гуанмина в губы:

— Глупый, отдохни как следует. Я буду с тобой.

Как только они попали в больницу, их сразу разлучили: каждого отправили на свои процедуры и обследования. Лу Гуанмин послушно выполнял все назначения и под действием лекарств быстро уснул. Проснувшись, он узнал, что обычно уравновешенный Хэ Чусань, наоборот, устроил в больнице скандал: он отказывался ложиться на операционный стол, пока не увидит Ся Люи. Се Цзяхуа пришлось подать запрос начальству, и уже арестованного Ся Люи временно перевели в больницу для сопровождения.

Через три дня Лу Гуанмина перевели из стерильной палаты в обычную. Се Цзяхуа, прижимая руку к груди и медленно ступая, вошёл в палату, поддерживаемый санитаром.

Лу Гуанмин, у которого одна нога была забинтована, как мумия, и свисала поверх одеяла, сидел, прислонившись к изголовью кровати, и рассеянно смотрел в окно. Услышав, что вошёл Се Цзяхуа, он обернулся и улыбнулся — улыбка была доброй, но взгляд каким-то отсутствующим, прежние лукавство и озорство будто исчезли.

— Как ты? — спросил он.

— Ты сильно ранен? — спросил одновременно Се Цзяхуа.

Лу Гуанмин слегка смущённо улыбнулся снова:

— Прости, говори ты.

───────•••───────

*[1] А-сань — уменьшительное обращение к Хэ Чусаню по имени.*

───────•••───────

— Не за что извиняться, — сказал Се Цзяхуа. — Два ребра треснуло, ерунда.

— Спасибо, что пришёл тогда нас спасти, — снова сказал Лу Гуанмин.

Се Цзяхуа сел на стул у его кровати, жестом отослал санитара прогуляться, а затем мягко спросил:

— Ты ничего больше не хочешь мне сказать?

— Я… — Лу Гуанмин опустил глаза и помолчал. — Можно тебя спросить? Мне никто не говорит, даже телевизор не дают смотреть. Я знаю, они хотят, как лучше.

— Что именно

— В Бюро… сколько человек погибло?

Се Цзяхуа посмотрел ему в глаза:

— Это не твоя вина.

— Скажи мне, прошу тебя.

Се Цзяхуа колебался мгновение, глядя в его тёмные, бездонные зрачки, полные тревоги и мольбы. В конце концов он вздохнул:

— Сорок шесть. Люди Се Инцзе напали на все шесть машин, а также на ваш отдел. Они сожгли весь офис, чтобы уничтожить документы.

Лу Гуанмин резко вцепился в одеяло, и на тыльной стороне ладони мгновенно вздулись вены. Се Цзяхуа взял его руку и нежно, но настойчиво разжал пальцы один за другим.

— Это не твоя вина.

Лу Гуанмин низко опустил голову:

— Такую крупную операцию нужно было докладывать Комиссару по борьбе с коррупцией, получать его одобрение, чтобы он назначал и командовал. Это я торопил, это я уговаривал сэра Сюя действовать быстрее… — в голосе его послышались слёзы. — Это всё я…

— Послушай меня, — перебил его Се Цзяхуа. — Их убил Се Инцзе, а не ты. Если бы вы тогда не начали действовать, он уже на следующий день вывез бы деньги за границу, в страну без экстрадиции, и их бы уже не вернуть. Ваша операция была необходима. Просто никто не ожидал, что Се Инцзе окажется настолько безумным!

Лу Гуанмин сдержал рвущиеся наружу рыдания, с трудом выдохнул — долгий, дрожащий вздох. Но слёзы всё равно беззвучно падали на одеяло — капля за каплей.

— Лу Гуанмин… — с болью в голосе произнёс Се Цзяхуа.

— Я в порядке, — сказал Лу Гуанмин, не поднимая головы. — Я в порядке. Спасибо, что сказал мне. Спасибо. Я… я хочу немного отдохнуть. Ты не мог бы оставить меня одного?

Се Цзяхуа нерешительно замер на месте.

Лу Гуанмин шмыгнул носом и добавил:

— Не волнуйся, я не стану делать глупостей и причинять себе вред. Все погибли, многие детали дел в отделе знаю только я. Мне ещё нужно докладывать и отчитываться перед начальством.

Се Цзяхуа никогда не видел его таким сдержанным и рассудительным. Эти слова ранили его не меньше. Но раз Лу Гуанмин попросил его уйти, у Се Цзяхуа не было причин оставаться. Он опёрся руками о кровать и с трудом поднялся. Сделал всего шаг, как Лу Гуамин вдруг спросил у него из-за спины:

— Они тебя подозревали?

— В чём?

— В преступлениях Се Инцзе за все эти годы. Они тебя допрашивали? Подозревали, что ты причастен?

— Допрашивали. Но всё нормально — я же сам его арестовал.

— Хорошо. Если кто-то будет тебя подозревать — скажи мне. У меня хранятся все материалы, которые я собирал о тебе раньше. Ты хороший полицейский, ты никогда не оступался. Я могу подтвердить это за тебя.

Се Цзяхуа кивнул и, придерживая грудь, медленно вышел. Бесшумно прикрыв за собой дверь, он прямо у входа в палату тихо опустился на пол и сел по-турецки. Вернувшийся с прогулки санитар очень удивился. Се Цзяхуа приложил палец к губам — «тихо» — и беззвучно прошептал губами: «Я побуду с ним».

А внутри палаты Лу Гуанмин лежал на кровати, глядя в потолок, и не знал об этом. Он натянул одеяло выше головы и в темноте медленно свернулся калачиком, сжавшись в комок.

Расплата • (PAYBACK) • Возмездие

2026-07-28T05:10:25.460Z

ТОМ 8, часть 2

«С одной дубиной я выиграю».

Оказалось, что эти слова, за которые его тогда осуждали, на самом деле были адресованы Хансу, и это вышло в эфир без монтажа. Но ещё больше зрителей поразил Чэ До Сан:

«Почему я согласился на это противостояние? Я хотел преодолеть себя. Когда я учился в старшей школе, я уехал в Америку на учёбу, потому что страдал от школьного насилия. Тогда я попал под прицел так называемой школьной банды — местных хулиганов, и меня травили до такой степени, что я думал о самоубийстве».

Сразу после этого Чэ До Сан, думая, что съёмка уже закончилась, требует:

«Поставьте мне музыку серьёзную, тяжёлую. А этому ублюдку Ли Тхэ Мину — что-нибудь типа хоррора или зомби-тематики. Если этот сукин сын будет ругаться, не упускайте момент, обязательно вырежьте это и вставьте. Так мой образ будет ярче. Ах, да, мне сейчас заплакать? Если надо просто сделать глаза влажными — я могу хоть сейчас».

В конце этого пятиминутного трейлера появляется рука, подбрасывающая монету. Монета, которая парила в воздухе в центре съёмочной павильона, падает на пол, и человек, похожий на продюсера Сина, на глазах у съёмочной группы — режиссёра, оператора, сценариста, осветителей — поднимает её и проверяет. Камера даёт крупный план: на монете написано «lie» — ложь. Через мгновение рука переворачивает её, показывая надпись «truth» — правда. На этом трейлер заканчивается.

Говорят, этот пятиминутный ролик вызвал огромный резонанс. Хансу описал продюсера Сина так:

«Он просто придурок, и точка. Как и говорил менеджер Чхве, ради рейтинга он пойдёт на всё — полный псих. Поэтому его и приметил другой псих — директор Юн».

Может быть, и так. Но даже если рейтинг — превыше всего, вряд ли он стал бы враждовать с Хан Ри Ён и компанией K Agency только ради этого. Значит, он заранее знал: Хан Ри Ён, её дистрибьюторская компания и K Agency вскоре понесут серьёзный урон и превратятся в бумажного змея с оборванной нитью.

Кто ему сказал? Конечно, Юн Джей. А продюсер Шин решил рискнуть. И даже если он доверился одному лишь Юн Джею и провернул всё это безумие, до прямого эфира он не собирался выкладывать всё сразу. Но после прямого эфира он получил подтверждение. Он понял, что его ставка сыграла по-крупному, и теперь открыто выпускает такие трейлеры.

— Теперь-то я наконец увидел общую картину. Неудивительно, что этот псих настаивал, чтобы я согласился на этот проект. До чего же они вдвоём договорились и что спланировали? Меня мутило от мысли, что и я стал пешкой в их руках. Я твёрдо решил всё выяснить и позвонил психy.

— [Алло.]

— Ты с самого начала всё спланировал? Знал, как режиссёр Син поведёт шоу?

— [Приятно.]

— Что именно?

— [Слышать твой голос спустя три дня.]

Этот тип несёт какую-то чушь ни с того ни с сего. Я нахмурился. Но слова, которые я собирался сказать, вылетели из головы, и я закрыл рот.

— [Я и сам не знал, что режиссёр Син выкрутится таким вот поворотом.]

Что? Я чуть было не переспросил, но с трудом вспомнил.

— Разве он не рассказал тебе всё заранее?

— [Я слышал только одно. Он сказал: либо ты настолько провалишься в моём шоу, что больше никогда не сможешь работать на телевидении, либо, наоборот, станешь суперпопулярным — третьего не дано. Никакого злого монтажа, никакого давления извне, только чистый отснятый материал превратит тебя в мусор — так что подпиши контракт, только если готов к последствиям.]

— А то, что показали в первом тизер-ролике, — это не злой монтаж?

— [Обычный монтаж.]

Если дважды «обычный» — можно закопать. И тут до меня вдруг дошло: в том контракте, который подписал я, таких слов не было.

— Кроме моего контракта, был ещё какой-то другой?

— [Заключил отдельный контракт с твоим агентством.]

Как бы то ни было, я так и остался пешкой. Меня интересовало только одно:

— Ты что, серьёзно согласился на это, чтобы я полностью провалился и больше не мог работать в шоу-бизнесе?

Вместо ответа — негромкий смех.

— Не отделывайся смехом.

— [Какая разница. Ты ведь не провалился, а наоборот — стал суперпопулярным.]

Не то чтобы суперпопулярным.

— Ладно, допустим, ты подписался, потому что хотел моего провала. Но зачем той стороне было рисковать без всякой выгоды?

— [Потому что Чон Ыйчоль — дурак.]

— Говори серьёзно.

— [Серьёзно. Я и сам не думал, что Чон Ыйчоль пойдёт за мной аж до этой программы.]

Он снова тихо рассмеялся. Я вспомнил, как этот псих встретил Чон Ыйчоля на презентации Ли Хабонга и подначивал его. Значит, он намеренно подбрасывал приманку?

— Ты вообще с какого времени обсуждал программу с режиссёром Сином?

— [Мы контактировали уже несколько месяцев. Мне пора идти.]

И правда — за его голосом слышался гул фона. Похоже, откуда-то доносился звук телевизора, и голос звучал с эхом.

— Куда это ты собрался?

— [К тебе.]

Я понял, что вокруг него был шум аэропорта, только после того, как он положил трубку.

— Куда это уехал Юн Джей? — спросил я ошеломлённым голосом, выходя из дома директора и собираясь открыть калитку. На то, что этот псих звонил из аэропорта, он ответил с безразличным видом: видно, сегодня прилетает из Америки.

— Из Америки?

— Ага. Из Америки.

— А зачем он туда ездил?

— Кое-кого повидать.

— Кого же?

— Забавного человека.

Я так и застыл с рукой на калитке и в изумлении уставился на него. Он ответил сам себе и хмыкнул.

— Когда этот человек появится, реально умора будет.

«Умора? Почему он не договаривает?» — подумал я, взглянул вперёд — и мои мысли оборвались. Кто-то ждал нас перед калиткой. Это был Чон Ыйчоль.

— Хе-хе, ну надо же, сколько же гостей с самого утра нас дожидается, — директор с лёгкостью вышел вперёд.

— Вы же менеджер Чхэ Досана? — Чон Ыйчоль вежливо поклонился директору и сразу же обратился ко мне.

— И Тхэмин, уделите мне немного времени.

Директор заслонил меня собой.

— Прежде чем говорить с Тхэмином, спросите у меня — я его менеджер.

Я был в шоке. С каких это пор он вообще управляет моим временем? Похоже, он просто хотел влезть в разговор, потому что ему самому было любопытно, что скажет Чон Ыйчоль. Чон Ыйчоль снова вежливо улыбнулся директору.

— Могу я поговорить с И Тхэмином?

— Сначала скажите мне, о чём речь, я же его менеджер.

— Я скажу это ему лично. В конце концов, И Тхэмин же не маленький ребёнок, которому без разрешения менеджера и в туалет нельзя сходить. Я прав, И Тхэмин?

— Я хожу в туалет только с разрешения.

От моего ответа улыбка Чон Ыйчоля слегка перекосилась. Директор, обрадованный, что я встал на его сторону, приподнял подбородок.

— Вот именно. Без моего разрешения Тхэмин даже пописать не может.

Если я ещё раз встану на его сторону — он вообще обнаглеет.

— Ладно, с чем вы пришли?

— Да так, пустяк. Хочу кое-что узнать о моём однокласснике.

— Об однокласснике? О нашем Джее?

— Да. Верно. Кстати, вы ведь дядя Юн Джея, если не ошибаюсь?

Подбородок директора вздёрнулся ещё выше.

— Да, я дядя Джея. Хм-хм, это ты от Джей слышал?

— Нет. Джей не рассказывает о семье. Я узнал о том, что у него есть дядя, только когда приехал в Корею. Если бы у него был такой замечательный родственник, который так помогает племяннику, стоило бы сказать об этом раньше. Вы ведь даже закрыли свой бизнес, чтобы помогать Юн Джей. Как называлось заведение — «Лабиринт Алисы»? Ха-ха, название милое, но, говорят, это элитный частный клуб, куда не всякому вход разрешён. Очень отрадно видеть, что для вас семья важнее денег, дядюшка. Особенно трогательно, когда человек, которого в собственной семье не признавали за родного, так любит племянника.

У этого ублюдка язык без костей. Я шагнул вперёд, намереваясь разбить ему лицо, чтобы он больше никогда не болтал лишнего. Но директор преградил мне путь рукой.

— Стой. Раз уж господин Чон Ыйчоль так растроган, на, то есть свои причины.

Причины? На наших с Чон Ыйчолем лицах одновременно отразился вопросительный знак. Директор указал на Чон Ыйчоля и любезно пояснил:

— Господин Чон Ыйчоль с детства рос у бабушки с дедушкой, потому что родители работали. Дедушка почти всё время отсутствовал, так что правильнее сказать — вырос на руках у бабушки.

Лицо Чон Ыйчоля застыло. Директор с сочувствием добавил:

— Но, видимо, у бабушки, которой пришлось заниматься воспитанием в столь позднем возрасте, случилась депрессия. Говорят, она так жестоко обращалась с ребёнком, который даже говорить не умел. Ах, вы же были слишком малы, чтобы помнить? Что ж, это к лучшему. Если бы вы помнили, как двухлетнего ребёнка каждый день избивали до переломов и синяков, вы бы, наверное, злились каждый раз, когда навещали бабушку, которая уже больше десяти лет лежит в психиатрической больнице. Господин Чон Ыйчоль — человек умный, вы ведь знаете, что жестокое обращение в детстве сильно влияет на характер и личность? Поэтому, наверное...

Директор улыбнулся Чон Ыйчолю.

...у вас такой уродливый мозг.

— Вы же мой мозг не видели, — ответил Чон Ыйчоль.

— Так посмотрим. Дайте-ка взглянуть. Вон там, куда вас ударили в восемнадцать лет, когда на вас напал грабитель, — если ещё раз ударить по тому же месту, череп на этот раз треснет как следует, и тогда можно будет разглядеть, что там внутри.

Чон Ыйчоль больше не улыбался. В его взгляде, устремлённом на директора, тоже не осталось и следа улыбки. Он лишь сделал шаг назад. В ответ директор шагнул вперёд. И мягко спросил:

— Тот наркоман, который пытался тебя убить, — то ли Чжон, то ли Дон, — вышел на свободу в прошлом году. Я могу устроить вам встречу, чтобы вы устроили трогательный момент прощения. Как насчёт такого?

— ...... —

— Местом встречи пусть будет твой любимый итальянский ресторан, куда ты ходишь минимум раз в неделю. Сядете за столик у окна — твоё любимое место, выпьете вина, что ты там держишь. А вино, которое ты купил накануне приезда в Корею, до сих пор не открыто и стоит у тебя дома, так что можно даже пригласить его к себе. В холодильнике у тебя ещё осталось несколько кусочков фруктового сыра, правда?

Тот сыр был сладковатым на вкус. Директор улыбнулся. От Чон Ыйчоля не последовало ответа. К сожалению, я не видел его реакции — не мог оторвать глаз от улыбающегося лица директора. Такой улыбки я у него раньше не видел. Меня пробрал холод по спине.

Как и говорил Хансу, журналисты в офис агентства не наведывались. Я не смотрел ни интернет, ни телевизор, поэтому не ощущал, насколько громким событием стала эта программа-батл. Я всё ещё новичок, у которого нет режиссёра, готового меня позвать, — мне нужно проходить десятки, сотни прослушиваний и репетировать. Такова моя реальность. Одна половина офиса, разделённого надвое, была почти пуста, и я использовал её как репетиционную. Я смотрел там видео, которое дали для подготовки к актёрским упражнениям, как вдруг — стук в дверь, и она открылась.

— Режиссёр.

Я сделал вид, что знаком с ним. Тот режиссёр, которого трижды отвергли, оглядел комнату.

— А ваш менеджер и стилист где?

— Пошли делать массаж водорослями.

— ......А.

— По какому делу вы пришли?

— Значит, вы здесь один?

Я и сам хотел задать этот вопрос. Разве он пришёл не для съёмок? Он был один — без оборудования и без персонала.

— Да, я один. Вы же сами сказали, что других съёмок больше не будет.

— Я пришёл не ради съёмок. Скоро финальный выпуск, времени на пересъёмки и монтаж уже нет.

Действительно, до последнего выпуска оставалось всего несколько часов. Тогда ему не следовало быть здесь, а сидеть в монтажной.

— Вы выглядите довольно свободным.

— Ха-ха, да, наверное. На самом деле сейчас все разбежались — приказ прятаться до самого эфира.

— Почему?

— Похоже, кто-то наверху посмотрел финальный монтаж и решил не допускать его к эфиру. Наверное, агентство К надавило. Сейчас они в бешенстве, кричат, что больше ни один их артист не появится на этом канале.

Режиссёр говорил серьёзные вещи, но лицо его улыбалось.

— Вы говорите об этом так, будто речь не о вас.

— Ну, не то чтобы совсем не о нас, но на канале всё равно рады высоким рейтингам. Снаружи, может, и давят на режиссёра Сина, но сегодняшний финал в итоге не отменят — рейтинг взлетел вдвое выше ожидаемого, и за кулисами, скорее всего, уже поднимают тосты.

— Значит, только агентству К пришёл конец.

— Вот именно, конец. Честно говоря, мы и сами не ожидали, что Чхэ Досан так подорвётся в прямом эфире. До сих пор не могу понять. Как бы там ни было, даже если И Тхэмин заменил четвёртый вопрос на пятый — он же должен был понять, что четвёртый вариант — неправильный ответ, услышав вопрос. А он стоял как зомби и твердил этот ответ.

«Ты же ничего не знаешь», — спрашивал он взглядом. Я не ответил, и он пожал плечами.

— В любом случае, он сам себя похоронил. Даже если он не знал, что перед началом программы подписал «дьявольский контракт», согласно которому готов нести ответственность за любые последствия. Вы знаете, о каком контракте я говорю?

— Да, слышал сегодня утром. Мерзкое чувство.

Он прокашлялся, хм-хм, и покосился на меня.

— Но вам-то сейчас хорошо, И Тхэмин. Вы же сорвали огромный куш. Чхэ Досан — тот совсем провалился.

— ......

— Что, чего вы так смотрите, страшно же?

Просто смотрел. Но раз он так перепугался, я спросил прямо:

— Вам нравится хоронить людей? Как бы ни был важен рейтинг, разве не слишком жестоко так уничтожать человека?

— Жестоко. И я делал это не ради забавы. Именно поэтому мы очень тщательно выбирали участников для этой программы. Нельзя же уничтожать кого попало.

Из его слов выходило, что я был достаточно «подходящей фигурой», чтобы позволить себе меня уничтожить. Но Чхэ Досан — это был сюрприз. Этот парень, конечно, мерзкий, задаётся благодаря своей тётушке, но это же не смертельный грех. Таких в шоу-бизнесе — пруд пруди.

— Когда мы разрабатывали концепцию программы, за несколько месяцев до начала мы начали обращаться в агентства. Примерно обрисовывали формат — противостояние, создание поворота только за счёт того, что видно на экране, без внешнего давления. Предупреждали и о рисках: либо моментальный взлёт, либо полный провал. Так как это была первая работа режиссёра Сина после возвращения в эфир, несколько человек проявили интерес, но, когда мы не стали раскрывать финальный поворот, все отказались. Были, конечно, и те, кто соглашался, но, по нашим данным, они не подходили для программы. Агентства толкали своих людей без их ведома, а наша позиция была хотя бы не обманывать откровенных подонков. Честно говоря, И Тхэмин оказался очень подходящим кандидатом. А вот Чхэ Досан, по-моему, — нет.

Он прервался, чтобы проверить телефон. Прочитав сообщение, усмехнулся.

— Говорят, о волке — волк и тут. Чхэ Досан сейчас в компании с директором K-агентства и адвокатом, приехал на телестанцию. Похоже, пытается остановить финальный выпуск.

— А Чон Ыйчоль, который всегда ходит за ним как менеджер, не приехал?

Чон Ыйчоль? Режиссёр припоминал имя, затем кивнул.

— Да, говорят, не приехал. Если этот человек, который всё это затеял, уцелеет в агентстве — ему повезёт.

Он не уволится. Если он знает секреты «Ханриён», значит, у него на руках и другие козыри.

— Продолжайте то, что хотели сказать. Вы думали, что Чхэ Досан не подходит, но почему всё-таки привлекли его?

— Вы слышали, как режиссёр Син увидел вас двоих? После того случая он связался с Чхэ Досаном и лично встретился с ним, провёл короткое интервью. Тогда он и понял, почему тот вас не любит. А потом мы проверили его историю. И оказалось, что он вполне подходит для программы.

— Он что, тоже ходил выбивать долги?

Режиссёр рассмеялся и покачал головой.

— Нет. Как ни крути, это не идёт ни в какое сравнение с вашим прошлым. Ха-ха... хм-хм. Короче, это как раз покажут в сегодняшнем финале — почему мы посчитали Чхэ Досана подходящим. Он сам, конечно, и не догадывается. Думает только о том, как бы скрыть, что его засняли скрытой камерой, когда он покупал вопросы за деньги. Скорее всего, из-за их жалоб этот эпизод целиком не покажут.

— Чхэ Досан, скорее всего, выйдет из игры, а вместо него будут продвигать версию, что его менеджер в одиночку пошёл на сделку. Но нам это не важно. Главное не в этом.

— А в чём тогда главное?

Он вдруг пристально посмотрел на меня.

— Честно говоря, в начале съёмок я и сам не понимал, что здесь главное. Мы все думали, что программа пойдёт так, как выгодно стороне Чхэ Досана. Как ни крути, прошлое И Тхэмина, как его ни приукрашивай в эфире, не прикроешь добром. Я и сейчас так считаю. Но в процессе съёмок я понял: у человека есть не только прошлое. Есть и настоящее. Возможно, И Тхэмин — именно тот идеальный образ, который искал режиссёр Син. Он всегда говорит: у всего есть не только лицевая сторона — у людей, у передач, у чего угодно. И у правды тоже есть обратная сторона. Поэтому, даже если его осыпают оскорблениями и обвиняют в том, что он получил деньги от вашей стороны, он всё равно до конца держится за финальный выпуск.

— И поэтому я должен быть благодарен?

— Было бы неплохо. А вы знаете? И Тхэмин стал для режиссёра Сина настоящей музой. Он монтировал ваши сцены для финала с особым рвением и душой. Обычно люди тратят бешеные деньги на пиар, чтобы выстроить себе хороший образ, а вы получили его одним махом — да ещё и гонорар за это получили. Кстати, если захотите вложиться в нас, бедных, мы только за, ха-ха.

— ......

— Шучу.

Режиссёр отвёл взгляд и пробормотал себе под нос:

— Но, если решите вложиться — не откажемся.

Я отказываюсь. Блять, даже две сотни вон не хочу вкладывать в такое дерьмо.

— Но одно ясно точно: И Тхэмин растоптал Чхэ Досана и выстрелил по-крупному.

Сказав это, он посмотрел на меня как будто изучающе.

— Испытываете чувство вины перед Чхэ Досаном?

Я невольно усмехнулся. В последнее время люди слишком часто бросаются этим словом — «чувство вины».

— С чего бы. У вас, видимо, есть глаз на людей. Что бы вы там ни разглядели во мне во время съёмок, я ровно тот самый мусор, каким меня и предполагали изначально, когда утверждали на роль. Так что насчёт моей совести можете не беспокоиться. Если вы пришли только ради этого — мне больше, нечего сказать.

— Нет, я пришёл не проверять, мусор вы или нет. И я сам не испытываю чувства вины.

Он улыбнулся — улыбкой, чем-то напоминавшей режиссёра Сина.

— Скорее, я зашёл предупредить вас. Помните, во время съёмок личного интервью я несколько раз задавал вам вопросы о прошлом?

— Да. Я ни разу не ответил.

— Нет, один раз вы всё же ответили. В тот момент, когда вы думали, что камера не работает.

Я не мог рассердиться, потому что точно не помнил, что именно сказал.

— И что с того?

— Это войдёт в эфир. И ещё кое-что из вашего прошлого тоже покажут... Ну, в общем, так.

— Вы пришли предупредить, чтобы я заранее расстроился?

— Ха-ха. Разве это так звучит?

— ......

— Хм-хм, — он прочистил горло и неловко улыбнулся. — Если режиссёр Син узнает, что я рассказал вам о выпуске, он разозлится. Но я пришёл не для того, чтобы намеренно испортить вам настроение. Я не настолько свободен и не настолько добр.

— Тогда зачем пришли?

— Просто так. Есть кое-что, за что я немного благодарен.

Режиссёр поднялся с места, собираясь уходить.

— И ещё кое-что скажу на прощание. Я мало смыслю в актёрской игре, но у И Тхэмина есть харизма на экране. Он не особо красив, не смешной, не красноречив — но в нём есть что-то, от чего невозможно отвести взгляд. В будущем вы станете очень известным.

— Что бы вы ни говорили — инвестировать не буду.

— Ха-ха-ха, — он громко рассмеялся и направился к двери. — Когда прославитесь, обязательно появитесь в моей программе хоть раз.

Чтобы снова попасть на скрытую камеру? Я с подозрением огляделся — не снимает ли и сейчас кто-то — и сел обратно. Включил видео, которое смотрел до перерыва. Да чёрт, только время зря потратил.

Финальный выпуск смотреть особо не хотелось. Если честно — мне было всё равно. Но бывший менеджер вбил мне в голову одну вещь: даже рекламный листок программы, в которой ты снимался, надо разглядывать и изучать по десять раз. Если бы не это — я бы сейчас, наверное, прыгал через скакалку, а не сидел перед телевизором. Однако нашёлся тот, кто мне не доверял. Хансу позвонил проверить:

— [Хён, сейчас начнётся выпуск. Давай включай телевизор. Надеюсь, ты не отжимаешься в комнате без телевизора?]

Я как раз отжимался во время рекламной паузы. Откуда он узнал?

— [Почему ты смотришь финал в одиночестве, как нищий, когда мы должны смотреть вместе?]

— Чтобы ты бесился.

— [Ха-ха, хён, ты уже шутишь... Скажи, что это шутка.]

— Я включил телевизор, так что отключаюсь.

— [Подожди, говорят, сегодняшний выпуск будет бомбой. Агентство К раздувает плохие статьи про режиссёра Сина, орёт, что его оклеветали и что он взял деньги, а режиссёр Син так разозлился, что решил вывалить всё. Похоже, покажут, что Чхэ Досан заранее купил твой ответ. И помнишь, я тебе говорил? В компании сейчас хаос. Ты видел рекламу фильма от агентства К с Чхэ Досаном? Из-за этого фильма нашу картину не выпустили, и директора Юна уволили. А теперь, слышал, такой слух ходит — это вообще улёт! Хочешь узнать, что именно?]

Хансу затараторил быстрее, боясь, что я повешу трубку.

— Нет.

— [Даже те, кто смеялся над увольнением директора Юна, сейчас трясутся от этого слуха!]

— Отключаю.

Щёлк. Я повесил трубку и выключил телефон полностью. На экране телевизора как раз появилась заставка программы. Заставка финального выпуска была такой же, как и раньше, но смотрелась по-новому. Монета взлетела вверх, упала на пол, кто-то перевернул её. Появилось слово «Правда» — и снова реклама.

Правда. Как бы ни был влиятелен режиссёр, идти против крупного агентства и сильного актёра, сжигая за собой мосты, можно объяснить только одним из двух: либо режиссёр Син — человек, который пострадал от несправедливости и отчаянно хочет показать миру, что то, что показывают в эфире, — не вся правда; либо он просто сумасшедший.

Конечно, скорее всего, второе. Безумец, который хочет поднять рейтинги за счёт скандальных программ. Поэтому благодарности я не чувствую. Говорят, рейтинги выросли — и рекламы стало больше. После бесконечных рекламных блоков наконец начался сам выпуск.

С самого начала вывалили правду о викторине. То, что у меня тоже просили деньги, — и правда была скрытой камерой. А то, что сторона Чхэ Досана с готовностью ухватилась за предложение режиссёра Сина, показали без цензуры. Взорвали с первой же минуты, а дальше пошёл Чхэ Досан из второго боксёрского поединка.

Вывалили всё: почему он хотел провести боксёрский матч, как притворялся, как исчез, когда дело пошло не по его плану, и даже то, что он заранее знал мою тактику в первом раунде и поменял правила. К этому моменту у меня уже закралось подозрение, что Чхэ Досан не сбежал ли с деньгами режиссёра Сина.

Программа, которая шла в обратном времени, наконец добралась до нашего первого знакомства и интервью. Ближе к концу выпуска вдруг раздался сигнал домофона — дзинь-дзинь. А? Я удивлённо привстал с мягкого дивана.

Ноги утонули в пушистом, как пух, ковре. Вскоре в прихожей появился хозяин квартиры. Псих приподнял одну бровь. Мол, ты-то здесь зачем? Такой у него был взгляд. И правда, я находился в его доме. Застали за просмотром телевизора в чужой квартире — я постарался скрыть неловкость и спросил, как ни в чём не бывало:

— Зачем так рано вернулся?

Он не ответил, взглянул на включённый телевизор и направился к дивану.

— Успел как раз вовремя.

Неужели он специально пришёл пораньше, чтобы посмотреть мою передачу?

— Утром, когда мы говорили по телефону, ты же был в Америке. Как ты вообще так быстро вернулся?

— Это была близкая Америка.

— Какая ещё «близкая Америка»?

— 50-й штат Америки.

— ......

— А ты знаешь, сколько всего штатов в Америке?

— С чего бы мне знать географию чужих стран?

— Если бы знал, мог бы сейчас вставить мне по полной.

На мгновение я заколебался. Но тут же понял: чтобы переплюнуть этого парня, мне нужно учиться как затворник всю жизнь — и сразу отбросил эту мысль. Я мельком глянул на него, а он уже ухмылялся, глядя на меня.

— Что смешного?

— Видно, как ты шевелишь мозгами. Но тебе и целой жизни не хватит, так что бесполезно.

Меня так и подмывало и правда взяться за учёбу на всю жизнь, но, увидев довольную рожу психа, я махнул рукой. Он специально меня дразнил, чтобы увидеть мою реакцию. Чёртов ублюдок.

— Ты реально невыносим.

Я выплюнул это от души, но он лишь рассмеялся вслух. Блять, этого парня словом не пронять. Я вздохнул про себя и сел рядом с ним. По телевизору как раз шла та самая первая съёмка, которую показывали в тизере.

— Ты даже не спрашиваешь, почему я здесь?

Не дождавшись ответа, я покосился на него. Он смотрел только на экран.

— В твоём присутствии нет ничего особенного.

Верно, ничего особенного. Раньше я жил здесь по несколько месяцев.

— Нет, особенного.

Слова вырвались у меня наоборот. Я чувствовал его взгляд, но на этот раз сам уставился на экран.

— «Вы говорите, что, услышав историю И Тхэмина, увидели в ней себя в прошлом? Но, как бы вы ни уверяли, что у вас нет личных чувств к И Тхэмину, в этом противостоянии они присутствуют. Разве это не несправедливо по отношению к И Тхэмину?»

Спросил режиссёр. Чхэ Досан пожал плечами.

— «Это же батл. Я не причиняю И Тхэмину особого вреда, я просто больше сосредотачиваюсь на поединке».

— «Он ведь не причинял вам вреда напрямую, но если вы намерены побеждать, проецируя на него свои эмоции, не обидно ли будет И Тхэмину?»

Лицо Чхэ Досана похолодело. Но он тут же улыбнулся и поднял руку, словно предлагая остановить съёмку.

— «Я буду отвечать только на заранее подготовленные вопросы. Если вы будете вот так цепляться к словам, что станет с моим имиджем?»

Кадр переключился на меня. Это была не официальная съёмка интервью, а момент, где я стоял и разговаривал с режиссёром. Похоже, тот самый эпизод, о котором мне говорил режиссёр, которого трижды отвергли. Послышался его голос:

— «Как вы относитесь к тому, что Чхэ Досан подходит к этому батлу с личными чувствами?»

— «Мне всё равно».

— «Можно ли понять это как то, что вам всё равно на ваших прежних жертв?»

— «Нет».

— «Тогда вы чувствуете сожаление?»

— «Пока нет».

— «„Пока нет“? Значит, в будущем всё-таки появится?»

— «Понятия не имею».

— «Отсутствие сожалений сейчас — это потому что вы не признаёте своей вины? Вы считаете, что не сделали ничего плохого?»

Камера настойчиво снимала только моё лицо. Я продолжал отвечать бесстрастно:

— «Нет».

— «Тогда не стоит ли извиниться хотя бы сейчас?»

— «Стоит ли извиняться сучьему сыну, который ещё не стал человеком?»

На несколько мгновений режиссёр замолчал. Камера всё ещё была направлена на меня.

— «Думаю, стоит. Всё-таки извинение — это извинение. Главное — искренность».

На этих словах я усмехнулся.

— «Извинения предназначены для пострадавшего, так зачем же обращать внимание на состояние того, кто причинил вред?»

Режиссёр снова умолк. Кадр переключился обратно на Чхэ Досана. Голос режиссёра Сина задал вопрос:

— «Если бы виновный извинился, готовы ли вы его простить?»

— «Ну не знаю... Если он искренне попросит прощения... да, я бы простил».

Чхэ Досан с улыбкой кивнул.

— «Но ведь никто не просит прощения».

— «А, вы имеете в виду, ждёте, пока виновный извинится?»

— «Я не то чтобы специально жду, но хотелось бы, чтобы он признал свою вину».

— «Признать вину. Если и у вас, Чхэ Досан, есть за что извиниться, вы готовы признать это прямо сейчас?»

— «Если есть — конечно».

— «Прямо здесь, в этом зале?»

Лицо Чхэ Досана слегка напряглось.

— «Есть ли у меня причины извиняться прямо сейчас, на этом месте?»

— «Разве за всю свою жизнь вы не делали ничего такого, за что стоило бы извиниться перед другими? Вы ведь не всегда были только жертвой».

Чхэ Досан улыбался, но было видно, что он взбешён. Видимо, поэтому он, в отличие от прошлого раза, даже забыл поднять руку и потребовать остановить съёмку.

— «Ну, я же не жил как ангел. Значит, мне теперь извиняться за все ошибки, которые я мог совершить за всю жизнь?»

— «Нет нужды охватывать всю жизнь. Давайте вернёмся в третий класс средней школы».

Чхэ Досан нахмурился. Голос режиссёра продолжал:

— «Говорят, в третьем классе средней школы вы перевелись в другую школу. Причём не просто перевелись, а вас перевели из-за проблем, которые вы там создали. Помните?»

Проблемы? Я подался вперёд. Чхэ Досан, у которого явно испортилось настроение, открыл рот:

— «Я не создавал никаких проблем. Меня просто несправедливо наказали за то, что я стоял рядом, когда другие ребята дурачились».

— «Несправедливо? Если вы всё это время стояли рядом и смотрели, как другие ученики раздевают пострадавшего, сжигают его форму и несколько часов издеваются над голым — разве вы не сообщник?»

Чхэ Досан внезапно встал с места и исчез из кадра. Из-за кадра послышался его взволнованный голос.

«Бля, это что за херня?!»

Это я должен был спросить.

«Бля, этот ублюдок что за хрень творит?»

Выступал везде как жертва, а сам тоже людей мучил?

«Чем она особенная?»

Рядом этот придурок задал неожиданный вопрос. Но сейчас это было неважно.

«Этот гад сам других доставал, а ему хоть бы хны?»

«Я спрашиваю, почему именно сюда — это особенное событие?»

«И откуда такие берутся?»

Я в бешенстве уставился на телевизор, а этот рядом занудно долбил одно и то же:

«Что в нем особенного?»

«А Чхве Досан при этом обзывал меня плохим человеком и устраивал скандалы?»

«Потому что я особенный?»

«А, да чтоб тебя! Да, ты у нас особенный, и место это потому особенное. Теперь хоть где — лишь бы ты был рядом. Доволен?!»

Я рявкнул на того, кто всё лез со своими вопросами, и снова уставился в экран. Рядом наконец затихли. До конца передачи я, кажется, почти забыл про его вопросы. Если судить по тому, что показывали, Чхве Досан был последним отребьем на земле. Моя собственная колючая рожа в передаче выглядела отвратительно, но на фоне подвигов Чхве Досана это даже незаметно было.

«Говорят, продюсеру Син диагностировали неизлечимую болезнь?»

Иначе с чего бы ему с таким упорством делать программу, будто живёт одним днём.

«Недавно проходил медосмотр — сказали, здоров».

«Тогда зачем он всё раздаёт, будто завтра умрёт? Продюсеру Син лучше бы сосредоточиться на своих программах…»

Я хотел спросить: «Сможет ли он вообще их вести?» — но, взглянув на Юн Джея, осекся.

«Сможет. Заказов будет хоть отбавляй. Конечно, из-за этого дела агентство К объявит бойкот программам продюсера Сина, но артистов — пруд пруди, так что за него можно не волноваться».

Не буду. Даже если внутри засела тревога с рисовое зёрнышко, сейчас я её отбросил. И умопомрачительный поворот, который показал продюсер Син, тоже отошёл на второй план. Я не мог отвести взгляд от лица Юн Джея. Он улыбался. Это была не его обычная наглая усмешка, которую он надевал по привычке. И не тёплая улыбка, которую он показывал, когда действительно был в хорошем настроении. Это было иначе. Этот парень сейчас полуоткрыл рот и беззвучно смеялся. Прямо как Ёнгу.

«Можешь не переживать и за Чхве Досана».

Не буду. Чёрт возьми, я переживаю за тебя, когда ты так улыбаешься.

«Да что с тобой такое?»

Парень посмотрел на меня. Его глуповато приоткрытый рот повернулся в мою сторону.

«Года через два он объявится на ТВ, будет ныть и прикидываться жертвой. Все к тому времени забудут эту историю, так что его жалобы на несправедливость сойдут с рук. Это же скандальная тема, телеканалы подхватят, чтобы поднять рейтинги».

«Да нет, я не о том…»

«В любом случае сейчас телевидению плевать на зрителей. Мнение публики формируют сами вещатели. Если кто-то часто мелькает в эфире — значит, он популярен, а если всё твердить, что он популярен, то популярность появится даже там, где её не было. Если у Чхве Досана будут деньги, чтобы вложиться в раскрутку, эту историю можно будет перевернуть с ног на голову. Конечно, вопрос в том, останутся ли у него через два года деньги и связи».

Закончив говорить, он криво усмехнулся. Так, что были видны все зубы, а глаза превратились в щёлочки. Я не мог спросить его: «Почему ты ржёшь как Мэнгу?» Было страшно. Неужели он съездил в Америку, чтобы посреди океана разобраться со всеми врагами? Нет, убийством он вряд ли занимался. Его мать перед смертью завещала ему не убивать. Тогда, может, он нанял кого-то? У меня тут же возникло имя.

«Где Чон Ыйчхоль?»

Улыбка придурка исчезла. Вернее, сменилась на привычную коварную усмешку.

«С чего это ты спрашиваешь?»

«Ты знаешь, где он?»

Вместо ответа он пальцем указал на телевизор. Не уходи от темы… Я уже хотел вспылить, но увидел знакомое лицо и замер. Это был глава каскадёрской группы, помогавшей нам на съёмках драмы. На экране появился вопрос в субтитрах:

«Говорят, у Ли Тхэмина на съёмочной площадке было прозвище “монах” — это правда?»

Глава каскадёров кивнул.

«Да, это так. Он и правда как монах. Только репетирует, ни с кем не болтает, в телефон не смотрит. Единственное, что он читает, — это сценарий. Никогда не говорит о личном, на шутки почти не реагирует. Не пьёт, не курит. Говорит, что ему ничего не хочется есть. Ничего, что доставляло бы удовольствие, он не делает. Скучный человек, да? Но при этом чувствуется, что он живёт правильно. Очень притягательный человек».

Что за чёрт, когда он дал это интервью?

«Ты до сих пор не очнулся», — сказал он.

Я попытался обернуться на бормотание придурка, но не смог. Следующий появившийся на экране человек приковал моё внимание. Это был мой бывший менеджер. Он стоял в неловкой позе, с неловким взглядом уставившись в камеру.

«Да, я тот самый менеджер, который открыл Ли Тхэмина. Ха-ха, не хвастаюсь, но у меня глаз намётанный на таланты. За время работы я открыл таких артистов, как Чха Сесын из «Любви Мальджа», недавно ставшую популярной благодаря танцу с вращением рук в рекламе витаминов И Нана…»

«Расскажите, пожалуйста, о Ли Тхэмине. Вы знали, что на съёмочной площадке у него было прозвище “монах”?»

Продюсер прервал бывшего менеджера. Тот с сожалением сложил бумажку, которую приготовил, чтобы похвастаться.

«Да, Тхэмину это прозвище очень идёт».

«Он действительно живёт как монах?»

«С чего бы. Живёт обычной жизнью. Он же актёр — репетирует, когда нет работы — отдыхает. Только он очень скуп на то, что касается его самого».

«Вы имеете в виду, что он не пьёт и не курит?»

«И это тоже, но он вообще почти не тратит деньги на себя. Еда для него — просто источник калорий, я ни разу не видел, чтобы он хотел чего-то конкретного. Одежду не покупает, технику не покупает, никаких игр или хобби у него нет».

«Тогда на что он тратит заработанные деньги?»

«Он их раздаёт».

«Что?»

«Оставляет себе минимум, необходимый для жизни, а остальное не берёт. Говорит, что ему это не нужно, и просит отдать кому угодно».

«И что вы делали с этими деньгами?»

«Сначала я копил их, думая, что потом отдам, но он правда не хотел их брать. Только один раз Ли Тхэмин попросил помочь кому-то конкретному, а в остальном я сам жертвовал деньги в разные места. У меня есть квитанции, так что могу показать их в качестве доказательства».

«Как вы думаете, почему Ли Тхэмин так поступает?»

Бывший менеджер на мгновение опустил взгляд, будто задумавшись. Мне хотелось выключить телевизор. Я уже взял в руку пульт, но другая рука остановила меня, не дав нажать на кнопку.

«Скоро закончится».

«Наверное, у него есть личные причины. Я считаю, что это не моё дело».

Изо рта бывшего менеджера вырвался неожиданный ответ. Мне стало немного совестно, ведь я думал, что он выболтает обо мне всё. Продюсер спросил:

«Может ли это быть связано с прошлым Ли Тхэмина? Например, с чувством вины, искуплением?»

«Не знаю. Вне зависимости от прошлого, сейчас Ли Тхэмин живёт правильно. Разве этого не достаточно?»

Кадр сменился — показался боксёрский зал, где проходил второй поединок. Третьим, кто дал интервью обо мне, был владелец этого зала. Грубоватый и резкий на язык мужчина, который несколько лет нанимал меня для спаррингов, с неприязнью смотрел в камеру.

«Как вы познакомились с Ли Тхэмином?»

«Просто так».

«Я слышал, что Ли Тхэмин несколько лет зарабатывал здесь, работая спарринг-партнёром. С таким уровнем он ведь мог бы выступать и как профессионал?»

«Не знаю. Но одно точно — он способен отправить вас в нокаут».

«Хм-хм, я слышал, что Ли Тхэмин в прошлом работал на ростовщиков и вёл плохую жизнь. Почему он внезапно завязал с этим и начал работать где попало, стараясь жить честно?»

«Не знаю».

«Может быть, Ли Тхэмин сожалеет о своём прошлом?»

«Слушай».

«Да?»

«Не знаю, зачем вы пришли с камерой и копаетесь в чужом прошлом, но оставьте этого парня в покое. Сожалеет он или гордится — не ваше дело. Хотите снимать — снимайте его настоящего. Он сейчас живёт по-настоящему хорошо».

Три человека сказали обо мне одно и то же. Они не сговаривались, но оценили меня одинаково. «Я сейчас живу хорошо». По телевизору уже шла шумная реклама. Я не смотрел на неё. Всё это время я сидел с опущенной головой, и придурок рядом молчал, просто находясь со мной.

Разница между кино и реальностью в том, что у кино есть конец, а у реальности — нет. В реальности, даже если злодей терпит крах, если он не умирает, его жизнь продолжается после поражения. Как я, исправившись, начал другую жизнь, так и у жизни злодея нет финала.

Однако сейчас у нашего врага наступил конец, достойный разве что фильма. На следующий день я, как обычно, вышел на работу в офис, чтобы провести день без особых дел. Офис выглядел непривычно. Директор и управляющий, пришедшие раньше меня, были заняты телефонными звонками.

«Где, вы сказали? А, тот женский журнал. Я знаю. Видел его в салоне красоты. Это же тот журнал, где реклама занимает больше трёх четвертей? А? Говорите, не так много? Я, когда делал питательный уход за 120 тысяч вон, от нечего делать посчитал».

Директор вёл перепалку с каким-то журналом.

«Будущий график Ли Тхэмина пока не определён. Да, интервью на Гарозугиль до двух часов послезавтра. Хе-хе, Гарозугиль — это хорошо. А, встретимся там? Хе-хе-хе, что ж, неплохо. Обычному человеку вроде меня дают интервью — хоть газета и специализированная по знаменитостям, но я тронут. Что? Моё интервью не нужно? Ли Тхэмина? Откуда же мне знать. Скажите Ли Тхэмину? Хе-хе, я же координатор! А я тут при чём?»

Управляющий вёл свою игру с газетой. Оба, закончив один звонок, вынуждены были брать новые — телефон не умолкал. Хорошо хоть, что оба выглядели довольными разговорами. Я наблюдал за ними, сидя на диване, а потом встал, и тут зазвонил мой телефон. Тех, кто знал мой номер, было немного, так что я подумал, что это опять Тхансу, но на экране высветился незнакомый номер. Кто бы это мог быть?

«Возьми».

Рядом раздался голос. Я мельком взглянул на придурка. Этот парень, пришедший на работу вместе со мной, сегодня на удивление расслабленно таскался за мной следом, исполняя роль роуд-менеджера.

«Ты знаешь, кто это, и поэтому говоришь взять?»

«Ага».

Знает? Я с недоумением принял вызов.

«Алло?»

Собеседник молчал. Я ещё раз сказал «алло?», и незнакомый мужской голос спросил:

[Это Ли Тхэмин?]

«Да».

[Есть человек, который хочет встретиться с вами прямо сейчас.]

«Кто?»

[Телекомпания М рассматривает Ли Тхэмина на главную роль в исторической драме, которая выйдет в начале следующего года. Этой информации достаточно?]

«Достаточно? Для чего?»

Собеседник, похоже, растерялся — наступила краткая пауза.

[Приезжайте к нам, обсудим всё лично. И пусть Юн Джей, который рядом с вами, тоже придёт.]

«Так с кем я разговариваю? Кто вы?»

«Скажи, что согласен».

Вмешался придурок рядом. Что? Я обернулся, а он, довольно ухмыляясь, добавил:

«Но поставь условие».

«Какое условие?»

[Что?]

«Это не вам. Я согласен приехать, но есть условие».

[Какое же?]

«Какое условие?» — я обернулся к придурку.

«Скажи, чтобы отдали все акции дистрибьютора».

С чего вдруг? Какая-то непонятная дистрибуция… И тут меня осенило. Один из директоров, владеющий большим пакетом акций дистрибьютора.

[Назовите ваше условие.]

«Отдайте мне все акции дистрибьютора, принадлежащие Хан Риён».

Собеседник лишился дара речи, а придурок рядом тихо посмеивался, явно наслаждаясь ситуацией. Я был в полном недоумении.

[Вы слишком далеко заходите в своих шутках. Сторона директора Хан готовит достойную компенсацию. Прошу и Ли Тхэмина отнестись к этому серьёзно.]

«Разве компенсацию положено получать тому, кому нанесли вред? А чем мне эта сторона навредила?»

Снова молчание. Я опять посмотрел на придурка. Что будем делать? Я же всего лишь средство для встречи с ним.

«Скажи, чтобы позвали и Чон Ыйчхоля, и Чхве Досана. Надоело по отдельности, пусть приходят все сразу».

Неплохая мысль. Я передал условия собеседнику и положил трубку. Придурок с самого вчерашнего дня, после той дурацкой улыбки, был на удивление в хорошем настроении и улыбался чаще обычного.

«Весело тебе?»

«Самое интересное ещё впереди».

Он сказал, что устроит мне отличное зрелище, и повёз меня в отель, где находилась Хан Риён. Через полчаса, уже на месте, я запоздало задал вопрос, который должен был задать ещё неделю назад: почему мы не встретились с Хан Риён сразу после прямого эфира?

«Я был занят».

«Правда только в этом? А не нарочно ли ты тянул, чтобы та сторона нервничала?»

«Нет, но я намеренно дал им время. Им же нужно время, чтобы придумать, как выкрутиться».

Это было на него непохоже. Он сделал это ради них? Я с недоверием уставился на него, и он добавил:

«Чтобы они убедились, что выхода нет, и тогда отчаялись ещё сильнее».

Ну вот, так-то лучше.

«Но даже если ты и узнал секрет Хан Риён, она же может просто всё отрицать, и всё?»

«Я же говорил раньше: сын бывшего мужа Хан Риён ищет одного врача. А Хан Риён мешает этому врачу дать показания — вообще спрятала его. Как думаешь, зачем?»

Похоже, речь шла о том враче, который лечил бывшего мужа Хан Риён, когда того доставили в больницу. Но спрятала?

«Этот врач знает правду».

«Идеальный свидетель, способный перевернуть приговор».

«То есть это не убийство?»

«Если она мешала мужу принимать лекарства не ради его здоровья, а ради своих извращённых сексуальных желаний, то приговор может быть другим».

«Извращённых… сексуальных желаний? То есть пить мочу — это ради секса?»

«Говорят, только так она может испытать оргазм. Ей нравится лежать между ног и пить только что выпущенную мочу».

От одних этих слов меня замутило.

«Записка станет неопровержимым доказательством. Даже если Хан Риён снова выиграет дело, ей придётся готовиться к тому, что её могут покалечить».

«Но ты же сказал, что она спрятала врача?»

«На Гавайях».

Гавайи? Погоди, это же Америка, да? Не успел я уточнить, как к нам подошли люди Хан Риён, которые ждали нас в отеле. Это были те же мужчины, что дежурили у дома директора несколько дней назад. Они проводили нас в пентхаус, не уступающий по размерам дому придурка.

Внутри тоже стояло несколько мужчин в костюмах. Они настороженно смотрели на меня и на психа, словно опасались, что мы вдруг кинемся на Хан Риён с ножом. Если она и в повседневной жизни таскает с собой столько телохранителей, то эта Хан Риён — либо одно из двух: либо невероятная трусиха, либо у неё столько же врагов.

— Моего племянника найти не удалось. Но он всё равно здесь лишний, так что ничего страшного, правда?

Хан Риён, изящно сидящая в кресле, спросила с улыбкой. Однако глаза этой женщины, у которой так много врагов, были тёмными и полными яда. Юн Джей был прав, обещая, что будет интересно. Мне уже стало интересно.

— Господин Чон Ый Чхоль тоже исчез? — спросил я.

Хан Риён скользнула по мне взглядом и усмехнулась. Взгляд был тот ещё. У кого нервы слабее — мог бы и обмочиться. А, может, Хан Риён это как раз понравилось бы?

— Соскучился?

— Да. Мне интересно, как он выглядит.

Я уселся напротив Хан Риён и в упор уставился на неё.

— Но я довольствуюсь тем, что увидел ваше лицо, директор Хан.

— Торопливый ты. Откуда ты знаешь, что я собираюсь тут сказать, а уже дерзишь?

— Когда же ещё попробовать, если не сейчас?

Она некоторое время молча смотрела на меня, а потом фыркнула.

— Ну да, тебе сейчас весело. Все хлопают тебе за ту картинку, что показали по телевизору, так что у тебя голова кругом идёт от этого успеха. Но будь осторожен. Если сегодня языком разболтаешь лишнее — скоро рухнешь вниз и башку себе разобьёшь

— Но ведь вы упадёте раньше меня, разве нет?

Я посмотрел на психа и спросил. Нет, разве нет? Хан Риён тоже взглянула на психа.

— Это ты сказал? Что я упаду?

— Позовите Чон Ый Чхоля.

— Этот человек теперь не имеет значения.

— Позовите. Раз уж я пришёл, разберёмся со всеми сразу.

Хан Риён какое-то время сверлила взглядом психа, затем взяла внутренний телефон отеля. «Поднимайся», — коротко бросила она и повесила трубку. Через несколько минут в номер отеля вошёл Чон Ый Чхоль. Значит, даже если он был тем, кто привёл Чхве До Сана на шоу-поединок, она всё ещё держала его при себе. Возможно, потому что он прикрывал её спину и много знал о ней. Я думал, что из-за всей этой истории с Чхве До Саном его хотя бы побили, но выглядел он отлично. Наоборот, казалось, ему, как и нам, эта ситуация была забавна. Раздражённой была только Хан Риён.

— Раз пришёл начальник отдела Чон, которого ты так хотел увидеть, перейдём к сути.

В этот момент наши глаза встретились с Чон Ый Чхолем. Он посмотрел на меня и усмехнулся. Но на этот раз мне не было противно. Я знал, что он уже человек, на которого не стоит тратить злость, — просто смешно. Я фыркнул и снова сосредоточился на Хан Риён.

— В начале следующего года я отдам Ли Тхэмин главную роль в исторической дораме, которую покажет телеканал M. В ближайшие несколько лет Ли Тхэмин будет сниматься в эфирных сериалах, и если он выберет режиссёра, я могу устроить его главным героем в новой работе этого режиссёра.

Она должна была вести переговоры с психом, но предложение касалось меня. Для меня это было огромным предложением, но оно меня не впечатлило. Взгляд Хан Риён тоже был устремлён на психа.

— Говорят, фильм, который спродюсировала Dream, ещё даже не смонтирован? Слухи о том, насколько это дерьмово, уже ползут во все стороны, так что, если выпускать его сейчас, понесёшь огромные убытки. Другие дистрибьюторы, конечно, выпустят в срок из-за контракта, но не смогут продвигать дольше недели. Лучше подожди и выбери хорошую дату. На праздники в следующем году я дам тебе больше всего экранов. Этого достаточно, чтобы ты с честью вернулся на должность директора. К тому же в будущем, когда будешь планировать релизы, я позабочусь, чтобы ты мог выбрать любую дату. Если хочешь чего-то ещё — говори.

Псих никак не ответил. Хан Риён, видимо, восприняла это как отказ, и в её голосе появились жёсткие нотки.

— Хорошо подумай. В будущем я могу оказать тебе огромную помощь. Но только при условии, что ты пойдёшь со мной на сделку. Если ты пообещаешь не болтать лишнего, получишь немалую выгоду. Ты ведь бизнесмен? Неужели тебе так сложно просчитать, что выгоднее?

Она ждала ответа. Псих же просто скрестил руки на груди и расслабленно откинулся на спинку дивана. И всё. Хан Риён стёрла с лица улыбку и похолодела. Что и говорить — актриса. Атмосфера в комнате вмиг переменилась.

— Не жадничай. Похоже, ты вообразил, что раз я сделала предложение первой, то ты занял позицию силы, но, если упустишь этот шанс — не получишь ничего. Я сделаю всё, чтобы стереть тебя в порошок. Впрочем, не тебя, а того твоего любимчика, что сейчас на взлёте.

Псих и в этот раз не ответил, а посмотрел на меня и выждал.

— Достаточно посмотрел? — спросил он.

— Да.

В ответ на мой ответ псих кивнул, поднял телефон и куда-то позвонил.

— Говорит Юн Джей. Свидетель, который нужен для подтверждения, сегодня утром из Гавайев вылетел на материк. Свяжитесь по номеру, который я вам дал заранее.

Глаза Хан Риён расширились.

— Ты сейчас кому звонишь?

— Да, голос Хан Риён тот самый. Она сейчас со мной. Неважно.

Хан Риён вскочила со стула и закричала:

— Положи трубку! Думаешь, если вы сговорились и увели свидетеля, то выиграете в суде…

— Свидетель сейчас встречается с сыном вашего бывшего мужа, госпожа Хан Риён.

Рот Хан Риён захлопнулся. Она нахмурилась, на лице застыло недоумение. Видимо, она решила, что псих говорит с сыном её бывшего мужа. Однако он упомянул этого сына в разговоре с кем-то другим.

— Ты сейчас с кем разговариваешь...

— Проверьте и публикуйте статью прямо сейчас, господин репортёр.

Псих закончил разговор, но Хан Риён так и не смогла вымолвить ни слова. Похоже, шок был слишком силён. Некоторое время она молчала, а затем закричала на своих людей:

— Свяжитесь со СМИ! Найдите, где выходит статья обо мне, и немедленно заблокируйте её!

Двое мужчин в костюмах достали телефоны и исчезли в соседней комнате. Хан Риён сверлила психа взглядом, готовая разорвать его на части, а рядом Чон Ый Чхоль усмехнулся и вставил:

— Что я вам говорил? Этот парень — не тот, с кем можно вести дела. Вы зря погорячились, решив, что Юн Джей переманил врача на Гавайях. Надо было биться до конца, даже если бы пришлось пожертвовать всем.

— А это из-за кого всё случилось, если не из-за тебя, и ты ещё смеешь такое говорить?

— Из-за кого? Из-за вашего тупого племянника, госпожа директор.

Чон Ый Чхоль парировал с улыбкой. Хан Риён испепелила взглядом и его, но, видимо, решив, что сначала надо разобраться с психом, осыпала того проклятиями:

— Я заставлю тебя жалеть об этом всю жизнь. Ты знаешь, как я взобралась на эту должность? Я растоптала несметное множество выскочек, которые считали себя лучше других. Думаешь, с тобой будет иначе? Сколько бы у тебя ни было денег, тебе не остановить ту силу, что у меня есть. Ты будешь ползать передо мной на коленях, обливаясь кровавыми слезами вместе со своей подстилкой, и умолять меня о пощаде.

Голос у неё был поставлен хорошо. Взгляд, полный яда, тоже был хорош, а дрожащие руки отлично передавали гнев. Однако в голосе проскальзывала дрожь. Если ты злодей, который в ярости сметает всё на своём пути, такой растерянности быть не должно. Это сразу бросается в глаза. Она была напугана. И, похоже, Чон Ый Чхоль это тоже почувствовал. Он сделал другое предложение:

— А если отложить фильм агентства K и отдать эту дату Dream?

Хан Риён в изумлении резко обернулась, но Чон Ый Чхоль поднял руку, останавливая её, и продолжил:

— Тебе ведь нужен не просто успех, а признание. Ты хочешь, чтобы люди восхищались тобой и уважали тебя не за деньги и связи, а за твои собственные способности, верно? Dream — это узкий рынок, но именно потому, что ты там была. Но именно поэтому тебе нужно начинать заново именно там. Смысл есть только в том, чтобы подняться с того места, откуда тебя вышвырнули. Единственный способ разом подавить тех, кто смотрит на тебя в компании с презрением, — это как раз в такой момент поставить фильм Dream на ноги, словно по волшебству.

Псих посмотрел на него и снова куда-то позвонил.

— Свяжитесь сейчас с дистрибьютором и перенесите дату релиза на один день раньше. Да, в четверг вечером. Это как раз накануне выхода фильма агентства K.

Он повесил трубку и посмотрел так, будто спрашивал: «Ну что, всё?» Чон Ый Чхоль издал невесёлый смешок.

— Не понимаю. Ты и впрямь собираешься конкурировать до конца? Как и сказала госпожа Хан, ваш фильм не продержится и недели. Ходят слухи, что самый ожидаемый зарубежный блокбастер второго полугодия выйдет в течение месяца. Мы даже сами думали, не перенести ли сроки из-за этого. И ты при таких раскладах идёшь на самоубийственный ход? Это на тебя не похоже…

Он замолчал. Словно что-то поняв, тихо спросил:

— Фильм, о котором ты только что говорил, — это был не фильм Dream?

— Я сказал только, что наш фильм на этот раз получился очень хорошим. Я никогда не говорил, что это фильм Dream. Но ты сам по ошибке так решил. По поводу американского фильма, в который я вложился.

Хан Риён и я, не понимая происходящего, переводили взгляд с одного на другого, и нетерпеливая Хан Риён спросила первой.

— Что за чушь ты несёшь? Какой ещё фильм?

Однако Чон Ый Чхоль лишь плотно сжал губы. Псих снова спросил меня:

— Ещё нужно посмотреть?

— Нет. Всё, хватит.

Когда я поднялся с места, Хан Риён шагнула вперёд.

— Что это вы всё время смотрите, скажите на милость?

— Как вы, госпожа Хан Риён, и господин Чон Ый Чхоль, разваливаетесь на части. Мы всё посмотрели, теперь уйдём.

Лицо Хан Риён, стиснувшей зубы, тряслось от ярости.

— Ты ошибся. Врач, которого ты переманил, никогда не заговорит с журналистом. Не знаю, как в суде, но в прессе не выйдет ни единого его слова, и в суде я тоже выиграю. Журналист собирается опубликовать статью обо мне прямо сейчас? Ха! Пусть публикует. Я заодно и журналиста, и тебя засажу в тюрьму при этом случае.

— Вы что-то путаете. С чего вы взяли, что я переманивал врача?

— Ты только что сам сказал это журналисту своими словами. Не помнишь?

— Я не говорил «врач».

А разве ты ездил на Гавайи не из-за того врача?

— Свидетели — это не только врачи. Зачем мне искать врача, который даже рта раскрыть не может?

— Другой свидетель? Ты же точно ездил на Гавайи?

— На Гавайях есть свидетель поважнее врача.

— Ну и кто же это…

— Даниэль Чхве.

Хан Риён замолчала.

— Возможно, вы не знаете его американское имя. Но сам он несколько лет спустя чувствовал себя неловко, когда его называли по-корейски. К тому же имя, под которым он тогда работал актёром, было псевдонимом. Но всё же он был актёром, игравшим главные роли, так что, если Чхве Тхэ Иль спустя долгое время появится и даст интервью о своей бывшей возлюбленной Хан Риён — это привлечёт немало внимания.

Хан Риён не двигалась и даже не дышала. Казалось, всё в ней остановилось. Псих, не улыбаясь, пристально смотрел ей в глаза.

— Я желаю вам победить в суде. Даже если для этого придётся поставить на кон всё ваше состояние, власть, связи — обязательно победите. Пусть даже во время суда ваши изысканные сексуальные предпочтения станут известны всему миру, и каждый, кто знает ваше лицо и имя, будет плеваться от отвращения и смеяться над вами — стойко примите это и победите. Конечно, вы больше никогда не появитесь на телевидении и даже не сможете выйти из дома от стыда, но переборите и это. И обязательно сдержите обещание — растоптать меня и заставить ползать перед вами в кровавых слезах.

— Бре...ед... Прекрати.

— Бред? Я говорю совершенно серьёзно. Вы для меня такой ценный человек, госпожа Хан Риён. Нечасто встретишь врага, которого можно вот так, не стесняясь, наслаждаясь, кромсать. Я очень надеюсь...

Псих наклонил голову набок.

— ...что вы не испортите всё каким-нибудь самоубийством.

Оставив её застывшей без движения, псих схватил меня за руку и вывел из номера отеля. Я долго шёл за ним в оцепенении и, остановившись у лифта, наконец открыл рот.

— Хан Риён не покончит с собой.

— Знаю.

— Тогда зачем ты это сказал?

— Потому что знал, что не сделает. Но на всякий случай, с надеждой.

Когда я спросил, на что именно, он снова нажал кнопку лифта, которую уже нажимал, и отменил вызов. Лифт уже шёл наверх, но остановился. Зачем ты снова отменил? Я удивился, но тут услышал его объяснение:

— В самый худший момент, когда всё рухнет, она может вспомнить слово, которое никогда бы не пришло ей в голову, просто потому что я его произнёс. Например: «Если я покончу с собой, то хотя бы испорчу Юн Джею настроение».

Я просто смотрел на него. Возможно, у меня было такое же лицо, как у Хан Риён. Псих безучастно взглянул на меня сверху вниз и повернул голову в сторону коридора, по которому мы пришли. К нам приближался Чон Ый Чхоль.

— Ты ведь нарочно среагировал на меня? Нарочно принял мою провокацию и нарочно ответил, да?

Он улыбался.

— Ты изначально хотел завалить фильм агентства K, потому что у Dream не было шансов против него. Но если бы стало известно, что твой зарубежный фильм — это конкурент, агентство K никогда бы не выпустило свой фильм в этот срок. Поэтому ты заставил меня поверить, что фильм Dream выйдет по расписанию. Ты знаешь, что ваш директор намеренно распускал слухи, что они будут биться с фильмом агентства K до конца? Теперь, оглядываясь назад, это всё было подстроено, да? Пока ты отвлекал моё внимание и внимание госпожи Хан, ты ударил в спину. Мне интересно: а если бы я не пошёл за тобой и Ли Тхэмин? Если бы Чхве До Сан не был так одержим Ли Тхэмин — был бы другой план, кроме шоу-поединка? С какого момента ты начал играть с нами? Даже своих любимых людей используя как пешки.

Он посмотрел на меня и засмеялся ещё громче.

— Мои слова тебя задели?

— Поэтому вы и проиграли.

На мои слова он удивлённо наклонил голову.

— Что вы имеете в виду?

— Вы опять говорите только о том, что сделал Юн Джей. Какая разница, кого Юн Джей использовал как пешку? Если хотите знать, почему проиграли — ищите ошибки в себе. Вы потому и разорились, что постоянно следите за другими.

Я показал на Чон Ый Чхоля и обратился к психу:

— Похоже, этот человек очень хочет тебя понять. Ты что, устраивал ему викторину?

— Может, он и воспринял это как викторину.

Его взгляд, устремлённый на меня, казался неожиданно тёплым для этой ситуации. Но когда он повернулся к Чон Ый Чхолю, температура упала до ледяной.

— Ты ведь говорил, что тебе интересно, почему я бросил школу? Будь честен. На самом деле тебя интересует другое.

— Другое? Ха, что же мне интересно?

— Будет ли типичный психопат из высшего общества, с богатством и внешностью, оставаться таким же, когда потеряет всё? Не появятся ли у него, пусть даже маленькие, слабости, не станет ли он из-за этого ошибаться чаще, чем другие? Первое невозможно увидеть без невероятной удачи, но второе можно создать, и я хотел проверить — так ведь?

— Когда и от кого ты это слышал?

Я не понимал, о чём он вообще говорит. Почему выражение лица Чон Ый Чхоля так окаменело и почему его взгляд метался?

— От тебя. Когда ты сам сказал эти слова.

Псих посмотрел на Чон Ый Чхоля, оскалился и улыбнулся.

— Я же говорил тебе: ты мой благодетель. Хочешь, кое-что расскажу? Тот эксперимент, который можно было увидеть только при невероятной удаче, — я провёл его за тебя.

＊＊＊

В любой группе всегда есть кто-то выдающийся. Где бы ни собирались люди, везде есть иерархия, и даже среди высших находится тот, кто номер один. Чон Ый Чхоль понял, что в университете, где учились одни вундеркинды, он отнюдь не на вершине.

Но в общем-то он неплохо справлялся. Он хорошо держался среди белых, которые превосходили его физически и по происхождению. Он считал, что, если уж он, азиат, сможет оказаться в верхней части списка хотя бы по учёбе — это уже достойно. При этом он неосознанно провёл для себя черту: мол, азиату не стать первым.

Поэтому он был потрясён, увидев того парня. Тот ни в чём не уступал физически, семья была богатой. Одним уверенным, сильным взглядом он подавлял всех вокруг. Люди не воспринимали его как азиата. Как вообще может существовать такое чудовище? Наверняка его идеальная внешность — обман. Должен быть изъян. Решив так, Чон Ый Чхоль изо всех сил пытался игнорировать его.

Потому, что признавать его существование — значило признавать собственное ничтожество. Однако через два года, когда он случайно попал с ним на один курс, он понял, что сделанный тогда вывод был ошибочным. Изъяна не было. Он был совершенен. Как сталь, закалённая уверенностью и способностями. Недостатков у него не было.

Родители развелись, но он по-прежнему оставался отпрыском богатой и знатной семьи, он вырос, наслаждаясь этим богатством. Причём это было огромное богатство. Те деньги, которые Чон Ый Чхоль мог бы заработать, положив на это всю жизнь, он получил по праву рождения.

Он, способный и талантливый, всегда будет идти впереди. И дело было не только в деньгах. Во всём он будет на высоте. Будущее его казалось уже предопределённым. Чон Ый Чхоль не понимал, почему, глядя на него, он заранее чувствует поражение.

К счастью, тот парень умел себя контролировать, да и сам Чон Ый Чхоль знал, что такие мысли бесполезны. Но иногда, когда зависть и ревность становились невыносимыми, он позволял себе помечтать: а что, если бы он не родился в богатой семье? Если бы у него появилась хоть маленькая слабость — рухнул бы он тогда, словно плотина, прорванная водой?

В голове он прокручивал разные сценарии. Но информации было слишком мало, да и он не был настолько глуп, чтобы долго предаваться таким жалким фантазиям. Он снова заинтересовался тем парнем лишь спустя время, когда зашёл в одну больницу для исследовательского эссе.

В одной из лучших онкологических клиник мира работала медсестра, которую знал Чон Ый Чхоль. Она водила его по больнице, объясняя всё необходимое. И тогда он снова увидел того парня — совершенного. В холле на втором этаже. Было непонятно, зачем он пришёл в больницу, но он сидел один на диване и учился, кого-то ожидая.

В этом не было ничего странного. Скоро были экзамены, и даже по выходным все жили в библиотеках. Чон Ый Чхоль уже хотел было поздороваться, но передумал: «Он ведь меня не знает», — и уже собрался пройти мимо. Но тут его взгляд зацепился за парня. Тот смотрел в пустоту, не двигаясь — и выглядел он… усталым, скучающим.

Скучающим в больнице? Чон Ый Чхоль долго смотрел на него. А когда подошёл врач и что-то сказал парню, он понял, почему его так зацепило это выражение лица. Что именно сказал врач — неизвестно, но его лицо не дрогнуло. Всё та же скука. Словно всё, что происходило здесь, не имело к нему никакого отношения.

В тот момент в глазах Чон Ый Чхоля он был похож на инструмент без эмоций. У него не было слабостей, он никому не проигрывал — но и только. Он был просто остро заточенным клинком. Не человеком. Почему он почувствовал именно это — он не мог объяснить.

— Но я точно понял, что увидел его настоящую сущность. Глядя на него, я невольно усмехнулся — с какой-то опустошённой улыбкой. Меня охватило странное облегчение. В тот день я ходил настолько довольным, что сопровождающая спросила, не случилось ли чего хорошего. А через несколько дней, разговаривая с корейскими студентами перед библиотекой, я случайно услышал разговор о нём. Одна девушка первой заговорила:

— Слышали? Говорят, мама Юн Джея сильно болеет.

— Мама? Разве у него из семьи не только мать?

Когда другой студент спросил, кто-то, кто знал о Юн Джей, кивнул:

— Да, только мать. Говорят, с отцом и его роднёй он не общается. Даже на семейных фото — только с матерью. Но мама болеет? Серьёзно?

— Да, говорят, нужна операция, настолько серьёзно. Очень жаль.

Девушки сокрушались и переживали. Чон Ый Чхоль не сдержался и фыркнул, усмехнувшись. Когда друзья спросили: «Что с тобой?» — он резко ответил, словно защищаясь:

— Чего тут жалеть? Как ни крути, у него всё равно денег больше, чем у нас, семья лучше, голова умнее. Жалеть надо нас. И смешно, когда его самого это, похоже, не волнует, а окружающие жалеют.

— С чего ты взял, что его не волнует? У него единственный родной человек тяжело болен!

— Его не волнует. Этот парень — психопат.

Друзья замолчали и переглянулись. «Ну что?» — усмехнувшись, переспросил Чон Ый Чхоль.

— Вы ведь тоже так думали?

— Ну... мы чувствовали, что в нём есть что-то такое... но всё же он хорошо общается с людьми, занимается волонтёрской деятельностью...

— Снаружи он выглядит иначе. Но он также чрезвычайно хладнокровен. Он известен тем, что безжалостно отсекает всё, что считает ненужным, до такой степени, что это кажется почти жестоким. Даже если он не психопат, очевидно, что у него низкий уровень эмпатии. К тому же он родился с богатством и славой в руках, поэтому рос, думая только о себе, а не о других. Так что он стал психопатом по среде.

Девушки отнеслись к этому с сомнением, но один из парней заинтересовался.

— Звучит правдоподобно. Психопат по среде. Но всё же это его мать, разве на этот раз ему не будет грустно?

— Не знаю. Ему не нужно беспокоиться о деньгах на лечение, да и медицина сейчас на высоком уровне — сделают всё возможное, так что переживать не о чём. Пока его самого это не обременяет, ему всё равно, болеет мать или умирает.

Это было уже слишком. Когда девушки начали что-то возражать, Чон Ый Чхоль улыбнулся и поднял руку.

— Возможно, я забегаю вперёд, но, если он действительно психопат по среде — это возможно. Поэтому мне очень интересна его дальнейшая жизнь. Останется ли он таким же, когда потеряет всё? Если бы у него не было ни гроша, если бы у него не было денег даже на лечение матери, возможно, он хотя бы от отчаяния почувствовал бы человеческие эмоции. Даже если не это, если бы у него появилась хоть маленькая слабость — не оказался бы он беспомощнее других, кто привык к слабостям? Первое невозможно увидеть без невероятной удачи, но второе — ситуацию можно создать, и мне хотелось бы проверить.

Однокурсники начали его осуждать. Ты сам как психопат, или у тебя комплекс по отношению к своим же, — на это Чон Ый Чхоль лишь улыбнулся и кивнул. Ну, может, доля правды в этом и есть.

Разговор на знакомом корейском закончился смехом. Тот, кто невольно подслушал этот разговор, стоя за колонной, тоже улыбнулся. Ему было любопытно. Откуда он так много знает? Когда он узнал, что его мать больна, он не почувствовал ничего. Даже когда ему сказали, что шансы на успех операции невысоки и что даже если она выживет, то не проживёт и полугода, он подумал: «Ну, бывает».

Как и говорил его однокурсник, если только это его самого не обременяло, ему было всё равно — умрёт мать сегодня или через несколько лет. Он ни разу не чувствовал печали, не чувствует и сейчас. Даже когда мать умрёт, слёз не будет. Однако, когда он навестил её в больнице, впервые этот факт его задел.

Она смотрела на него так, будто знала всё его состояние и скорбела об этом. Он знал: она чувствовала вину перед ним. Она винила себя в том, что в детстве, в течение года, пока они не вырвались из большого, похожего на тюрьму дома деда, он молчал и ничего не делал. Она считала, что именно поэтому сын потерял эмоции и сломался.

Благодаря этому, взрослея, он заводил домашних питомцев и регулярно занимался волонтёрством в приютах для бездомных животных. Мать хотела, чтобы он заботился о живых существах и привязывался к ним. По выходным они обязательно смотрели фильмы, а потом обсуждали чувства главных героев. Разумеется, он посещал и психотерапевта.

Сам он считал всё это бесполезным, но был готов выполнять просьбы того, кто обеспечивал его финансово. Он делал то, чего она хотела, из чувства долга. Но не более того. В итоге ничего не помогло. Мать тоже это знала.

В первый день в палате она смотрела на него с печалью — но это была не скорбь по собственной смерти, а тревога за состояние сына. Она хотела, чтобы он жил, обмениваясь с кем-то эмоциями и любя. Она никогда не говорила этого вслух, но, возможно, боялась, что он станет серийным убийцей. Увидев в её глазах перед смертью беспокойство о нём, а не о себе, он впервые почувствовал себя виноватым перед ней.

По крайней мере, на смерть матери ему хотелось бы грустить. Если бы наступила та самая отчаянная ситуация, когда всё рухнуло, — как говорил его однокурсник, — смог бы он почувствовать те эмоции, которых так желала мать? Или же, наоборот, нашёл бы свою истинную природу и стал серийным убийцей? Он решил проверить. Вскоре он отправился на огромную стройку, возводимую посреди пустыни. Там, на стройплощадке, его называли «сопляком».

**Мелкий** сходил в кабинет прораба, и после этого его переселили в другое общежитие. Прошёл всего месяц. Контейнер был таким же ржавым, но, в отличие от той мусорки, где вплотную стояли трёхъярусные кровати, здесь было всего четыре койки. Имелся и вентилятор, и даже телевизор.

Для того, кто попадал сюда впервые, обстановка всё ещё была душной, вонючей и удушающей, но для того, кто пришёл из контейнера для новичков, это было не хуже гостиницы. К тому же, вместе с ним это помещение использовал всего один человек. Мелкий вошёл в контейнер, выбрал любую свободную койку и лёг.

Просто чуть более сносные условия — и уже чувствуешь себя легко и приятно. Именно из-за этого на стройке статус человека определялся тем, в каком контейнере он спит. Все они — дно, все одинаково, но тот, на ком чуть меньше пыли, уже топчет того, на ком больше. Мир везде одинаков.

— …Мать.

Когда Мелкий закрыл глаза, до его ушей донёсся тихий звук. Он открыл глаза и посмотрел в ту сторону, откуда раздался голос. Тот, кто что-то бормотал, лежал на кровати, повернувшись спиной. Мелкий снова закрыл глаза. Спустя несколько часов, когда свет везде погасили, несколько человек бесшумно вошли внутрь. Они приблизились к кровати, где спал Мелкий, и подняли железные трубы, зажатые в руках. Тот, кто привёл их — самый младший в группе, — устроился у него над головой и поднял обе руки вверх. Со свистом железная труба рассекла воздух в темноте.

БАМ!

Это был не тот звук, которого они ожидали. Труба ударила в металлическую раму кровати, издав резкий лязг.

— Блядь, этот ублюдок не спал... Держите его!

В душную и влажную ночь, когда ветра почти не было, из контейнера выбежали люди, и на некоторое время поднялся шум, будто среди бела дня. Однако ночная суматоха длилась недолго. Мелкий вскоре вернулся обратно в контейнер.

Он подошёл к сбитой постели, словно ничего не случилось, и тяжело рухнул на неё. Но тут же поднял голову. Того, кто предупредил его: «Не спи», — на кровати не было. Вскоре он заметил его — тот прятался под кроватью и спал. Мелкий на мгновение посмотрел на соломинку (или трубу? — зависит от контекста, но, скорее всего, имеется в виду железный прут/труба, которую он, возможно, держал в руках или использовал) и решил лечь спать.

Среди ночи на стройку въехал чёрный фургон. Как только грузовая машина без окон остановилась, вокруг неё собрались те, кто её ждал. Задняя дверь открылась, и из неё вышел бывший военный вместе с двумя другими людьми, неся что-то, упакованное в полиэтиленовый мешок.

Тук.

Они сбросили на землю мешок размером с человека, и бывший военный шагнул вперёд, чтобы расстегнуть молнию. Внутри лежал окровавленный мужчина лет сорока. Он не шевелился. Даже не проверяя, все поняли, что он мёртв. Прораб вышел вперёд, осмотрел тело и спросил:

— Место?

— Всё чисто убрали.

— Хвост?

— Не было. Вы же знаете, насколько я осторожен, когда еду.

Каждый раз один и тот же вопрос — и каждый раз один и тот же ответ, но прораб ни разу не пропустил это мимо ушей. Это было одной из причин, почему он так долго держался на этом деле. Утилизация трупов. В кругах его называли **гиеной**. Те, кто хотел скрыть убийство или смерть, связывались с прорабом.

Если нет тела — нет и наказания за убийство. Прораб тщательно прятал трупы. За всё это время никто так и не нашёл ни одного из тех, кого он убрал. Так будет и на этот раз. Он задал бывшему военному ещё несколько вопросов и поднялся с места. Собравшиеся вокруг смотрели на него с надеждой. Он указал на самого младшего и ещё одного человека.

— Ты, и ты. Работайте.

Самый младший усмехнулся, но, поняв, что вторым выбранным оказался Мелкий, нахмурился. Он сам пробился под началом прораба и лишь через несколько месяцев получил право участвовать в такой работе. А этот наглый малец, который ещё требовал плату в пять раз больше, с самого начала попал в дело.

Младший сверлил Мелкого взглядом, полным ненависти. Прошлой ночью он ходил на него с налётом, но тот не спал — и всё сорвалось. Никто не знал, что он собирается напасть, так что у этого парня было чертовски хорошее чутьё. Именно поэтому он его и бесил. В этом парне было что-то неприятное. И то, что он молчит, и то, что даже теперь, когда уже понял, чем они занимаются, ни капли не удивлён — всё это раздражало.

Но сейчас главное — работа. Младший, будто глядя на добычу, приблизился к трупу и первым делом принялся обыскивать его одежду. Забирать вещи с тела — привилегия того, кто выполняет работу. Если повезёт, можно урвать что-то стоящее. Младший сразу проверил часы. Сверкнуло золото. Он грубо стянул их с запястья мёртвого. Но даже не глядя на свет, выругался. Блядь, подделка! Одет в дорогой костюм для гольфа, думал, что мужик при деньгах, а часы — фальшивка.

Если первая вещь оказалась подделкой, то обычно и всё остальное — тоже. И так ясно, кем был этот тип. Те, кто носит подделку и прикидывается богатым — все мошенники. Младший продолжал голыми руками шарить по застывшему телу. Добычи почти не было. Всё, что нашёл — несколько купюр в бумажнике, одна авторучка в кармане да два талона на еду из заднего кармана.

Младший мельком глянул на бывшего военного, который уходил вслед за прорабом. Неужели тот уже успел что-то стащить? Существовало неписаное правило: вещи с трупа забирает тот, кто последним занимается утилизацией. Однако в последнее время трупы, которые привозил этот бывший военный, уже несколько раз оказывались "пустышками". Подозрения были, но он был самым младшим в этом деле, поэтому не мог высказать претензий.

Блядь, этот вояка. Поднявшись с места, прихватив лишь фальшивые часы, он вдруг вспомнил, что у него есть напарник. Мелкий стоял неподвижно и смотрел на лицо трупа. Лицо было размозжено — видимо, удар тупым предметом, — всё залито кровью. Кости вдавлены, один глаз вылез из орбиты.

— Чего? Любовница, что ли, которую ты трахал?

Когда младший издевательски усмехнулся, Мелкий поднял голову. Он даже на такие слова никак не отреагировал. Ах, эти его бесящие глаза. Когда-нибудь надо и их вырвать, как у этого трупа.

— Смотри и делай, как я. С первого же раза попал на работу — везучий же ты ублюдок.

Младший добавил ещё и ругательство, а затем взял инструмент и приступил к разделке тела. Руки, ноги, шея, туловище — всё было отрезано по очереди. Труп превратился в бесформенную массу, как куски мяса в мясной лавке.

— Соломинка! — громко крикнул младший.

Соломинка притащил большой механизм. Младший кивком указал Мелкому на то, что сам уже подготовил.

— Мельчи.

Зажужжала машина, и через некоторое время Мелкий нагнулся и поднял расчленённые части. Через несколько часов, уже на рассвете, работали только Соломинка и Мелкий. Младший лишь курил и давал им указания. Соломинка заново красил запачканные кровью пол и стены, а Мелкий смешивал измельчённые останки с цементом. Тело должно было стать частью здания.

— Знаешь, раньше, когда я работал на стройке, меня просто распирало от злости. Как бы я ни старался, я знал, что никогда не ступлю ногой в здания, которые сам построил. Таким, как я, даже после смерти не жить в таких местах, а какие-то ублюдки потом спокойно заходят и живут там в роскоши, пользуясь тем, что я возвёл своим потом и кровью. Мир был дерьмом. Я работал, чтобы выжить, но ненавидел эту жизнь до такой степени, что не мог терпеть. А сейчас — совсем другое дело. Я всё ещё на дне, но теперь каждый день работы приносит мне удовольствие. Интересно, как будут гордиться эти богатые ублюдки, когда здание достроят и въедут туда? Как будут важничать, что живут в таком шикарном месте? И даже не узнают, что их дом построен на человеческих костях. Кхы-кхы-кхы.

Младший засмеялся и надолго замолчал.

— Когда работаю, меня постоянно смех разбирает, просто не могу удержаться. Ах, блядь, до чего же приятно. Живут себе в местах, которым другие завидуют, а сами спят, жрут и срут на перемолотых трупах — вот же умора!

Он ещё долго смеялся, а потом, увидев, что уже рассветает, зевнул — видно, хотелось спать.

— Эй, Мелкий.

Младший окликнул его, но тот не ответил и продолжал заниматься своим делом. Мелкий проигнорировал его, однако младший не обиделся и продолжил ухмыляться.

— И не думай, что из-за ночной работы сможешь прогулять утреннюю смену на стройке. Санта на тебя зуб имеет, так что тебе лучше пахать до изнеможения. И не думай, что в этом здании только трупы со стороны. Мы не только чужих убирали. Когда тот, с кем ты только что вместе хохотал и резал тело, вдруг сам появляется перед тобой в виде трупа — это уже никого не удивляет.

Младший развернулся и бросил на прощание последнее предупреждение:

— Ах да, сегодня ночью я подготовлюсь как следует и зайду к тебе, так что жди.

Он ушёл, и на рабочем месте остались только двое. Мелкий закончил свою часть первым. Он прислонился к стене и стал наблюдать, как работает Соломинка, а затем спросил:

— Зачем вы мне помогли?

Рука Соломинки на мгновение дрогнула, но он снова принялся за работу. Спустя некоторое время, когда Мелкий развернулся и уже собрался уходить, до него донёсся тихий голос, бормочущий, как и в прошлый раз:

— Меня не трогай.

Мелкий обернулся и посмотрел на него, но переспрашивать не стал. Он развернулся и медленно, шаг за шагом, начал идти. Он шёл с усилием, словно смакуя каждое движение, — в то время как под серым полом были скрыты плоть и кровь.

—

— Похоже, прорабу приглянулся Мелкий.

— Похоже, прорабу приглянулся Мелкий, — сказал бывший военный с ноткой беспокойства.

Но услышав следующий ответ, нахмурился.

— Мне он тоже нравится.

Санта усмехнулся, глядя на недовольного бывшего военного.

— Но вряд ли прорабу.

— Да ну, не говорите. Он же с самого начала доверил ему разделку.

— Да, вместе с Соломинкой.

С Соломинкой? Соломинка же всегда отвечал только за уборку и обработку... А? Бывший военный только теперь кое-что понял.

— То есть он специально поставил его с Соломинкой?

— Не знаю, — уклончиво ответил Санта и задал другой вопрос.

— Младший всё ещё издевается над Мелким?

— Да. Не надоедает же ему — уже второй месяц, по два-три раза в неделю устраивает налёты. Иногда даже каждый день ходит. Ну, он каждый раз обламывается и возвращается побитым, так что у него, наверное, уже принцип... — бывший военный задумался. — А что, есть какие-то проблемы?

— А ты уверен, что это именно младший издевается над Мелким?

— В смысле?

— Просто мне кажется, что это Мелкий скорее позволяет младшему себя донимать.

Санта снова усмехнулся.

— Возможно, и так. Но это не то же самое, что просто терпеть, имея силу. У Мелкого пока нет своих среди нас. Если он полностью раздавит младшего, то этим заденет и нас, стоящих за ним, так что ему приходится отбиваться ровно настолько, чтобы не переходить черту. Как бы хорошо он ни дрался и каким бы беспощадным ни был, против всех нас он не выстоит.

— А если кто-то из нас встанет на его сторону, тогда младший будет полностью раздавлен?

— А ты бы стал на его сторону?

— Ну что вы. Он мне не нравится.

— Почему?

— Просто... он какой-то не к месту здесь.

Бывший военный собрался с мыслями и добавил:

— Я не про поведение или манеру говорить. Здесь, в этом месте, собираются всякие — люди, которые уже дошли до ручки и приходят только ради денег. Мне даже не интересно, тратил ли он раньше деньги направо и налево. Но у всех, кто здесь собрался, есть отчаяние. Какой бы жизнерадостный ублюдок ни попался, он всё равно знает, что мир — дерьмо, и в нём есть часть, которая отчаялась. А Мелкий — странный. Он будто робот какой-то. Говорит, что ему нужны деньги на больничные расходы для матери, но не выглядит отчаявшимся. Он и сам не хотел идти под начало прораба, но недовольства не показывает, хотя и не радуется работе, как младший. Просто интересно, откуда вообще взялся такой тип.

— Может, он на удивление прост — ему просто нужно зарабатывать деньги, и всё.

Услышав вывод Санты, бывший военный почесал подбородок с видом: «Ну, может быть».

— В сложных вопросах ответ чаще всего оказывается простым. Может, Мелкий и правда просто никто.

Но прораб ни за что не будет думать так просто. Если он начнёт зацикливаться на мысли, что Мелкий может быть как-то связан с Соломинкой, то будет думать о нём всё больше и больше. Санта решил, что сейчас, возможно, представился шанс. Он работал под началом прораба уже одиннадцать лет. Он знал, сколько денег тот зарабатывает.

Прораб всегда ходил в стройке в потрёпанной одежде и ел дешёвую еду, но на самом деле был богаче всех. А он сам, проработавший под ним больше десяти лет, до сих пор не имел собственного жилья, перебивался на стройках и убирал трупы.

Раньше он слишком боялся прораба, поэтому не возмущался тем, что тот забирает все деньги себе. В конце концов, он сам был никому не нужным отбросом, и ему хватало крыши над головой и еды. Он был благодарен даже за то, что встретил прораба, стал его правой рукой и получил возможность командовать другими.

Прораб был для него идеальным начальником. Но когда появился Соломинка, иллюзия идеального главы дала трещину. Чем больше прораб обращал внимание на Соломинку, тем сильнее казалось, что он пытается скрыть свою слабость. Что-то, чего не знал Соломинка, остро нацеливалось на прораба. И чем чувствительнее он реагировал на Соломинку, тем смешнее это выглядело.

И тогда появилось недовольство. Почему все деньги забирает один прораб? Сам он ничего не делал — только принимал звонки, раздавал поручения и получал прибыль. Быть "гиеной", утилизирующей трупы, он мог бы и сам. В ту ночь Санта зашёл в контейнер, где жили двое. Соломинка, лежавший на кровати, при виде его вскочил от неожиданности.

Раньше его выгнали из общежития из-за сильного запаха, и он спал где попало на стройке, но, когда появился Мелкий, прораб специально поселил их вместе. Санта чувствовал, что Соломинка может быть ножом, направленным на прораба, но нож был тупым. От Соломинки ничего нельзя было добиться, сколько ни пытайся — хоть годами. Он уже махнул на него рукой, решив, что тот бесполезен, но теперь, когда рядом оказался Мелкий, всё могло измениться.

— Соломинка, есть сигареты?

Соломинка быстро достал из кармана помятую пачку и протянул ему. Санта посмотрел на пачку и снова задал тот же вопрос.

— Я спросил, есть ли сигареты.

Соломинка помедлил, пробормотал, что сходит купит, и вышел наружу. За несколько лет «воспитания» он научился быстро читать ситуацию. Как только он исчез, Санта подошёл к лежащему Мелкому. Он сел на соседнюю кровать, и Мелкий открыл глаза и посмотрел на него снизу-вверх.

— Говорят, младший продолжает тебя доставать?

Мелкий, не желавший отвечать, снова закрыл глаза. Санта в какой-то степени согласился с бывшим военным. Этот парень действительно был похож на робота.

— Дело не в драках, а в том, что ты не можешь нормально спать, верно? Младший ведь и хочет тебя измотать — не давать спать. Говорят, ты каждую ночь не смыкаешь глаз, ожидая его налёта?

Ответа по-прежнему не было. Санта не обратил внимания и продолжил:

— С завтрашнего дня сможешь спать спокойно.

С этими словами он встал. И тут их взгляды встретились — Мелкий открыл глаза.

— Чего ты хочешь?

— Ничего такого. Просто хочу, чтобы ты ладил с Соломинкой.

Можно было бы удивиться, зачем ему это, но Мелкий, похоже, не придал значения — он снова закрыл глаза. Казалось, он тут же заснул — даже когда Санта посмотрел на него, тот не шелохнулся. Глядя на его закрытые глаза, Санта вдруг осознал, что этот парень на самом деле ещё очень молод. Сколько бы ему ни дать — от силы двадцать с небольшим.

Если бы у него был сын, то был бы как раз такого возраста. А может, у него и правда где-то есть сын. Одна из женщин, с которыми он гулял в молодости, возможно, родила ребёнка. В молодости Санта был довольно видным мужчиной. Но он никогда не думал о том, что у него может быть сын, — а теперь, глядя на Мелкого, вдруг вспомнил об этом. Хотя Мелкий совсем не был на него похож.

**Шорох.**

Он обернулся на звук — Соломинка стоял в дверях с новой пачкой сигарет в руке.

— Слушай, у тебя ведь есть сын?

Соломинка моргнул, затем отвёл взгляд. Послышалось невнятное бормотание: «Да».

— Сколько ему сейчас?

— Семнадцать.

— Как раз возраст, когда отец нужен.

— ...

— Глядя на этого парня, он тебе сына не напоминает?

Соломинка уставился в пол, потом покачал головой. «Нет... не напоминает», — снова пробормотал он. Похоже, он боялся, что если заговорит о семье, то Санта может навредить им. Санта усмехнулся про себя. Вот поэтому те, у кого есть семья, всю жизнь ходят на поводу. Даже если та семья уже давно забыла об их существовании.

— Присматривай за этим парнем. Понял?

Он хлопнул Соломинку по плечу, забрал у него из рук сигареты и вышел.

—

Прораб считал своими настоящими подчинёнными только четверых. Остальные были расходным материалом, который можно было заменить в любой момент. Просто потому, что кто-то попадался ему на глаза и получал работу по утилизации трупов, это ещё не означало, что он завоевал доверие прораба. Чтобы получить доверие, нужно было пройти испытание.

Многие здесь выбывали. А на следующий день они бесследно исчезали. Вещи оставались на месте, а человека не было. Через две недели после того, как Мелкий присоединился к работе по утилизации, один из парней, который постоянно тусовался с младшим, оказался на испытании. Если пройдёт — сможет получать неплохой доход.

На этот раз из фургона вышел Санта, неся в руках человека, упакованного в полиэтиленовый мешок. Отличие было лишь в том, что мешок, который он небрежно бросил на землю, зашевелился. Когда Санта расстегнул молнию, оттуда выглянули живые глаза. В них читались отчаяние и ужас — они дрожали, оглядываясь по сторонам. Мужчина лет тридцати, казалось, вот-вот закричит, но рот его был заклеен скотчем. Вместо этого он дёргался, пытаясь освободиться от крепко стягивающих его верёвок.

— Разве вы не должны были его оглушить? — с ужасом спросил парень, который должен был проходить испытание.

— Оглушил. Но он очнулся уже по пути.

— Тогда надо оглушить снова.

— Зачем? Ты его просто прикончишь — и всё.

— ...

Парень, которого испытывали, плотно сжал губы и уставился на мужчину. Тот, видимо, понял, что происходит, и его глаза беззвучно молили о пощаде. Его, наверное, схватили во сне — он был лишь в нижнем белье, но никто не обращал на это внимания. Человек в мешке для них уже не был человеком.

— Ммм... Ммм... Ммм! — мужчина тяжело дышал и изо всех сил пытался издавать звуки.

Прораб, поморщившись от шума, взглянул на него и отдал приказ парню:

— Начинай.

Тот сглотнул, поднял одной рукой тяжёлый гидравлический ножницы для резки арматуры и шагнул вперёд. Он собирался ударить ими по голове и убить. Но встретившись взглядом с молящимся, плачущим мужчиной, не смог поднять руку. Он колебался какое-то время, затем, словно приняв решение, сжал лицо и снова двинулся вперёд. В этот момент Санта насмешливо открыл рот.

— У этого мужика двое маленьких детей, — сказал Санта. — Я видел их фото. Глаза у них такие же, как у отца. Очень милые.

Парень, проходивший испытание, с тревогой обернулся. Санта пожал плечами.

— Думал, тебе будет интересно. Разве ты не хочешь знать, кого собираешься убить?

— Не нужно...

— Этот мужчина занимается благотворительностью, дружелюбен с друзьями и соседями, по выходным ходит в церковь. Очень добропорядочный и обычный отец и муж. У него нет никаких причин умирать.

— К-каких ещё причин... Раз он здесь...

— Его жена изменила ему. А тот, с кем она изменила, — настоящая мразь. Когда он понял, что жена собирается вернуться к мужу, он решил убить его. Сам он не осмелился бы, но такие ублюдки считают, что раз они не убивали своими руками, то и вины нет. Он будет притворяться, что утешает безутешную вдову, и через несколько лет снова заполучит женщину. Заявит о пропаже, подождёт пару лет, оформит смерть — и вдова получит наследство. Так что дело выгодное. Причина, по которой этот мужчина должен умереть, всего одна: он слишком добр, чтобы что-то заподозрить.

Лицо парня окаменело.

— Убей с одного раза. Если ударишь неумело, только продлишь страдания этого доброго человека, — Санта подтолкнул его в плечо. Всего лишь слегка, но парень пошатнулся и сделал большой шаг в сторону. Он огляделся. Все ждали, что он убьёт этого человека. Только так можно было войти в круг прораба. Он собрался с духом, встал на колени рядом с мужчиной и поднял обе руки вверх.

В этот момент мужчина покачал головой. Всего лишь лёгкое дрожащее движение, но глаза парня широко раскрылись.

— Ну что, не можешь?

В голосе прораба послышалось раздражение. Парень, проходивший испытание, крепко зажмурился и изо всех сил обрушил ножницы вниз. На его закрытое лицо брызнула горячая кровь. Он ударил ещё три раза. А затем, словно обезумев, отшатнулся и выпустил инструмент из рук.

**Тук.**

Оборудование упало на землю. Но парень не смотрел вперёд. Он отвернулся, тяжело и прерывисто дыша. Всё, конец...

— Эй, он ещё жив.

Что? Он в ужасе обернулся и увидел лицо мужчины, залитое кровью. Нос был вдавлен, из головы хлестала кровь, но глаза всё ещё были открыты. И их взгляды встретились.

**Топ-топ-топ.**

Он попятился назад. Санта поднял упавший инструмент и протянул ему.

— Кончай его.

— Я... я не могу. Х-хнык... Я не могу.

Парень всхлипывал, повернувшись спиной к мужчине. Он не мог смотреть на его грудь, всё ещё вздымающуюся от дыхания. Не мог стереть из памяти взгляд этих глаз, продолжавших смотреть на него.

— Прораб.

Санта посмотрел на прораба. Тот перевёл взгляд на младшего, который порекомендовал этого парня. Младший, исказив лицо, сверлил испытуемого злобным взглядом.

— Кончай ты.

По приказу прораба младший шагнул вперёд и взял инструмент из рук Санты. Он развернулся к мужчине, но прораб остановил его:

— Не того.

Младший вздрогнул и напряжённо посмотрел на прораба.

— Раз ты его рекомендовал, ты и разбирайся.

Младший, с дрожащими глазами, опустил взгляд вниз, затем развернулся и направился к парню, который всё ещё сидел на земле. Тот, запоздало почувствовав неладное, поднял заплаканные глаза, но было уже поздно. Младший быстро подошёл и с силой обрушил инструмент на его голову.

**БАХ!**

Парень рухнул, но младший навалился на него сверху и нанёс ещё несколько ударов. Спустя мгновение он тяжело дыша поднялся. Тогда прораб отдал приказ другому:

— С мужчиной покончи ты.

Все, следуя за его взглядом, уставились на Мелкого. Тот стоял на краю, безучастно наблюдая за происходящим, и, получив указание, перевёл взгляд на мужчину. Тот едва дышал, из горла вырывались стоны от боли. Потеряв много крови, он скоро должен был умереть, но прораб хотел, чтобы всё кончилось немедленно. Мелкий подошёл к мужчине. На пути его сверлил взглядом младший, но Санта приказал:

— Дай инструмент ему.

Младший с недовольным лицом протянул инструмент. Однако Мелкий отказался:

— Не нужно.

Сказав это, он опустился на одно колено рядом с мужчиной. Он снял с себя рубашку, взял её в одну руку, а другой приподнял его окровавленную голову. Затем накрыл лицо мужчины рубашкой и нажал. Движения были медленными и осторожными. Он давил с усилием, глядя прямо в глаза мужчины. Тот несколько раз содрогнулся всем телом.

И глаза, которые смотрели на Мелкого, затуманились и медленно закрылись. Наблюдавшие за этим ощутили странное чувство. Этот парень только что убил человека, но его действия казались противоположными этому — будто он провожал того к последнему покою, словно святой. Но было и кое-что, что вызывало ещё большее отвращение. Поднявшись, он медленно обвёл взглядом всех присутствующих, словно запоминая каждое лицо. А затем улыбнулся. Что с этим парнем?

— Эй, ты чего улыбаешься?

— Благодарен.

Он дал неожиданный ответ. Младший, весь в крови, выступил вперёд.

— Блядь, хочешь, чтобы я сделал тебя ещё более благодарным?

Он угрожающе поднял инструмент, но Санта остановил его сбоку: «Хватит». Младший злобно глянул на Санту и отступил. Однако, проходя мимо Мелкого, не забыл бросить предупреждение:

— Приятных снов. Чтобы было интереснее наведаться.

—

Шёл пятьдесят пятый день, как Соломинка и Мелкий жили в одном контейнере. Зной в пустыне был всё таким же, но ночью дул прохладный ветер. Уже одно это делало мир более сносным. Строительство сильно продвинулось — казалось, его закончат до конца года.

Он уже привязался к этому месту, но в следующем году все вместе с прорабом переберутся на другую стройку. Для Соломинки переезды были привычным делом. Иногда, когда не было работы, они останавливались на мусорной свалке, принадлежащей прорабу, но надолго там не задерживались.

Прораб не любил свою свалку. Заброшенная земля, где даже не утилизировали отходы, была завалена горами гниющего мусора. Но Соломинке это место нравилось больше всего. Он считал, что оно больше всего подходит таким, как они.

— Меня не трогай, — произнёс Соломинка в темноте.

То же самое внезапное заявление, что и в первый день их совместного проживания, повторилось снова. Тот, кому оно предназначалось, уже давно лежал на кровати, но Соломинке это было безразлично. Спустя некоторое время Мелкий приподнялся.

— Сколько лет ты занимаешься этим делом? — спросил Мелкий.

— Четыре, — ответил Соломинка, опустив взгляд, словно размышляя, и добавил: — Я никогда не проходил это испытание. Я не убивал людей. Но чтобы выжить в этой группе, через это нужно пройти обязательно. А я не смог. Поэтому… я стал никчёмным существом, которому даже испытание не дают.

Он впервые высказал вслух то, о чём никогда никому не рассказывал.

— Почему ты не уйдёшь?

— Не могу. И ты тоже.

— Я спрашиваю, почему ты сам не уходишь?

— Я же сказал: они меня не отпускают…

— Это их причины. А почему ты соглашаешься оставаться никчёмным?

Спустя долгое время из его уст донёсся едва слышный шёпот:

— Чтобы отомстить.

Соломинка не стал проверять, услышал ли его Мелкий.

— А ты зачем сюда пришёл?

Он не ожидал услышать ответ. Но, вопреки ожиданиям, ответ прозвучал. И был он несколько непонятным.

— Чтобы хоть раз поплакать о чьей-то смерти.

Соломинка переварил его слова, а затем снова повторил ту же фразу:

— Меня не трогай.

— Не понимаю, о чём вы говорите.

— Неважно. Просто запомни, что я сказал.

— Какие у вас отношения с прорабом?

Соломинка выдержал паузу, прежде чем ответить. Услышав ответ, Мелкий некоторое время молча смотрел на него, а затем снова лёг на кровать. И между прочим спросил:

— Какое сегодня число?

— Не знаю. Но с тех пор, как ты пришёл, прошло восемьдесят пять дней.

—

Санта получил визит от Мелкого через три дня. Парень, который никогда не проявлял интереса, хотя Санта не раз ему помогал, вдруг появился сам. Санта удивился, но в то же время почувствовал ожидание. Этот парень был неглуп — он наверняка понимал, что значит прийти к нему.

— Какие-то проблемы?

— Соломинка заговорил.

Санта изо всех сил старался сохранить невозмутимую улыбку.

— Да? И что же он сказал?

— Прораб.

Мелкий бросил лишь одно слово и замолчал. Санта понимал, что тот его прощупывает, но не выдержал любопытства и спросил первым:

— Что — прораб?

— Разве не нужно сначала сообщить прорабу?

Ну и паршивец. Санта с трудом удерживал улыбку.

— Это то, что нужно сначала сообщить прорабу?

— Это не то, что нужно сначала сообщать вам.

Раз уж этот парень зашёл так далеко, значит, у него точно, что-то есть. Санта на мгновение задумался — не ловушка ли это, но Мелкий пока не был ни на чьей стороне, и ему не было смысла подкидывать приманку именно ему.

— Сколько хочешь?

— Сумму, которую вы сейчас не можете дать.

— ...

— Но и прораб никогда не даст её.

Санта уловил намёк. Не сейчас, но, если он займёт место прораба — тогда сможет. Его охватило волнение. Если так, то козырь Мелкого может оказаться достаточно большим, чтобы поднять его на эту позицию. Парень сейчас проверяет, хватит ли у него смелости этим козырем воспользоваться. Наглец. Однако злости не было — волнение уже окутало его сознание. Но он всё ещё был осторожен.

— Ты хочешь, чтобы я попросил прораба?

— Давай прекратим это взаимное прощупывание. Если ты трус — я просто найду кого-то другого.

Ха-ха, трус. Санта громко рассмеялся, а затем пристально посмотрел на собеседника:

— Покажи свой козырь. Не думай, что я стану плясать под твою дудку, если ты размахиваешь пустышкой.

— Прораб никогда не сможет убить Соломинку.

— Почему?

— Этого я не могу сказать. Ты ведь ещё ничего не пообещал.

— ……

— Соломинкой можно раскачать прораба. Будет забавно смотреть, как он мечется, словно увидел привидение.

Сказанные бесстрастным лицом слова почему-то глубоко засели в ушах. Когда Санта задумался, послышался лёгкий голос:

— Забудем, что я говорил.

— Постой.

Санта окликнул его, когда тот уже собрался уходить.

— Если ты сделаешь дело как надо, я дам тебе вдвое больше той суммы, которую ты хочешь.

— Мне нужно кое-что более надёжное.

Что? На вопрос Санты Мелкий коротко ответил:

— Оружие. Прораба.

Оружие прораба. Сложно, но не невозможно. Но если я отдам его тебе, а ты используешь против меня?

— Сначала расскажи план. Ты ведь пришёл не без плана?

Мелкий, словно оценивая собеседника, посмотрел на него и заговорил. План был простым. Но Санте он пришёлся по душе. Волнение захлестнуло остатки рассудка.

— Хорошо. Когда начнём?

— Как только ты приготовишь то, что нужно.

Мелкий ответил и развернулся. Санта пытался сдерживать свои эмоции. Как только дело будет сделано, он избавится от этого парня. Но прежде чем это произойдёт, он не может позволить себе проиграть — нужна уверенность.

— Если предашь — умрёшь.

Мелкий мельком оглянулся.

— Ты тоже. Если хоть слово проболтаешь обо мне — убью.

—

Управляющему последние несколько месяцев казались адом. После того как несколько месяцев назад он чуть не погиб от рук прораба, ему стало невыносимо трудно появляться на стройке. Тот страх въелся в него, как травма — стоило кому-то встать перед ним с инструментом в руках, как его прошибало холодным потом и подступала тошнота.

Он подавал заявку на перевод в головной офис, но уже несколько месяцев не получал ответа. Строительство почти закончилось, и в главном управлении, видимо, не собирались ничего менять. Однако оставшееся время тянулось для него невыносимо медленно. Даже если осталось намного меньше, чем уже было пережито, дышать с каждым днём становилось всё тяжелее.

В этот день он кое-как обошёл объект и заперся в своём кабинете, как вдруг раздался стук. «Войдите», — ответил он и поднял глаза — дыхание перехватило. Вошедшим оказалась правая рука прораба. Тот, кого все называли Сантой. Управляющий вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

— Ч-что вам нужно?

— Решил проверить, как вы.

— В-в каком смысле?

— Говорят, вы в последнее время часто ошибаетесь и выглядите неважно.

— Я? Нет, я в порядке. Со мной всё хорошо.

— Из-за прораба?

Управляющий вздрогнул и резко замотал головой.

— Нет. С чего бы мне из-за прораба… Я в полном порядке.

— Прошу прощения. Позвольте мне извиниться вместо него.

Управляющий, который до этого отчаянно отрицал, замер от удивления. Прощения?

— С чего бы вам...

Но тут же покачал головой. Нет, это, возможно, проверка. Они послали правую руку, чтобы выведать, что он говорит о прорабе. Возможно, это ловушка. Он слышал ужасные слухи о прорабе. Большинство считали их страшилками, но управляющий теперь верил, что такое возможно.

— Это и моя вина, что я не остановил прораба. Я сожалею, что знал, как он теряет рассудок, но не вмешался. Я не думал, что дело зайдёт так далеко.

— Что значит «так далеко»?

— Могу ли я вам доверять?

— Что?

— Речь пойдёт о прорабе — и ничего хорошего.

Тогда не говорите. Управляющий хотел отказаться, но Санта заговорил первым:

— Впрочем, неважно, узнаешь ты об этом после дела или сейчас.

— О каком деле?

Санта сделал вид, что задумался, потянул время и сказал:

— В последнее время состояние прораба плохое. Он всегда был жестоким, но раньше хотя бы своих не трогал, а теперь совсем с ума сошёл. Сегодня он бегал с ножом, крича, что убьёт парня, который работал с ним несколько лет.

Управляющий сглотнул и снова вцепился в подлокотники кресла.

— И-и что же?

— Я спрятал его. Отдал приказ новичку, который пришёл всего несколько месяцев назад, приглядеть за ним и вывезти со стройки... Если прораб узнает об этом, он попытается убить и меня.

— Вам не нужно бежать?

— Если я сбегу, погибнут другие. Я должен решить это своими руками.

— Как вы собираетесь это сделать?

— Помоги мне.

Управляющий испуганно отшатнулся и первым делом покачал головой.

— Я не хочу ни во что вмешиваться. Оставьте меня в стороне.

— Именно это я и прошу. Просто ничего не делай. Что бы ни случилось на стройке впредь — ты ничего не знаешь, и начальству докладывай, что ничего не происходило.

— ...

— Тебе нужно всего лишь это. Что бы ты ни слышал, что бы ни видел — всё как обычно.

Управляющий всё ещё молчал, но Санта улыбнулся так, будто уже получил ответ.

— Если ты так сделаешь, я остановлю безумие прораба.

— ...Хорошо. Я ничего не знаю.

Управляющий впервые кивнул. А затем, когда Санта уже собирался уходить, добавил с беспокойством в голосе:

— Будьте осторожны.

**Щёлк.** Закрыв за собой дверь кабинета, Санта позволил сдерживаемой усмешке скользнуть по губам. Он следовал совету Мелкого — и дело пошло легко.

«Управляющий сильно напуган. Если надавить слишком сильно, он может вообще уволиться. Лучше иметь дело с нынешним управляющим, чем уговаривать нового. Пойди извинись и склони его на свою сторону. Если притворишься героем — он кивнёт.»

Раз уж он управляющий, то, если что-то случится, этот идиот сам разберётся с компанией. Теперь осталось по-настоящему разбудить в прорабе бешенство.

—

Первым, кто сообщил новость прорабу, был младший.

— Соломинка исчез?

— Да. И Мелкий тоже.

Младший выделил Мелкого, но в ушах прораба звучал только Соломинка.

— Когда пропал Соломинка? Может, он забился в какой-нибудь угол и спит? Он же всегда спит где попало.

— С тех пор, как он стал жить в одном контейнере с Мелким, он ни разу не ночевал на улице.

— Ни разу?

— Да.

— Ты говорил, что ни разу не слышал, чтобы они разговаривали? Когда я приказывал тебе следить снаружи во время твоих налётов — ты делал как велено?

Младший кивнул.

— Конечно. Даже в ночи, когда я не нападал, я каждый день ходил и наблюдал, но ни разу не слышал, чтобы они говорили друг с другом. Но...

— Но?

Младший колебался, поглядывая на прораба.

— Говори быстрее.

— Несколько дней назад я слышал, что Мелкий ходил к Санте.

— Немедленно приведи Санту.

— Санта сейчас на завершающих работах...

— Я сказал, приведи Санту!

Младший впервые видел, чтобы прораб так кричал, — он испуганно выбежал. Когда он ушёл, прораб встал с места и заметался, словно в тревоге. Он слишком долго вёл себя тихо и ослабил бдительность. Даже когда он поселил Мелкого с Соломинкой, тот не подал никаких признаков, и прораб забыл об этом. А ведь он должен был постоянно следить за Соломинкой.

Изначально тот факт, что Соломинка пришёл именно к нему, уже означал, что у него были какие-то планы. Чёрт, надо было избавиться от него ещё тогда. Соломинка вёл себя так, будто ничего не помнит, — и прораб полностью попался. Блядь, нужно скорее найти этого ублюдка. Разорвать его на куски...

— Вы сказали, Соломинка и Мелкий исчезли?

**БАМ!**

Предмет, брошенный прорабом, пролетел мимо головы Санты и ударился о дверь. Санта едва успел пригнуться, но, увидев нож в руке прораба, сделал шаг назад.

— О чём ты говорил с Мелким?

— Что вы имеете в виду...

— Даже не думай нести чушь. Я знаю, что Мелкий приходил к тебе несколько дней назад. Что он тебе сказал?

— Возможно, Мелкий сбежал вместе с Соломинкой? Ах!

**ТХУК.**

Нож, сорвавшийся с руки прораба, вонзился в дверь.

— Я спрашиваю, что сказал этот мелкий ублюдок!

— Он спрашивал о мести.

Прораб, тяжело дыша, замер.

— …Мести?

— Он сказал, что кто-то готовит месть, и, возможно, искры долетят до меня, так что мне стоит быть осторожным. Я подумал, что это пустяки, и не придал значения…

— Месть? Кто?

— Он не уточнил. Теперь, вспоминая, раз Мелкий жил в одном контейнере с Соломинкой, возможно, это сказал Соломинка, но тогда я об этом не подумал.

Санта, следя за реакцией прораба, затараторил заранее заготовленные оправдания. Прораб, который только что метался, вдруг остановился, будто у него выключили рубильник. Санта уже хотел осторожно спросить, всё ли в порядке, как тот медленно шевельнул губами:

— Ха-ха… Месть, говоришь? Этот ублюдок — мне? Он посмеет — мне?!

**БАМ!**

Прораб швырнул телефон на пол. Ему этого показалось мало — он начал хватать и крушить всё, до чего мог дотянуться.

**БАХ! ДЗЫНЬ!**

Санта пригибался, чтобы не попасть под летящие предметы, и в то же время краешком губ улыбнулся. Теперь он окончательно поверил Мелкому, которому прежде верил лишь наполовину. Тот не блефовал. Одно лишь слово «месть» вызвало у прораба такую реакцию. Санта был уверен — прораб сделает именно то, что он задумал.

— Вы в порядке?

— Как этот ублюдок посмеет мстить мне? Что этот нищий может мне сделать?

Санта на мгновение заколебался, прежде чем ответить. Сработает ли это?

— Не знаю, но перед тем, как они исчезли, я видел, как Мелкий странно себя вёл на стройке.

— Что он делал?

— Ходил по уже завершённым участкам, рассматривал пол, стучал по стенам... И, если подумать, все эти места были там, где Соломинка проводил утилизацию.

— Что этот мелкий ублюдок искал там?

— Не знаю. Вряд ли целые трупы.

Прораб снова замолчал. Санте стало действительно любопытно. Какие отношения связывают Соломинку и прораба? Знает ли Соломинка секрет прораба? Может, у него есть доказательства какого-то ужасного преступления, которое прораб совершил в прошлом? Если так, то это объясняло бы поведение прораба все эти годы — он просто наблюдал, а при слове «месть» так бурно реагировал.

— Куда вы?

Санта спросил у прораба, который вышел, держа в руках большую кувалду. Но тот лишь коротко приказал с угрожающим лицом:

— Приведи всех.

Через несколько часов управляющий, услышав новости, прибежал на объект запыхавшись. Он не мог закрыть рот от того, что происходило у него на глазах. Прораб и рабочие с большими кувалдами крушили полы и стены уже почти достроенного здания.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! Эй, вы что делаете?!

Управляющий вбежал на площадку. Но не прошёл и нескольких шагов, как остановился. Прораб поднял глаза и тихо произнёс:

— Проваливай.

— Послушайте, если есть проблемы со строительством, вы должны были сначала сказать мне...

— Я сказал — проваливай!

Управляющий вздрогнул от окрика и попятился. Ему показалось, что кувалда в руке прораба может направиться на него. Он знал, что все вокруг смотрят на него, но не мог больше вмешиваться. Когда управляющий отступил, прораб снова принялся крушить. Чисто отделанные стены и полы трескались под его ударами, разлетались осколки. Он рылся в обломках, словно что-то искал, затем переходил к другому месту и снова опускал кувалду.

**БУМ! БУМ! БУМ!**

Он молотил как безумный, не показывая признаков усталости. Управляющий вспомнил слова Санты, сказанные утром. Он и правда сошёл с ума. Настоящее безумие. Надо срочно сообщить в компанию... Но тут его посетила мысль: а что, если сделать вид, что ничего не происходит, как советовал Санта?

Даже если он свяжется с компанией сейчас — строительство почти завершено, прорабу просто сделают выговор и оставят доделывать работу. Но если прораб продолжит крушить объект ещё несколько дней? Компания не останется безучастной. Единственный способ дать по рукам прорабу — заставить сработать механизмы власти. Да, пусть пройдёт ещё несколько дней.

Он решил отправить в компанию лишь общее письмо, без подробностей. В любом случае, пока не случится ничего серьёзного, там просто отмахнутся и велят разбираться на месте. Управляющий уже мысленно строил планы, когда развернулся и ушёл. Только бы прораб продержался в таком безумии ещё несколько дней — ну хотя бы два.

И три дня спустя прораб, не найдя больше на стройке того, что искал, сам остановился. Но объект уже превратился в руины, и компания, как и хотел управляющий, пришла в ярость. Настолько, что дала понять: больше они не доверят прорабу работу. Однако возникла проблема — прораб исчез. Участок 2-21 был закрыт на несколько дней.

—

Что делает человека слабым? Страх, тревога, беспокойство — подойдёт что угодно. Важно лишь то, насколько сильно они разрастаются. У прораба было одно семя тревоги. Оно было посеяно очень давно, но до четырёх лет назад не давало даже ростка.

Наружу тревога вырвалась из-за Соломинки. Увидев его, прораб внезапно вспомнил то далёкое прошлое, которое хотел похоронить. И с тех пор укоренившаяся и затаившаяся тревога начала расти с пугающей скоростью.

В возрасте около двадцати пяти лет молодой прораб скитался по разным местам, пока не осел в одном маленьком провинциальном городке. Он пришёл туда по зову друга, который сказал, что его боссу нужны люди. Того, кого все называли «старшим братом» (хённим), был мужчина лет пятидесяти с громоздкой фигурой и татуировками по всему телу — байкер. Однако сейчас он был просто местным бандитом, который редко вставал с кресла. Официально он занимался торговлей подержанными автомобилями, но также торговал наркотиками и брался за любые дела, которые приносили деньги. Но у «старшего брата» была особая харизма, которая подавляла людей. Его голос, взгляд, движения — всё заставляло собеседников замирать.

Молодой прораб почти боготворил его. К тому же тот виртуозно метал ножи — словно артист цирка, маленький клинок вонзался в цель со скоростью пули. Два года, проведённые под его началом, прораб не упускал возможности смотреться в зеркало и подражать «старшему брату». Он хотел стать таким, как он. Тот был чрезмерно жесток и агрессивен, но даже это в глазах прораба казалось достоинством.

Ему не хватало такой жестокости. У него не было смелости убивать человека хладнокровно, не моргнув глазом. Но другие не воспринимали жестокость «старшего брата» так же благосклонно, как прораб. Тот без колебаний избавлялся даже от своих людей, и правая рука «старшего брата» затаила глубокую обиду.

Внутри группы участились перешёптывания и тайные встречи. Однажды, когда прораб по поручению «старшего брата» отлучился один, он планировал управиться за пару часов, но по дороге завернул к одной женщине, с которой заигрывал, и задержался до заката. В конце концов, «старший брат» сам сказал, что дело не срочное.

К тому же, когда он уходил, чувствовалось, что тот собирает всех подчинённых для «встряски». Возвращаться рано не имело смысла. Так он и пришёл в автосалон, служивший их штаб-квартирой, когда уже стемнело. Однако там было подозрительно тихо. Он ожидал, что несколько человек будут стоять снаружи и курить, получив нагоняй от «старшего брата», но никого не было.

«Может, все ушли развлекаться без меня?» — проворчал он и попытался открыть дверь.

**Дзынь, дзынь.** Дверь не открывалась, только дребезжала. «Что за чёрт? Реально все ушли пить?» — он обошёл здание в поисках запасного ключа. Когда он вставил ключ и повернул, он всё ещё не ожидал того, что должно было случиться. Не успел он потянуть дверь на себя, как изнутри что-то тяжёлое навалилось на неё, и ему пришлось отступить. Что за...

Глухой удар. Тело человека, прислонившегося к внутренней стороне двери, рухнуло. Бригадир встретил его взгляд. Это был человек, которого он ещё несколько часов назад считал членом семьи, тот, кто шутил с ним. Окровавленные глаза были холодны, как у куклы.

**Ах!** Он судорожно вздохнул и заглянул внутрь. При ярком свете открылась страшная картина. Всё вокруг было залито кровью. И не только это — в коридоре лежали несколько перевёрнутых тел, сложенных друг на друга. Все они были убиты, пытаясь убежать к выходу.

В голове прораба промелькнула мысль: нападение другой группировки. «Старший брат?!» — он шагнул внутрь. Ему хотелось бежать, но ноги дрожали и не слушались. Тела тянулись до самой комнаты «старшего брата». Он зажал рот рукой, сдерживая готовый вырваться крик. «Чёрт, чёрт! Все мертвы?! Что, чёрт возьми, произошло?»

Повторяя про себя один и тот же вопрос сотни раз, он добрался до двери комнаты «старшего брата». Сквозь приоткрытую дверь он увидел тело — правую руку «старшего брата». Тот тоже лежал с открытыми глазами, а в грудь его было воткнуто несколько ножей, торчавших только рукоятками. Прораб, потрясённый тем, что даже он мёртв, попытался выкрикнуть его имя и вбежать в комнату, но имя застряло в горле. Вместо него раздался чужой голос:

— А, да. Ты ведь остался.

За старым столом сидел «старший брат» в своём обычном виде. Единственным отличием было то, что всё тело его было залито кровью, а в руке он сжимал оружие, направленное на прораба.

— С-старший брат...

— Ты один по-настоящему следовал за мной.

Прораб сглотнул. Всё было странно. Зловещее чувство охватило его. Враг не вторгался — всех убил кто-то свой... будто...

— Поэтому я решил оставить тебя напоследок.

**Бум.** Сердце ухнуло вниз. Тело дрожало от страха, начиная с кончиков пальцев. Прораб пробормотал: «П-пощади...» — но слова не вышли. Глядя в глаза «старшего брата», он понял точно: этот человек убил всех. Глаза человека, уничтожившего самых близких, были страшнее всего на свете. Они были томными, спокойными и полными убийственной решимости.

— Меня ужасно бесило, как ты за мной повторял и пялился на меня.

«Старший брат» поднял руку. Прораб едва успел сделать шаг назад. Но на этом всё. Это было всё, что он мог сделать. Что же теперь? Я сейчас умру? Я правда умру? Дыхание перехватило. Те несколько секунд, пока он смотрел, как «старший брат» чуть шевелит рукой с оружием, тянулись, как несколько столетий.

Прораб крепко зажмурился. «Я умру. Это неизбежно». Так прошла секунда, две... Отчаяние перед лицом смерти обрушилось на его сознание, как обрыв. Но сколько бы он ни ждал, дрожа всем телом, — боль так и не пришла.

Он открыл глаза лишь спустя долгое время. Он был жив. «Старший брат» сидел, откинувшись на спинку кресла, с опущенной рукой. В его глазах больше не было убийственного блеска. Прораб стоял, не дыша и дрожа, пока наконец не осознал, что тот умер. Возможно, от ран, полученных в схватке. Причина была не важна.

Когда он пришёл в себя, он уже бежал прочь оттуда. Он бежал, сам не зная сколько, мчался по дорогам, по которым ездили машины. Ему казалось, что мёртвый «старший брат» на самом деле жив, откроет глаза и бросится за ним в погоню. Он остановился, только когда изо рта потекла слюна, а ноги больше не держали.

Он не знал, куда упал. Это было совершенно незнакомое место — лишь в одной ещё не закрытой лавке горел яркий свет, а ночь становилась всё темнее. Несколько человек прошли мимо него, пока он дрожал. Он понимал, что лежит посреди дороги, но не мог пошевелиться. **Дрожь-дрожь-дрожь.** Тело трясло без остановки. Ночью было больше двадцати градусов, но его пробирало до костей.

— С вами всё в порядке?

Кто-то заговорил с ним. Прораб с трудом поднял глаза. Тогда тот, кто окликнул его, подхватил его под руку и помог встать. Прораб, испугавшись, что этот человек вернёт его к «старшему брату», попытался вырваться из последних сил, но тот просто уложил его на скамейку неподалёку.

— Лежать на дороге опасно, — сказал юный голос.

Прораб, лёжа на скамейке, поднял взгляд. На него смотрел мальчик-подросток и снова спросил:

— С вами всё в порядке?

— В порядке? Как я могу быть в порядке? Я только что...

Перед глазами снова возникли глаза «старшего брата». Прораб затрясся так сильно, будто его ударило током. Между ног разлилось тепло, но он не осознавал своего состояния. Парень, увидев, что прораб намочил штаны, сделал шаг назад. Затем слегка нахмурился, достал из рюкзака спортивные штаны и положил рядом с ним.

— Мне они больше не нужны.

Сказав это, парень развернулся и убежал, будто спасаясь. Прораб смотрел вслед убегающему мальчишке, а затем свернулся калачиком. После этого он покинул тот город и уехал в другое место. С трудом устроился на работу на мусороперерабатывающий завод, но несколько месяцев не выходил за пределы свалки, а по ночам боялся заснуть — ему казалось, что «старший брат» придёт за ним.

Он успокоился только благодаря случайно попавшейся газете. Среди мусора он нашёл местную газету из того города, где жил раньше. Там была фотография «старшего брата» и статья о страшной трагедии в автосалоне, где говорилось, что убийца неизвестен.

Среди имён погибших значился и «старший брат». Прораб перечитал его имя несколько раз и наконец выдохнул — впервые за несколько месяцев он почувствовал, что может дышать свободно. А в конце статьи было написано, что один из сотрудников, единственный не найденный на месте происшествия, пропал без вести и, вероятно, совершил это зверство и сбежал.

«Я убил всех? Я же не...» — в его голове внезапно возникла мысль: «А если так и было?» Никто не знал правды. Даже если он скажет, что убил их всех, никто не сможет опровергнуть. Они будут лишь бояться его — теми же глазами, которыми смотрели на «старшего брата». В тот миг прораб осознал, что сам может стать таким, как «старший брат». Он похоронит свой позорный побег глубоко в душе и возродится заново — самым жестоким и страшным человеком.

И он стал тем «старшим братом», каким хотел быть. Всё шло гладко. До тех пор, пока не появился Соломинка. Увидев его, прораб сразу понял — сердце узнало его раньше, чем глаза, хотя он толком и не разглядел того лица в темноте много лет назад.

Это был тот самый ученик, который переложил его, лежавшего на дороге, на стул и отдал ему свои штаны. Тот самый парень, который видел его в позорном виде — дрожащим всем телом и обмочившимся от страха. При его появлении в некогда прочной крепости его души появилась трещина.

Он прекрасно управлял всеми в образе старшего брата, но при виде Соломинки [прозвище] вспоминал себя прежнего, сбежавшего когда-то. Когда пошатнулось самое основание его твёрдой крепости, внутри проросла тревога. Тревога, которую он долго игнорировал и забывал, воспользовавшись Соломинкой как удобрением, оплела его крепость. Хотя Соломинка, казалось, совершенно его не помнила, он не мог оборвать нити этой тревоги.

Он несколько раз пытался убить Соломинку, но не мог. В тот самый миг, когда он пытался нанести удар, он переставал быть «старшим братом». Вместо этого он оставил Соломинку рядом с собой. Ему казалось, что, если тот проявит хоть малейший признак того, что помнит его, он сможет в тот же миг обнажить клинок.

Да, не обязательно убивать заранее. Он и не думал, что его показное спокойствие обернётся такой бедой. И вот теперь этот парень заявил, что будет мстить. Прораб был в бешенстве. Месть? За что этот ублюдок ему мстит? Он дал работу и кормил этого умирающего нищего, а тот в ответ — месть?

Ещё больше бесило то, что месть этого парня казалась требованием платы за ту давнюю помощь. Этот гад всё помнил. И всё это время точил нож рядом с ним. Прораба бросило в жар от ярости. Проблема в том, что именно скрывает этот парень и чем именно он собирается мстить.

Хотелось немедленно найти его и разорвать на куски, но сначала нужно было проверить. А что, если этот гад годами, притворяясь, что ничего не знает, собирал улики, чтобы разрушить его? Прораб первым делом несколько дней крушил и перекапывал место, где Соломинка заливал раствором, закапывая трупы. Ничего не нашлось. Тогда где же? Где ещё мог бывать Соломинка? Где ещё он мог бы что-то спрятать? Тогда Санта сказал:

— Не знаю насчёт остального, но точно знаю место, где Соломинка чувствовал себя очень спокойно. Это свалка перерабатываемых отходов прораба.

Прораб немедленно сорвался со стройки. Однако, приехав уже затемно и перерыв всё до самого полудня, он так ничего и не нашёл. Не было даже следов того, что Соломинка здесь бывал. Тяжело дыша от злости, он обвёл взглядом уставшее тело вокруг. Накрыло чувство опустошения.

И тут он начал осознавать, что же он наделал за последние несколько дней. Словно одержимый, он не мог совладать со своей яростью. Да почему я вообще должен через это проходить? Из-за этого ублюдка. Из-за парня, о котором неизвестно, где он, жив ли он вообще. И из-за слов, которые тот, возможно, даже не говорил.

Да, ведь не факт, что этот парень на самом деле мне мстит. Как будто его окатили ледяной водой — он мгновенно пришёл в себя. Появилось чувство, что он допустил какую-то ошибку. Стройка. Нужно было вернуться на стройку. Не смыкая глаз, он сел за руль и среди ночи добрался до закрытой строительной площадки.

Огоньки в общежитиях рабочих были погашены. Нет, свет был выключен на всей территории стройки. Его охватило нехорошее предчувствие, и он перелез через забор. Было темно, но луна светила ярко, а местность он знал с закрытыми глазами. Все общежития рабочих оказались пусты. Ни людей, ни вещей.

Прораб, сжимая в руках оружие, которое приготовил, чтобы убить Соломинку при встрече, направился к единственному освещённому зданию. Это был двухэтажный склад, где находился его кабинет. Лязг, лязг. Он взялся за ручку, но дверь была заперта. Прораб достал из кармана ключ и повернул его.

Открыть дверь не составило труда. С другой стороны, её что-то тяжело подпирало. Когда прораб отступил назад, человек, сидевший прислонившись к двери изнутри, завалился набок. Это был один из его подчинённых, который ещё несколько дней назад выполнял его приказы. Прораб встретился с ним взглядом. Это были мёртвые глаза, залитые кровью.

Он много лет занимался утилизацией тел и всегда видел такие глаза. Они ничем не отличались от глаз рыбы, которую вытащили из воды и положили на разделочную доску. В этом не было ничего нового — ни страха, ни мурашек. Однако прораб не мог пошевелиться. Тревога сокрушила крепостные стены и вытащила на поверхность старые воспоминания, которые лежали на самом дне.

Они всплыли так отчётливо, что на мгновение он даже обманулся. Неужели старший брат вернулся? Нет, этого не может быть. Он мёртв. Прораб отогнал прошлое и шагнул внутрь. Но, не пройдя и нескольких шагов, снова остановился. Всё вокруг было залито алой кровью. И это было не всё.

Несколько тел лежали ничком, повёрнутые в сторону двери. Они были убиты так, словно пытались сбежать к выходу. Сцена резни была до ужаса похожа на ту, что случилась когда-то давно. Прораб огляделся и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. На середине лестницы лежал младший — с наполовину отрубленной шеей.

Прораб перешагнул через его тело и дошёл до двери своего кабинета. Перед кабинетом лежал бывший военный. Судя по всему, его застали врасплох — инструмент, который он обычно никогда не выпускал из рук, валялся далеко в стороне. Воспоминания о прошлом то и дело всплывали, и у него подкашивались ноги.

Прораб напряг колени и стиснул зубы. Крепко сжав руку, он толкнул дверь кабинета. На его месте кто-то сидел. Страх прораба превратился в ярость. Почему этот гад Санта... Но тут же гнев угас. Голова Санты была опущена.

Он едва дышал. Еле-еле живой, совсем как кто-то когда-то давно. Что, чёрт возьми, здесь произошло? Неужели этот парень перебил всех? Мысли оборвались на этом. Переступив порог комнаты, он в следующий миг застыл и посмотрел вниз, на свой бок. Было горячо. В теле образовалась дыра, такая горячая, что боль пришла не сразу.

Он пошатнулся и оглянулся через плечо. В руках у парня был пистолет — точно так же, как когда-то давно старший брат наставлял оружие на него самого. Второе, что он увидел, — это его глаза. Взгляд дал ему ответ. В поразительно спокойных глазах кипела жажда убийства. Старший брат. Как только эта мысль промелькнула в голове, рука парня дрогнула, и прораб, словно чурбан, рухнул на пол.

Лето прошло, по ночам стало прохладно, но не настолько, чтобы разводить костёр. Однако в пустой металлической бочке перед Соломинкой уже плясало красное пламя. Словно кого-то дожидаясь, он бросал в огонь обрезки досок, как вдруг резко вскочил с места.

Парень подошёл к костру и молча снял перчатки, бросив их в огонь. И не только их. В пламя отправились и его кепка, чёрная водолазка, штаны, нижнее бельё и даже обувь. Затем он подобрал приготовленную Соломинкой старую одежду и натянул её. Соломинка тупо смотрел на его действия, а затем спросил:

— Все мертвы?

— Кроме Санты и тебя.

«Кроме меня». То, о чём Соломинка просил его столько раз, стало реальностью. Но даже он сам не представлял такого будущего. Это были просто слова, сказанные от страха. Соломинка боялся его с самого начала. Все считали, что прораб — страшный человек, но это было не так. Просто никто по-настоящему не видел чёрных глаз этого парня. В них не было эмоций, было лишь спокойствие, но в глубине таилась сдерживаемая леденящая жуть. Соломинка вспомнил их разговор. Тот спросил:

— В каких вы отношениях с прорабом?

— До того, как я попал сюда, я его даже в глаза не видел.

Соломинка ответил честно. Прораб действительно ни разу не встречался ему до этой стройки. Он знал, что прораб следит за ним, но думал, что на то есть другие причины. Поэтому ему ни разу не приходило в голову, что он сам может стать причиной того, что прораб сходит с ума. С чего вообще прораб так реагировал на то, что он прятался?

— Разберись с этим, — сказал парень.

Когда он поднял голову, парень уже повернулся и пошёл прочь. Соломинка чутьём понял, что тот уходит навсегда. В его взгляде не было ни тени беспокойства о том, что осталось на месте преступления. Лишь спустя несколько дней, когда Соломинка узнал все обстоятельства дела, он понял, почему парень мог так легко уйти.

Всё оружие, использованное на месте происшествия, принадлежало прорабу. Единственный выживший — Санта — находился без сознания, но его показания, в сущности, и не требовались. Полиция на основе показаний Соломинки и управляющего восстановила картину происходившего и пришла к выводу, что между ними произошла внутренняя разборка, в ходе которой они перебили друг друга. Решающими оказались показания управляющего.

«Прораб сходил с ума... Санта сказал, что сам всё уладит. Он пытался его остановить, но, видимо, не справился. Честно говоря, мне и в страшном сне не могло присниться, что прораб настолько безумен».

При проверке личности прораба полиция обнаружила одну деталь. Много лет назад он числился подозреваемым, исчезнувшим во время внутренней разборки одной из банд в маленьком провинциальном городке. Тот же человек, что был связан с похожим делом. Санта очнулся с опозданием, но был похож на помешанного и не мог вымолвить ни слова. Расследование происшествия на стройке, находясь под давлением строительной компании, было быстро закрыто.

Он слегка повернул голову, но не остановился.

Соломинка так и не получил ответа на свой последний вопрос. Тот просто ушёл, растворился в темноте, как будто его и не было. Соломинка остался стоять перед догорающим костром, глядя на танцующие языки пламени, в которых исчезали последние следы чужой жизни.

Прошло время. Строительная компания сделала всё, чтобы замять историю с кровавой бойней на объекте. Новое здание, которое должно было стать новой достопримечательностью, не могло быть запятнано такой дурной славой. Официальная версия — внутренний конфликт на почве давних неприязненных отношений — устроила всех.

Соломинка вернулся к своей обычной жизни. Он продолжал работать на стройке, но каждый раз, проходя мимо того места, где стояла бочка, он вспоминал чёрные глаза того парня. Ему было страшно. Но не так, как раньше. Теперь это был холодный, липкий страх, смешанный с любопытством.

Он так и не понял, зачем тому было убивать всех. Зачем ввязываться в эту историю, если можно было просто исчезнуть, как он и сделал в итоге? Зачем ему нужен был этот хаос?

«Люди, — вспомнил Соломинка его слова. — Просто люди».

Что это значило? Что все они заслуживали смерти? Что в каждом из них таилась та самая бомба, которую нужно было лишь задеть? Или что сам парень был не совсем человеком?

Соломинка не знал. И, наверное, уже никогда не узнает.

Спустя много лет, когда строительство того здания было завершено и оно возвышалось над городом, Соломинка иногда приходил к его подножию и смотрел вверх. Он думал о том, сколько ещё таких же теней бродит по земле, скрываясь за масками обычных людей, и сколько из них однажды решат, что кто-то «заслуживает смерти».

Он благодарил судьбу за то, что остался жив. Но в глубине души знал: тот парень пощадил его не просто так. Почему — осталось загадкой, которую Соломинка унёс с собой.

И больше никогда никому не рассказывал о том, что видел в ту ночь.

Он повернул голову наполовину.

— Нет.

— Ничего. Всё, всё в порядке.

Соломинка сам не знал, как у него вырвались эти успокаивающие слова — в ситуации, которая совсем не располагала к утешению. Он говорил с ним, как с ребёнком. И тогда он впервые увидел его улыбку. Настолько мягкую, что Соломинка перестал понимать, почему раньше так боялся этого человека. Чёрные волосы, чёрные глаза. Редкий для этих мест азиатский парень ответил:

— Да.

Чон Ыйчхоль снова увидел его уже после долгих каникул, когда вернулся в школу. Ему сказали, что будет собрание корейского студенческого общества, и он пришёл. Но там, к своему удивлению, он застал Юн Джея. Тот всегда тусовался только с белыми и почти никогда не появлялся на собраниях корейских студентов. А сейчас он сидел там, улыбался и разговаривал так, будто всегда был своим.

— Атмосфера сильно изменилась, да? — раздался сзади голос друга. Того самого, с которым они обсуждали Юн Джея перед библиотекой.

— Что-то случилось на каникулах? Похоже, он стал другим человеком. Я слышал, как только закончился семестр, он куда-то пропал, и никто не мог с ним связаться до самого сегодняшнего дня.

— Ну, наверное, отдыхал на каком-нибудь шикарном курорте, где не ловила связь. Смотри, он даже загорел.

— Да, похоже, загорел. Но всё равно что-то изменилось. Стал каким-то мягче, что ли. Раньше он был весь будто из углов собран, а теперь...

— Стал мягче? — Чон Ыйчхоль продолжал наблюдать за ним, общающимся с людьми. Вскоре он понял, что друг был прав. Он стал мягким настолько, что это было заметно каждому. Но это не значило, что острота исчезла. Просто теперь он умел её прятать. Во взгляде, в тихом голосе, даже в те моменты, когда он не улыбался, — лезвия больше не было видно. Словно за несколько месяцев он нашёл ножны, которые идеально подошли его клинку.

— Что это за курорт такой, что человек так меняется? Ты ведь раньше называл его «ситуационным психопатом»? Я тогда отчасти соглашался — он ведь всегда ходил только по элитному пути. В школе участвовал только в собраниях высшего круга, казалось, живёт ради одного успеха. Я думал, он никогда не примет решение, выходящее за рамки.

— Выходящее за рамки?

— Ты не слышал? Он уходит из школы. Поэтому и пришёл сегодня попрощаться.

Что? Чон Ыйчхоль нахмурился. Уходит?

— Почему?

— Говорит, есть дело, которым хочет заняться, а в школе ему нечему учиться в этом направлении.

— Что за дело?

— Я не знаю подробностей, но вроде как инвестиции в киноиндустрию.

Кино? Что за чушь? Чон Ыйчхоль ничего не понимал. Как и говорил друг, этому парню больше подходило идти по элитному пути, устроиться в надёжную корпорацию, подниматься по карьерной лестнице и оставаться в высшем обществе. Это была их дорога. Жизнь, в которой ты держишь в руках богатство и славу, смотришь на всех свысока. Он думал, что этот парень пойдёт по другой, но такой же предсказуемой дороге. А теперь — бросить всё и ринуться в рискованное дело, преследуя свою мечту. Это не похоже на него. Этого просто не может быть.

— Что же с ним случилось за каникулы?

Друг улыбнулся в ответ на его невольный вопрос:

— Ну, говорят же, был на курорте. Мне теперь правда интересно, где именно. Мы бы волновались, если бы решили бросить школу, а у него ни тени тревоги. Завидую его уверенности и самоуверенности. Как можно вернуться ещё более идеальным, чем раньше?

Чон Ыйчхоль, не сказав ни слова, развернулся и вышел. Его друг был прав. Он стал ещё более совершенным. Теперь казалось, что он способен на всё и может стать кем угодно. В отличие от самого Ыйчхоля, стоящего на проторённой, предсказуемой дороге, тот словно парил на перекрёстке множества путей, сохраняя невозмутимое спокойствие. Ыйчхоля это выбивало из колеи. Этот парень, у которого уже было всё, теперь получил ещё и жизнь, которой сам хотел жить. Чувство поражения, которое Ыйчхоль пытался забыть, вернулось огромной волной и накрыло его с головой. Зависть и ревность, которые нельзя было скрыть, затягивали его в трясину.

Сын, от которого несколько месяцев не было вестей, однажды появился внезапно. Её состояние ухудшилось, и она снова лежала в больнице, под капельницами с обезболивающими. Она провалилась в сон, а когда открыла глаза, он сидел рядом. Вопросов было много: куда пропадал, почему не звонил, чем занимался, — но она сказала лишь одно:

— Ты стал некрасивым.

Он тихо хмыкнул и отложил книгу, которую читал.

— Я бросил школу, — сказал он.

— Сэкономишь на учёбе, — ответила она беззаботно.

— У меня есть дело, которым я хочу заняться. Нужно учиться ремеслу, так что вечером я уезжаю.

— И есть кто-то, кто готов тебя взять?

— Я разослал аналитические отчёты в несколько компаний. Две ответили. Одна из них — корейская.

— Ты бросил школу только ради того, чтобы стать клерком?

— Нет. Я иду туда как партнёр.

— ...

— Я хочу заранее воспользоваться частью своего наследства. Подпиши здесь.

Он протянул документы. Мать, сверля непослушного сына взглядом, взяла ручку. Рука дрожала — в ней не было сил.

— Вот будет забавно, когда ты промотаешь наследство и станешь нищим.

— Мне бы хотелось доставить тебе удовольствие, но я не настолько хороший сын.

«Знаю», — пробормотала она себе под нос. Сын забрал подписанные бумаги и поднялся с места. Он всегда был холоден. Поначалу она пыталась это исправить, но потерпела неудачу. Затем пыталась не позволять этому ранить себя — и снова потерпела неудачу. Сын, убрав документы, перед тем как повернуться и уйти, взглянул на неё сверху вниз.

— Меня не будет долго. Постарайся не умереть, пока не увидишь, как я разоряюсь.

Палата снова опустела. Она смотрела на дверь, за которой скрылся сын, и улыбалась, но вскоре лицо её стало бесстрастным.

Его мать прожила ещё два года. Врачи давали ей полгода, но она протянула в несколько раз дольше. Он думал, что она держалась только ради него. Что до самого конца она ждала — надеялась, что он сможет заплакать, когда она умрёт.

Она продержалась два года на одной надежде, но он так и не исполнил её желания — даже в самый миг её смерти. Чуда не случилось. Он держал её сухую руку в последней палате, но не чувствовал ни печали, ни сострадания. Мать улыбнулась ему с таким видом, будто всё понимала. Люди потом говорили, что она до самого конца не теряла чувства юмора.

«Не убивай».

Она ни разу не спросила его о тех нескольких месяцах, что он пропадал два года назад. Но, возможно, она догадывалась, что он натворил. «Больше никаких убийств». Может, и к лучшему, что, хотя бы в виде завещания она смогла наложить на него запрет.

Похороны были тихими. Слёзы и соболезнования многочисленных знакомых раздражали. Только когда он привёз прах матери в Корею, у него наконец появилась возможность подумать. Почему я не могу плакать? Смешно, но даже при таких мыслях он не чувствовал вины перед матерью. Однако настроение было паршивое.

Сгоряча он ввязался в драку со знакомым матери и повредил руку. Настроение стало ещё хуже. Ночью он вышел из отеля и бесцельно бродил по развлекательному кварталу, пока не нарвался на бандитов. «Лишь бы не убивать — покалечить ведь можно?»

Он наконец нашёл, на ком сорвать злость, как вдруг вмешался кролик. Милый костюм с большой головой, размахивая листовками из караоке, ловко разобрался с его противниками. Сначала он разозлился. Решил, что задушит этого кролика. Но его гнев исчез так же внезапно, как и появился, когда он услышал следующий вопрос:

— Ты вообще мужчина?

Когда-то его мать заставляла его читать книги, каждую неделю водила в кино, отправляла волонтёром в приют для животных и даже водила на консультации к психологу. Однажды он спросил её: «Это действительно необходимо? Если у меня нет эмпатии — это плохо?» Она ответила, что не плохо.

«Это просто моё желание как матери. Я хочу, чтобы ты мог разделять чувства с кем-то. Чтобы ты мог испытывать радость, печаль, счастье, смех через другого человека. Я никогда не запрещала тебе ничего делать, так что позволь мне хотя бы эту прихоть».

То, чего она желала до самой смерти. Её желание, которое он так и не смог исполнить, сбылось самым неожиданным образом. Парень, сидевший на нём верхом, качался, и маска на его лице тряслась в такт движениям. Тот, кто был в маске, плакал. Слышались всхлипы. Влага, будь то слёзы или пот, капала изнутри маски.

Это было до смешного нелепо — заниматься импульсивным сексом с незнакомцем и наблюдать за его плачем. Но он не смеялся. И не мог. Случилось маленькое чудо. Никогда прежде он не чувствовал чужой боли так остро. Парень, разрушавший себя через секс, словно в аскезе, и плакавший, — его горе отозвалось болью в груди.

Опыт был новым, но, вопреки ожиданиям матери, он оказался вовсе не счастливым — он был дерьмовым. И всё же не лишённым смысла. Он сжал пальцы на бёдрах парня и сильнее толкнулся снизу. Ему хотелось услышать его плач снова. А потом — и смех. И другие эмоции. Он хотел обладать этим парнем.

«Надо забрать его в Америку», — подумал он тогда слишком легко. Наверное, поэтому он упустил его. На следующую ночь он обыскал все закоулки развлекательного квартала, но так и не нашёл. Однако не сдался. Пять лет спустя он снова сел на самолёт до Кореи. Президент «Дрим», потративший немало сил, чтобы заполучить его, отпил вина и спросил:

— Теперь, когда я наконец могу спросить: почему ты решил приехать в Корею?

— Мне нужно кое-кого найти.

— Кого?

— Кролика.

— Что? Какого ещё кролика?

— Чихваджу.

Президент посмотрел на него с подозрением. Он что, нахлестался в лаунже перед вылетом?

— Ты знаешь только его имя. И как ты собираешься его искать?

«Я знаю и другое», — подумал он. Стройное, мускулистое тело под костюмом, ребяческая татуировка ниже пояса, низкий голос, даже если тогда он плакал внутри маски, и каждое движение, когда тот принимал его в себя. Он помнил всё так ярко, будто это было вчера. Однако сердце, которое тогда ныло от этой боли, теперь онемело. Мозг помнил, но сердце снова умерло.

— Зачем ты его ищешь? Он что, твоя первая любовь?

Он ответил, но слова утонули в шуме взлетающего самолёта.

Может быть. Может быть, так и было.

*** * ***

Взорвалась бомба. В новостях писали, что в индустрии развлечений произошёл ядерный взрыв. Из-за этой бомбы все остальные новости — включая безумное шоу режиссёра Сина и предыдущие слухи о звёздах — канули в небытие. Факт, что Хан Риён имела привычку пить мочу своих половых партнёров, оказался настолько скандальным.

Более того, утверждалось, что именно из-за этого она мешала своим бывшим мужьям принимать лекарства, и это стало причиной их смерти. Оказывается, вся её деятельность по пропаганде естественного лечения была лишь прикрытием для этой привычки. Шок был огромен. Весь день только об этом и говорили по всей стране. Сначала сторона Хан Риён публиковала опровержения через все СМИ, но ситуация перевернулась после интервью Чхве Тхэиля, её бывшего возлюбленного.

Мир стал шумным, но через месяц люди, наверное, забудут эту историю. Возможно, Хан Риён думала, что достаточно перетерпеть несколько месяцев — и всё утихнет. Однако она упустила кое-что. Самая большая мука будет в том, что она сама не сможет забыть это. Стыд, гнев, страх, чувство вины — неважно. Настоящее наказание только начинается.

Впрочем, даже если бы не это, ей предстоит долгая судебная тяжба, так что ей будет несладко. Имя Чхэ Досана теперь нигде не увидишь — ни в новостях, ни в передачах. Он снялся в главной роли второго плана в фильме, который скоро выйдет, но в рекламной кампании его имя уже отсутствует.

По слухам, которые дошли до Хансу, он снова исчез, и даже агентство махнуло на него рукой. Он больше не вернётся сюда. А если и вернётся, то при первой же трудности снова сбежит. Реклама фильма от K-агентства уже заполонила всё вокруг. Трейлеры крутили по телевизору, а рецензия какого-то критика, назвавшего его лучшим корейским фильмом года, несколько дней подряд не сходила с первых полос.

Однако внимание людей было приковано только к зарубежным фильмам, чья дата выхода отличалась от фильмов агентства K всего на один день. Хансу и Чо Хён тоже ждали фильм с актёром по имени Мэш, в который вложился псих. Агентство K до самого конца прилагало все усилия для продвижения фильма, но, если говорить о результате, — провал.

Сборы составили меньше одной десятой от бюджета, компания пошатнулась и получила серьёзный удар. Теперь следующим, кому подобало участь злодея, был Чон Ый Чхоль, но я не знаю его финала. В последний раз я видел его перед лифтом в отеле.

«За несколько месяцев практики на каникулах я понял кое-что очень важное. Моим нынешним успехом и тем, что я могу любить кого-то, я обязан тебе. Ты действительно мой спаситель».

«Что за опыт?»

Псих сказал ему что-то по-английски.

«Узнаешь сам».

На этом всё. Чон Ый Чхоль исчез с напряжённым лицом. Я спросила психа, что же он ему сказал.

«Адрес и имя».

«Кого?»

«Человека, который никогда не сможет меня предать».

Что за чушь, я возмутилась, а псих рассмеялся.

«Неважно. Главное, что теперь этот ублюдок полностью раздавлен и больше никогда не скажет тебе, что ты сексуален».

Но ведь он просто дразнил меня. Я хотел возразить, но меня больше беспокоило то, что он больше никогда этого не скажет.

«Почему он не сможет?»

«А почему ты хочешь это услышать?»

Кто сказал, что я хочу? Вечно он не умеет отвечать на вопросы. Псих и после этого ещё несколько раз с подозрением смотрел на меня, проверял, а потом убрал из глаз убийственный блеск. Безумец. Чон Ый Чхоль — дурак. Что бы этот парень ни понял за время каникул, он всё равно остаётся психом. Но мне всё равно было любопытно.

«Что же ты понял?»

«Что я везде и всегда псих».

«Это же очевидно, какое же это озарение?»

«А ты понял, пусть и с опозданием, что чувствуешь вину везде и всегда».

Мне нечего было возразить. Однако, видимо, даже такое незначительное осознание может изменить жизнь. Хотя, конечно, чаще жизнь меняется под влиянием обстоятельств. Как, например, в сценарии, который я сейчас читала. Это была крайне трагическая жизнь. История двух людей с разницей в сорок лет — обоих, в разные эпохи, растоптало продажное общество, и они потеряли всё.

Человек из сорокалетней давности пытался изменить общество, но его увезли куда-то, пытали, изуродовали до неузнаваемости и заперли в психиатрической больнице. Человек из настоящего не стремится менять общество. Он изначально был плохим парнем, и с ним случилось плохое. Даже если он попытается рассказать о своей несправедливости, никто не пожалеет его и не проявит интереса к тому, что пострадал плохой человек. Все, кроме одного.

А потом эти двое встречаются и делают нечто. В сценарии есть два предательства, есть и убийство. В конце раскрывается план одного человека, длившийся сорок лет, — в итоге мир переворачивается, и жизни многих меняются. Я прочитал сценарий залпом, до самого конца. От напряжения я даже сжал кулаки, не замечая того. Только дочитав до финала, я наконец вдохнула воздух, который всё это время задерживал.

«Кто вообще это написал?»

«Хочешь попробовать?»

«Пусть это будет хоть самая маленькая роль без слов, лишь бы дали пройти прослушивание».

Я так хотел участвовать в этом фильме, что был готов даже просто держать отражатель, если не возьмут как актёра. Говорят, что актёры сильнее всего переживают, когда не могут получить роль в желанном проекте, — и сейчас я чувствовал именно это. Мне было всё равно, даже проходной бандит № 1, лишь бы оказаться внутри этой истории.

«Я не буду устраивать тебе прослушивание. Я познакомлю тебя с режиссёром и с исполнителем главной роли».

—Даже с главным актёром?

«Придётся выпить. Главный актёр любит выпить, так что одну-две рюмки прими. Вставай, пошли».

«Что? Прямо сейчас? Идём?»

«Не хочешь?»

Я быстро встал с места. Мне было немного не по себе.

«А кто исполняет главную роль?»

«А почему тебе интересно?»

«Ну как же, интересно, кто играет эту роль».

Он пристально посмотрел на меня. Что с ним такое?

«Ты замужем, так что забудь».

«...Эй».

На этот раз я сжал кулак от злости.

«Ты вообще кем меня считаешь? Ты — мой босс, ты выше всяких рамок, и я готов это простить, но почему ты мне не доверяешь?»

«Давай забудем про фильм».

«...Продолжай сомневаться и следить за мной, блядь».

Только тогда псих удовлетворённо повернулся. Я так и не разжал кулак и, дрожа от злости, поплелся за ним. Но прежде чем мы успели открыть дверь, она распахнулась сама. На пороге стоял человек, появление которого стало самым неожиданным из всех, кто входил через эту дверь за всё время.

«Если вы встали, чтобы уйти, то отложите свои планы».

Президент «Дрим» сказал это повелительным тоном и подошёл к нам.

«Это не те планы, которые можно отложить».

«Отложи. Я уже сказал менеджеру актёра Ку, что ты задержишься».

Значит, сегодня они встречаются с актёром Ку. Среди актёров, которых я знал, был только одна фамилия Ку. Фамилия редкая, поэтому я даже запомнила имя. Это был актёр-методист, несколько раз получавший награды за рубежом, и на данный момент он обладал самой высокой кассовой привлекательностью. Неужели это тот самый человек? Говорят, в этой индустрии его трудно даже просто встретить.

«Ты же сам ходил в его офис и ждал несколько часов, чтобы встретиться с актёром Ку, так что и он подождёт десять-двадцать минут. Садись».

Псих снова сел на место. Я решил, что мне лучше уйти, но он схватил меня за руку.

«Ты тоже садись».

Я мельком взглянула на президента, и он горько усмехнулся.

«Да, садись. Раз уж ты дал мне совет, теперь, видимо, будешь на моей стороне».

Если бы совет был принят, тогда можно было бы и на сторону встать.

«Ты ведь не думаешь про себя, что я не принял твой совет, а?»

Я вздрогнула и села на место.

«Директор Юн, скажи ты. Что я сделал?»

«Я не директор».

«Тогда называть тебя Юн, блядь?»

Президент сделал неплохое предложение.

«Не надо. Ли Тхэмин будет переживать».

Что за чушь? У меня уже сердце билось от радости. Но я не мог это показать. Псих легонько положил руку на сценарий, лежавший рядом, и посмотрел на меня с улыбкой. Сценарий взяли в заложники. Вот это да, Юн, блядь.

«Да, сердце болит».

С трудом выдавив это, псих убрал руку со сценария. Этот гад должен поскорее уволиться с должности моего роуд-менеджера — если мы продолжим работать вместе, у меня реально разовьётся сердечная болезнь. К счастью, похоже, президент пришёл именно по этому вопросу.

«Если не хочешь быть Юн, блядь, возвращайся на должность директора».

«Есть и более простой способ — президент мог бы просто правильно называть меня по имени — Юн Джей И».

«Не хочу».

Я нашёл родственную душу. Сегодня был день переоценки президента «Дрим».

«Ты обещал два месяца, а прошло уже гораздо больше. В конце концов, «Хан Ри Ён» был всего лишь внешним предлогом, ты и до этого ныл насчёт отпуска, я нехотя дал тебе время, но почему ты не возвращаешься? Эта компания фактически твоя. Ты, гад, став вторым по величине акционером, теперь тебе плевать, что компания катится к чертям?»

Второй по величине акционер? Я снова услышал то же, что говорил мне один из руководителей. Я мельком взглянул на психа, и он, прочитав мои мысли, коротко ответил:

«После пожертвования я выкупил обратно акции «Дрим», принадлежавшие фонду».

«Все?»

«Если бы все, то Юн, блядь, стал бы крупнейшим акционером, но этого я допустить не могу».

Вмешался президент. Чем больше я на него смотрел, тем больше он мне нравился. Видимо, при воспоминании о тех событиях в нём вновь вскипел гнев — его глаза напряглись.

«Допустим, всё то дерьмо, что ты творил в прошлом, можно списать со счетов, и требования Ли Тхэмина ты давно выполнил, но раз обещал — должен был вернуться вовремя».

«Мои требования?»

Мне стало любопытно, и я вмешался, но президент «Дрим» продолжал смотреть на психа и говорить:

«Даже те, кто раньше сомневался в твоих способностях, теперь полностью на твоей стороне. То, как ты одновременно надул и агентство K, и «Хан Ри Ён», уже стало легендой в индустрии — хоть фильм снимай. Премьера нашего фильма перенеслась на следующий год, но мы решили переснять вторую половину, как ты и советовал. Ты можешь вернуться в компанию героем, по красной дорожке. Разве этого недостаточно? Возвращайся. Ты достаточно отдохнул».

«Я не отдыхал».

«А что тогда — прикрываться должностью роуд-менеджера и торчать рядом с любимым — это не отдых?»

«Если бы я действительно хотел отдыхать, я бы уже давно перетряхнул «Дрим» и посадил на место президента нового человека».

Президент «Дрим» горько усмехнулся.

«Когда я брал тебя на работу, мне дали совет: мол, чем моложе, умнее и амбициознее парень, тем больше он будет рваться на вершину, так что береги затылок. Но все те, кто так говорил, просто тебя не знали. Ты никогда не ударишь в спину. Ты делаешь всё в открытую. А те слепцы, что этого не видят, потом несут чушь, что их подставили сзади. Если хочешь меня сместить — делай это у меня на глазах. Если хочешь ещё отдохнуть — даю ещё месяц. Больше не дам».

«Я не вернусь на должность директора «Дрим»».

«Почему?!»

Псих поднял голову. Президент тоже поднял голову и посмотрел на меня, вскочившую с места. Почему это ты кричишь? Под их недоумёнными взглядами я подавила смущение и возбуждение и снова села. Президент с недоумением посмотрел на меня, затем снова обратился к психу:

«Если не вернёшься директором, значит, хочешь прийти президентом? До этого пока рано».

«Я и президентом не пойду».

«Тогда какую же должность ты хочешь?»

Мне тоже стало любопытно. Я так старательно прислушивался, что даже наклонил голову, и псих обернулся на меня. Он фыркнул. Это был неприятный смешок.

«Если не роуд-менеджером Ли Тхэмина, то никуда не пойду».

«Что?!»

Я снова взволнованно вскрикнул. Президенту «Дрим», видимо, не понравилось, что я опять вмешиваюсь, и он нахмурился.

«Вы бы помолчали...»

«Помолчите немного. Ты вообще до каких пор собираешься ходить за мной как роуд-менеджер?»

«Переспроси».

«Не расслышал? Я спрашиваю, до каких пор ты собираешься быть моим роуд-менеджером?»

«Не расслышал. Переспроси ещё раз».

«До каких пор...»

Только тогда я посмотрел ему в глаза и замолчал.

«До каких пор я буду твоим роуд-менеджером — я не задумывался. Но раз ты спрашиваешь, то хочу ходить за тобой всю жизнь».

Псих усмехнулся, глядя на президента.

«Он собирается всю жизнь быть роуд-менеджером».

Я пришёл в отчаяние. А тут ещё и горящий взгляд президента «Дрим» упал на меня.

«Да что ж ты такой бестолковый?»

Вот именно. Вот кто здесь реальный «Юн, блядь».

Главным актёром, о котором говорил псих, оказался тот самый знаменитый актёр Ку, которого я знал. Я уже догадывалась об этом, поэтому не удивился. От того, что он знаменит, я не чувствовал особого трепета. Но по-настоящему я удивился по другой причине.

«Вы очень нравитесь детям Ли Тхэмина. Они до сих пор вспоминают того дядю, который прыгал через скакалку».

Напротив, актёра Ку сидела женщина-продюсер, которая снимала детскую программу в детском саду.

«А вы почему здесь?»

«Не слышали? Сегодня место, где представляют главных актёров, вот я и пришла как режиссёр».

Режиссёр? Что за чушь? Я посмотрел на психа, но он просто усадил меня на место и заставил здороваться со всеми. Наконец продюсер из детского сада фыркнула.

«Ты не знала, что я режиссёр? Ну да, это мой первый игровой фильм».

«Режиссёр Ким, даже если игровое кино для тебя в новинку, в документалистике ты невероятно известна. Ты же собрала все эти награды. Я потому ещё раньше часто слышал твоё имя».

Актёр Ку похвалил её, но режиссёр Ким лишь горько улыбнулась.

«Награды — это просто строчка в резюме. И даже она не помогает, потому что социально-критические документальные фильмы в этой индустрии никому не нужны».

«Ну и что? В этот раз я в деле».

Он сказал это шутливо, но те, кто знал его положение, не могли воспринять это как шутку. Я мельком взглянул — режиссёр Ким тоже улыбалась той улыбкой, которой я раньше у неё не видел.

«Вот если бы я ещё и вам, Ли Тхэмин, понравилась. Как вам работалось со мной?»

Все взгляды обратились на меня. Я всё ещё не до конца понимал, что происходит. Мне было непонятно, почему я оказался между неожиданным режиссёром и таким крупным актёром. Ведь это буквально встреча главного актёра и режиссёра. Режиссёр всё ещё ждала моего ответа, и я наконец открыл рот:

«До «понравилась» не дошло».

Все рассмеялись. Почему? Я ведь серьёзно.

«Она мне нравится. Давай, выпей».

Актёр Ку наполнил мой бокал. Я вспомнил совет психа — «одну рюмку прими», — поднёс к губам, но сразу же поставил обратно.

«Что? Не пьёшь? Если будешь работать со мной несколько месяцев, придётся пить каждый день».

«Работать?»

«Ого, режиссёр Ким, тебя действительно не взяли. Что будешь делать? Он не хочет с тобой работать».

Все снова смеялись, исключая меня. Чувствуя себя полным дураком, я посмотрел на психа, но он разговаривал с менеджером актёра Ку.

«Ли Тхэмин, вы правда не хотите работать со мной?»

«Мне кажется, не мне решать. Я даже прослушивание ещё не проходил».

— Ты же проходил прослушивание? Ну вот. Так что я взял тебя на роль.

— На роль? Меня?

— Ага. Ли Тхэмин — ты главный герой.

Она бросила эту бомбу и снова принялась пить с актёром Ку. Оба были отъявленными пьяницами — вклиниться между ними не было никакой возможности. Мне ужасно хотелось схватить эту чокнутую за шкирку и вытянуть из неё все подробности, но эти двое алкоголиков её не отпускали.

— Хорошо бы, чтоб вышло по сценарию, но разговоры о прошлом наверняка заденут кого-то из высоких особ. Давление будет — это ясно. Как с этим справишься?

Непонятно, зачем актёр Ку задаёт этот вопрос чокнутой. Но та спокойно ответила:

— Надо сразу заявить, что речь не о том человеке, о котором думают наверху. А когда фильм выйдет, если кто-то скажет: «А ведь это же он?», мы опровергнем это через статьи. Так что, режиссёр Ким, ваша задача — снять так, чтобы это было очевидно для всех: это именно тот человек.

— Снимать так, чтобы было как взаправду, — это моё, проблем нет. Но что делать с инвесторами? Надавят же?

— Инвесторы из Америки, так что дави на них.

— О, так наш фильм теперь голливудский?

Актёр Ку, явно в хорошем настроении, снова принялся наливать себе. Я начал смутно понимать ситуацию. Инвестор точно какая-то ненормальная. И меня взяли на роль без нормального прослушивания. В разгар пьяного веселья я чувствовал себя единственным, на кого вылили ушат холодной воды.

Если есть пейзаж, который не меняется даже через сотню лет, — это задворки пивных. Как ни убирай, пропахший алкоголем запах не вывести. Стоять здесь — и уже кажется, что ты пьян. Да нет, я уже и так вышел из этого забега по уничтожению водки, вымоченный в спирту до нитки. Впрочем, в моём нынешнем состоянии я бы не опьянел, даже если бы нырнул в бочку с водкой.

— Разве нам не надо в парк?

Голос режиссёра Кима раздался сзади, и я поднялся со ступенек. Пока застолье затягивалось, режиссёр Ким уже перешла на «ты». В парк? — переспросил я, а она сунула сигарету в рот.

— Здесь зона для курения, а ты ведь не куришь, Ли Тхэмин. Для монаха лучше подойдёт парк.

Слово «монах» теперь меня раздражало. Было ясно, что собеседница специально дразнит меня.

— Монаху и парк — роскошь. Скорее уж место рядом с канцерогенами больше подходит.

Она вынула сигарету изо рта и фыркнула.

— Ты ведь сейчас злишься, да? Стал главным героем фильма, в который вложился директор Юн, и думаешь: «Меня взяли только из-за денег?» Самолюбие задето, да?

— ……

— Спрашивай. Пока я не докурила эту сигарету, я отвечу на всё что угодно.

Я взглянул на быстро тлеющую сигарету. Возможностей задать вопросы, похоже, будет всего одна-две.

— Почему вы решили снимать игровое кино?

— А почему не спрашиваешь, зачем взяли на роль тебя, Ли Тхэмин, у которого актёрского мастерства пока никакого?

— Как я уже сказал, вы меня ещё не раскусили, режиссёр.

— Ха-ха, забавно. Причина, по которой я решила снимать игровое кино, проста. Потому что мои фильмы никто не смотрит. Больше десяти лет я кричала о том, что хотела сказать, получила кучу наград за хорошую работу — и никому не было дела. Вот я и решила делать кино, которое будут смотреть. Сниму так, что будет адски интересно. По-настоящему круто — чтобы оторваться было невозможно. Пусть это будет выдуманная история, но выглядеть она будет правдивее любой другой. В этом я уверена больше, чем кто бы то ни был. Но самая главная причина — надо на жизнь зарабатывать. Детей же растить надо.

Она подняла почти догоревшую сигарету.

— Ты можешь задать ещё один вопрос.

— Потухла.

— Почему я?

— Потому что Ли Тхэмину выпала небесная удача?

— Это у вас такая привычка — говорить бессмыслицу с серьёзным видом?

— Нет. Когда я пьяна, я просто засыпаю.

Я посмотрел на неё с недоверием, и она фыркнула.

— Правда. Ты взяли на роль потому, что тебе выпала небесная удача. Я же говорила: я документалист. Как бы я ни снимала игровое кино, сцены, которые у меня в голове, не получались бы с одной только игрой. Из-за этого я перевидала всех — и драматических актёров, и театральных, и неизвестных, — всех, кто хоть как-то умеет играть. Мне нужно было лично встретиться с каждым, поговорить и убедиться своими глазами. А потом, когда подходящего человека так и не нашлось, я решила смириться с тем, что актёрское мастерство может быть не на высоте. Но как ни крути — сколько бы всяких людей ни собралось в этом деле, ни у кого не было прошлого, которое подходило бы под мои условия.

— Какие условия?

— Ты читал сценарий, да? Молодой герой занимается плохими делами, а потом оказывается в положении, когда ему приходится бороться за общество из-за того, что случилось с ним самим. Он меняется не потому, что ему было обидно. С одной только обидой в груди он не смог бы бороться хладнокровно. Ему нужна причина более глубокая и давящая. Например, чувство вины.

— Я искала не того, кто исправится и станет хорошим человеком. Мне нужен был человек, который живёт с чувством вины. Если бы я не была документалистом, ты бы никогда не получил эту роль.

— Съёмки в детском саду были моим прослушиванием?

— Да. Честно говоря, я удивилась. Я и сама не думала, что найду того, кого искала. Но когда я посмотрела в камеру, я поняла: мои амбиции были не напрасны. Мой фильм — выдумка, но люди, глядя на тебя, примут его за правду. Всё, вопросы кончились.

Она растёрла окурок пальцами и бросила его в ближайшую урну. В тот же момент из задней двери вышел чокнутый. Режиссёр Ким, словно только этого и ждала, передала меня ему:

— Сегодня ещё погуляйте, а с завтрашнего дня возьмись за него всерьёз — репетируйте актёрское мастерство.

— Не знаю насчёт остального, но текст я заставлю его выучить назубок.

Чокнутый улыбнулся, глядя на меня. Я невольно поморщился, вспомнив, как мы заучивали пьесы во время наших схваток. Неужели этот тип теперь будет проделывать то же самое каждый раз, как я буду учить сценарий?

— Кстати, Ли Тхэмин, тебе пришло письмо.

Режиссёр Ким уже хотела уйти, но остановилась, словно вспомнив.

— Письмо? Кому?

— Ты же говорил, что в детском саду у тебя много поклонников? Один ребёнок по имени Санъын прислал тебе письмо. Пришло на телестанцию, а оттуда передали нашей команде. Когда начнутся съёмки, я принесу.

— Санъын?

— Не помнишь? Ну, тот ребёнок, у которого… — режиссёр Ким пыталась вспомнить, но тут сбоку раздалось пояснение:

— Ребёнок, чей дедушка упал, получив удар в затылок от друга.

—А, этот парень. Хм? А он-то почему? Он ведь обижался на меня и в свои дурацкие прыжки через скакалку даже не умел как следует. Вспомнилось, как я только в самый последний раз посадил его на плечи и побежал.

«Санъын говорит, что очень любит тебя, старший Ли Тхэмин. В письме прямо написал: «Я тебя люблю», ха-ха!»

Ей было чему-то смешно — она расхохоталась и ушла. Было ясно, что она пьяна.

— Говоришь, та режиссёр сказала, что детский сад был моим прослушиванием. А ты почему не предупредил меня?

— Помнишь Санъына?

— Тот болтливый ребёнок, у которого дедушка упал.

— Не знал, что вы с той малышкой были так близки.

— Какая там близость. У нас только съёмки и были.

— А она говорит, что любит тебя.

Что за чушь… Я хотел было огрызнуться, но увидел лицо этого типа — ухмыляется, а глаза не смеются. Что за хрень? Это он что, взбесился из-за того, что какая-то мелкая из детсада назвала меня «любимым старшим братом»?

— Она, наверное, каждого так называет. Да что та мелочь понимает?

— Через десять лет она уже не будет мелочью.

— А мне-то что до её жизни через десять лет?

— Мало ли. Может, через десять лет она всё ещё будет называть тебя «любимым старшим братом».

Что?! Я уставился на чокнутого в упор. Он что, тоже пьян? Вроде как он же роуд-менеджер — говорил, что за руль сяду я, раз не пью, и сам допил мои бокалы, а теперь его развезло?

— Ты пьян?

— От двух бутылок соджу я не пьянею.

Но почему же тогда в его глазах сверкает безумие сильнее обычного… Ах! Он внезапно прижал меня к стене. Было больно — лопатка ударилась о кирпичную кладку.

— Я ослабил бдительность. Надо было следить за всеми мужчинами вокруг тебя и женщинами младше девяноста восьми лет.

Псих, следить за всеми мужчинами и женщинами до девяноста восьми лет. Подожди-ка… девяносто восемь? Откуда мне знакома эта цифра? Однако времени вспоминать не было. Чокнутый притиснул меня к стене и принялся расстёгивать пряжку на своих брюках. Спереди у него уже всё стояло колом.

— Отвали! Ты с ума сошёл… Ммф!

Он запустил руку мне в штаны и крепко сжал мой член.

— Хочешь здесь? Или в машине?

— Ты больной ублюдок.

— Да, я тоже за то, чтобы здесь.

— …Хрен с тобой, иди делай свои грязные дела в машине, блядь.

Я стиснул зубы, глядя на этого типа, который, напившись, стал ещё сильнее. Он же, наоборот, только шире растянул губы в ухмылке.

— Грязные дела — это по моей части. Может, зайдём внутрь и займёмся этим на глазах у всех? Меня иногда пробивает на такое.

— Иди сам, если хочешь. Меня не впутывай.

— Одному неинтересно. И потом, я не хочу, чтобы, устроив самодеятельность, я потерял своё драгоценное место твоего роуд-менеджера.

Боже, да потеряй ты его, идиот. Сдерживая мысли, я бросил как попало:

— А какая разница? Тогда поедем вместе в пустыню, и всё.

Давление, прижимавшее меня к стене, ослабло. Его глаза, которые, как мне казалось, были пьяны, вдруг смягчились. Возможно, мне показалось.

— Пустыня?

— Да. Ты же когда-то говорил, что отвезёшь меня туда. Даже если не из-за чувства вины, в жизни ведь наступает момент, когда хочется просто пойти пешком в пустыню.

— ……

— Не говори, что нет. У тебя, как ни крути, тоже были тяжёлые времена.

— И что?

— Я пойду с тобой.

Ответа не последовало. Он всё ещё прижимал меня к стене, но больше не давил силой. И больше не приставал. Он просто смотрел на меня. Я подождал немного и спросил: «Что ты делаешь?» Вместо ответа он обнял меня. На этот раз — настолько мягко, что я снова подумал, не почудилось ли мне. Моя рука сама собой поднялась и погладила его по спине. Просто так нужно было сделать. Без звука и без слёз, но мне почудилось, будто он плачет. Так почувствовало моё сердце.

***

Это была деревня, где осталось совсем мало жителей. Заброшенные дома, словно там водятся призраки, тянулись долго, и лишь спустя время наконец показалось место, где ещё кто-то живёт. Но даже с людьми здесь было тише, чем в любой другой деревне. Горы металлолома и мусора, источая зловоние, внушали жуть, отталкивая людей. Почти на закате, поздним вечером, у этого места остановилась одна машина. Восточный мужчина, вышедший из престижного седана среднего класса, огляделся по сторонам, затем направился к единственному зданию в поисках человека. Но вскоре он застыл на месте.

Бах!

Раздался выстрел. Восточный мужчина вздрогнул и поднял обе руки.

— Убирайся с моей земли!

Голос прозвучал хрипло и властно. Восточный мужчина вздрогнул, но вежливо спросил:

— Я пришёл найти человека по имени Санта.

Ответа не было. Восточный мужчина интуитивно понял, что перед ним и есть Санта.

— У меня есть вопрос к этому Санте. Я хорошо заплачу.

И он осторожно достал из кармана приготовленный конверт с деньгами. Через мгновение из здания вышел, прихрамывая, пожилой мужчина с ружьём. Это был маленький, тощий старик, который и так мог умереть в любой момент.

— Зачем тебе Санта?

— Вы — Санта?

— Я первый спросил!

Лязг. Он передёрнул затвор, и восточный мужчина усмехнулся, снова сунув руку в карман. Санта напрягся — вдруг тот достанет пистолет? Что же такого мог научить этот человек Юн Джей? С недоумением восточный мужчина вытащил из кармана фотографию и протянул её.

— Я хочу узнать об этом человеке. Расскажите мне всё, что знаете.

— Положи на землю и отойди назад.

Когда фотография оказалась на земле, Санта, не ослабляя бдительности, прихрамывая, приблизился и поднял её. Но до самого конца он не сводил глаз с собеседника, опасаясь какой-нибудь пакости. Лишь отойдя на достаточное расстояние, он мельком взглянул на снимок. Восточный мужчина не упустил ни одной детали его реакции. Затаив дыхание, он смотрел — и в тот же миг с лица Санты схлынула вся кровь, а в глазах отразился ужас. Да, что-то точно произошло.

— Если бы вы только рассказали, что произошло с этим человеком…

Его голос потонул в других звуках.

Бах! Бах! Бах!

Пули, выпущенные из дрожащих рук Санты, вонзились в тело восточного мужчины. Тот рухнул на землю, и вскоре стемнело. Свалку окутала тьма, и спустя некоторое время туда въехал старый грузовик. Из кабины, нагруженной металлоломом, вышел Трубочка. Он остановился и всмотрелся во тьму. Кто-то лежал на земле, а перед ним, дрожа, сидел Санта.

— Я ничего не сказал. Ни слова не проронил. Я не предавал.

Санта бормотал одно и то же. Трубочка долго не мог пошевелиться, а затем поднял фотографию, валявшуюся рядом. Он не мог понять, почему незнакомый восточный человек оказался здесь мёртвым и почему Санта потерял рассудок, но этой фотографии было достаточно. Застыв на мгновение, он принялся за дело, которое давно уже набило руку, полагаясь лишь на лунный свет. Он разрезал, раздробил, перемолол тело. К тому времени, как снова взошло солнце, тот, кто пришёл сюда, был полностью уничтожен и залит цементом.

- Их день -

День менеджера был занятнее, чем у его подопечного артиста. Он вставал рано утром и подгонял Ли Тхэмина, которому требовался уход за телом, чтобы тот поднимался в горы. Сам он, конечно, ехал на машине — ведь ему нужно было следить за подопечным, а силы надо беречь.

Добравшись до места возле вершины, пока Ли Тхэмин показывал, как умеет отжиматься, прыгать «зайчиком» и скакать через скакалку, менеджер ел приготовленные сэндвичи и пил свежий сок. Артисту же, разумеется, доставался лишь полезный коктейль для контроля фигуры — проще говоря, мисутару (смесь злаков). После утренней программы начинался уход за внешностью.

Он пользовался большей популярностью, чем другие менеджеры, поэтому каждую неделю два-три раза не пропускал процедуры для кожи, волос и массаж. Когда растёт его собственная популярность, растёт и узнаваемость Ли Тхэмина, а так как они ходят на процедуры вместе с женой, это ещё и укрепляет их супружеские отношения — одним выстрелом двух зайцев.

Ли Тхэмину, конечно, пока что приходилось пользоваться дешёвыми масками по тысяче вон, купленными на распродаже в сетевом магазине, раз в неделю. Когда уход за внешностью был окончен, и они возвращались в офис, у входа в лифт на третьем этаже, где располагалось большое детское кафе, столпилась целая толпа посетителей, так что пришлось воспользоваться другим лифтом.

Он нажал кнопку грузового лифта в конце здания, и тот, как раз поднимавшийся с подземного этажа, остановился. Внутри была группа людей с телевизионным оборудованием; увидев менеджера, все склонили головы и освободили ему место.

— Давно не виделись, менеджер-ним.

— Давно не виделись, продюсер Ким. А лицо-то у вас посвежело?

На вопрос менеджера тот покраснел. Говорят, он недавно начал встречаться — видно, даже от одних мыслей становится хорошо. Девушку менеджер тоже видел — скромная и красивая. Работает радиоведущей, голос приятный.

— Я слышал, Ли Тхэмин начал сниматься в кино. Говорят, с актёром Ку, да? По слухам, сценарий просто потрясающий.

— С этого месяца начали съёмки. Сначала снимают с актёром Ку в провинции, так что у Тхэмина пока съёмок немного. Сегодня во второй половине дня тоже надо спускаться в провинцию.

Так, переговариваясь, они доехали до пятого этажа. Когда двери открылись, перед ними стоял человек — тот самый Ли Тхэмин, о котором только что шла речь. Увидев пассажиров в лифте, он изумлённо распахнул глаза.

— Продюсер Ким! А вы почему здесь?

Он узнал продюсера, с которым недавно снимал шоу на кабельном канале, и удивился.

— У меня разве сегодня съёмка? Я думал, из-за фильма надо ехать в провинцию.

— Верно. Сегодня у тебя только съёмки фильма. Оставь мысль, что вся эта телевизионная команда пришла ради тебя. Или у тебя есть кто-то, кого ты хотел бы увидеть?

Менеджер спросил тихо, но в голосе сквозило предупреждение. Этот парень не давал расслабиться — у него был идеальный парень, но он постоянно искал возможность изменить ему. Менеджер был готов разорвать его на части, но совершенный возлюбленный Тхэмина, добрый и исполненный сострадания, как Будда, прощал его и говорил, что он должен продолжать работать. Больше того, он проявил великодушие и снова привёл его в свой дом. Менеджер возражал, но выторговал у Ли Тхэмина одно обещание и отправил его жить к племяннику. Однако это было всё, на что он был способен. Сам он — не Будда.

— Никого такого нет. И я ничего такого не думаю. Просто стало любопытно, раз продюсер Ким с командой пришёл с оборудованием.

Ли Тхэмин выглядел заинтригованным, но продюсер Ким и его команда лишь молча обменялись приветствиями и ушли, не проронив ни слова. Менеджер был доволен — его усилия не прошли даром. Конечно, пришлось достать волшебный блокнот, но теперь все воочию видели, что Ли Тхэмин им совершенно неинтересен.

— Ну и что тут любопытного в том, что ты съездил на съёмки и вернулся в свой офис?

— В свой офис? Что вы имеете в виду?

Голос Ли Тхэмина затих, когда открылась дверь SIN Productions, занимавшей несколько офисов на пятом этаже.

— Значит, вон то — их офис?

— А что тебя интересует? Есть там кто-то, кто тебе небезразличен?

От этого парня нельзя было расслабляться ни на минуту. Ли Тхэмин снова отвёл взгляд. Его вечно удивлённое выражение лица невероятно раздражало менеджера. Точь-в-точь как в поговорке: «Сам пукнул, а на других обижается».

— Просто странно, что мы на одном этаже, но ни разу не сталкивались.

— Они пользуются только грузовым лифтом, так что столкнуться было негде. Но с чего это ты сегодня вдруг оказался у того самого грузового лифта, которым никогда не пользовался? И именно в тот момент, когда поднималась та команда?

— Лифт застрял на третьем этаже, я подумал, что он сломался. А разве мне нельзя пользоваться грузовым лифтом? Вы же сами им пользуетесь, менеджер-ним.

Я уже собирался ответить, как дверь SIN Productions распахнулась и выбежал один из сотрудников.

— Менеджер-ним, в нашем офисе перегорело несколько ламп. Я говорил управляющему, но он до сих пор не починил.

— Вот как? Я сейчас позвоню.

— Спасибо. И ещё: продюсер Син просил передать, что арендную плату за этот месяц он внесёт точно в срок.

Сотрудник исчез, и тут же раздался вопрос Ли Тхэмина:

— Неужели наш директор — хозяин того офиса?

Менеджер разочаровался в своём артисте. Как можно было не знать этого? Как бы артисты ни относились к менеджерам как к прислуге и ни игнорировали их, он не ожидал, что этот будет настолько безразличен к нему.

— Ты ешь и живёшь в моём здании и до сих пор не знал об этом?

— Здании… В смысле?

В его глазах мелькнуло изумление. Мол, всего лишь одно небольшое торговое здание — вот и всё состояние. Да, по сравнению с Джэем его богатство казалось скромным, но он нажил его с нуля. И он испытывал гордость за это.

— Наверное, несколько зданий выглядят не так уж внушительно, но для меня они дороги.

— Несколько… зданий?

— Но даже так, я участвовал в качестве крупного акционера в DRI Media, чтобы помочь Джэю, да и акции Dream усердно собираю. Так что ты тоже думай о том, как поскорее поднять свою имя и повысить статус Джэя. Не думай только о том, как бы изменить.

В глазах парня снова появилось это нелепое удивление. Неужели он и правда не может остановиться и постоянно ищет, с кем бы изменить? Менеджер укрепился в своём решении: ни за что не позволю ему изменить. Он уже подчинил своей воле всех, кто был связан с этим фильмом, — через подкуп и угрозы. Уже проверил, кто сегодня должен прийти на съёмочную площадку, и завершил проверку всех потенциально опасных лиц.

Благодаря этому во время съёмок в провинции во второй половине дня не случилось ничего предосудительного. Конечно, сам менеджер был занят тем, что вместе с координатором фотографировался на местных достопримечательностях и искал вкусные места, но он мог узнать об атмосфере на площадке от роуд-менеджера, оставшегося там.

— Почти как изгой, — в голосе племянника слышалось удовлетворение.

Ну и слабый же у него характер. Менеджер сверкнул глазами.

— Может, сделать его полным изгоем?

— Немного человеческих отношений стоит оставить, чтобы потом ему было легче проходить кастинги.

— Ну, работать-то ему надо. Хотя… а обязательно ли?

Когда менеджер серьёзно предложил это, племянник задумался на мгновение, но затем покачал головой.

— Нужно оставить ему хотя бы маленькую лазейку для дыхания.

Настоящий Будда. Менеджер растрогался до слёз, украдкой вытер глаза и надкусил чесночный хлеб — местный деликатес, купленный возле туристического информационного центра. Поглотив ещё несколько местных угощений, он дождался окончания съёмок на сегодня. Так как завтра снова нужно было снимать здесь же, он отвёз Ли Тхэмина в общежитие, где останавливались другие члены съёмочной группы, а сам направился в свою гостиницу.

В люксе отеля он принял пенный душ и, не ослабляя бдительности, просматривал камеры видеонаблюдения в общежитии — не изменяет ли где. В минуты отдыха он иногда сомневался в своей жертвенной жизни менеджера, который круглосуточно заботится о своём артисте, но всё же удовлетворения было больше. Он поклялся исполнять свой долг до самой смерти Ли Тхэмина и не давать ему изменять, а затем, растянувшись на мягкой кровати, завершил свой долгий день.

***

День координатора начинался с звонка менеджера. Бывший начальник прежней работы, он привычно выслушивал указания от управляющего. Благодаря долгим годам совместной работы они идеально действовали даже в непривычной для них сфере шоу-бизнеса. Когда съёмки фильма закончились и начался постпродакшн, в кинематографических кругах уже поползли слухи, что вот-вот появится нечто монструозное.

Вопреки опасениям, что режиссёр, снимавшая до этого одни документальные фильмы, не сможет справиться с игровым кино, все, кому довелось увидеть хоть немного отснятого материала, уже наперебой хвалили проект, предрекая ему победы на зарубежных кинофестивалях. Поэтому неудивительно, что интерес к Ли Тхэмину был очень высок.

Многие СМИ хотели взять у него интервью заранее, но, так как он всегда был неразговорчив, иногда просто врывались прямо на съёмочную площадку. Сегодня были запланированы фотосъёмки для журнала, и, по слухам, одна из молодых актрис, участвовавших в фильме, пригласила журналиста. Журналиста. Для съёмок потребовалась одежда.

— «Группа айдолов, представляющая Корею, в прошлом году получила награду «Альбом года» на M Music Awards, наши дочери выбрали их самыми любимыми артистами №1.»

— «......»

— «Автографы участницы, которая ушла и сбежала в Китай, не нужны.»

— «Я дам вам по 50 автографов Хан Су и Чо Хён.»

— «Нет, их даже если дать — не возьмут…….»

— «В выходные в главном офисе Dream будут занятия по актёрскому мастерству. Приходите с семьёй на экскурсию в компанию. Я сам проведу вас.»

Костюмер молча убрал пустой пакет из-под лекарства и не скупился на совет:

— «В следующий раз лучше пить это в туалете.»

— «Так и делал, но на прошлой неделе меня застукал президент.»

— «Надо было пить в женском туалете.»

— «......»

— «Но занятия по актёрскому мастерству собираешься проводить в Dream?»

Ли Тхэмин, с бесстрастным застывшим лицом, кивнул в ответ на эти слова:

— «Преподаватель, который там ведёт уроки, хороший. Я сам долго у него учился, и президент Dream тоже настоятельно просил использовать все возможности главного офиса Dream.»

Президент Dream за это время несколько раз приходил, чтобы снова забрать Джея на должность директора, чередуя угрозы и уговоры. Ли Тхэмин тоже явно был настроен отправить его на эту должность. Ему, видимо, было неловко, что человек, который мог бы работать на высокой должности, сидит на позиции роуд-менеджера из-за него.

— «И ещё президент спрашивал, как вы смотрите на то, чтобы перевести офис DRI Media в главное здание Dream. Разумеется, при условии, что этот придур... что Юн Джей снова займёт должность директора.»

— «А обязательно это делать? Мне и здесь удобно.»

— «Тренировочные залы открыты для всех круглосуточно. Поддерживается деятельность любительского театра, так что информацию достать легко, в столовой всегда есть чашка лапши и лёгкие закуски, так что поесть можно в любое время. А если переехать в главный офис Dream, не станет ли вашей семье удобнее навещать вас?»

— «Нет. Отсюда до дома ближе.»

— «А, вот как? Я просто подумал, что неплохо бы, чтобы ваши родные сидели в холле Dream, ждали вас и видели своими глазами артистов из Dream. К тому же, если они будут есть в столовой Dream, которая славится своей вкусной едой, вместе с артистами, и при этом увидят лицо занятого мужа и отца, разве это не укрепит семейные узы?»

— «......»

— «Директор?»

— «А Юн Джей захочет вернуться на должность директора?»

— «Если он будет работать в главном офисе Dream, даже если не захочет — работа сама будет видна, так что он снова согласится на должность директора. Это прогноз тамошнего президента, и я тоже так думаю.»

— «Возможно, ты и прав. Но если Джей снова станет директором, ты же будешь грустить, что не будешь часто его видеть.»

— «Президента я уговорю.»

Ты? — взгляд, полный сомнения, встретился с твёрдой решимостью в глазах Ли Тхэмина.

— «У меня есть обещание от президента Dream. Я буду бесплатно получать билеты на все мероприятия артистов Dream — концерты, фильмы, мюзиклы, театральные постановки. Ближайшим родственникам будут бессрочно предоставляться талоны на питание в столовой Dream. И три раза в год на семейные торжества смогут пригласить любого из артистов агентства в качестве приглашённого исполнителя.»

— «Для переезда офиса, наверное, лучше выбрать благоприятный день?»

Директор развернулся и первым делом начал искать контакты транспортной компании. Сзади послышалось невнятное бормотание:

— «Сначала избавиться от этого придурка.....»

— «А?» — обернувшись, он увидел Ли Тхэмина, который с бесстрастным лицом переспросил: «Да?»

Подумав, что ослышался, он проверил благоприятные даты в календаре. Переезд — значит, будет много хлопот. Конечно, раз переезд с упаковкой, то костюмеру особенно беспокоиться не о чём. Однако если открывать офис в новом месте, то и людей, которых нужно будет проверять, станет соответствующе больше.

Ничего страшного, он ведь всегда любил записи и сбор информации? Нет ничего интереснее, чем собирать досье на людей. Но как бы он ни любил это дело, ещё больше он хотел, чтобы поскорее утихли ветреные настроения Ли Тхэмина. Наблюдать со стороны за этой душераздирающей безответной любовью Джея — просто слёзы наворачиваются.

Бросить должность ради любимого человека и добровольно стать роуд-менеджером, чтобы быть рядом с ним. И к тому же он выполняет роль роуд-менеджера лучше всех — ограждает от людей, которые роятся вокруг артиста. В начале съёмок все пытались хоть словом перекинуться с тем, кто стал известен благодаря кабельному телевизионному шоу-баттлу, но теперь вокруг Ли Тхэмина даже муравей не пройдёт.

Всё это стало возможно благодаря его дотошным расследованиям, тёплым советам менеджера, который умело их использовал, и тем тёплым взглядам, которые роуд-менеджер посылал тем, кто всё же приближался. Сам он этого почти не замечал, но все, кто получал такой взгляд от роуд-менеджера, в один голос дрожали от страха.

Всё-таки у современных людей слабые нервы. Но он понимал, что Джей не может вечно оставаться рядом в качестве роуд-менеджера. Он и сейчас время от времени просматривал документы по инвестициям в кино. Костюмер знал настоящую причину, по которой он находился рядом с Ли Тхэмином. В жизни Ли Тхэмина, наблюдая со стороны, можно было выделить только две вещи: актёрство и Юн Джей.

Он не занимался никакими хобби, кроме актёрских тренировок. Он улыбался, злился и кричал только тогда, когда был с Юн Джей. Но когда того нет рядом, эмоции прячутся, и в его глазах снова наступает тьма. Именно поэтому иногда, когда он бывает один, он кажется таким уязвимым.

Как ни иронично, режиссёры хотели его именно из-за такого взгляда. Благодаря этому работа не будет иссякать, и пока он продолжает играть, с ним всё будет в порядке. Человек — существо привычки. Похоже, Ли Тхэмин научился жить, принимая как должное то, что делает его взгляд тёмным. Так что даже если Джей снова станет директором, опасности нет.

Конечно, чтобы следить за Ли Тхэмин, который всегда готов изменить с любым, кто пытается его соблазнить, и за множеством людей, приближающихся к нему, им с менеджером придётся стать более занятыми, но это вполне по силам. Более того, он уже с нетерпением ждал этого. Хотя в возрасте ему пришлось работать непривычным координатором, он нашёл занятие по душе, и каждый день был в радость.

Он провёл напряжённый день, изучая личности, за которыми нужно следить, и внутреннюю структуру главного офиса Dream, а вернувшись домой, сообщил семье радостную новость. Когда он сказал, что на день рождения в следующем месяце в качестве приглашённого исполнителя может прийти артист из Dream, жена и дочери очень обрадовались. Конечно, больше всех радовался младший Тторон, главный герой предстоящего семейного торжества.

Ему уже 6 лет — по собачьим меркам средний возраст, но он всё ещё был любимцем, который получал всю любовь семьи. Это было замечательно. Лучший певец страны споёт Тторону поздравительную песню на день рождения. Раз уж так, нужно попросить R&B-исполнителя с хорошим голосом. Работа координатора была утомительной, но приносила удовлетворение. Благодаря этому он и сегодня лёг спать с довольной улыбкой, давая себе обещание ни за что не бросать это дело до самого дня, когда Ли Тхэмин завершит карьеру в шоу-бизнесе.

* * *

Утро, 5:30. Будильник не звонил, но роуд-менеджер открыл глаза. Благодаря давней привычке всегда просыпаться в это время, как бы уставшим он ни был, он просыпался в один и тот же час. Открыв глаза, он не валялся в постели, а сразу вставал — это тоже было одной из привычек. Однако в этот день он, открыв глаза, некоторое время лежал неподвижно.

Ему хотелось насладиться пейзажем, который он видел во сне. Он почти никогда не видел снов, поэтому осознал, что это был сон, лишь с опозданием. Но для сна он был слишком ярким. Песчаный, сухой воздух с примесью пыли, жара, бесконечная однообразная выжженная земля — всё казалось реальностью. В горле пересохло, тело, казалось, плавилось под палящим солнцем.

Огромная стройка там мерцала в мареве, как миражи. Всё было до боли реальным. И всё же в пустыне он смеялся с радостью. Он был счастлив, что заслужил право войти в пустыню. Что наконец стал человеком. Он отвёл взгляд от потолка и посмотрел в сторону. Рядом никого не было. Того, кто делил бы с ним чувства, не оказалось рядом.

Роуд-менеджер поднялся с места и, не сделав и пары шагов, нашёл Ли Ю Хана. Тот сидел, свернувшись калачиком на полу у кровати. Глядя на него, он подумал: *Как собака*. Раньше у него была собака — та самая. Бывало, ночью она куда-то уходила, а утром находилась в другом месте, скорчившись на полу.

Конечно, собака не засыпала, как Ли Ю Хан, сидя на полу с пустым взглядом, мучаясь от чувства вины. На самом деле Ли Ю Хан больше напоминал кошку. Он смотрел остро, настороженно, не подпускал близко. Но когти не выпускал. Поэтому та редкая привязанность, которую он иногда проявлял, была особенно ценной и щекотала сердце. И, конечно, пробуждала желание.

Он лежал, свернувшись, как ребёнок, казался беззащитным и слабым, и это возбуждало. Впрочем, его возбуждало всё, что касалось Ли Ю Хана, так что это было не исключением. Роуд-менеджер лёг сзади за спиной своего подопечного артиста, прижавшись вплотную. Рукой он спустил штаны до колен и провёл эрегированным членом между ягодиц.

Спустя мгновение очнувшийся Ли Ю Хан выругался и попытался сопротивляться, но член, уже вошедший в его тело, превратил ругательства в стоны. Всхлипы, тяжёлое дыхание, доносившееся спереди, сводили с ума. Роуд-менеджер кончал несколько раз, но продолжал снова и снова вдалбливаться в Ли Ю Хана.

Ли Юхан с утра смотрел на дорожного менеджера так, будто готов был убить его на месте — из-за того, что тот не смог сдержать своей похоти. И это было настолько мило, что Юхан чуть не остановил машину, но из-за долгой утренней тренировки время поджимало — они почти опаздывали на встречу. Однако случилось кое-что, что могло задержать их по-настоящему. Ли Юхан, который всю дорогу молча смотрел прямо перед собой, открыл рот, когда они почти подъехали к офису:

— Раньше, когда ты был директором, ты был круче.

Дорожный менеджер усмехнулся про себя. Это неожиданное заявление было лишено всякого контекста, но он будто понимал, что скрывается за этими словами. Он хотел было промолчать, но не захотел разочаровывать Юхана, поэтому переспросил:

— Директором?

— Ну да. Когда ты работал на должности директора.

Так вот оно что. Опять попытка заставить его уйти с поста дорожного менеджера. Отделаться от него. Похоже, тактика сменилась: от угроз с руганью перешли к уговорам. Дороги в час пик были забиты машинами. Их автомобиль то ехал, то останавливался, с трудом продвигаясь на один квартал. Водить в такой толчее было скучно, поэтому менеджер решил не усмехаться в ответ, а подыграть.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Чего тут не понимать? Всё просто. Ты был круче, когда работал директором.

— Всё равно не понимаю.

— Ты что, не знаешь, что значит «крутой»?

— А что для тебя значит «крутой»? Просто должность?

— С чего бы. Если бы дело было только в должности, то самым крутым для меня был бы президент или председатель крупной корпорации, но это совсем не так. Ты был крут как директор потому, что, находясь на высокой должности, ты умело пользовался всей полнотой власти и силы, которая с ней идёт, и без труда справлялся с трудными решениями, с которыми сталкивался на своём посту.

Он отвечал гладко, будто готовился заранее. Ну надо же! Прямо как будто он знал, что его спросят, и репетировал с кем-то. Этот разговор становился всё интереснее.

— Сейчас ты тоже крут, но я имею в виду, что ты ещё круче, когда находишься на должности, где можешь по-настоящему раскрыть свои способности.

Он вроде бы был актёром, поэтому неловкости не чувствовал, но в глазах не было ни искорки. Легко было представить, как он, получив этот текст, наверняка в открытую возмущался, называя его глупым.

— И это место, где я могу полностью раскрыть свои способности, — всего лишь должность директора в Dream?

— Если ты будешь директором Dream, то будешь в моей компании, и у нас будет ощущение, что мы всё ещё вместе. К тому же, говорят, что директор — это идеальный вариант, в отличие от президента, который настолько занят, что они с тобой даже лица друг друга видеть не будут.

— Та-ак?

— ...Так.

Дорожный менеджер едва сдержал смех. Если бы кто-то другой нёс такую чушь, это бы только раздражало, но Ли Тхэмин, что бы ни сказал, был милым.

— Ладно. Тогда перейдёшь.

— Правда?

— Ага. Как раз поступило предложение от другой компании. Они хотят инвестировать в DRI Media и просят меня стать их представителем. Говорят, их прежний руководитель попал в скандал и ушёл.

— Какая компания?

— Агентство K.

Ли Тхэмин застыл с приоткрытым ртом. Теперь дорожный менеджер уже не скрывал улыбки.

— Мир забавный штука, правда?

— Эй, погоди. Серьёзно? Тебя правда приглашают стать представителем агентства K? Почему? Ты же практически тот, кто и обрушил их предыдущего руководителя? К тому же ты мажоритарный акционер конкурента — Dream. Разве это не абсурд?

— Всё нормально. Я уже доказал, что справляюсь лучше, чем тот идиот — бывший глава агентства K. Да и не редкость, когда конкуренты в одночасье становятся союзниками. Конечно.

Он замолчал и перестроился в левый ряд.

— Я не собирался этого делать, но если ради того, чтобы выглядеть крутым в твоих глазах, то почему бы и нет.

— Эй, лучше уж директором Dream...

— Представитель же выше по статусу, разве нет?

Перед тем как проехать перекрёсток в центре города, забитый утренним трафиком, загорелся красный. Рядом послышалось тихое бормотание:

— Чёртов президент Dream... Ой!

Как только он остановился перед стоп-линией, раздался глухой удар, машину тряхнуло, и тело подалась вперёд. Дорожный менеджер мгновенно вытянул руку, прикрыв грудь Ли Юхана на соседнем сиденье. К счастью, толчок был лёгким, но настроение мгновенно испортилось. Ещё чуть-чуть, и Ли Юхан мог бы серьёзно пострадать. Он обернулся: из ударившей их сзади машины вышел мужчина с перекошенным лицом.

— Этот тип сам виноват в аварии, а выглядит так, будто это мы его обидели?

Ли Юхан даже не дал ему договорить — отстегнул ремень и первым вышел из машины. Дорожный менеджер последовал за ним и услышал голос незнакомца:

— Ах, блядь. С утра не везёт.

Взгляд дорожного менеджера сразу упал на лицо Ли Юхана.

— Послушай, это ты въехал в нас сзади.

Даже с бесстрастным выражением лица в глазах Юхана читалась злость.

— Тогда не надо было вести себя как придурок за рулём. Что ты, улитка? На светофоре же ещё горел зелёный, зачем ты остановился? И что это за хлам ты вообще вывез на дорогу?

— Эй, следи за словами. Может, за рулём я и веду себя как идиот, но наша «Тамань» — не идиотка. Она ещё как хорошо бегает.

Ли Юхан искренне возмутился и положил руку на машину. Похоже, раньше они с менеджером и стилистом обсуждали название, и назвали её «Тамань». Лицо виновника аварии скривилось в насмешливой улыбке. Дорожный менеджер наконец вышел вперёд.

— Иди пешком.

Ли Юхан обернулся на эти слова. В его взгляде читался вопрос: «Почему?» Менеджер кивнул подбородком вперёд.

— Отсюда до Dream не больше пяти минут. Я разберусь с аварией, иди.

— ...Эй.

— Что?

— Ты ведь не собираешься делать какую-нибудь глупость?

Что за чушь. Что тут может быть, кроме оформления ДТП? — хотел было переспросить он, но Ли Юхан смотрел на него с беспокойством.

— Но ты как-то странно улыбнулся.

Моя улыбка... Вот в такие моменты он бывает невыносим. Ли Юхан теперь знал его слишком хорошо.

— Иди. Я вызову страховую.

Недоверчиво покосившись на него, Ли Юхан всё же ушёл.

— Оформлять страховку? Да ладно, забудь. Я дам тебе денег, забирай свой корыто и вали. И в следующий раз смотри нормально на дорогу. Ты что, слепой? Почему сигналы не видишь... А?! Ты что творишь?!

Закричал виновник аварии, попытавшись остановить дорожного менеджера, но тот уже открыл дверцу дорогой иномарки.

— Блядь, зачем ты лезешь в чужую машину... Ай!

Дорожный менеджер вывернул ему руку за спину и выхватил из салона телефон виновника аварии.

— Ты чё творишь?! Блядь, зачем ты трогаешь чужой телефон, ах!

Менеджер толкнул его тело на капот машины. Тот с глухим стуком впечатался лицом в капот и забился.

— Я... я позвоню в полицию...

— Хон XX, 010-XXXX-XXXX, Кан XX, 010-XXXX-XXXX.

Менеджер одним движением разблокировал телефон по отпечатку пальца владельца и назвал несколько имён и номеров из его записной книжки. Водитель опешил, попытался что-то сказать, но тут его отпустили. Он быстро выпрямился и уставился на собеседника. Менеджер всё ещё держал телефон, пролистывая экран пальцем, затем поднял глаза.

— Любовница, отец, мать, младшая сестра, друг. Кого из них ты выберешь, если придётся избавиться от одного?

— Что? Какого... Эй, отдай сюда!

Водитель протянул руку, но снова легко был схвачен за запястье. Было больно. Противник просто сжал его руку, но боль была до слёз.

— Отвечай. От кого из них ты избавишься в первую очередь?

— Это... ах, что за...

Водитель посмотрел на лицо собеседника и замолчал. Дорожный менеджер улыбался, глядя на него. Иногда у него выпадает возможность улыбнуться вот так. Он вспомнил ту улыбку с последней ночи на стройплощадке много лет назад. И одной этой улыбки было достаточно, чтобы в глазах напротив появилась дрожь. Люди — удивительно чуткие животные. Он просто достал свою давно спрятанную жестокость, а собеседник словно что-то почувствовал — окаменел и не мог пошевелиться. Всего лишь улыбка, а эффект — как от удара.

«Выбирай. Кого ты бросишь первым?»

— Я не п-понимаю, о чём вы.

— Я спрашиваю, кто может пожертвовать собой вместо тебя.

— Вместо меня… что за…

Водитель, попавший в аварию, не смог договорить. Улыбка собеседника стала шире. Это не было ни угрозой, ни оскорблением, но почему-то становилось жутко.

— Тогда начнём с любимого человека.

Начнём? Что именно? Пока он, широко раскрыв глаза от удивления, смотрел на собеседника, тот сунул ему в руку телефон и развернулся, чтобы уйти.

— П-послушайте! Что вы, что вы задумали?

Спросил дрожащим голосом — и роуд-менеджер обернулся.

— Хочу дать тебе то, чего у тебя нет.

— Чего нет?

— Чувства вины. Ты натворил дел, а совести нет.

Пока водитель, попавший в аварию, стоял в оцепенении, не в силах вымолвить ни слова, роуд-менеджер сел в машину и скрылся. Даже после его ухода водитель долго не мог пошевелиться. Таких леденящих душу глаз он не видел за всю жизнь. Наконец он смог выдохнуть, но всё ещё не мог двинуться с места. Он связался не с тем человеком. Страх нахлынул слишком поздно.

Социальное положение, деньги, слава — всё это может быть полезно, но не имеет значения. Роуд-менеджер понял это давно. Будь он на самом дне общества или на вершине — везде он остаётся самим собой. Он всегда добивался желаемого с помощью своих способностей и силы. Где бы он ни находился, люди либо боялись его, либо держались настороже.

Если бы он захотел, он мог бы заставить всех преклонить колени у своих ног. Так что обстоятельства не важны. По крайней мере сейчас для него имел значение только один человек.

На прошлой неделе вышел фильм с Ли Юханом, который получил высокие оценки критиков и собрал огромную зрительскую аудиторию. Из-за этого он был занят даже больше, чем во время съёмок: сцены на сцене и несколько интервью. Сам он не любил ничего, кроме актёрской игры, но менеджер умело успокаивал его.

— Я сегодня утром сделал укладку за 50 тысяч вон. Постарайся давать как можно более развёрнутые ответы на интервью, чтобы тебя дольше показывали в кадре. Понял?

— Но вы же сами в кадр не попадаете.

— А ты думаешь, я не знаю? В прошлый раз я тоже так расслабился, а камера показала меня, когда снимала окружение. Не представляешь, как мне было стыдно, когда я вышел с опухшим лицом.

— ……Вы выглядите точно так же, как в реальности, без единой разницы.

— В этом-то и проблема. Ты вживую совсем никакой, а на экране ещё хоть как-то смотришься. Так что и я должен выглядеть намного лучше, чем в жизни.

Ли Юхан, который вживую был «совсем никакой», сверкнул глазами, полными гнева, который камера не могла уловить. Решение взять менеджером своего дядю оказалось правильным. Ли Юхану был нужен не тот, кто будет хвалить и заботиться о нём. Наоборот, только ругань и грубость могли заглушить его чувство вины. Заботы было достаточно и от него самого.

В этом смысле менеджер отлично справлялся со своей ролью. К тому же он следил в оба за тем, кто пытался приблизиться к Ли Юхану. С успехом фильма внимание и интерес к Ли Юхану возросли. На его глазах кто-то заговаривал с Ли Юханом. Все они были жалкими ничтожествами, но это его злило.

Возможно, это была ревность. А возможно, тревога. Но неважно. Всех этих отбросов вокруг Ли Юхана, которые его раздражали, он уберёт одного за другим. Поэтому менеджер и стилист подходили ему лучше всех. Благодаря этому он мог спокойно заниматься делами, связанными с инвестициями, весь день, как вдруг дверь распахнулась — и в кабинет ворвался президент «Дрима». С тех пор как он перевёл офис в «Дрим», тот являлся чуть ли не каждый день и надоедал. Сегодня, в отличие от обычного, у него было злое лицо.

— Тебе не нравится должность директора в «Дриме»? Хочешь, уступлю место президента? А?

— Мне не нравится ни то, ни другое.

— Тогда тебе нравится должность представителя K-агентства!

— Она мне не нравится, но, судя по вашей реакции, похоже, будет забавно.

Президент наконец замолчал. Он думал, что сейчас тот выругается в ответ, но президент на удивление сдержался.

— Джей.

Он ласково назвал его по имени. Роуд-менеджер усмехнулся.

— Ты чего смеёшься?

— Просто смешно.

На этот раз президент разразился настоящей руганью. Роуд-менеджер встал и посмотрел на часы. Как раз заканчивалось послеобеденное расписание Ли Тхэмина. Оставив разгневанного президента позади, он вышел из офиса. Пока он работал, мир уже погрузился в темноту. Было светло — и вдруг стемнело. Это повседневное явление, которое происходит каждый день, ничуть не надоедало, а каждый раз казалось новым и удивительным. Дорога к Ли Юхану тоже каждый раз заставляла сердце биться чаще. Этот день был единственным в своём роде, и потому драгоценным. Он был уверен, что пока рядом Ли Юхан, каждый день будет таким.

＊＊＊

— Тхэмин-хён, посмотрите, я ведь не слишком неловко выгляжу на улыбке, а? Ну?

Хансу сунул мне свой телефон прямо под нос. Он уже больше десяти минут носился с одним и тем же фото.

— Эй, убери.

Я холодно оттолкнул его рукой, но Хансу, который был в прекрасном настроении, это не остановило.

— Когда меня фотографировали перед зданием телестанции, я особо не надеялся — думал, это не мои фанаты, но это было просто нечто! Намного лучше, чем на фото в статьях. Говорят, этот фотограф известен тем, что хорошо снимает. И он сфотографировал именно меня… Ого! Количество лайков снова выросло! Вау! Сколько же людей посмотрело это фото? Хён, посмотрите! Посмотрите на цифры!

Хансу затопал ногами и поднял шум. Чёрт, я махнул рукой на этого надоедливого парня, встал и перешёл в другую комнату. Но и там было далеко до спокойствия. Как только я открыл дверь, находившиеся внутри президент Алисы, то есть менеджер, и стилист устремили на меня острые взгляды.

— Что случилось?

— Разве чтобы войти, нужна причина?

— Нет.

Менеджер нехотя признал это и переглянулся со стилистом. Тот украдкой, косясь на меня, повернул монитор компьютера. Что они там вдвоём делали… Неужели писали обо мне злые комментарии? С праведным подозрением я тоже уставился на менеджера.

— Что это за недоверчивый взгляд?

— А что не так с моим взглядом?

— Такой взгляд, будто мы всё спрятали от тебя подарки, а вместо этого сами обзваниваем всех и советуем не тратить деньги на подобную ерунду, а лучше родителям помочь.

…Что за чушь. Я посмотрел на него, прищурившись, — не напился ли он.

— Я просто смотрел, не пишут ли обо мне злые комментарии.

— А-а, а я уж думал… Ну, на твои злые комментарии мы, конечно, их пишем.

— Конечно?

— Всё равно они бы появились, так лучше мы их сами напишем. К тому же, чем злее комментарий, тем больше сочувствия к тебе — сразу два зайца. Это всё стратегия.

Мне захотелось подать на него в суд — стратегически.

— И ты пришёл, чтобы поговорить об этом?

— Я слышал, завтра у тебя пробная съёмка…

Я хотел сказать своё и выйти, но дверь открылась, и ввалился прилипчивый Хансу.

— Хён, посмотрите! Мне, мне кто-то прислал подарок! Посмотрите!

— И что с того.

Я снова оттолкнул его телефон с раздражением, и он обиженно посмотрел на меня.

— Хён, вам-то часто дарят подарки, поэтому вам всё равно, а я такое впервые.

Интересно, что за чушь он опять несёт.

— Мне тоже ни разу не дарили.

— А? Неправда. В соцсетях много фотографий с подарками для вас. Сегодня тоже доставили букет цветов?

Букет цветов? Я обернулся на менеджера и стилиста. Оба одновременно вздрогнули.

— Мне что-то пришло?

— …Ну, не знаю.

Когда менеджер ответил с заминкой, Хансу быстро вмешался:

— Да, точно. Написали, что доставка выполнена. Очень красивые гортензии, говорили. Я выложил в соцсетях, что жду реакции.

— Вот видите, говорят, что пришло.

Менеджер неловко улыбнулся и легонько толкнул стилиста локтем.

— Кажется, действительно пришло…

Стилист сказал, что принесёт, встал и вытащил Хансу за собой. Снаружи послышался какой-то вскрик Хансу — я повернул голову, но тут же услышал резкий вопрос менеджера:

— Тебе так нравится получать цветы от других? А? Даже когда Джей жив и смотрит на тебя своими глазищами?

Это было просто смешно. С каких это пор я должен выслушивать нравоучения, как от свекрови, из-за букета, который мне даже не дарили?

— А, ну тогда пусть Юн Джей умрёт — и мне станет хорошо.

Я специально сказал это с издевкой. Я ожидал, что он взбесится от слов о смерти любимого племянника, которого любит больше собственных детей, но просчитался. Он посерьёзнел и покачал головой.

— Нет, Джей проживёт дольше тебя.

— Откуда менеджеру это знать?

— Потому что я буду за этим следить.

Он согнул два пальца и указал поочерёдно на свои глаза, а затем на меня. Я посмотрел на его самоуверенную улыбку и улыбнулся в ответ.

— Отлично. Тогда смотри в оба. Я, когда умру, этого парня обязательно с собой заберу.

В конце концов менеджер разнервничался, обвинив меня в том, что я убийца Юн Джея, и мы долго ругались, так что я совсем забыл про букет и не принёс его. Чёрт, надо было во что бы то ни стало притащить его назло и испортить всем настроение. Накипев, я пошёл в спортзал, а когда вернулся домой, там был Юн Джей. Говорил, что у него сегодня встреча по работе, — он, как назло, был в костюме, стоял посреди гостиной и говорил по телефону. Видно, только что пришёл: он снял пиджак и небрежно бросил на диван, а увидев меня, встретился со мной взглядом.

— Передай ему, пусть не несёт чушь. Если уж так надо вставить эту сцену, я потом вырежу её для режиссёрской версии.

Он говорил по телефону, но глазами следил за мной, пока я двигался. Я налил стакан воды, сел за кухонный стол-остров и стал жадно пить. Даже сквозь прозрачный стакан я отчётливо чувствовал его взгляд. Сегодня его глаза казались ещё более безумными, чем обычно. Он оглядывал меня так, будто разглядывал пойманного летом жука, который бьётся в банке, словно собирался разобрать каждое моё движение. Странно, что сегодня на него нашло? Я с недоумением всё время ощущал его взгляд на себе. Мне стало как-то жутковато. Но в то же время меня охватило странное возбуждение.

— …Скажи ему, чтобы не нёс ерунду.

Он произнёс это со смешком в голосе, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Вроде бы по телевизору показывают меня, но каждое его движение в моих глазах выглядело крупнее и ярче, чем любой киноэкран. Расстегнуть пуговицу — дело простое, даже детсадовец справится, но я как заворожённый смотрел, как его большие руки ловко двигаются, отстёгивая пуговицу на манжете.

Внезапно в голове всплыла картина прошлой ночи: его рука, длиннее и больше моей, сжимает моё запястье и прижимает к кровати. Я с трудом отвёл взгляд, будто очнувшись, и снова сделал глоток воды. Почему-то иногда мелочи, на которые у других я даже не обращаю внимания, вдруг бросаются в глаза.

Например, когда он открывает глаза и первым выбирается из кровати — его спина, когда он встаёт. А потом, не оборачиваясь, поворачивает голову в сторону, разворачивая корпус, и когда наши взгляды встречаются, я невольно задерживаю дыхание. В тот миг мне хочется запечатлеть его таким, каким он предстал передо мной. Но фотографии будет недостаточно.

Ведь на ней не будет того взгляда, что устремлён на меня, и того, как билось моё сердце, когда я смотрел на него. Я допил воду до последней капли, повернул голову и увидел, что он, всё ещё прижимая телефон к уху, пристально смотрит на меня. Я уже подумал, что разговор закончился, раз он молчит, как вдруг он произнёс:

— Завтра.

Он опустил телефон. Обычно, когда разговор заканчивается, люди смотрят на экран и кладут трубку, но он не сводил с меня глаз и просто бросил телефон на диван. Затем медленно направился ко мне. Только тогда я заметил, что он в лучшем настроении, чем обычно.

— Что?

Когда я насторожился, он остановился в нескольких шагах от меня и скривил губы в усмешке.

— Слышал, ты получил цветы?

Чёрт, менеджер. Уже успел наябедничать. Подожди-ка, а он слышал и то, что я сказал про то, как умру и заберу его с собой? Неужели он из-за этого в хорошем настроении? Он же не псих, в конце концов.

— Ага. Очень красивые гортензии.

Я даже ни одного лепестка не видел, потому что мы ругались, но, чтобы не выглядеть неловко, соврал. И тайком надеялся, что он приревнует, но он ответил совершенно равнодушно:

— А, гортензии. Значит, поэтому и отправил.

— Что значит «поэтому»?

— Ты разве не знаешь язык цветов гортензии?

— Откуда мне знать.

— Непостоянство.

…Что это значит? Я в замешательстве уставился на него.

— То есть я слишком переменчив?

— Откуда мне знать.

Он бросил это небрежно, проходя мимо меня, и добавил:

— Ясно одно — к тебе у меня далеко не плохой интерес.

— Ну а мне особо не нужен чей-то интерес.

Меня почему-то взбесило, и я принялся крутить в руках пустой стакан. Вдруг я заметил, что он закатывает рукава — видимо, собрался готовить. Рукав тёмно-серой рубашки закатывался, открывая крепкие мускулы с выступающими венами. Небрежно закатанный рукав и обнажившаяся рука — и опять мне захотелось запечатлеть этот момент. Внезапно мне стало обидно за его другую жизнь, которую я не вижу. Интересно, он тоже испытывает такое же чувство? Хочет ли он знать, что я делаю, когда его нет? Не успел я опомниться, как пробормотал:

— Может, мне тоже завести соцсети?

Он замер, уже протянув руку к раковине, и медленно обернулся. Ещё минуту назад он явно был в хорошем настроении, но в один миг его взгляд, устремлённый на меня, стал острым.

— А зачем тебе это?

Чтобы ты смотрел. Скрывая свои истинные мысли, я вызывающе посмотрел на него.

— А что, я не могу, что ли?

— Ты хотя бы знаешь, что означает аббревиатура SNS?

— …А это аббревиатура?

В этот миг его губы растянулись в широкой улыбке, в глазах заплясали смешинки. Но это не был просто смех. Я уже видел эту улыбку раньше. Когда он так улыбается и от него, словно в течке, разит мужским запахом, в тот день мне конец. А в последнее время это стало происходить всё чаще. Обычно он так заводится, когда я говорю какую-нибудь глупость. Совершенно не понимаю, в чём тут логика.

— Блядь, ты… что у тебя с глазами?

— А что со мной?

Он приблизился, усмехаясь. Его рука схватила мой галстук и одним движением ослабила его. Соскользнувший конец галстука обвился вокруг его ладоней. Блядь, этот ублюдок опять хочет связать мне руки! Я почувствовал реальную угрозу, вскочил и отступил назад.

— Как что? У тебя вид, будто ты хочешь подраться.

— Неужели.

Он покачал головой и тихо рассмеялся.

— С чего ты взял, что я ограничусь одной дракой?

Мне стало реально не по себе, по затылку пробежал холодок. Я не против секса. Нет, когда мы занимаемся, мне даже нравится. В этом-то и проблема. Слишком нравится. Я задыхаюсь от усталости, но меня захлёстывает наслаждение, и даже кончики пальцев начинают дрожать. Это первобытное возбуждение не притуплялось, даже после сотен раз.

Наоборот, моё тело, помнящее эти ощущения, уже начинает разогреваться от предвкушения, едва он приближается, и с замиранием сердца ждёт пика. Потому что с этим ублюдком всё просто чертовски офигенно. До такой степени, что это задевает то самое чувство вины, которое я старательно подавлял. А Юн Джей всегда, как призрак, угадывает мои тайные переживания, связанные с виной. Он посмотрел на меня, отступившего на шаг, полуприкрытыми глазами и пробормотал:

— Вот поэтому тебя и приходится связывать.

— Не неси чушь. Даже не надейся.

— Блядь.

Следующее ругательство сорвалось у меня с губ. Я видел, как он натянул галстук, обмотанный вокруг его рук. Смешно, но тело уже само вспоминало те ощущения — секс, когда мои руки были связаны. По всему телу разлился щекочущий холодок. Но мне не хотелось признавать, что его очередное безумство снова заставит меня задыхаться от возбуждения. Я пристально посмотрел на него, сжав зубы, а он скривил губы в усмешке. В отличие от меня, в его глазах было полно веселья.

— Знаешь что? Твоё чувство вины меня больше не раздражает. Наоборот.

Он сделал ещё шаг и прошептал:

— Оно сводит меня с ума — я хочу обладать тобой ещё больше.

Я не мог отступить, глядя в его глаза. Чёрная, переплетённая с жестокостью страсть захватила меня, словно собиралась сожрать. В сердце разлились одновременно страх и трепет. Это были те же глаза, что и вчера. Я знаю: завтра я снова попадусь в их ловушку. И послезавтра. И через день. И даже в миг моей смерти.

— Конец —

Правило № 1: Не будьте слишком эмоциональны. Не проси Пи Джейна.

2026-07-27T18:15:45.697Z

Перевод новеллы "Rule No.1: Don't Be too Emotional" с испанского.

Главы: 1, 2, 3, 4, 5

АКТ ПЕРВЫЙ

Ты не можешь смотреть мне в глаза?

Если тебе всё равно

Ты не можешь взять меня за руку?

Если ты меня не любишь

Не говори, что думаешь обо мне / что скучаешь по мне

Если это неправда

Пожалуйста, не заставляй меня

любить тебя…

Глава 1: Иллюзия

«В этом моя проблема.

Я слишком много думаю и слишком глубоко чувствую.

Какое опасное сочетание».

- Аноним

«В этом моя проблема.

Я слишком много думаю и слишком глубоко чувствую».

«Какая опасная комбинация».

— Аноним

Вы когда-нибудь слышали, что у каждого университета есть своя легенда?

Так вот, легенда моего университета — это нелепая история, настолько невероятная, что в неё трудно поверить.

Говорят, мы можем получить всё, что только пожелаем.

Но взамен придётся заплатить цену страшнее, чем просто продать собственную душу.

Нет, здесь нет ничего сверхъестественного. Ни Сатаны, ни призраков, ни чего-либо подобного. И уж точно не добродушного Санта-Клауса.

Это всего лишь... история одного человека.

Три месяца назад.

— Привет, Джейн!

— Привет, НамКинг!

— Эй, как дела, Джейн?!

— Всё хорошо, спасибо, Черри.

Я бодро отвечал всем друзьям, которые, увидев меня, подходили поздороваться. Некоторые с тревогой расспрашивали о моём здоровье, ведь я тяжело заболел, почти две недели провёл в больнице, а потом ещё несколько дней восстанавливался дома, прежде чем смог вернуться на занятия.

Это был всего лишь грипп, но он так меня подкосил, что казалось — ещё немного, и я умру. (Всего лишь грипп?! Это был птичий грипп — грипп A(H1N1) 2009! Моя младшая сестра ЖанНин подтвердила это, когда однажды ухаживала за мной.)

Я сел на стул в обеденном зале после того, как заказал у тёти за прилавком рис с хрустящей свининой, базиликом и яйцом-глазуньей с жидким желтком. Только я успел откусить кусочек, как почувствовал, что кто-то садится рядом и кладёт мне руку на плечо.

— Что, друг? Пропал надолго. Все тут по тебе скучали.

— Скучали? Ага, поэтому никто не навестил меня в больнице, да, Гап? — упрекнул я его в шутку, делая вид, что обижен, хотя на самом деле мне было всё равно.

— Ой, друг! Ты только не обижайся. Ты же знаешь, профессор завалил нас этим проектом.

— Но я видел тебя в сторис у какой-то там сестрёнки.

— Пф! Это я просто разгружался.

— Не рассказывай мне сказки, друг хренов.

Я дёрнул плечом, чтобы он убрал руку, но Гап есть Гап: он всегда кладёт её обратно, как ни в чём не бывало.

— Ты посмотри на него! Такой маленький, а такой острый на язык.

— А ты всегда такой козёл, Гап.

— Я рад, что ты вернулся. Так что, завтра играешь в футбол, как обычно? Если неважно себя чувствуешь — скажи, я другого позову.

— Заменять меня? Зачем? Я же здесь, нет? Нападающим буду я. Мы же против Инженерного играем, чёрт возьми!

— Окей, никто тебя на самом деле и не хочет заменять. Вся надежда на тебя.

— Вот именно! Не заменяйте меня. Что, я чуть заболел — и уже меня списывают?

— Ой, Джейн! Ты такой чувствительный, правда. — Гап взъерошил мне волосы, превратив их в полный беспорядок, и слегка подтолкнул меня. Я поправил их, ворча. — Я же сказал, мы не хотим тебя заменять, но все переживают. Ты был серьёзно болен. А вдруг с тобой что-то случится во время матча? Давай, ешь. Я ухожу на пары. Увидимся вечером на тренировке.

— И не будь таким чувствительным, неженка! А то тебе тяжело будет в этом мире жить.

— Иди уже, чёрт с тобой!

***

В итоге мы ни до кого не дозвонились.

Подождав немного, пока небо начало темнеть, я спросил у команды:

— Кто-нибудь с ним связался?

Гап покачал головой, остальные продолжали пытаться дозвониться по своим телефонам.

— Ничего, ни в Line, ни по звонку.

— Какого чёрта? Это же вратарь, лучший вратарь, который у меня вообще был! Как он может вот так исчезнуть? Завтра же игра! — Некоторые из нас занервничали.

— Времени нет, — сказал Эрт, ещё один друг. — Давайте уже тренироваться. Небо затягивает. Ти сам появится, вот увидите.

— А если он не появится даже завтра? — озвучил я худший сценарий. Гап хлопнул меня по спине.

— Я приведу Джира вратарём. Он неплох, ты знаешь. Не такой бог, как Ти, но сойдёт. — Джир — это старший брат-близнец Гапа.

— Окей. — Я кивнул и начал трусцой двигаться к центру поля вместе с остальными.

— Но это странно, — сказал Шин, бежавший рядом со мной. — Ти не из тех, кто исчезает без предупреждения.

Я энергично кивнул. У Ти репутация «отца всей вселенной»: всегда пунктуальный, ответственный, управляет своей жизнью идеально. Он президент студенческого совета, президент экологического клуба, вице-президент клуба дайвинга и казначей волонтёрского клуба. И при этом каждый семестр получает 4.00. Чтобы он вот так исчез — это крайне странно.

Фёрст пожал плечами. — Да брось, мы уже взрослые. Каждый сам устраивает свою жизнь. Я говорю, он появится. Может, занят или проспал.

Я кивнул на бегу, хотя в глубине души всё ещё волновался. Но ладно, наверное, я просто преувеличиваю.

Надеюсь.

Пробормотал я про себя, наматывая круги по полю на разминке под командованием Микса — капитана, который заставляет нас бегать до рвоты, прежде чем мы начнём тренироваться по-настоящему. Я заметил, что волнуюсь больше, чем думал: после трёх с половиной кругов я всё ещё думал об одном и том же. С ним что-то случилось? Авария? Семейные проблемы и его срочно вызвали, типа умерли папа или мама?

Внезапно я почувствовал, будто на меня нападают. Я посмотрел на трибуны и увидел там группу парней. Один из них смотрел на меня. В этом нет ничего странного — кто-то может смотреть на нас, если мы делаем что-то интересное на поле, но взгляд этого типа вызвал у меня плохое предчувствие. Я заметил его ещё на первом круге разминки, но проигнорировал, думая, что ему станет скучно и он переведёт взгляд на что-то другое. Но нет: он так и впился в меня, как ящерица, выслеживающая насекомое. Как Снейп, смотрящий на Гарри в «Тайной комнате». Я спросил себя, не сделал ли я ему что-то невзначай, но… нет, ничего. Я в университете никто. Ни с кем не конфликтую, не ввязываюсь в разборки и не настолько выдающийся, чтобы привлекать чьё-то внимание.

Я решил проигнорировать его и продолжал бежать. Может, это просто случайность, мой взгляд задержался на нём или что-то такое. Но на шестом круге я не удержался и поднял глаза — и мы встретились взглядами в упор.

— Осторожно, Джейн!

Голос Гапа крикнул у меня за спиной, когда я споткнулся и упал на траву.

— С тобой что, Джейн?! Вставай! Дай руку.

— Я в порядке… Просто ссадина.

— Ты же только что болел, ты ещё не восстановился. Иди отдохни у края поля.

— Какой отдых? Я просто споткнулся, не преувеличивай. — Я с некоторой злостью оттолкнул Гапа. — Что с тобой? Ты хочешь, чтобы я болел вечно, что ли? — Прежде чем снова поднять взгляд на трибуны.

Того типа уже там не было.

***

Ти не появился на вчерашней тренировке и не появился сегодня. Никто не мог с ним связаться. Гап уже позвонил Джиру, который учится в другом университете, чтобы он приехал и заменил его вратарём. Это был не официальный матч университета, а то, что мы организовывали между собой, так что привести кого-то со стороны можно было. Но если спросить, почему мы так серьёзно относимся к тренировкам… это вопрос гордости. Для мужчин это много значит.

— Что делаем? Продолжаем тренировку до того, как придут инженеры? — спросил я с лёгким волнением. До настоящего матча оставалось ещё около полутора часов.

— Я хочу, но боюсь, что мы выдохнемся раньше времени. А ты что скажешь, Микс?

Чин обернулся, чтобы спросить у капитана.

— Давайте тогда потренируем пенальти, так мы не слишком устанем. К тому же посмотрим, насколько хорош Джир в отражении ударов, потому что кроме Гапа и Джейна, никто больше против него не играл.

— Окей.

Все согласились.

После этого мы построились для отработки пенальти. Я не удержался и задал вопрос, который меня беспокоил:

— Микс, ты что-нибудь слышал о Ти?

Микс покачал головой. — Ничего, Пхи. Он полностью исчез. Я стучал к нему в дверь сегодня утром и снова днём — никто не открыл.

— У меня плохое предчувствие, — пробормотал я.

— У меня тоже. Он никогда таким не был. Если завтра он не появится, я позвоню его отцу в Корат. У меня есть его номер.

— Да, пожалуйста. Ты самый близкий к нему человек...

— Джейн, бей!

— А?

— Твоя очередь!

— А, да!

Я быстро развернулся к воротам после того, как довольно долго разговаривал с Миксом стоя спиной. От волнения моя левая нога полностью промахнулась. Мяч не только не попал в ворота, но и улетел в совершенно неверном направлении, вылетев за пределы поля.

Я закрыл рот обеими руками, широко раскрыв глаза.

— Простите.

— Чёрт возьми, Джейн! Ты собрался отправить мяч на луну, что ли? Беги за ним, быстро!

— Да-да.

Я помчался со всех ног туда, куда улетел мяч, умирая от стыда. Лишь бы он не упал в пруд, а то я бы попал по-крупному.

Я прибавил скорость, увидев, что мяч катится слишком быстро прямо передо мной. Он направлялся прямиком к пруду, серьёзно. Нет, нет, нет... — твердил я про себя снова и снова, бегая быстрее. Какого чёрта университету понадобилось делать этот спуск, который ведёт прямо к воде? Смотрите, как он теперь быстрее катится!

Я чувствовал, что у меня случится сердечный приступ от стресса. Успею ли я вовремя? Догоню его или нет? Ненавижу такие моменты неопределённости.

Когда я уже был готов потерять самообладание, мяч остановился, ударившись о чью-то ногу. Я резко затормозил, чуть не споткнувшись.

Этот человек сидел на скамейке у пруда и смотрел в телефон. Он замер, когда мяч ударил его по ноге, потом медленно встал, убрал телефон в карман брюк. Высокий парень в университетской форме нагнулся, посмотрел на мяч и поднял его обеими руками.

Я на секунду остолбенел, осознав, кто это был.

Да. Это был тот самый парень, из-за которого я споткнулся и упал вчера.

Совпадение было невероятным.

Я сжал губы, глядя ему в лицо. Это может звучать глупо, но это была правда: вчера, когда наши взгляды встретились, я почувствовал что-то вроде электрического разряда. И именно это заставило меня споткнуться и упасть.

…Внезапно странное ощущение пробежало по моему телу до кончиков пальцев. Пока я смотрел ему в глаза, часть меня чувствовала, что уже видела это лицо раньше где-то… но другая часть клялась, что никогда в жизни не видела его до вчерашнего дня.

Он был высоким, худощавым, но с виду крепким. Очень острые чёрные глаза с двойным веком, уголки слегка приподняты… волосы чёрные как смоль. Выдающийся нос, впалые щёки, подбородок не слишком длинный, но идеально пропорциональный. Он был красивым по-особенному, не той шаблонной красотой, что встречается на каждом шагу. Я подумал, что нечасто вижу такие лица. К тому же от него исходила невероятно холодная энергетика. И на нём был кулон в форме замочка. Странно, никогда не видел ничего подобного.

Ладно, сейчас не время анализировать его внешность. У меня был важный матч, который нужно выиграть.

— Спасибо, что остановил. Вернёшь мне мяч, пожалуйста?

Я решил заговорить после того, как мы оба постояли в тишине какое-то время. Я протянул руку к нему. Давай же, отдай мне его уже, чего ты стоишь как статуя? Только не хватало, чтобы он меня ударил, и я оказался на земле.

Он переложил мяч в правую руку и протянул его ко мне, словно говоря «подойди и возьми сам». Ну… какая разница. Положит он мне мяч в руку или я сам возьму — в итоге одно и то же.

Я подошёл и забрал мяч из руки своего однокурсника. Странно, но я почувствовал облегчение от того, что он не стал вредничать и не играл в «не отдам». Потому что, если бы он так сделал, я бы реально занервничал. В этом парне было что-то очень странное, я не знал, что.

Внезапно я услышал очень тихий смешок. И мне не пришлось искать, откуда он доносился: он был прямо передо мной.

Я посмотрел на его улыбку, ничего не понимая. Это была насмешливая улыбка.

Да, именно то слово. Он улыбался мне с насмешкой. С той полуулыбкой, когда опускается только один уголок рта.

Я мог бы спросить: «Над чем смеёшься? Я смешной что ли?» или даже «Мы знакомы, что ли? Какого чёрта ты так ухмыляешься?»

…Но я ничего не сказал. Я просто пропустил это мимо ушей, взял мяч и побежал обратно на поле.

Потому что я никогда не предполагал, что этот парень станет тем, кого я не смогу забыть до конца своей жизни.

***

Мы выиграли.

Хотя Ти не было, Джир показал себя как жестокий вратарь. Инженеры не забили ему ни одного гола. Мы победили 2:0, можно сказать… оставили их с нулём.

Он поднял руки, сложив их в вай, обращаясь ко всей группе. — Но если серьёзно… вы уже проголодались? Давайте перекусим. Может, сходим куда-нибудь за пределы университета? В столовой в обед народу как муравьёв.

— Договорились, поедем на моей машине. Я припарковал её неподалёку, так что успеем вернуться к парам.

Все согласились. После этого мы оказались в ресторане стейков, который славился в этом районе. Каждый заказал себе еду, и когда всё принесли, начали болтать обо всём подряд: экзамены, проекты, пары, университетские сплетни — тем хватало надолго.

— Слушай, Джейн, выпускаться после такой болезни, наверное, безумие — пытаться наверстать всё, да?

— Ещё бы, — ответил я НамКингу. — И материал по занятиям, и задания… я не успеваю. Чувствую, что меня раздавит этим всем.

— Ой, но ты же нашёл время поиграть в футбол.

— Это не одно и то же, знаешь? — протянул я в ответ Черри.

— Точно… кстати, кто-нибудь видел Ти? Его уже три дня нет на парах. В футбольном клубе его тоже постоянно спрашивают, — неожиданно сказал НамКинг.

Я покачал головой.

— Я ничего не знаю. Как я рассказывал Гапу и остальным… Ти не пришёл на матч и просто исчез.

— Да, я говорил с Миксом сегодня утром. Он сказал, что сегодня собирается позвонить отцу Ти. Скоро узнаем, что случилось, — добавил Гап.

— Не могу поверить, что кто-то вроде него пропускает занятия три дня подряд. Он не похож на тех, кто такое делает, — заметил Путт с серьёзным выражением лица. Остальные закивали, потому что это действительно было странно.

Мы поболтали ещё немного, пока тема не переключилась на групповую работу. Вдруг зазвонил телефон Гапа. Он извинился и вышел поговорить на улицу, потому что внутри музыка была довольно громкой. Как раз в тот момент, когда Гап толкнул дверь, чтобы выйти, другая группа студентов вошла через ту же дверь, столкнувшись с ним.

— Не может быть.

Я не хотел в это верить… Парень с чёрными волосами вошёл вместе со своими друзьями и направился прямиком к большому столу, который стоял примерно в трёх столах от нашего. Снова наши взгляды встретились. На этот раз я не отвёл взгляд, и он тоже. Тогда я снова увидел эту улыбку в уголке его рта — улыбку, которая появлялась без всякой причины.

Снова захотелось спросить его напрямую: «Какого чёрта ты ухмыляешься?»

Но в итоге… как всегда, я ничего ему не сказал.

Или, может, ему кажется забавной судьба, которая сталкивает нас снова и снова?

Я не знаю. Единственное, что я знаю, — мне совсем не нравится эта улыбка, потому что каждый раз, когда я её вижу, мне становится не по себе. Это как-то чувство, которое бывает перед болезнью: дрожь, жар, холод — всё одновременно. Или, может, я действительно снова заболеваю?

Он поднял руки, скрестил их, наклонил голову и уставился на меня, продолжая улыбаться, словно ждал, что я сделаю дальше. Буду ли я продолжать эту игру взглядов или отведу глаза, как обычно. Но что точно — смотреть ему в глаза у меня в животе всё переворачивается. В нём есть что-то… странное. Он вызывает у меня интерес… хотя на самом деле он просто ещё один студент, такой же, как я. И хуже всего то, что я до сих пор даже не знаю, как его зовут.

И самое главное: он посмотрел на меня первым.

Там, на футбольном поле, именно он смотрел на меня до тех пор, пока я, бегая, не заметил это. Я думал, это потому что он сидел выше, на несколько метров в высоту, так что его взгляд должен был быть очень интенсивным, чтобы я, находясь внизу, почувствовал его так отчётливо.

Он начал первым.

Значит, я ничего плохого не делаю, если теперь смотрю на него в ответ, да? Чёрт возьми!

— Что случилось, Путт?

— На что ты так уставился?

— Просто… смотрю, и всё. Смотрю на одного обычного человека.

— Не смотри на них, лучше отведи взгляд. Особенно на того, кто в центре.

— …А? Почему?

Я не удержался и спросил. Потому что тот, кто был в центре, — это как раз тот парень, который вернул мне мяч вчера… тот самый, с которым я только что обменивался взглядами.

Путт облизнул губы, с неловким выражением лица. Затем поднял взгляд на Черри и НамКинга. Те вообще не обращали на нас внимания; они восторженно кричали из-за какого-то корейского певца в телефоне. К тому же у каждой был наушник в одном ухе. Путт понизил голос ещё сильнее, говоря так осторожно, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.

— Скажем так… это не тот, с кем нам стоит связываться. Пока тебе достаточно знать это.

— Почему? Что в нём такого? Почему ты так говоришь?

— Путт?

— Он опасный тип. Очень мало кто знает об этом, и даже те, кто знает, не говорят ни слова — все делают вид, что ничего не знают. Это самая тёмная и мутная сторона нашего университета, то, что обычные люди никогда не смогут увидеть невооружённым глазом.

Меня внезапно пробрала дрожь. Путт, мой друг, не из тех, кто легко пугается; наоборот, он довольно смелый. Видеть его таким, испуганным этого парня, заставило меня тоже начать волноваться. Хотя я прекрасно знаю, что не сделал ничего плохого, чтобы кто-то хотел со мной связаться или иметь против меня зуб, но если он плохой человек… может случиться что угодно, правда?

— Он что, мафиози? — спросил я.

— Нет… Ой, Джейн! Быть бандитом — это не было бы «самой тёмной стороной» этого университета. Это ерунда по сравнению с тем, что он из себя представляет. Он нечто гораздо хуже этого.

— Тогда как ты сам узнал? — спросил я серьёзным тоном, следя, чтобы НамКинг и Черри нас не услышали. — Если ты говоришь, что это абсолютный секрет…

— Я узнал от ребят из группы Дана. Они… ну, они предупредили меня, чтобы я был осторожен, потому что я чуть не влез в неприятности, в которые меня не звали.

— Что ты имеешь в виду?

Путт отпил глоток из своего стакана, выглядя довольно неловко, прежде чем понизить голос (который и так был шёпотом) ещё сильнее:

— Видишь парня с чёрными волосами… того, у которого кулон в виде замочка?

— Да, вижу. Он самый, кто смотрит на меня всё это время. И только что он мне улыбнулся. Странно, правда? Я его не знаю, но он ведёт себя так, будто мы знакомы.

Путт на мгновение зажмурился и выдохнул сквозь зубы.

— В том-то и дело, Джейн. Этот парень — не просто кто-то. Его никто не знает по-настоящему, и почти никто не знает его имени. Но те, кто знают — знают достаточно, чтобы держаться от него подальше.

— И как же его зовут?

— Я не уверен, что хочу произносить это вслух, — Путт нервно усмехнулся. — Но говорят, его называют «Цепь». Потому что он всегда всех держит на привязи, как цепные псы. Он не мафиози, не бандит в привычном смысле. Он… манипулятор. У него связи повсюду. Он может разрушить чью-то жизнь, даже не притронувшись к ней пальцем. Просто сказав пару слов нужным людям.

— Это звучит как бред, Путт. Мы в университете, а не в криминальном триллере.

— Вот именно поэтому это так страшно. Потому что всё происходит прямо здесь, среди нас, но никто не говорит об этом вслух. Ты думаешь, почему Ти исчез? Никто не знает, но я слышал, что он пересекался с «Цепью» пару раз перед тем, как пропасть. Я не говорю, что это связано. Но я не говорю и что не связано.

У меня перехватило дыхание. Те слова ударили прямо в цель, потому что Ти — это был не просто капитан команды. Ти был тем, кто всегда был рядом, кто держал нас вместе. И то, что Путт связал его исчезновение с этим парнем, заставило меня почувствовать, будто земля уходит из-под ног.

Я поднял глаза на стол, где сидел тот парень с кулоном-замочком. Он больше не смотрел на меня. Он спокойно пил воду из стакана, слушая, что говорил ему друг слева. Но его пальцы легко постукивали по столу — медленно, ритмично. Как будто он считал время. Или ждал чего-то.

— Нам надо уходить, — сказал я тихо, не сводя глаз с того стола.

— Я думал, ты не поверишь, — удивился Путт.

— Я не поверил. Но то, что ты сказал про Ти… я не могу это игнорировать.

Путт кивнул. Мы быстро допили свои напитки, расплатились и вышли, сказав остальным, что нам нужно срочно вернуться в университет. На улице я обернулся на стеклянную дверь ресторана. Тот парень поднял голову и снова посмотрел на меня. Но на этот раз он не улыбался. Он просто смотрел, как будто читал что-то в моём лице, и я почувствовал, как внутри меня шевельнулся холод.

И в тот момент я понял, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». И что «после» только начинается.

— Вижу.

— Не смотри на него так, идиот!

— Прости, прости.

— Слушай внимательно, просто обрати на него внимание. Остальные — просто коты, обычные подлизы при нём.

— Его зовут Джейн.

— А? — Я слегка удивился; нечасто встретишь другого парня с таким же именем, как у меня.

— Да, его зовут Джейн, как и тебя. Он на четвёртом курсе.

— И что же делает его таким опасным?

— Потому что он человек с «большим сердцем»... ему нравится «помогать» другим.

— Ты с ума сошёл, Путт?

Путт сделал паузу, чтобы глотнуть воды, с неловким видом, прежде чем заговорить ещё тише.

— Нет, Джейн, я хочу сказать, что он может помочь любому с чем угодно... с чем угодно, правда. Нет исключений. Он более чем готов помочь всем, — ответил Путт ещё более низким голосом.

Я нахмурился, запутавшись ещё больше.

— Но это же черты хорошего человека. Я не понимаю, что в этом такого «тёмного».

— Дело в том, что этот парень может помочь тебе с чем угодно. Даже если ты провалил экзамен и хочешь исправить оценку на «отлично» — он может это сделать.

— Или если у твоего отца проблемы с сердцем и ему нужен лучший хирург в мире для операции — он достанет его.

— Хочешь часы Patek Philippe, которых всего четыре в мире? Попроси его.

— Ты знаешь Ампа, да? Ампа, с нашего курса.

— Ну конечно, Амп — это знаменитая звезда.

— А ты знаешь, как Амп получил роль в том сериале?

— В смысле?

— В прямом смысле. Как думаешь, почему Амп получил ту роль? Он пытался пробиться в индустрию с детства, прошёл тысячи кастингов, и ему никогда не давали даже мало-мальски значимой роли. Он даже конкурс «Мистер Факультет» не смог выиграть!

— Не говори мне, что…

— Именно.

У меня сердце пропустило удар от того, что я услышал; оно билось так сильно, будто вот-вот выскочит из груди.

— Ребята из группы Дана сказали мне, что… семьдесят процентов людей в этом университете… когда-либо просили у этого Джейна «услугу», — голос Путта теперь был едва слышен. — И ни один… не остался без того, что просил.

— И что он получает за всё это? Деньги?

Я чувствовал, как мой собственный голос срывается на шёпот, когда я спрашивал. Путт медленно покачал головой, и это заставило меня отчаянно настаивать на ответе.

— Тогда что же он получает? Он помогает всем, а что он с этого имеет? Или ему просто нравится помогать ради искусства? Он делает это, чтобы потешить своё эго, или что?

— В этом-то и весь ужас, Джейн.

— Потому что он никогда не помогает кому-то просто так.

— Он не святой, даже близко.

— Его прозвище — «Охотник за душами».

— У него свои правила: в тот момент, когда он помогает кому-то, этот человек становится его должником. Он не попросит тебя вернуть долг сразу; может пройти месяц, год или даже несколько лет.

— Но даже не вздумай думать, что он забудет; он никогда не забывает. И когда настанет день, когда он попросит тебя вернуть долг... ты должен будешь это сделать. Этот момент станет самым чёрным днём в твоей жизни.

— И то, что ты должен будешь отдать взамен... Дан сказал мне, чтобы ты понял: по сути, ты расплачиваешься своей жизнью.

— Потому что в ту секунду, когда ты просишь у этого парня что-то, это, как если бы ты продал свою душу.

— И если тебе взбредёт в голову нарушить правила и не расплатиться с ним как положено... то, что тебя ждёт, намного хуже, чем быть живым мертвецом.

— ....

Я онемел, переваривая всё, что рассказал мне Путт. Мои глаза скользнули в сторону того парня с чёрными волосами, с кулоном-замочком, который в тот момент что-то заказывал по меню. Он выглядел таким обычным, таким безобидным... что в итоге я не сдержался и рассмеялся.

— Не будь клоуном, Путт. Это же шутка, серьёзно. Как такое может быть правдой? Если бы это было правдой, я бы уже давно об этом узнал. Наверняка Дан всё выдумал.

— Всё это просто слухи... пока тебе не доведётся пережить это на себе, и ты не поймёшь, что всё серьёзно. И я скажу тебе, почему ты ничего не знал: потому что об этом узнают только те, кто что-то ищет, или те, кто в этой движухе. А если нет — ты даже с этим слухом не столкнёшься. Я знаю, потому что я из байкерской банды Дана; он рассказал мне это только вчера вечером. Я хотел доработать своего железного коня, но детали, которые я искал, в стране не достать... а я хотел их любой ценой, у меня чуть ли не приступы тревоги начинались от того, что их нет.

— Я сказал об этом Питу, а он сказал, чтобы я пошёл к Джейну, даже номер его дал. Сказал, что, если я что-то хочу, я должен попросить у этого парня, что он может достать что угодно. Я даже не успел ему позвонить, потому что сначала рассказал всё Дану; я думал, что он тоже захочет что-то заказать, и мы попросим всё вместе. Но он разозлился и категорически запретил мне это делать. Я не понимал, почему, пока в итоге ему не пришлось выложить мне всё как есть.

— Слушай, Путт, по-моему, в этом нет ни капли смысла. Это глупость. Подними голову и посмотри на него нормально: он просто ещё один студент.

Я попытался найти всему этому логическое объяснение. Такая история просто не могла быть правдой.

— Эта история с обменом душами — полная чушь. Что это, японское аниме? Звучит как те городские легенды из старшей школы, которые придумывают, чтобы пугать людей. Как можно верить в такое?

— Джейн... как думаешь, куда делся тот Aston Martin DBS, который Дан и его отец так обожали?

— Разве его не купил какой-то политик?

Путт горько усмехнулся.

— Думаешь, такой человек, как отец Дана, который всю жизнь коллекционирует классические автомобили, позволил бы кому-то просто так забрать эту модель? Мы говорим о машине, на которой ездил Джеймс Бонд, чувак.

Я замолчал. Я прекрасно помнил, как однажды Дан говорил нам: его отец хотел эту машину больше, чем собственного сына.

— И думаешь, он продал бы её только для того, чтобы в итоге разбить душу, довести себя до хронической болезни и оказаться на лечении у психиатра?

— Именно. Это была плата, которую Джейн потребовал от отца Дана. А как эта машина оказалась у того депутата... тут уж додумай сам.

— Ребята, у нас проблема!

Я, погружённый в свои мысли, подскочил, когда Гап появился из ниоткуда с лицом гораздо более серьёзным, чем обычно. НамКинг и Черри резко сняли наушники, а Путт первым спросил:

— Что случилось? Что такое?

— Тэ нашли. Он под арестом.

— Что?

— Да, его уже три дня держат. Обвиняют в хищении средств клуба и в совращении несовершеннолетней.

Я посмотрел в сторону того Джейна издалека. Он как раз в этот момент поднял взгляд, и наши глаза снова встретились. Он улыбнулся одними уголками губ — той кривой улыбкой, которая не доходила до глаз. Будто он точно знал, о чём мы только что говорили.

По спине пробежал холодок.

Это был не совсем страх. Это было что-то похуже: любопытство, смешанное с предчувствием, что моя жизнь только что стала сложнее без моего ведома.

Потому что, хотя всё это звучало как дешёвая страшилка… часть меня начала верить, что, может быть, просто может быть, легенда реальна.

И самое ужасное: что однажды я тоже попрошу его о чём-нибудь.

Глава 2: Привет, Джейн

Просто чтобы ты знала…

Мне не следовало отвечать тебе тогда.

Мне не следовало поддаваться соблазну твоей улыбки и этих глаз.

Мне никогда, никогда не следовало думать ни на секунду, что ты, возможно, хороший парень.

Потому что эти мысли никогда не исчезают из моей памяти.

И это ложь. Это ложь…

Просто чтобы ты знала…

Мне не следовало отвечать тебе тогда.

Мне не следовало позволять себе поддаваться соблазну твоей улыбки и этих глаз.

Мне никогда, никогда не следовало думать ни на секунду, что ты, возможно, хороший парень.

Потому что эти мысли никогда не исчезают из моей памяти.

И это ложь. Это ложь…

Всю неделю среди студентов не было ничего более актуального, чем скандал с Ти, который теперь привёл к его исключению из университета. Окончательный вердикт был вынесен: Ти действительно присваивал деньги из фонда волонтерского клуба и студенческого совета для личного пользования, и делал это с первого курса. Более того, вскрылась ещё одна правда: Ти не был из богатой семьи Корат, как мы все думали. Это был всего лишь образ, который он создал, чтобы обмануть всех. Всё это время Ти жил как богатый ребёнок, используя деньги клуба.

Никто не знает, как всё это всплыло наружу, но, судя по тому, что я видел, большинство людей не жалеют Ти. Наоборот, многие считают, что он этого заслуживает. Это заставляет меня задуматься, потому что я был его другом. Мы стали настолько близки, что он помогал мне готовиться к экзаменам, пока я не получил пятёрки, и мы разделили много других воспоминаний. Вот почему я не могу не испытывать грусти и сочувствия к Ти, хотя и знаю, что он совершил что-то действительно плохое. Гэп чувствует то же самое. Никто из нас не знает, что толкнуло его на такой безумный поступок. Что касается развращения несовершеннолетней… мы все знали, что у Ти была девушка, он никогда этого не скрывал, но мы никогда не предполагали, что эта девушка — второкурсница старшей школы.

«Ты всё ещё думаешь о Ти?»

Внезапно спросил меня Гэп, вероятно, потому что увидел, как я постоянно вздыхаю в библиотеке, не в силах сосредоточиться на чтении книги.

Я кивнул.

— Ага. Не говори так, мужик. В любом случае он был моим другом. Я не могу не испытывать к нему жалость.

— Я тоже. Но мой отец сказал мне не лезть, а то я окажусь впутанным. Дело о растрате — это не шутка. Полиция до сих пор расследует, делал ли Ти это один или у него были сообщники.

— Уф… Как он до такого докатился? В смысле, если он занимался этим так долго, почему его раскрыли именно сейчас?

Гэп пожал плечами.

— Не знаю, приятель. Видно, у небес есть глаза, или, может, он потерял бдительность. Вариантов не много.

— Ты что-то скрываешь от меня, Гэп? Ты должен мне сказать, я не хочу ещё одного такого шока.

— Твою мать… Что я могу от тебя скрывать? Ты что, ночевал у меня дома? Кроме Гиара, который выглядит как мой клон, в моей жизни нет ничего интересного.

— Ой, ну ты и преувеличиваешь…

— Сам такой. Ты что-то скрываешь от меня, Джейн?

— Ну, вообще-то да, немного, — я оскалился в усмешке, а потом снова вздохнул. — Это вот что заставляет нас не доверять друг другу — хуже всего.

— Конечно, это серьёзное дело, приятель. Кто бы мог подумать, что у того, кто казался таким идеальным, как он, за спиной всё это. По сути, он обманывал нас во всём. Ничто не было реальным.

— Ага, единственным реальным было то, что он хорошо учился.

— Точно. Слушай, Джейн, ты уже начал предмет «Аномальная психология»?

— Нет, пока нет, — я покачал головой. — Преподавательница отменила первые два занятия, потому что была на конференции за границей, а следующие две недели я болел. Сегодня пойду в первый раз.

— Уф, отменить два занятия — вот так… наверняка теперь будет навёрстывать всё сразу.

— Ага, отлично. Значит, у вас уже прошло четыре занятия. Мне придётся очень постараться, чтобы догнать, голова точно пойдёт кругом. Но сначала мне нужно отнести справку от врача преподавательнице, иначе я потеряю право сдавать экзамен.

— Поторопись сдать её. «Аномальная» — хороший предмет, приятель. Я ходил на неё в прошлом семестре, мне так понравилось, что я рекомендую.

— Даже если бы ты не рекомендовал, мне многие о ней говорили. Жаль, что в прошлом семестре я не успел записаться, а то мы бы ходили вместе.

Предмет «Аномальная психология», или просто «Аномальная», как её коротко называют студенты, не является обязательным для моей специальности. Это факультатив для студентов-управленцев, то есть её можно брать или не брать, и на любом курсе. Однако она суперпопулярна. Студенты сражаются за место каждый семестр, и она заполняется за секунды. В прошлом семестре я не попал, но Джинджер, Черри и Гэп успели. Все говорили, что откажутся от места, чтобы подождать меня, но это я сказал им не бросать и заниматься спокойно.

— Джейн, ты опять будешь ревновать? Рассердишься, что мы занимались без тебя, а теперь тебе приходится идти одному?

— Что? Это я сам сказал вам не отказываться. С какой стати мне злиться из-за этого? Я не такой обидчивый.

— Я видел, как ты закатил глаза, Гэп.

— Ладно-ладно, ты не обидчивый, я понял. — Гэп поднял обе руки и помахал ими, пока я смотрел на него с недовольным лицом. — Слушай, а почему ты до сих пор не идёшь на пару?

— А?

— «Аномальная» же в четыре, да? — Гэп показал на настенные часы в библиотеке. — Уже четыре семь.

— Чёрт!..

— Беги, Джейн. Отнеси справку, а то тебе точно поставят «неуд».

— Бегу-бегу. Увидимся завтра.

Я резко встал, собирая свои вещи. Из-за мыслей о Ти я совсем забыл про время. Гэп помахал мне рукой, переворачивая страницу.

— Ага, пока.

Когда я добрался до двери аудитории, было уже шестнадцать двенадцать. Кошмар, я уже пропустил несколько занятий, а теперь ещё и опаздываю. Я быстро открыл дверь, поднял руки в знак приветствия к преподавательнице, стоявшей впереди, а потом, пригнувшись, быстро прошёл к свободным местам в конце.

— О, Джейн.

— А, ты тоже на этом предмете, Рук?

Я поздоровался с однокурсником, который толкнул меня локтем слева. Мне стало легче, когда я увидел знакомое лицо в аудитории.

— Ну, как хорошо, что ты здесь, приятель. Я думал, я буду единственным второкурсником на этой паре.

— Что? Серьёзно, кроме нас двоих, никого с второго курса нет?

— Нет, приятель. Остальные не успели записаться. Старшекурсники всё разобрали. А ты ведь болел, да? Поэтому вообще не приходил. Я сидел один грустный, никого не знал.

— Ой… ну, теперь я пришёл. С этого момента будем сидеть вместе, договорились? Одному учиться скучно.

— Ладно.

— Так, уже шестнадцать пятнадцать.

Преподавательница впереди заговорила, когда часы показали шестнадцать пятнадцать — предельное время опоздания. Если опоздать позже, отмечали отсутствие.

— Я начну перекличку.

Она снова открыла файл со списком на большом экране и заговорила в микрофон.

— Как я уже говорила, у меня действительно проблемы с запоминанием этих длинных тайских имён, поэтому я буду называть вас по прозвищам, как и всегда. Начну с четвёртого курса.

Профессор Саманта начала перекличку с четверокурсников. Имена были упорядочены по коду студента: от старшего курса к младшему, а внутри каждого курса — от меньшего номера к большему.

— Да.

— Мосс.

— Здесь.

Дальше она назвала ещё два-три имени. Я уже отвлёкся, потому что знал — до меня ещё долго. Раз я на втором курсе и, по словам Рука, никто с первого не успел записаться, моё имя должно быть почти в самом конце.

— Джейн.

— Да! / Здесь!

Вся аудитория растерялась, услышав, как сразу несколько голосов ответили одновременно. Я тоже остолбенел, увидев ещё одну поднятую руку во втором ряду. Профессор Саманта подняла взгляд от компьютера, и я замер, когда тот парень обернулся и посмотрел на меня в глубину аудитории.

У меня перехватило дыхание. Мне показалось, что мир остановился на секунду, когда наши взгляды снова встретились — с этими глубокими чёрными глазами. Потом голос преподавательницы вернул меня в реальность.

— Ты — Джейн Али, который болел последние две недели, да?

— Да…

— Не волнуйся. Мне уже сообщила другая преподавательница. Ты всё ещё можешь посещать мои занятия.

— Спасибо, профессор.

— Итак, значит, у нас здесь два Джейна…

Хотя она говорила в микрофон, казалось, она бормотала скорее себе под нос. Её тонкие пальцы прокликали до самого конца файла Excel, а затем она написала моё прозвище в скобках рядом с именем.

Джейн…

— Чудесно. Продолжу перекличку. Сэм.

— Здесь.

Да, именно так.

Было два Джейна. Я знал, что другой Джейн — четверокурсник, но понятия не имел, что он тоже учится на бизнес-администрировании.

Я никогда не думал, что мы окажемся на одном предмете, особенно после того, что я недавно о нём слышал.

Как я уже говорил, я не верил всему на сто процентов. Я думал, что кое-что преувеличено. Хотя история с машиной отца Фи Дана казалась реальной, может, она ничего не значила. Возможно, это была просто обычная покупка-продажа.

Но всё равно были слухи, которые невозможно было отрицать.

Например, что тот Фи Джейн действительно излучал опасную ауру.

Я улавливал кое-что из того, что объясняла преподавательница, но большая часть пролетала мимо ушей. Моя голова была занята мыслями о другом Джейне, пока я смотрел на его спину. В руке у меня был карандаш, но я почти ничего не записывал.

Признаюсь, мне хотелось узнать о нём больше. Обычно я не лезу в сплетни, но, думаю, то, что его тоже зовут Джейн, как и меня, было первой причиной, по которой мне стало любопытно. Это может звучать глупо, но это важно: не часто встретишь другого парня с именем Джейн.

А вторая причина? Ну, это же интересно, правда? Не в том смысле интересно, а хочется узнать, что здесь правда, а что нет. Хочется понять, что скрывается за этими чёрными глазами и этой насмешливой улыбкой…

— Итак. Я дам вам задание. Мы сделаем анализ персонажей фильмов на основе того, чему я вас научила.

Профессор Саманта начала объяснять задание: проанализировать персонажа фильма, определить, какое у него расстройство или психологическая проблема (это может быть реальное расстройство или просто симптомы), и делать его нужно в парах. Рук и я уже начали записывать свои имена в листок.

— Нет-нет! Мы проведём жеребьёвку. Я хочу, чтобы все завели новых друзей, а не держались за свою старую компанию, раз уж мы сейчас на психологии. Так что вы сможете заодно изучать и своих новых партнёров.

— Чёрт, значит, нас разлучат? — сказал Рук.

Я кивнул, чувствуя такое же разочарование. Как раз, когда мы уже собирались выбирать фильм.

Тогда профессор Саманта попросила, чтобы половина студентов (я был среди них, потому что она выбрала заднюю половину аудитории; в группе ровно двадцать два человека) оторвали уголок своего листа, написали своё имя, хорошенько сложили и опустили в кофейный стаканчик, который она принесла с собой. Она закрыла крышку, потрясла его немного, а потом попросила третьекурсника, сидевшего в первом ряду, вытянуть первый листок.

— Мэйл… Ой, как здорово! Мне досталась ты! Какое совпадение.

…Везёт же, правда? Вытянул имя своего же друга.

Ребята из первых рядов продолжали тянуть один за другим. Тем временем я воспользовался моментом, чтобы быстро переписать конспекты у Рука — если мне достанется старшекурсник, а я ничего не буду знать, они меня просто разорвут. Наконец назвали моё имя.

— Джейн.

Я мгновенно поднял голову.

…Не может быть.

— Оу. Джейн досталась Джейн. — Профессор удивлённо воскликнула, как и все остальные. — Какое совпадение!

Чёрт возьми…

— Джейн Али, подойди к Джейну быстрее. Тогда вы сможете начать выполнять задание.

— Да, профессор.

Я убрал пенал, сложил тетрадь и направился к парте рядом с другим Джейном. Внезапно меня охватило волнение — сердце забилось быстрее, ладони вспотели. Хотя мы уже случайно пересекались раньше… дважды… ну, трижды… мы никогда по-настоящему не разговаривали. Что мне теперь делать? Я должен заговорить первым, потому что я младше?

— Привет, Джейн. — Я вздрогнул, когда это он заговорил со мной первым, неожиданно для меня. К тому же он подарил мне сладкую, безобидную улыбку. Его глаза изогнулись полумесяцами. Голос и язык тела были абсолютно дружелюбными. А потом он сказал кое-что, что удивило меня ещё больше.

— Мы уже говорили раньше, да? Помнишь, как ты поднял мяч?

— Э… да, помню.

Чёрт возьми, я не знал, что мне делать с собой. Я никогда не думал, что он будет таким дружелюбным. Думал, он из серьёзных, пугающих и холодных.

— И как у тебя дела? Вы выиграли тогда соревнование?

— А, да… выиграли, да, — ответил я с полной искренностью, хотя понятия не имел, о чём он говорит. Я чувствовал себя идиотом, разговаривая сам с собой.

— Тогда что будем делать? Какой фильм выберем? У тебя есть какие-нибудь идеи?

— Я ещё не выбрал, Фи Джейн. Но у меня есть одна мысль — Алиса из «Алисы в Стране чудес».

Он улыбнулся. Его чёрные глаза блеснули, как у человека с действительно красивыми глазами.

— Звучит интересно, да. Можем пока оставить это как вариант. — Фи Джейн записал название фильма, которое я сказал, в свою тетрадь. Его почерк был аккуратным и опрятным, но с небольшим изогнутым штрихом на концах. Я заметил, что он пишет прописными буквами. — Но лучше не будем выбирать Ганнибала Лектера. Наверняка многие другие уже выберут его. Если все представят одно и то же, оценки будут слишком сильно конкурировать.

— Да, я тоже так думаю. Когда я сидел с другом, я видел, что двое старшекурсников впереди уже выбрали Ганнибала.

Потому что Ганнибал Лектер — один из самых знаковых персонажей в истории Голливуда в плане психических расстройств. Практически номер один. К тому же информацию о нём найти проще простого.

— У тебя есть ещё какие-нибудь идеи, Джейн? Я пока записываю, а потом мы выберем.

— Ну… что приходит в голову прямо сейчас — это «Сплит».

Я постучал пальцем по щеке, всё ещё пытаясь придумать ещё варианты.

— Ммм… но это слишком очевидно — у него явно диссоциативное расстройство [1] идентичности. Будет трудно найти другие углы, чтобы представить что-то оригинальное. Всё равно запишу на всякий случай.

— Да, я просто предложил, как идею. Наверняка придётся глубже исследовать. Потому что «Сплит» получил много критики от психиатров и настоящих пациентов, которые говорят, что он неправильно показывает это расстройство.

Мы продолжали перечислять имена персонажей и названия фильмов до самого конца занятия. Мы также обсуждали и соглашались, какое расстройство или особенность у каждого выделяется и в каких аспектах это наиболее заметно. Меня очень удивило, как легко мы нашли общий язык — гораздо проще, чем я ожидал. Я думал, он будет пугающим и устрашающим, но на самом деле он совершенно нормальный человек с очень приятной личностью. Это заставило меня чувствовать огромную вину за то, что я так негативно судил о нём раньше. Всё из-за этих безумных бессмысленных слухов, а ещё из-за его внешности. Как говорят иностранцы: не суди о книге по обложке.

К тому же Пи Джейн почти не давал мне ничего записывать. Он вызвался всё записывать сам и даже организовал это в аккуратные пункты. Я был так счастлив, что он стал моим напарником, что чуть не прослезился. Эта работа стоит 15 % итоговой оценки по предмету. За всю свою студенческую жизнь я понял, что худшее, что может случиться, — это попасть в группу с ленивыми напарниками, которые не предлагают идей, без энтузиазма, ничего не делают, а потом приходят и примазываются к оценке. Это просто слёзы.

— Итак, пока у нас семь кандидатов, — подвёл итог Пи Джейн, пересчитав по пальцам. — Мы ещё раз исследуем каждого, а потом поговорим и решим, какой выберем окончательно.

Я кивнул.

— Отлично, Пи Джейн.

— Скинь мне свой Line и Gmail, пожалуйста. Когда начну собирать Google Docs, я поделюсь с тобой.

— Конечно, дайте свой телефон, Пи Джейн.

Он передал мне свой iPhone. Я добавил свой ID в Line и сразу написал свой Gmail в чат. В тот момент я почувствовал, что у меня появилась яркая надежда на этом предмете «Аномальная психология».

—Джейн, скинь мне также своё расписание занятий. Так я посмотрю, когда у нас совпадают свободные окна, и мы сможем встретиться, чтобы побыстрее продвинуться.

—«А, да, конечно», — ответила я. Какой нетерпеливый, ведь до сдачи ещё целая вечность.

—«Прости, просто я уже на четвёртом курсе, и работы накапливается очень много. Поэтому я предпочитаю сделать как можно больше заранее, чтобы не пришлось спешить в середине семестра».

—«А, да, ты прав. Я совсем забыл, что Пи Джейн уже на четвёртом курсе. Поэтому ты так торопишься».

—«Джейн не против, что я хочу закончить побыстрее?» — спросил он, встретившись со мной взглядом. В его глазах была почти мольба, смешанная с толикой извинения, — такой взгляд, какой мы обычно делаем, когда хотим сказать: «Меня это тоже бесит, но ничего не поделаешь».

—«Меня нисколько не напрягает, наоборот, всё отлично. Ты просто дай знать, когда захочешь встретиться, и я приду. Я уже скинул тебе своё расписание в Line».

Его большая рука взяла собственный iPhone, чтобы посмотреть, затем он убрал его в карман брюк и повернулся ко мне с улыбкой.

«Не переживай, Джейн. Если будешь делать работу со мной, пятёрка нам гарантирована».

Серьёзно… этот Джейн…

В этом ведь нет ничего плохого, правда?

***

Я уже совсем забыл, что раньше так много думала о Пи Джейн. Потому что после этого каждый раз, когда мы сталкивались в кампусе, он приветствовал меня, дружелюбно помахав рукой (даже если был окружён всеми этими друзьями, которые выглядели устрашающе). Я тоже махал ему в ответ. Хотя мы не были суперблизки или что-то в этом роде, я уже не видела в нём «таинственного» или «того, о ком ходят слухи». Для меня он стал просто обычным студентом. Вся эта чушь про «охотника на безумные души» или как там его называли — полная ерунда.

И сейчас мы сидим друг напротив друга в Starbucks, каждый работает над своей частью. Время от времени мы поднимаем глаза, чтобы обменяться мнениями, но только по поводу работы. Мы не рассчитывали закончить всё сегодня, потому что знали, что это невозможно, но по крайней мере хотели продвинуться настолько, чтобы остаться довольными.

***

Закончив писать целую страницу, я взял паузу и украдкой посмотрел на него. Сегодня Пи Джейн был в очках. Я и не знал, что у него проблемы со зрением, до этого дня. Не знаю, близорукий он, страдает астигматизмом или и тем, и другим, но очки ему шли невероятно. Они делали его немного старше, с той взрослой привлекательностью, которая так отличалась от того, каким я видел его в школьной форме. На нём была рубашка с длинным рукавом тёмно-синего цвета с тонкими белыми полосками и джинсы. Его манера одеваться заставила меня почувствовать себя неловко в своей футболке, шортах для баскетбола и шлёпанцах. В следующий раз оденусь намного лучше. Я не думал, что для рабочей встречи в воскресенье нужно так наряжаться. Обычно все мои друзья ходят так же расслабленно.

Но если серьёзно, Пи Джейн выглядит слишком хорошо. Каждая женщина, которая заходила в заведение, оборачивалась на него дважды. Этот парень надевает что угодно и выглядит сногсшибательно. К тому же у него хороший рост, отличная фигура. Я ужасно ему завидую. Мне очень нравится высокое и стройное телосложение, но с немного выраженными мышцами, гораздо больше, чем тот тип, когда человек выглядит массивным и даже пугающим.

«Джейн, что-то случилось?» — внезапно спросил он, хотя продолжал печатать с бешеной скоростью.

«…А? Что?»

«Ты смотрел на моё лицо».

«Откуда ты узнал?!»

«Я видел твоё отражение вот в этом», — указал он пальцем на свой телефон, лежащий рядом, не отрывая взгляда от экрана ноутбука.

Мне стало ужасно стыдно; я почувствовал, как лицо заливается краской от того, что меня застали врасплох.

«Что-то не так?»

«Нет, ничего… Просто Джейн никогда не видела Пи Джейн в очках, поэтому мне стало интересно, близорукий ты или у тебя астигматизм».

Мы уже настолько сблизились, что я говорил о себе в третьем лице, обращаясь к нему. Поэтому иногда предложения становились путаными, с «Джейн» там и «Джейн» тут. Хорошо ещё, что он — Пи Джейн, а я — просто Джейн.

Он едва заметно улыбнулся уголком губ, но продолжал сосредоточенно смотреть в экран своего компьютера.

«Немного астигматизма, по семьдесят диоптрий на каждом глазу. Мне не обязательно носить их постоянно, но, когда я их надеваю, глаза не так напрягаются от букв. Поэтому я надеваю их только когда пишу работы, как сейчас».

«А… чтобы можно было работать дольше без перерыва, да?»

«Только поэтому?»

«Ну… мне ещё неловко, что я пришёл в таком расслабленном виде. Чувствую, будто не уважаю тебя, выглядев так».

«Не зацикливайся. У меня сегодня были другие дела после, так что я сразу оделся по-человечески. Если бы я шёл только на работу, то обычно выглядел бы ненамного лучше, чем ты».

«А…»

«И всё?»

«М-м».

«Тебе нравится на меня смотреть, да?»

«А ты! Это ты на меня посмотрел первым!» — фраза вырвалась у меня невольно. Он мгновенно поднял взгляд от экрана. Я крепко сжал губы, осознав, какую глупость сказал, и опустил голову, делая вид, что продолжаю печатать.

«Я?»

«...»

«Джейн».

«Ага…»

Я кивнул. Я знал, что не смогу отвертеться, притворившись, что не слышал. Пи Джейн опёрся подбородком о стол и спросил:

«Сегодня? Или, когда именно?»

«А?... Нет, не сегодня».

Он приподнял бровь, всё с той же лёгкой улыбкой.

«Это было… в тот день… на футбольном поле».

Мои слова заставили его улыбнуться чуть шире… хотя бы совсем немного. Он ничего больше не сказал. Я воспользовался моментом, чтобы опустить голову и застучать по клавишам как безумный, так быстро, что казалось, клавиши вот-вот прилипнут к моим пальцам. Пи Джейн не стал давить на меня дальше. Я чувствовал, что он ещё какое-то время смотрел на моё лицо, прежде чем снова сосредоточиться на своей части в Google Docs. Я потёр ладони друг о друга, потому что кондиционер дул ледяным воздухом, а затем провёл руками по предплечьям. Какого чёрта, они тут включают кондиционер, чтобы распугать всех посетителей, или что? Мне было так холодно, что кости ломило. Руки онемели, и я уже почти не мог продолжать печатать. К тому же футболка и баскетбольные шорты, в которых я пришёл, были предназначены для того, чтобы не перегреваться и охлаждаться, то есть нулевая защита от холода.

«Надень это».

Пи Джейн — «клянусь, он ни разу на меня не посмотрел» — бросил мне свою куртку через стол. Я совершенно опешил.

«Откуда ты узнал, что Джейн замёрз?»

«Ну, это не так уж сложно заметить, когда ты так трёшься», — сказал этот высокий парень, не отрываясь от текста на экране.

«Но ты же даже не смотрел на меня… и телефон уже убрал в карман брюк».

Он снова усмехнулся уголком губ. Опять… эта улыбка.

«Ты очень наблюдательный».

«Ой, Пи Джейн, скажи мне, как ты это делаешь, не оставляй меня в неведении, пожалуйста».

«Не будь таким настойчивым. Надевай куртку быстрее, пока совсем не замёрз».

«Но Джейн неудобно...»

«Надевай, и всё. При таком полярном холоде эта твоя баскетбольная футболка с шортами в подарок тебя никак не согреют».

Пи Джейн…

От его таких прямых слов мне стало так стыдно, что я мгновенно надел куртку, потому что он понял, что это одежда «из подарка». Как только я её надел, запах парфюма Пи Джейн ударил мне в нос. Запах был нежным, но чувствовалось, что он безумно дорогой…

Интересно, какого же бренда этот парфюм? Мне вдруг стало любопытно. Это тот тип аромата, от которого сразу думаешь, что мужчина, использующий его, должен быть суперсексуальным.

«Пи Джейн…»

«Что такое, Джейн?» — он не поднял взгляда, как всегда.

«Как тебя зовут на самом деле, Пи Джейн? Чтобы написать на титульном листе».

Я спросил, потому что увидел, что он до сих пор не вписал своё полное имя, фамилию и номер студенческого билета. Наверное, был занят другой частью.

«Просто Джейн».

«А?»«Да. Просто Джейн».

«Странно… Обычно «Джейн» — это уменьшительное от чего-то, да? Для девушек это было бы Джейнджира, Джейнесуда… Для парней — Джейнероб, Джейнджоб, Джетанна, что-то в этом роде».

Я сказала это, разговаривая сам с собой.

«Даже я — ДжейнАли».

«А мои родители просто назвали меня Джейн. Оставь это поле пустым на титульном листе пока. Я потом сам добавлю фамилию. А ты потом украшай, как захочешь».

«Понял, Пи Джейн».

«А куртка Пи Джейн? Тебе она идёт или слишком длинна?» — спросил он наконец, подняв взгляд и посмотрев мне в лицо. Затем он окинул взглядом всё моё тело сверху донизу. Я кивнул. Кто-нибудь когда-нибудь говорил ему, что у него глаза как лазеры? Они слишком пронзительные… даже в очках. Я так испугался, что чуть не подпрыгнул на стуле.

«Более-менее нормально, да».

«Если нормально, то ещё хуже. Смотри, как она тебе руки закрывает. Давай, дай мне руку».

«А?»

Пи Джейн не стал дожидаться, пока я выйду из ступора. Он взял меня за руку, притянул её к себе и положил мою раскрытую ладонь на стол. Затем начал заворачивать рукав в три складочки. Закончив с левым, перешёл к правому. Пока он это делал, сказал: «И почему это я должен это делать? Мы же оба мужчины, нет?»

«Э-э… Джейн тебя ни о чём не просил, между прочим», — сказал я. И вот опять… улыбается. Этот старшекурсник — настоящий шутник. Мне нравится, как он меня дразнит.

«Готово». Я поднял обе руки, чтобы сравнить. Получилось идеально, одинаково. Невероятно. Мало того, что глаза-лазеры, так ещё и глаза-линейка. Это уже слишком. Он же говорил, что у него только небольшой астигматизм?

Закончив с этим, Пи Джейн снова сосредоточился на работе. Я тоже. Я улыбался про себя. Мне было очень приятно, что кто-то проявил обо мне заботу. Мои друзья и семья всегда говорят, что я слишком чувствительный, слишком много думаю, что любую мелочь я запоминаю и пережёвываю снова и снова. Хотя мои уста это отрицают, в глубине души я знаю, какой я на самом деле. Когда случается что-то плохое, мне требуется гораздо больше времени, чтобы оправиться, чем другим. Я начинаю бесконечно прокручивать это в голове, не могу отпустить. Моя мама всегда говорит мне, что, если я продолжу в том же духе, мне будет очень трудно жить в будущем. Но как раз поэтому, когда кто-то относится ко мне хорошо, это трогает меня гораздо сильнее, чем других людей. Особенно такие маленькие, внимательные жесты, как этот.

Я снова открыл Google Docs и продолжил печатать, пока не закончил ещё один абзац. Затем нажал Enter и написал ради шутки, думая, что потом сотру:

«Спасибо краб, Пи Джейн. У меня сейчас слёзы польются 😭 Ты гораздо лучше, чем я думал, намного! Я так счастлив, ааааййй!!! Я уже хочу Пи Джейн! Ха-ха-ха, какой же ты сумасшедший, красивый и вдобавок с огромным сердцем @#$%^&*()»

Внезапно мой телефон громко завибрировал на столе. Я перестал печатать и ответил, прижав трубку к уху.

«Что случилось, Гап?»

[Я только что встретила Ти, друга.]

«Ти? Где ты его видел?» — я поднял другую руку, чтобы прикрыть рот, потому что понял, что говорил слишком громко. Даже Пи Джейн поднял взгляд, чтобы посмотреть на меня.

[…В здании суда. Я внезапно узнал от Микса, что сегодня оглашают приговор. Я не предупредил тебя заранее, потому что выбежал сразу.]

«Что? В суд? Почему так срочно? Ты сейчас заходишь послушать приговор?»

[Нет, друг… Всё уже закончилось.]

«…И какой же был приговор?»

Гап глубоко вздохнул, а моё сердце забилось бешено. Наконец она сказала: [Штраф двадцать тысяч бат и четыре года тюрьмы.]

«ЧТО?! Как это — тюрьма? Разве нельзя было договориться? Неужели никаких переговоров? Они же любили друг друга. Девушка была согласна».

[По закону, даже если девушка согласна, это всё равно преступление. Несовершеннолетней всего тринадцать лет, ей даже пятнадцати нет. Развращение несовершеннолетних — это уголовное преступление, заявление нельзя отозвать, и примирения быть не может. Это тянет тяжелее, чем хищение средств университета. А у семьи Ти не было денег, чтобы нанять хорошего адвоката, который бы боролся за дело.]

«То есть… Но обычно бывает какая-нибудь условная судимость или что-то в этом роде, нет? Почему всё так быстро?»

[Не знаю, друг. Я тоже думал, что это слишком быстро, но приговор судьи окончательный. Его уже увезли в тюрьму.]

«Слушай… А что теперь будет с будущим Ти…?»

Гап вздохнул.

[Мы ничего не можем сделать, Джейн. Каждый несёт ответственность за свои поступки. Я пришёл только потому, что хотел, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я всё равно считаю его другом. Я позвонил тебе только чтобы рассказать об этом. Я уже заканчиваю.]

«Ага…»

Я повесил трубку с тяжёлым чувством в груди, которое не мог объяснить. Внезапно вся радость, которую я испытывал с утра, полностью испарилась. Я знал, что мой друг действительно совершил нечто плохое, но всё равно не мог не чувствовать грусть и боль в сердце. Не может быть, Ти… Не может быть… Кто бы мог подумать, что тот, у кого, казалось, было самое блестящее будущее в нашем поколении, закончит так? Тот, с кем мы ещё несколько дней назад ели и играли в футбол, сегодня едет в тюрьму.

«Это был о председателе студенческого совета?»

Голос Пи Джейна вывел меня из оцепенения. Я выпрямился на стуле и кивнул. Меня не удивило, что он тоже знал; как я уже говорил, скандал был огромным.

«Да, насчёт Ти».

«И чем всё кончилось?»

Она посмотрел мне в глаза, пока задавала вопрос, внимательно ожидая ответа.

«…Не очень хорошо. Ему дали четыре года тюрьмы».

Пи Джейн кивнул, как будто показывая, что понимает. Затем снова сосредоточился на письме, полностью потеряв интерес к теме Ти. А я всё ещё не мог избавиться от комка в груди.

«Пи Джейн, мне так жаль его. Он не заслуживал такого конца».

«Вы были близки с председателем совета?»

Пи Джейн поправил очки левой рукой, а правой двигал мышку. Он всё ещё смотрел на экран ноутбука, давая понять, что наш проект важнее разговора, но при этом у него хватало воспитанности продолжать со мной беседовать.

«Так, более-менее. Да, он делал плохие вещи, но никто не бывает плохим во всём. По крайней мере, Ти всегда был ко мне добр. Я звучу так, будто защищаю виноватого друга?»

Я отпил холодный кофе со льдом и снова вздохнул.

«Уф… Слушай, как его раскрыли? Если он занимался этим так долго».

«Думаю, у неба есть глаза».

Я не смотрел ему в лицо, так что не знаю, какое выражение было у него, когда он это сказал.

«Мне так жаль, Пи. Наверное, потому что он был моим другом, я так злюсь на того, кто на него донёс. Они разрушили чью-то жизнь. Должен же был быть способ всё обсудить по-хорошему, разве нет?»

«Тогда ты скажешь, что тот, кто донёс, поступил плохо? Если человеку нечего скрывать, никто не сможет ему ничего сделать, верно?»

Пи Джейн скопировал что-то из интернета и вставил в наш файл, поставив кавычки.

«Поэтому в этом деле мне не жаль. Я считаю, он сам этого заслужил».

Слова Пи Джейн звучали холодно, но это была чистая правда. Отчасти потому, что он никогда не знал Ти и не дружил с ним, как я, поэтому не чувствовал того же. Но, как он сказал: если бы Ти не присваивал деньги и не имел отношений с несовершеннолетней, никто не смог бы до него добраться.

«Но я не знаю… Я всё думал и сопоставлял факты. Во всём этом есть что-то странное, Пи Джейн. Похоже, его держали на прицеле, будто он задел не того тигра, и поэтому его и свалили».

На его тонких губах заиграла насмешливая улыбка. Я предположил, что он смеётся над моей взрывной метафорой, потому что другой причины быть не могло.

«…Возможно. Может быть, это был очень большой тигр».

«Почему Пи Джейн так любит улыбаться с насмешкой?»

«Насмешкой над чем?» — спросил он, не переставая писать ссылки.

«Ну, эта улыбка… твоя улыбка. Похожа на улыбку психопатов-злодеев из фильмов. Меня почему-то мороз по коже пробирает. Как будто ты кого-то запугиваешь. Тебе никто этого не говорил?»

«Никогда».

«Врёшь. Эта улыбка делает тебя ещё страшнее. На самом деле Пи Джейн хороший человек, но каждый раз, когда ты так улыбаешься, ты выглядишь злым, как настоящий злодей».

«Это твоими устами сказано, Джейн? Ты никогда не оставался наедине с мыслями?»

«Ха-ха, никогда… Слушай, Пи Джейн, мне нужно на секунду выйти в туалет. Присмотришь за ноутом?» — сказал я, потянувшись, чтобы размять затёкшие мышцы.

Пи Джейн кивнул.

«Конечно, иди. Мы уже так близки, что ты даже оставляешь мне свои вещи» — он оторвал взгляд от экрана, чтобы посмотреть мне в лицо, когда говорил последнюю фразу.

«Ой, какой сарказм. Ладно, пусть Пи Джейн сжалится над бедным Джейном».

Я сложил руки в вай и показал ему язык в шутку, а затем выбежал из заведения (зачем ждать, пока он встанет и пнёт меня?). Я сходил в туалет на минуту и вернулся. Едва я сел, Пи Джейн закрыл ноутбук, убрал его в рюкзак и встал.

«Половина пятого. Мне пора, Джейн. Важное дело, я не могу опоздать. Ты идёшь домой? Я могу подбросить тебя перед этим».

«А, не проблема, Пи. Иди спокойно. Я останусь ещё ненадолго поработать. У меня хороший настрой, хотя бы закончу эту часть».

Он посмотрел на свои наручные часы, кивнул, а затем поднял взгляд, улыбнувшись мне.

«Тогда я пошёл. Если хочешь, чтобы я что-то проверил, выдели это жёлтым».

«Дааа, доверься этому Джейну».

Пи Джейн легонько стукнул меня по голове за то, что я слишком протяжно и раздражающе произнёс это слово (наверняка плюс к языку, который я показал перед уходом в туалет). Затем он быстро сказал, указывая на меня пальцем для убедительности: «Не забудь мою куртку».

И вышел из заведения так стремительно, что я едва успел попрощаться ваем. Я подошёл к стойке заказать сэндвич с яйцом и вернулся на своё место. Нажал дважды на пробел, чтобы экран снова загорелся… и чуть не поперхнулся водой, увидев, что там было: * Спасибо, Круб Пи Джейн.. У меня слёзы навернутся 😭. Он намного лучше, чем я думал, намного! Я так счастлив, аааййй, я уже хочу к Пхи Джейну! Ха-ха, как же так, красивый и вдобавок с огромным сердцем @#$%^&*()*

(Пожалуйста:) (Пожалуйста)

« Пожалуйста …»

Пожалуйста … а это улыбающееся лицо откуда взялось!? Чёртов ДжейнАли…! Как я мог забыть, что Google Docs работает в реальном времени и все видят всё мгновенно!»

───────•••───────

[1] Диссоциативное расстройство — это группа психических нарушений, при которых нарушается целостность восприятия себя, памяти, сознания или эмоций. Проще говоря, человек как будто «отключается» от своих мыслей, воспоминаний или действий, и это происходит непроизвольно. Часто это защитная реакция психики на сильный, непереносимый стресс или травму.

───────•••───────

Глава 3: Большой Джейн и Маленький Джейн

Нас только что представили, я плохо тебя знаю. Но когда заиграла музыка, что-то привлекло меня к твоей стороне.

Так много мужчин и девушек

В объятиях друг друга.

Это заставило меня подумать, что мы могли бы быть

Так же заняты.

Потанцуем?

───────•••───────

А вот и сам английский оригинал (кстати, это строчки из песни **"Shall We Dance?"** из мюзикла *The King and I*):

*We've just been introduced, I do not know you well.*

*But when the music started something drew me to your side.*

*So many men and girls are in each other's arms.*

*It made me think we might be similarly occupied.*

*Shall we dance?*

───────•••───────

«Значит, ты впервые идёшь на занятия по социальным танцам, да?»

«Чёрт! Я заболел всего один раз, а отстал так, будто семестр у меня начался позже, чем у всех остальных. Есть много предметов, которые я только сейчас беру в первый раз».

Я рассказывал о своих бедах Гапу, одновременно бросая пустую банку из-под Coca Zero в мусорку. Я только недавно добавил этот предмет. Мне повезло, потому что кто-то освободил место, и я как раз успел записаться. (Я узнал, что того студента сбил мотоцикл, как только начались занятия, поэтому ему пришлось бросить весь семестр). Я хочу побыстрее закрыть все кредиты по категории P.E. (*) до того, как перейду на третий курс, потому что мне говорили, что на старших курсах предметы просто зверские. Я предпочитаю посвятить последние два года учёбе. Но что поделать, у каждого своя философия, правда?

───────•••───────

(*) В университетском контексте «P.E.» означает Physical Education (Физическое воспитание). Это обязательные предметы или кредиты, связанные с физической активностью, спортом или физическим благополучием, которые студенты должны выполнить в рамках учебного плана.

───────•••───────

«Когда закончишь занятие, расскажешь, легко ли получить «А», ладно? Кажется, в следующем семестре я запишусь вместе с Кхинг».

«Ок, отлично! Слушай, чёрт, я совсем забыл, что на социальных танцах нужно танцевать в паре. Блин! Я увидел, что есть свободное место, и схватил его, не думая дважды. А если мне не достанется пара?»

«Ты преувеличиваешь, друг. Преподаватель найдёт тебе девушку, чтобы ты с ней танцевал. На этот предмет всегда зачисляются полными парами».

«Да, любая подойдёт, но только, пожалуйста, пусть это не будет с преподавателем. Я бы слишком напрягся».

Это правда, что обычно на социальных танцах заставляют записываться полными парами, но в некоторые семестры бывают люди, которые бросают учёбу или уходят в середине семестра, и в итоге они танцуют с преподавателем весь семестр. Я ни за что не хочу попасть в такую ситуацию, потому что получить оценку на экзамене становится сложно, и для практики тебе пришлось бы просить другие пары. Преподаватель не станет с тобой заниматься отдельно. Так что нет, пожалуйста, пусть меня это минует. Я и так из тех, кто легко стрессует.

«Не думаю, потому что того, кого сбил мотоцикл, звали Биг, верно? Значит, его парой должна быть девушка. Скорее всего, тебе достанется его пара».

«А, правда? Сбитый был Бигом? Как это случилось?»

«Он был пьян, друг. Вышел танцевать и валять дурака посреди улицы в четыре утра, думая, что это безопасно. Внезапно откуда ни возьмись появился мотоцикл… бах! Сбил его с ног».

Чёрт…

«Во сколько у тебя заканчиваются социальные танцы? В шесть, да? После пойдём играть в футбол».

«Не могу, друг. Моё занятие с шести до восьми. На время в четыре места не было. Так что по понедельникам я больше не смогу играть».

«А, ок. Тогда скажу остальным. Только этот день?»

«Да. Слушай, а где Путт? Я его не видел».

«Он сегодня прогулял занятие. Ты не видел, что он писал в группе? Чтобы мы сохранили ему листочки по статистике».

«Я не заходил в Line с утра. Ты уже сохранил?»

«Эри уже сохранила, всё готово».

Я кивнул. В этом преимущество, когда в группе есть подруги-девушки.

Мы оба дошли до двери туалета. Клянусь, всё, о чём мы говорили до этого, происходило, пока Черри и Кхинг всё ещё были внутри. Почему девушки так долго в туалете? Там что, клад спрятан, или что?

После мы пошли поесть, как обычно, перед дневным занятием.

«Секунду, я выйду покурю».

«Ой, опять! Почему ты так много куришь?» — Черри сразу же отчитала Гапа. «Ты же только что курил после еды?»

«Меня снова накрыла тревога».

«Ребята, я не буду ждать. Через пять минут полдень, а я хочу сесть спереди — этот предмет сложный», — сказал Намкинг.

«Да-да, идите первыми, страшилы».

«А ну дай себе десять пощёчин прямо сейчас!»

«Чёртов Гап!»

«Кхинг и Черри, идите первыми. Я останусь с Гапом. Займите нам места».

«Ок».

Я пошёл с Гапом до курилки (курительная комната). Обычно я туда не захожу, хожу только с Путтом, он тоже курит. Я пробовал на первом курсе, но честно говоря, сигареты меня не особо зацепили. Я и не против курящих, каждому своё. Для меня курение не определяет, хороший ты человек или плохой.

«Быстрее, а. Эри сказала, у нас всего пять минут».

«Да-да, я затянусь два раза и потушу».

«Идиот, если собираешься курить так торопливо, лучше не кури вообще — это просто впустую».

«Ты зануда, да, Джейн? Ну и что мне тогда делать?»

Мы пришли. Гап открыл дверь и спросил меня: «Заходишь или нет?»

Я кивнул, но как только собирался войти, застыл на месте. Внутри курил какой-то студент… Чёрт! Это был Пи Джейн.

«Какого чёрта с тобой? У тебя вид, будто ты привидение увидел».

«Гап, я сейчас обосрусь, я сначала в туалет. Увидимся в аудитории».

«Эй! В чём дело, коротышка? Джейн! Джейн!»

Я развернулся и побежал со всех ног, игнорируя крики друга. Мне нужно было как можно быстрее свалить оттуда. С тех пор как я узнал, что Пи Джейн видел то безумное сообщение, которое я написал в Google Docs, я с ним не разговаривал. Только подумаю — и лицо краснеет от стыда.

«Что с тобой случилось только что?»

Гап, который только что догнал меня в аудитории, прошептал мне. Я передал ему листок с отметкой посещаемости и ответил: «Меня приспичило по-большому, друг. Я почувствовал, что больше не терпится, и выбежал. Ты что, хотел, чтобы я тут же обделался?»

«Странно, друг. Ты выглядел так, будто от кого-то убегал. Я думал, ты увидел Чачи».

«Не упоминай это имя, пожалуйста!» — я оскалился на Гапа. Чачи (то есть настоящий Чат) — мой друг-транс с того же курса, ростом под 190, здоровенный и крепкий. Но главное — он одержим мной и уже целый год меня преследует.

«Чачи так сильно тебя любит, друг. Он говорил, что, если заполучит тебя, станет самой лучшей женой-рабыней. Может, пересмотришь своё решение?»

«Заткнись».

«Однажды он написал в Facebook: "Мне нравится Джейн, потому что он милее зефирки. Видеть Джейна — моё счастье. Улыбка Джейна помогает мне спать. Даже если Джейн меня не хочет, Чачи будет любить его вечно"».

«Если не закроешь рот, я тебе действительно отобью яйца».

«Ты имеешь в виду мой пенис?»

«Я имею в виду твой, идиот!»

Гап покатился со смеху и чуть не подавился водой. Поначалу я ничего не имел против Чачи. Мы даже были обычными друзьями. Я не из тех, кто дискриминирует по ориентации или внешности. Но потом он начал переходить все границы: полное преследование, приставал к моим подругам, как Кхинг и Черри, и дошёл до того, что выследил меня в храме, где я временно принял постриг на каникулах (я никому об этом не говорил, кроме самых близких). Вот тогда это уже было слишком. Я знаю, что я ему всё ещё нравлюсь, потому что, когда мы встречаемся, он смотрит на меня как брошенный щенок. Но поскольку моя семья подала заявление, он больше не решается так откровенно преследовать меня.

***

«И что теперь будем делать?» — спросил я после того, как занятия закончились в четыре. Все, кроме меня, уже закончили. Мне не хотелось сидеть одному до шести.

«Сегодня за мной приедет папа. Он уже, наверное, подъезжает», — сказала Кхинг, глядя в Line.

«Я пойду на тренировку чирлидинга вон в то здание, но потом поем с командой чирлидерш».

«А… А ты, Гап? Ты уже уходишь?»

«Нет, я пойду в комнату общества, подожду, пока соберёмся на футбол. Пойдёшь со мной? Твоё занятие только в шесть».

«Хм… пошли».

И так мы разошлись вчетвером. Я пошёл с Гапом в музыкальную комнату (я там не зарегистрирован, но хожу так часто, что меня уже стоило бы внести в список). Я спел пару песен, пока он играл на клавиатуре. Глядя на Гапа, он выглядит как учитель фортепиано, понимаете? Говорят, он занимается с детства.

Когда уже было почти шесть, я направился к залу с зеркалами, где проходят занятия по танцам. Я думал, что пришёл рано, но когда открыл дверь… там было полно народу! Я сразу подошёл к преподавателю и поприветствовал его ваем.

«Профессор Ропи, я тот новый студент, который сегодня добавился».

«А, тот, кто записался сегодня утром, да?» — он опустил глаза, чтобы посмотреть в список. «ДжейАли, второй курс».

«Да, профессор…»

«Джейн!»

Я вздрогнул, услышав своё имя. Обернулся и… у меня мурашки побежали по коже! Чачи.

Говоришь о короле Рима — он тут как тут!

Он подошёл, но не стал прижиматься ко мне, как раньше. Он только спросил:

«Джейн тоже на социальных танцах? Я тебя тут никогда не видел».

«Э… да, я записался только сегодня. (Чёрт! Я ещё могу отчислиться?)»

«Как здорово, так мы сможем учиться вместе».

Его глаза сияли, а я только натянуто улыбался и сухо смеялся. Я даже не знал, какую физиономию состроить.

«Тогда у Джейна ведь ещё нет пары, верно? Можешь танцевать со мной. Я научу тебя тому, что уже выучил».

«Нет… лучше не надо. У тебя ведь уже есть пара, да? Как ты её бросишь? К тому же мы оба мужчины. Тебе пришлось бы заново учить всё задом наперёд. Это слишком хлопотно».

«Нет проблем. Чачи быстро учится танцевать. Киб уже найдёт себе другую пару. Если нет, пусть танцует с преподавателем. Так что, договорились, пара?»

—Нееет! Помогите!

«ДжейАли, подойди-ка на секунду», — голос профессора Ропи прозвучал как райская музыка. Я снял руку Чачи, который вдруг схватил меня за локоть, и побежал к ней.

«Да, профессор, что случилось?»

«Не волнуйся. Ты будешь танцевать с тем человеком, чья пара выбыла из-за несчастного случая. Группа укомплектована, проблем нет».

«Отлично, профессор!» — облегчение!

«Э… а ты что здесь делаешь, Чат Сиам?» — профессор озадаченно посмотрел на Чачи, который последовал за мной.

«Я хотел предложить Джейну стать его парой».

«Но ты уже в паре с Кибанной. Не волнуйся за своего друга. Я уже распределил пары. Возвращайся на своё место».

Чачи ушёл с разочарованным видом, громко топая. А я был на седьмом небе от счастья.

«Профессор, а где моя пара?»

Я огляделся: у всех девушек были пары. Никто не стоял один.

«А, он ещё не пришёл. Он предупредил, что немного опоздает, потому что у него было занятие в новом корпусе. А, вот как раз идёт. Эй, ты! Подойди-ка сюда к профессору».

Профессор слегка подтолкнул меня, чтобы я развернулся лицом к парню, который только что вошёл.

Высокий, с подвеской в виде замочка, острыми чёрными глазами и этим характерным холодным ореолом.

«Четвёртый курс, это твоя новая пара. Он тоже парень, но он будет танцевать женскую партию. Ничего страшного, так каждый семестр бывает. Девушка танцует мужскую, парень — женскую… смотря по составу группы».

Профессор говорил больше для себя. «А как тебя зовут?»

«Джейн, профессор».

«Да, тот самый. Ну что ж, вы двое — пара. Тренируйтесь хорошенько, потому что этому парню нужно быстро наверстать пропущенное. Джейн, покажи ему. А, и как тебя зовут?»

«ДжейАли, профессор…»

Профессор нахмурился.

«Джейн… ДжейАли … Джейн… ДжейАли … Имена слишком похожи. Когда я их запомню?» — он рассмеялся сам с собой. «Ладно, неважно. По местам».

Он громко хлопнул один раз, и все встали в позицию. Я оставил рюкзак у стены, сердце колотилось как бешеное, и встал напротив Пи Джейна. Боже! Я не смел поднять на него глаза. Что мне делать?

«Сегодня начинаем с ча-ча-ча. В конце повторим begin(*). Поехали с ча-ча-ча. Сначала мужчины, шесть шагов…»

───────•••───────

(*) Во многих танцевальных школах «begin» используют как разговорное название для начального шага, который задаёт ритм и служит основой для таких ритмов, как сальса, ча-ча-ча или меренге. Это педагогический приём: прежде чем разучивать сложные фигуры, повторяют «begin», чтобы закрепить ритм.

───────•••───────

Преподаватель показал базовый счёт для мужчин: раз-два-три-четыре-пять, назад семь-восемь-девять-десять… что-то в этом роде. Сначала левой. Затем для женщин: сначала правой (то есть я танцую женскую партию).

«…Теперь в паре вот так. Смотрите на профессора. Кибанна, помоги мне».

Киб вышла показать вместе с профессором. Они выглядели элегантно, будто танцевать — это самое простое дело на свете. Затем он отпустил её к Чачи.

«А теперь попробуйте. Мужчина-женщина, в паре».

Чёрт! Обниматься вот так с первого раза? Нееет…

«Что там такое? Почему вы не встаёте в пару? Джейн… Джейн как там, я сейчас не запомнил имена. Джейн Лек! Бери за руку Джейн Яй уже. Быстро, Джейн Яй уже достаточно ждал».

Джейн Лек — это я? Да, это я! Ааааа!

Под взглядами всех и профессора мне ничего не оставалось, кроме как положить дрожащую руку в руку Пи Джейна, который уже стоял в позиции. Тотчас его сильная рука обхватила меня и поставила в правильную танцевальную стойку.

«Все, начинаем!»

Счёт профессора и остальных эхом разнёсся по залу. Я только опускал голову и наступал себе на ноги, будто нарочно хотел запутаться. Какого чёрта? Какой у меня счёт?

«Джейн Лек, если ты не смотришь на Джейн Яй, а только на ноги, ты потеряешь ритм. Подними голову, плечи расправь, танцуй уверенно».

Чёрт, как стыдно!

«Ты всё ещё не поднимаешь голову? Хочешь, чтобы я снял баллы с вашей пары?»

Я резко поднял голову, но ещё долго смотрел на его подвеску в виде замочка, прежде чем решился поднять взгляд выше. Вот он — Пи Джейн, смотрит на меня в упор. Затем он начал чётко считать для меня: «Левая, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять…»

Внезапно всё стало намного легче…

В итоге мы танцевали нормально, как и все остальные. Мне уже не нужно было считать вслух. Но мы продолжали смотреть друг другу в глаза. Чувствовалось… странно. Если бы люди в этом зале были бойцовскими рыбками (*), несколько из них уже давно бы передрались.

───────•••───────

(*) Бойцовские рыбки (Betta splendens) — пресноводные рыбы, родом из Юго-Восточной Азии, известные своими яркими окрасами и длинными эффектными плавниками. Отличаются территориальным поведением.

───────•••───────

«Что случилось? Ты меня избегаешь?»

«Э? Нет, вовсе нет. С чего бы мне тебя избегать?»

Мой голос прозвучал пискляво. Я чуть не прикусил язык. Ну вот, друг! Очевидно же!

«Потому что в курилке ты увидел меня и выбежал. Я хотел помахать тебе рукой».

«Нееет! Когда это я такое делал? Не выдумывай, Пи Джейн».

«Я думал, тебе стыдно после того, как ты признался мне в любви».

«Я тебе ничего не признавал!»

«Ауч!»

Пи Джейн поморщился и встряхнул ногой, потому что я случайно сильно наступил ему на ногу. Преподаватель сделал движение подойти, но он показал ему жестом, что всё в порядке, и мы продолжили танцевать.

«Ты вообще умеешь танцевать?»

«Женщина начинает с правой ноги, Джейн. С правой, не с левой. Назад, левая. Вот так. Следуй за ногой своего партнёра».

«Чёрт! Почему я должен танцевать женскую партию? Разве того, кого сбил мотоцикл, звали не Биг? Значит, ты танцевал с Бигом раньше, да? Он тоже был в женской партии».

Пи Джейн улыбнулся.

«Нет. Я танцевал с девушкой Бига. Их обоих сбили вместе. Ты не знал?»

«Что?!»

«Биг вообще не был записан на этот предмет с самого начала».

Чёрт возьми!

Я нахмурился с раздражённым видом. Если бы я знал, не стал бы записываться.

«Почему? Ты хотел танцевать мужскую партию?»

«Да… не люблю танцевать женскую». Это как комплекс у низкорослых. Нам хочется делать вещи, которые заставляют чувствовать себя мужественными, сильными, чтобы казаться выше. Чистая психология.

«Тогда я буду танцевать женскую партию ради тебя».

«Правда?»

«Конечно. Какой у тебя рост?»

«…Метр семьдесят три».

Он странно улыбнулся, будто насмешливо (но с добротой).

«Я серьёзно тебе говорю».

Я прибавил себе четыре сантиметра…

«Я ничего не говорил. Мой рост — метр девяносто два. Если думаешь, что выдержишь мой вес, я буду танцевать женскую партию».

Я нахмурился. Неужели разница между нами действительно двадцать три сантиметра?

«Выдержать вес — это как?»

«Вот так».

«Эй!»

Внезапно он отпустил руку, которая поддерживала мою спину, и наклонил меня назад. Его рука на моей талии удержала меня. Он наклонил лицо так, что мы почти коснулись носами. Моё сердце бешено колотилось от близости и испуга. Он всё ещё улыбался.

«Это поза».

Тук-тук… тук-тук…

«Позже на занятии будут такие фигуры».

Тук-тук… тук-тук…

«Так ты будешь танцевать мужскую партию или нет?»

Этот высокий, с пронзительными глазами и подвеской в виде замочка, продолжал спрашивать с той же улыбкой. Я чувствовал тепло его руки на своей талии. Я кашлянул и ответил: «Лучше ты будешь мужчиной».

«Эй, пара Джейн номер два, профессор ещё не показывал эту фигуру. Не забегайте вперёд. Мы всё ещё на ча-ча-ча. Вернитесь в центр».

Пи Джейн мягко поднял меня обратно в базовую стойку. Я понял, что он совсем не новичок. Я подождал, пока сердце успокоится, и спросил, как можно более обыденным тоном: «Слушай, Пи Джейн, ты уже умел танцевать?»

Он не ответил, только несколько раз поднял брови. Я всё понял мгновенно.

«Какой хитрец! Это нечестно».

«Тебе не нравится быть моей парой?»

«Я говорю, что хорошо, когда партнёр уже умеет танцевать».

«Я рад».

Он продолжал улыбаться.

«Не волнуйся. Если ты со мной, «А» тебе гарантировано».

Я кивнул, потому что не знал, что сказать. Мне стало… странно-приятно от этого. Или, может быть, это его улыбка так на меня действовала.

«Меня просто удивляет, что ты умеешь танцевать. С таким лицом я думал, ты больше по K-pop или хип-хопу».

«Это не зависит от лица. Я просто учился с детства».

«Любопытно. В какой школе?»

«Я учился сам».

«Тебя родители отправили или тебе самому понравилось?»

«Первое».

«А кем работают твои родители? Им приходится часто бывать на светских мероприятиях?»

Он не ответил, только слегка улыбнулся. Затем спросил он: «А как насчёт куртки?»

«А, да. Я собирался вернуть её завтра на занятии по аномальному. Я не думал, что мы увидимся сегодня».

Он кивнул, и мы продолжили считать шаги. Спустя некоторое время профессор остановил занятие и показал повороты для мужчины и женщины. Мужчина поворачивается на «раз», женщина на «шесть». Это было не так сложно. Но потом он включил музыку и сказал, чтобы мы больше не считали вслух, только про себя.

В зале воцарилась тишина, все выглядели напряжёнными. Некоторые аж посинели, так крепко сжимали губы, чтобы не считать вслух. Благодаря Пи Джейну у нашей пары всё шло хорошо. Он вёл меня идеально. Танцевать с ним было… пф, легче лёгкого!

Но когда профессор ввёл плечом к плечу, рука к руке, Нью-Йорк, двойной Нью-Йорк, три ча-ча-ча (*) и смешал всё вместе, я уже по-настоящему занервничал.

───────•••───────

(*) Это фигуры или шаги, характерные для бального танца в стиле ча-ча-ча, из репертуара международной латиноамериканской программы.

───────•••───────

«Спокойно. Я буду говорить тебе, что делать в каждый момент».

«Спасибо».

Хотя он вёл меня и нашёптывал подсказки, новичку это было непросто. Не только мы — все пары растерялись. Я начал стрессовать, потому что знал, что с двух-трёх попыток идеально не получится.

«Теперь понимаешь, почему каждый год люди сражаются за бронирование репетиционных залов или занимаются в коридорах, да?»

«Да, это непросто».

«Ничего страшного. Со временем научишься. Я буду тебя вести».

«А ты знаешь и женские шаги тоже?»

Он кивнул.

«Отлично, тогда помоги мне. Кажется, я умру. Я до сих пор ни одного такта не запомнил».

Он тихо рассмеялся. Его глаза изогнулись, как полумесяцы.

«Всё готово. Профессор сейчас включит музыку. По местам».

У меня ладони вспотели от нервов, но Пи Джейн беззвучно сделал мне жест «спокойно». Он снова вёл меня безупречно. Благодаря ему мы двигались лучше почти всех (не благодаря мне).

«Тебе не кажется, что на нас странно смотрят?»

«Э? А…»

Во время из рук в руки я взглянул и увидел, что Чачи впился в меня глазами, просто искры летели. Он не обращал внимания на свою пару, и Киб уже тысячу раз наступала ему на ноги. Я сделал лицо «помогите» и снова стал смотреть только на Пи Джейна.

«Не обращай на него внимания. Он сумасшедший».

«Ты его знаешь?»

«Да, мы с одного курса».

«И всё?»

«Ты же знаешь, что нет, правда?»

«Это заметно».

«Я ему нравлюсь, но он мне — нет. Я даже заявление подал».

«Заявление о чём?»

«Сначала мы были друзьями в одной группе новичков. Не очень близкими, но общались. Я даже станцевал для него танец «яйца с молоком» (*), и он весь этим пропитался. Но потом он признался мне. Я испугался, поблагодарил его, но не ответил взаимностью. И стало ещё хуже: он подкладывал вещи в мой шкафчик (ключ есть только у меня), преследовал меня повсюду, приставал к моим подругам…»

Пи Джейн поднял бровь, заинтригованный.

«Это серьёзно».

«Очень! На каникулах я ушёл на две недели в храм в Канчанабури. Я никому не говорил, кроме самых близких. Однажды он появился там с едой для подношения и спросил меня: «Когда же монах снимет одеяние?» Я был в жёлтой рясе, не мог врать. Я сказал ему прямо. В день, когда я снял одеяние, я уехал на рассвете, чтобы его избежать. Но на дороге какая-то огромная тень выскочила перед машиной. Угадай кто?»

«Чачи».

«Точно! Моя мама так закричала, будто это конец света. Моя семья подала заявление в полицию, и его вызвали для предупреждения. С тех пор он немного поутих».

«Тогда давай сбежим от него, а?»

«Как?»

«Вот так».

Пи Джейн закружил меня как сумасшедший, поднял и прокрутил. Я чуть не упал, но он удержал меня. Мы вклинились между другими парами, кружа по залу. Я засмеялся в голос, потому что мы действительно ускользнули от взгляда Чачи. Хотя из-за меня всё вышло неуклюже, наш танец полностью вышел за пределы того, что показывал профессор. Все смотрели на нас озадаченно. В итоге мы остановились в другом углу и вернулись к базовым шагам.

«Вау, Пи Джейн, ты просто гений».

«Всего лишь немного».

«Когда ты так делаешь, мне хочется тебя стукнуть».

«Ладно, хватит уже. Вы слишком переигрываете», — сказал профессор, выключив музыку. «Как видите, это нелегко, но и не невозможно. Вы должны тренироваться вне занятий со своим партнёром. Одного часа урока недостаточно».

───────•••───────

(*) Примечание: «танец яиц с молоком» — вероятно, отсылка к шуточному или импровизированному забавному танцу, популярному в студенческой среде Таиланда (возможно, имеется в виду *танец с яйцом* на мероприятиях посвящения или просто дурачество). В данном контексте это часть воспоминаний рассказчика о том, как они с Чачи дурачились, когда были друзьями.

───────•••───────

Все ответили «да».

«Я увидел одну пару, которая очень выделялась. Хочу, чтобы они показали».

«Какую? Давайте! Выходите! Мы хотим посмотреть!»

«Единственная пара из двух парней в зале: Джейн Лек и Джейн Яй. В центр!»

«Я?!»

У меня отвисла челюсть, пока все хлопали. Пи Джейн уже шёл в центр. А я стоял как вкопанный. Показывать? Я не умею танцевать! Я не могу!

«Давай, Джейн Лек! Почему ты всё ещё не выходишь? Ну ладно, и так сойдёт… Тогда давайте устроим маленький театр, как вам? Все представьте то, что я буду говорить, и следуйте за мной…»

Профессор Ропи начал описывать что-то, от чего по моему телу пробежал странный холод-жар. Что он, чёрт возьми, сейчас затеял?

«Все вы на танцевальной вечеринке в ночном клубе «Тысяча звёзд». Все нарядные, с макияжем, причёсанные, в элегантных платьях, красивые и прекрасные…»

Профессор продолжал рисовать сцену: «Вдруг из оркестра начинает звучать ритм ча-ча-ча. И вы, Джейн Яй, как раз держите бокал с вином… Давай, изобрази, что держишь бокал!»

Пи Джейн поднял правую руку только потому, что профессор легонько коснулся его локтя. Затем профессор Ропи взял Пи Джейна за оба плеча обеими руками и закружил его посередине зала, пока тот не остановился прямо напротив меня.

«Вы смотрите искоса и видите милую девушку, нежную, с изящной фигурой и очаровательную… и думаете: «Как же я хочу познакомиться с этой девушкой!»»

Все начали тихо посмеиваться и хихикать, а у меня лицо горело огнём. Им слишком нравится дразнить темой «парень с парнем», да?

«Затем вы ставите бокал с вином на стол».

Пи Джейн опустил руку.

«Собери всё своё мужество и решительно подойди к ней, чтобы пригласить на танец, как настоящий храбрый джентльмен».

Профессор толкнул Пи Джейна в спину, чтобы тот двинулся ко мне. Затем он заставил его наклониться и вытянуть руку вперёд, как раз, когда закончил говорить. Некоторые громко рассмеялись, потому что было отчётливо слышно, как хрустнула шея Пи Джейна.

«Милая девушка чувствует, что… этот красивый мужчина ей очень нравится! Но она всё ещё немного застенчива и смущена…»

В этот момент все повернулись и уставились на меня, словно одним единственным глазом. Мне казалось, у каждого на лбу было написано: «Только не подведи небеса, пожалуйста». Особенно взгляд профессора Ропи был таким: «Ну-ка, не подведи нас!» Меньше давления, ради бога!

Ой, нет! Что мне делать?

…Ну, ладно. Была не была.

Зал мгновенно разразился хохотом, когда я изобразил застенчивую девушку, которая первый раз в такой ситуации, слегка извиваясь от смущения. Я даже заметил, что широкие плечи мужчины, склонившегося в ожидании, слегка дрожали — он тоже смеялся. Я ещё немного покривлялся, изображая кокетливую застенчивость, и наконец положил свою руку на руку Пи Джейна с максимально нервным и наигранным видом за всю мою жизнь. Кто-то даже засвистел и начал улюлюкать. Затем Пи Джейн взял меня за руку и вывел в центр зала, следуя этикету бальных танцев, где мужчина должен вести женщину.

Я танцевал ничуть не лучше. Всё тот же бардак: неправильные шаги, выпадал из ритма, терялся тысячу раз. Было очевидно, что за пять минут я не стану экспертом.

Но смеялся я без остановки, танцуя с ним, не только потому, что я сам выглядел нелепо… а из-за криков всего зала:

«Джейн Яй! Джейн Лек!»

Снова и снова.

Глава 4: Влюблённость.

«Это поднимает мой адреналин,

Ты барабанишь по жестяному сердцу.

Пожалуйста, не придавай этому слишком большого значения, детка.

Мне поднимает адреналин,

Ты барабанишь по жестяному сердцу,

Пожалуйста, не придавай этому слишком большого значения, детка».

***

«Джейн Лек, ты не видел, как Ор проходил тут недавно?»

«Э, нет, не видел. Извини».

«Ничего страшного».

И после того занятия по социальным танцам я окончательно стал Джейн Лек. Некоторые, кто едва был со мной знаком, уже звали меня не просто Джейн, а все говорили Джейн Лек. У Пи Джейна судьба похожая, хотя его многие до сих пор называют просто Джейн, потому что он здесь уже около четырёх лет.

Что касается истории с Ти, могу только сказать, что шум вокруг него постепенно утих. В конце концов, люди стали говорить об этом меньше… и меньше… пока тема не исчезла полностью. Хотя прошло не так много времени, у студентов всегда появляются новые темы для разговоров, всегда есть что-то новое, что держит их начеку и будоражит. По крайней мере… вот игра передо мной прямо сейчас, верно?

«Джейн».

Прежде чем я успел поднять глаза, две руки схватили меня и принялись энергично взъерошивать мои волосы. Телефон тут же упал мне на колени. Есть только один человек, который так делает.

«Пи Джейн, отпусти меня сейчас же! Аааа!»

Достаточно было учуять этот дорогой парфюм, который в последнее время стал мне уже знаком, чтобы понять, кто это. Сегодня он смешивался с запахом только что выкуренной сигареты.

«Сегодня ты буянишь, да?»

«Отпусти, отпусти! В этот раз я не могу умереть! Ой, ой, ты уже убил меня, Пи Джейн! Чёрт возьми!»

«Что ты там бормочешь? Ничего не понятно».

Он тряс мою голову из стороны в сторону, пока я совсем не закружился. Я пытался сопротивляться, но не смог. В конце концов, он отпустил меня.

«Пи Джейн, серьёзно? Моя голова такая неотразимая, что каждый раз, как ты меня видишь, ты приходишь её взлохматить?»

«Что-то вроде того».

«Пи, ты меня убьёшь, честное слово…!»

Ему было всё равно на моё лицо, выражающее полное раздражение. Вместо этого он взял обеими руками мои щёки и поднял их, сжав между ладонями.

«Что теперь?!» (Чего тебе ещё?)

«Почему сегодня на тебе такая большая рубашка?»

«Мммф мммф» (Купил не тот размер)

Я купил её неправильно ещё на первом курсе, она размера XL. Она мне настолько велика, что приходится подворачивать рукава, хотя это футболка с коротким рукавом от университета. В моём факультете не так строго с формой: мужчины и женщины могут носить рубашки с коротким или длинным рукавом без проблем.

Он заинтересованно поднял бровь, затем отпустил мои щёки и, как ни в чём не бывало, принялся застёгивать мою рубашку до самой верхней пуговицы.

«Пи Джейн, что ты делаешь?!»

«Раз ты пришёл поздно и весь растрёпанный, то сегодня сделаем всё по полной».

«Не хочу! Сними это сейчас же».

«Тебе же хуже будет».

«Не снимай. И даже не думай расстёгивать. Если поднимешься на занятия по Аномальному без неё, тебе влетит».

«Что ты сделаешь с Джейном?»

«Я больше не буду учить тебя танцевать».

«Нееет!» — Ритм начинающих всё ещё мёртв, а экзамен на следующей неделе.

«Я ухожу».

«Что? Ты только ради этого пришёл?»

«Я просто пришёл покурить. У меня перерыв. Увидимся в четыре».

«Хорошо».

Я ответил ему и сел, скрестив ноги, проводя руками по волосам, пытаясь хоть немного привести их в порядок, прежде чем продолжить играть. Черри ушла со своим парнем, Джинджер ушла домой, Гап и Путт пошли спать в общежитие. Сегодня у них больше не было занятий… кроме меня — у меня ещё «Аномальный». Все меня бросили. Меня это немного разозлило, но я их понимаю.

«Пи?»

Мне снова пришлось поднять взгляд от телефона. Передо мной стояли две первокурсницы, которых я не узнавал.

«Да? Чем могу помочь?»

Они переглянулись, нервничая, пока одна из них, подтолкнутая подругой, не заговорила.

«Меня зовут Нью, я с факультета ИКТ. А это Поп, с факультета гуманитарных наук».

«А…» — поэтому я их не узнал.

«Дело в том… мы пришли из Instagram-страницы «Красавчики университета». Можно сфотографировать вас для публикации?»

«Э? Меня? Нет-нет, спасибо, правда».

Я сразу отказался, удивлённый. Я здесь уже больше года, и никто никогда не просил у меня фото. И именно сейчас, когда я выгляжу как полный разгром, с рубашкой, застёгнутой до самого горла, и растрёпанными волосами?

«Ну пожалуйста, всего одно фото. Как вас зовут, Пи?»

«Меня зовут Джейн, второй курс… Эй, Нонги, мне правда неудобно. К тому же, я совсем не красавчик. Сходите лучше попросите кого-нибудь другого».

Я встал со стула, готовый убежать.

«Ой, нееет! Пи очень милый! Этот озорной и невинный вид… девушкам очень нравится. Это сейчас очень модно».

«Правда! К тому же, кроме озорного вида, в нём есть что-то… мягкое. Это же типичный парень из мечты. Такой стиль почти не встретишь в университете».

Мягкое? Я играю в футбол, Нонги.

«Ну пожалуйста, ну пожалуйста, помогите нам немного».

«Ну пожалуйста, Пи Джейн».

Мне стало неловко отказывать им, особенно девушкам.

«Эээ… ну ладно, только одно фото, договорились?»

«Только одно, честно!»

«Тогда дайте мне расстегнуть верхнюю пуговицу и немного причесаться. У вас есть расчёска?»

«Не надо! В таком виде, как сейчас, идеально! Садитесь, Пи Джейн, садитесь!»

Я растерялся, но в итоге сел. Нью сказала мне улыбнуться.

Щёлк. Первое фото… она сказала, что я выгляжу слишком напряжённым.

Второе… всё ещё напряжён. Нормально, я никогда в жизни этим не занимался.

«Пи Джейн, мы хотим что-то более естественное. Как когда вы улыбались только что, пока ваш друг с вами играл».

Они имеют в виду Пи Джейна?

«Вот! Вот это лицо! Аййй, какая милота! Ты только посмотри!»

Нью похлопала Поп по руке, и они обе взвизгнули от восторга. Затем одна повернулась и сказала:

Щёлк!

«Огромное спасибо, Пи Джейн! Мы пошли!»

«А… удачи».

Это был совершенно новый опыт в моей жизни, просто безумие.

***

«Ого! А я уж думал, новый красавчик больше не сядет с нами обедать».

Путт крикнул мне издалека, пока я подходил к столу с тарелкой жареного риса с базиликом и хрустящей свининой. Остальные улыбнулись, сверкая зубами. Я крикнул в ответ:

«Да заткнитесь вы уже!»

В тот же вечер, после того как девушки сфотографировали меня, фото действительно появилось на странице «Красавчики университета». Я был крайне удивлён реакцией. Мне начали поступать заявки в друзья в Facebook и Instagram без остановки. В комментариях куча девушек кричала, что я милый. Некоторые думали, что я учусь на факультете искусств или архитектуры, судя по образу на фото. Некоторые даже писали мне в личные сообщения. Я, конечно, никому не отвечал и никого не добавлял. Это был полный хаос. Я даже думал написать им, чтобы они удалили фото, потому что мне было очень некомфортно. Мне совсем не нравится столько внимания. Хорошо, что никто не ждал меня у факультета, иначе я бы уже был мёртв.

«И что с тобой случилось в тот день, когда ты застегнулся до самого горла?» — спросил Гап.

«Это не я… кто-то… ну, кто-то застегнул меня».

Я избегал называть имя Пи Джейна, потому что Путт был рядом, и я отлично помнил, что он мне когда-то говорил. Хотя теперь я уже осмеливаюсь сказать, что я очень близок с ним и уверен, что те слухи — полная чушь, я всё равно предпочитаю не спорить с друзьями. Поэтому решил пока уйти от темы.

«Пи Джейн?»

…Откуда ты знаешь?

Моя попытка уйти от вопроса не удалась, потому что Гап сказал это без фильтра. Путт мгновенно повернул голову в мою сторону.

«Что здесь странного? В последнее время вы много общаетесь, да? Вы работаете вместе, это нормально».

«Э… да, что-то вроде того».

«К тому же теперь ты «Джейн Лек» по его вине. Сначала я путался, когда меня спрашивали «сегодня играет Джейн Лек?», а я отвечал «кто это?». Думал, это какой-то тонкий лапшевидный тип или что-то вроде. А оказалось, это был мой друг».

Джинджер и Черри засмеялись, но Путт не издал ни смешка. Гап продолжил: «Серьёзно, всё нормально. В последнее время ты много времени проводишь с ним. Когда говорят: «Джейн», приходится оборачиваться обоим. Если говорят: «Джейн Лек» или «Джейн Яй», уже ясно, кого ищут. Гораздо понятнее».

«…Ага».

Путт посмотрел на меня в упор, будто хотел что-то сказать, но у него не было возможности, потому что нас было пятеро, и не было способа отделиться незаметно. Так и не сказав ни слова о Пхи Джейне и обо мне, пока я не ушёл на «Аномальный».

«Джейн Лек, садись сюда».

«Спасибо, Пи Йим».

Я поблагодарил парня с четвёртого курса, который указал мне на единственное свободное место, потому что я немного опоздал. Я же говорил: я окончательно стал Джейн Лек…

Профессор Саманта начала перекличку, как обычно.

«Big Jane» (Джейн Большой = Джейн Яй).

«Here» (Присутствует).

«Little Jane» (Джейн Маленький = Джейн Лек).

«Here» (Присутствует).

Даже преподаватель-иностранка называет нас Big Jane и Little Jane. Представляешь. Профессор Саманта сказала, что это очень умный способ нас различать. Она услышала это от студента третьего курса, который назвал того Джейна «Пи Джейн Яй», а меня «Джейн Лек». Она спросила, что это значит, и решила использовать. (Сначала она хотела называть нас Джейн Старший и Джейн Младший, но сказала, что этот вариант лучше). Она сказала, что так нет путаницы. Сначала мне было странно, но теперь я уже привык быть Джейн Лек.

Занятие, как всегда, оставалось интересным. Профессору Саманте удавалось удерживать моё внимание до самого конца. Оставалось около десяти минут, и она дала нам время поработать в парах с напарником над проектом, который она нам задала. Если у кого-то не было ноутбука, это не имело значения — по крайней мере, мы могли бы поговорить, чтобы продвинуться в работе. «Как дела, красавчик?»

«Пи Джейн, тебе не надоело? Ты уже несколько дней называешь меня так — и в Line, и вживую».

Он широко улыбнулся и ничего не ответил. Повернулся и открыл свой ноутбук. Поскольку я не принёс свой, мне пришлось пододвинуться, чтобы посмотреть на его экран. Глядя на работу, я сказал: «Мы уже неплохо продвинулись, да?»

«Да. Думаю, ещё одна встреча — и закончим. Этот предмет у нас будет лёгким до середины семестра».

«Но социальные танцы тяжело…»

«Это решается практикой. Но для нового красавчика это же мелочи, правда?»

«Пи Джейн, хватит, пожалуйста. Всё из-за тебя. Это ты застегнул мою рубашку до самого верха, а потом пришли эти странные девчонки, увидели и сфотографировали. Это всё твоя вина».

Я сразу же переложил вину за этот хаос в своей жизни на него. Он улыбнулся.

«Это значит, у меня хороший глаз».

«Хороший глаз на что?»

«На это».

Он полностью повернулся ко мне с улыбкой и своими длинными пальцами снова застегнул пуговицу на моей рубашке до самой верхней. На этот раз это была не та огромная рубашка, но тоже с коротким рукавом.

Кончики его пальцев коснулись моей шеи и груди. Я почувствовал щекотку, от которой сглотнул. Волоски в той области встали дыбом, будто были чувствительны к прикосновению, словно растение, которое сворачивается при касании, но наоборот.

Что это за ощущение?

«Видишь?»

Эти пронзительные влажные глаза уставились на меня в упор. Его горячее дыхание с ноткой никотина. Его низкий, невольно сексуальный голос заставил меня почувствовать, что сердце сейчас выскочит из груди…

«В таком застёгнутом виде ты до смерти милый».

Его большая рука легла мне на голову и медленно погладила. Никто в аудитории не обращал на нас внимания. Низкий голос продолжил, с той же улыбкой на лице: «Ты слишком милый, Джейн».

Я лишь смог промолчать, позволяя ему гладить мои волосы, будто я послушный щенок. Я не понимаю, почему моё сердце бьётся так быстро. Я только знаю, что именно в этот момент я осознал, что я действительно Джейн Лек. Не только потому, что я младше его или физически меньше, как все решили, увидев меня, и дали мне это прозвище. А потому что я хочу быть Джейн Лек…

Я хочу по-настоящему быть Джейн Лек для Джейн Яй.

Глава 5: Глупыймаленькийдурачок

*I keep on fallin' In and out of love With you Sometimes I love ya. Sometimes you make me blue Sometimes I feel good At times I feel used Lovin' you darling Makes me so confused….*

«Alicia Keys — перевод песни Fallin'»

*Я продолжаю влюбляться и разлюбляться в тебя. Иногда я люблю тебя. Иногда ты делаешь меня грустным. Иногда мне хорошо. Иногда я чувствую себя использованным. Любить тебя, дорогой, заставляет меня так сильно путаться…*

Пи Джейн, чёрт возьми…

У него ужасный характер.

Сделать такое и вести себя как ни в чём не бывало… я действительно зол, знаете? Аааааргх!

«Эй, друг! С какой силой ты ударил, Джейн? Мяч до сих пор крутится в воротах. Ты что, думаешь, ты капитан «Барсы», что ли?»

Я был в стрессе, окей?

«Надо бить с правильной силой, друг. Если вкладываешь слишком много силы, это бесполезно. Лучше добавь техники», — говорит Микс, как всегда, поправляя меня. Я кивнул, послушал и пошёл отдохнуть на край поля, чтобы попить воды. Пока я пил, я не мог перестать думать о том, что произошло вчера на занятии по аномальному. Хотя уже прошёл целый день, я продолжал прокручивать это снова и снова. Внезапно я заметил, что глажу себя по голове левой рукой… словно повторяя то прикосновение. Вот безумие! Почему всё должно быть так? Я ничего не понимаю!

Я снова играл с друзьями. Хотя официального матча не было, почти каждый вечер мы собираемся и гоняем мяч. Когда заканчиваем, как всегда, идём вместе перекусить. Иногда, если засиживаемся допоздна, я остаюсь ночевать в квартире Гэпа. Мои родители никогда ничего не говорят, наверное, потому что я парень. Но если бы речь шла о Джин, моей младшей сестре, всё было бы иначе: ей достаточно захотеть пойти с подругами в торговый центр, и её допрашивают, как на суде. И, конечно, это понятно: она только в третьем классе средней школы, как раз в том самом нежном возрасте, когда организм растёт.

— Что едим?

— Пойдём к тёте Оой напротив университета?

— Договорились, пошли.

Мы, футбольная компания, начали решать, куда пойти, и отправились все вместе, как всегда. Когда принесли еду, мы набросились на неё, будто завтра не наступит. После этого каждый разошёлся по своим делам, потому что в тот вечер мы не собирались тусить.

— Останешься у меня или как? Завтра рано на занятия, — спросил меня Гэп.

— Нет, друг. Я поеду домой. Всего лишь восемь с чем-то.

— Тогда увидимся здесь. Я пошёл. Привет, мам, да, это Гэп, я уже возвращаюсь в квартиру.

— Чао.

— Чао, Джейн. Увидимся завтра утром.

И я пошёл по тротуару перед университетом в сторону стоянки такси, надеясь, что повезёт и не придётся долго ждать. Честно говоря, я не люблю быть вот так один. К тому же в это время ни поздно, ни рано, и куда ни глянь — везде парочки студентов. Уф… меня охватывает ужасная тоска. Пока я был с Гэпом, ничего не чувствовал, но теперь, когда я один… ай, какая депрессия.

Пип… пип…

Я услышал тихий гудок справа, но проигнорировал, потому что он явно был не для меня. Я стоял на тротуаре, я не делал ничего плохого.

Пип! Пип!

Кому это они так сигналят?

Меня уже начал раздражать этот непрекращающийся гудок, так что я обернулся посмотреть.

— Куда это направляется молодой человек в такой час, а… Джейн?

Это был он. Он опустил стекло со стороны пассажира и заговорил со мной с той самой улыбкой. Внезапно я почувствовал, как сердце раздувается у меня в груди, будто ему вот-вот станет тесно.

— Подвезти? Садись, давай быстрее, уже пробки.

— Иду-иду!

Я расплылся в улыбке от уха до уха и открыл дверцу машины, не раздумывая ни секунды. Хотя изначально планировал ехать прямо домой, как только Джейн пригласил меня, я тут же залез внутрь.

— Это твоя машина? В прошлый раз была ведь не эта, да?

Сказал я, когда уже смог его как следует разглядеть. Я уже садился в его машину раньше, когда мы вместе ездили делать проект по «Анормальной психологии». В прошлый раз это был синий BMW, а сегодня — чёрный Mercedes. Какой бы модель ни была, всегда неизменным остаётся запах… его парфюм, тонко впитавшийся в сиденья. Создаётся ощущение, что этот аромат был создан специально для него.

— Это одна из моих, я меняю их время от времени.

— Должно быть, у тебя куча денег, да? Не подаришь мне одну? Хотя бы ту, которой уже не пользуешься.

Он рассмеялся, прикрыв рот рукой (слышался только выдох), и левой рукой поправил зеркало заднего вида.

— А это ты почему в такой одежде?

— А, я принял душ и сразу приехал играть в футбол с ребятами.

— И уже собирался домой? Ты уже поужинал? Я умираю с голоду. Пойдём перекусим вместе?

— Конечно! Я зверски голоден.

Я нагло солгал и в ту же секунду сам удивился себе. Зачем я соврал? Ах, ну да… потому что хотел побыть с ним ещё немного.

Эта мысль, пришедшая мне в голову, напугала меня ещё сильнее, но я быстро отогнал её и продолжил болтать с ним.

— А ты сам откуда едешь? Почему ещё не поел? Ты же сегодня ушёл рано, около двух дня, нет? Должен был быть свободен.

— Были кое-какие дела, закрутился.

— Как это «закрутился»? С двух и до восьми с лишним?

Он не ответил на вопрос, только слегка улыбнулся.

— Какие дела?

— Обычные дела. Просто проезжал тут недалеко от университета и увидел парня, который шёл один… ну и…

— Ха.

— Хочешь поесть что-нибудь особенное?

— Что ты захочешь.

На самом деле я улыбался как дурак…

— Тогда поедем туда.

Фи Джейн показал на ларёк тёти Оой. Развернулся и заехал в переулок, чтобы поискать место для парковки. Я застыл, не в силах среагировать.

— Джейн, эй. Ты в порядке?

— Н-нет… ничего, уже иду.

Мы вышли и вместе пошли по переулку к ларьку.

— Джейн, осторожно, мотоцикл!

Джейн дёрнул меня к себе как раз вовремя, прежде чем мотоцикл, вылетевший из переулка, сбил бы нас. Я пробормотал спасибо заикаясь, потому что всё ещё был в шоке. Мы стояли так близко, что я чувствовал весь его аромат, а сердце колотилось как бешеное. Потом он отпустил меня и пробормотал:

— Эти мотоциклисты… куда они так спешат? Смерти хотят, что ли? Давай, иди с внутренней стороны. Ты не очень внимательный.

— Да-да.

И тогда он мягко подтолкнул меня, чтобы я шёл со стороны стены, а он — со стороны проезжей части. Мы подошли к ларьку тёти Оой. Джейн открыл раздвижную дверь и сделал шаг, но остановился, потому что я потянул его за рубашку с эмблемой университета.

— Джейн?

Он приподнял бровь.

— В чём дело?

— Понимаешь…

— Что?

Мы так и стояли перед ларьком, я не мог выговорить ни слова. Во рту пересохло, я хотел сказать ему, что уже ел здесь, но слова не шли. Я боялся, что он запутается, не поймёт, почему я с самого начала солгал. А если он спросит «почему»… что я ему скажу?

— Понимаешь…

— М? Говори.

— Понимаешь… Пи Джейн…

— А, это же ты, парень, который приходил недавно со своими друзьями? Что-то забыл?

— Дело в том… что я уже ел здесь… совсем недавно…

Сказал я чуть не плача, когда тётя Оой случайно выдала меня. Я замолчал, опустил голову, не смея на него взглянуть, но всё ещё держал край его рубашки. Пока Джейн не закрыл дверь и не вышел наружу.

— Ты уже поел?

— Да…

Ой, нет… Он сейчас спросит, почему я сказал, что не ел? Зачем я соврал? Пожалуйста, не спрашивай, я не знаю, что ответить…

— И зачем же ты тогда сказал мне, что не ел?

Вот оно… я пропал.

— Ну, неважно. Хочешь десерт?

А? Он уже не голоден?

Я поднял голову, растерянно глядя на него. Разве он не говорил, что хочет есть? Он что, теперь не будет ужинать из-за меня? Он улыбнулся.

— Давай лучше съедим что-нибудь сладкое, так мы поедим вместе. Что хочешь?

— Правда…?

— Конечно. Бинсу (*)?

───────•••───────

(*) Бинсу — это традиционный корейский десерт из мелко колотого льда, похожего на снег, который подают со свежими фруктами, сгущённым молоком и разными топпингами; он очень популярен летом, и сегодня существуют современные версии с манго, чизкейком или печеньем.

───────•••───────

— Хорошо.

Ответил я с радостью в голосе. Мы пошли вместе в это место. На самом деле там тоже подают еду, не только десерты. Когда мы закончили заказывать бинсу, я добавил порцию жареного риса с базиликом и особым рубленым свиным фаршем и сказал официанту принести её до десерта. Джейн снова приподнял бровь.

— Ты же сказал, что уже поел?

— Да, но это не для меня. Это для тебя.

— Для меня?

— Ты ведь не ел с двух часов дня, правда? Тебе не нужно пользоваться моей отговоркой, чтобы пропускать еду. Ешь побольше, я угощаю.

Он снова улыбнулся и потрепал меня по голове. Тепло его руки разлилось по всему телу. Я ничего не мог сказать, просто молчал, позволяя ему гладить меня. Пока не принесли рис с базиликом. Джейн сразу же поставил его перед собой.

— Спасибо, Джейн. Я съем всё до конца.

— Ешь-ешь! Что ты обычно любишь заказывать? Мне ничего другого не пришло в голову, кроме этого.

— Я ем что угодно. Но если в следующий раз будешь заказывать с базиликом, лучше с хрустящей свининой.

— Тебе нравится то же, что и мне! Я тоже обожаю базилик с хрустящей свининой и яйцом пашот.

Он кивнул с улыбкой и начал есть. В последнее время я привыкаю к его улыбкам. Думаю, он из тех людей, кто улыбается чаще всех. У него их много видов: обычная улыбка, улыбка вполовину рта, та, что зажигает глаза, та, где двигаются только губы, а глаза нет, и даже насмешливая улыбка. Но чаще всего он пользуется той лёгкой, безобидной улыбочкой.

Я вспомнил тот день на паре, когда сидел позади него, и он передал мне листок с улыбкой. Эта картинка в моей голове замедлилась.

Мне так нравится изгиб его губ, когда он улыбается…

— У меня что-то на лице?

— Н-нет… а что?

— Я заметил, ты опёрся подбородком на руку и довольно долго на меня смотрел. Думал, у меня что-то там.

— А, нет, ничего… Ого! Ты уже всё съел? Как быстро! Видно, правда был голоден.

Кажется, он расправился с тарелкой меньше чем за семь минут. Пи Джейн взял салфетку, сложил её и вытер губы.

— Не так уж и много. Давай уже съедим бинсу? Я закажу.

— Договорились.

Пи Джейн передал мне длинную ложку для бинсу, и мы начали есть и болтать о том о сём. Пока он не спросил меня о футболе.

— Почему тебе так нравится футбол?

— Странно, что ли? Какому мужчине не нравится футбол?

— Не странно, просто спросил.

— Правда?

— Да. За какую команду болеешь?

— «Ливерпуль»!

Я вскинул обе руки вверх, указывая в небо. Пи Джейн рассмеялся.

— Всё-всё, успокойся, на нас все смотрят.

— Просто я завожусь.

Внезапно на столе зазвонил телефон Пи Джейна. Он взглянул на экран, сбросил вызов и продолжил говорить со мной, будто ничего не случилось.

— Вы будете играть снова?

— Не знаю, зависит от того, вызовет ли нас кто-нибудь. Но даже если нет, мы всё равно собираемся тренироваться почти каждый день.

— Хорошо, ты тоже занимаешься спортом. Слушай…

На этот раз он не просто сбросил, а перевернул телефон экраном вниз. Выражение его лица, когда он увидел звонок, вызвало у меня мурашки. Он снова улыбнулся мне, будто ничего не произошло, и спокойно продолжил есть бинсу.

— Ну как? Тебе нравится этот вкус?

— Да, вкусно. А что?

— Да просто ты ел молча, вот я и спросил.

— А, да, вкусно. — Он улыбнулся. — Меня в еде легко угодить.

— Я тоже.

— Ты тоже выглядишь так, будто тебя легко угодить.

— Легко, очень легко. Ем что угодно. Меня вообще легко устроить.

— А в сердечных делах ты тоже лёгкий?

— Это же совсем другое!

Он рассмеялся, когда я скорчил обиженную мину. Как ловко он переводит тему.

— А что, когда ты так поздно приходишь домой, твои родители тебе ничего не говорят?

Я покачал головой.

— Не сильно. Они пишут мне, если я задерживаюсь после десяти, но раз я парень, то не впадают в такую паранойю.

— А у тебя?

— Я сейчас живу один, так что никто за мной не спрашивает.

— А, ты живёшь в квартире?

— Что-то вроде того. — Он продолжал слегка улыбаться. — Но иногда звонят, конечно.

— У тебя есть братья или сёстры?

— Нет, я единственный ребёнок. А у тебя?

— У меня двое младших: брат и сестра. Брат в пятом классе, а сестрёнка только во втором году старшей школы. Если бы это моя сестрёнка сидела здесь с тобой и ела бинсу, телефон бы не замолкал ни на секунду.

Джейн тихо рассмеялся над моим рассказом. Нельзя отрицать, что уровень родительского беспокойства сильно меняется в зависимости от пола.

Он широко улыбнулся.

— Видно, что у вас очень хорошие отношения в семье.

— Да, довольно. У нас дружная семья.

— Ммм…

— А твоя?

Он продолжал слегка улыбаться.

— Обычная, как у всех.

Улыбка.

— Джейн.

— Ммм?

— У тебя есть какая-нибудь мечта, то, чего ты действительно сильно хочешь?

Вдруг он опёрся подбородком на руку, в которой не держал ложку, и задал мне этот вопрос. Я задумался на секунду.

— Ну… закончить учёбу за четыре года, наверное.

— Нет, не это. — Он тихо рассмеялся, с долей веселья и умиления от моей наивности. Внезапно атмосфера полностью переменилась.

— Что-то ведь должно быть… ты же человек, Джейн…

Он слегка наклонил голову. Свет в заведении падал на одну половину его лица, оставляя другую в тени. Его чёрные глаза ярко блестели, словно просвечивали мою душу рентгеном. Улыбка и низкий голос заставили меня вздрогнуть.

— Неужели правда нет ничего, чем бы ты хотел обладать изо всех сил?

— Хм?

— Ну… наверное, есть.

— Что же? Можешь мне сказать.

Просто… Джейн… Джейн…

Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их остановить.

— Я хочу стать писателем…

Мечта, которую я всегда хранил только для себя.

Он улыбнулся шире и переспросил:

— Писателем?

Я кивнул. Внезапно я словно очнулся.

— Ммм… я обожаю читать романы самых разных жанров, так что… подумал, было бы здорово им стать.

— И что дальше?

— Ну, если у меня получится, это было бы просто потрясающе. Мне было бы очень радостно осуществить детскую мечту. Но это нелегко. А если не выйдет — тоже ничего страшного. Я не очень амбициозный. Думаю, чему суждено случиться, то случится. Если мне однажды повезёт, и я стану писателем, это придёт, само собой.

— Почему у тебя такое лицо?

Спросил я, увидев, что его выражение стало серьёзным, будто он удивлён. Когда я это заметил, он быстро среагировал и улыбнулся.

— Нет, просто я удивлён, что ты так не борешься за свою мечту. Я тебя обидел?

— Нет, вовсе нет. Я это хорошо знаю. Сейчас мой главный приоритет — учёба. Всё остальное может подождать.

— А если бы кто-то сказал тебе, что может сделать тебя знаменитым писателем?

Его длинные пальцы поглаживали край стакана, пока он говорил, словно гипнотизируя меня.

— По-настоящему знаменитым, чтобы ты взлетел как ракета.

Вдруг я отчётливо представил свою мечту: стать известным писателем, очереди за автографами, интервью… Низкий голос продолжал:

— В тот день, когда твоя книга станет бестселлером, разойдётся как горячие пирожки. Все хотят взять у тебя интервью, люди выстраиваются в очередь за твоей подписью. Тебе не придётся работать с девяти до шести в офисе. Ты будешь заниматься любимым делом, у тебя будут деньги, слава…

— Всё начнётся очень легко… если ты поверишь тому человеку, который обещает исполнить твою мечту. Ты бы ему поверил? Пошёл бы с ним?

— Нет.

— Нет? Почему?

Я посмотрел ему в глаза и сказал то, что чувствовал:

— В этом мире ничего не даётся бесплатно и легко. Да, я хочу им стать, но я знаю, что мне ещё многого не хватает. Я должен много тренироваться. Для этого ведь нет коротких путей или уловок, правда?

— Если кто-то говорит, что может сделать тебя знаменитым вот так, значит, он использует грязные методы. И такое долго не длится. Нет, спасибо. Если у меня ещё нет таланта, лучше не мечтать так грандиозно. Нужно знать себя. Мечта, которую ты получил нечестным путём, не приносит гордости.

Мы молча смотрели друг на друга несколько минут. Слышно было только наше молчание. Пока он не улыбнулся красиво, сощурив глаза.

— Теперь я тебя понимаю.

— Ммм… что-то в этом роде.

— Тогда позволь спросить: какой день был самым счастливым в твоей жизни?

— Легко.

— Ага.

— День, когда я поступил в университет. Я увидел улыбку на лицах мамы и папы и подумал, что хочу сохранить её навсегда.

Я помешивал бинсу в поисках кусочков шоколада и продолжал:

— Но на самом деле меня легко осчастливить. Я радуюсь простым вещам. Например, когда мама сегодня постирала одежду, и она так вкусно пахнет, или когда облака красивее, чем обычно. Мне уже этого достаточно для счастья.

— Джейн…

— Да?

Я поднял взгляд от бинсу, всё ещё держа ложку во рту. Джейн смотрел на меня с другим выражением: удивлением, восхищением… почти благоговением.

— Ты странный, Джейн. Я не часто встречаю таких людей, как ты.

Пи Джейн вздохнул, когда его телефон снова зазвонил. Казалось, он уже очень раздражён или устал от этого. Меня пробрал странный холод, когда он посмотрел на экран. Я не знаю, кто это был и почему это было так важно, потому что номер не был сохранён, просто цифры.

— Ответь, я подожду.

Сказал я, и он словно очнулся.

— Подожди меня одну минуту, Джейн.

— Конечно.

Он взял iPhone и вышел из заведения. Пока я ждал, я хрустел зефирками из бинсу. Джейн вернулся очень быстро.

— Джейн.

— Да?

— Не знаю, что делать… мне нужно уйти.

Его лицо выглядело грустным и капризным, будто он действительно не хотел уходить.

— А, это срочно? То же самое, что днём?

— Да. Где ты живёшь?

Я назвал район. Он находится ни слишком далеко, ни слишком близко от университета. Прямо посередине. Он кивнул.

— Я могу тебя подвезти, мне по пути. Но нам нужно выезжать прямо сейчас.

— Ладно, договорились.

— Прости, правда. Мы даже не доели.

— Ничего страшного, не переживай. Пойдём?

— Да.

Он подозвал официанта, расплатился крупной купюрой, не взяв сдачи, что подтвердило мои догадки — дело действительно срочное. Я начал гадать, что же случилось, но, возможно, это было что-то семейное, о чём он не хотел рассказывать. Хотя мы уже стали ближе, мы всё ещё не настолько близки, чтобы делиться всем.

— Слушай, ты же говорил, что угощаешь.

Сказал я спустя некоторое время в машине.

— Пи Джейн?

— ...

— Пи Джейн!

— А, что такое?

— Ничего… просто веди.

— Нет, говори. Я задумался о работе и отвлёкся. Хочу с тобой поговорить.

— Просто… я же сказал, что угощаю. Почему ты заплатил первым?

— В следующий раз ты угощаешь, разве нет?

— Это не то же самое…

— В следующий раз твоя очередь платить. Что? Мы больше не увидимся?

— Нет, не то чтобы!

— Но мне всё равно очень понравилось, что ты заказал тот рис с базиликом для меня.

— В следующий раз поедим спокойно, не торопясь.

Он снова улыбнулся мне. Я только смог кивнуть. С каждым днём эта улыбка причиняет мне всё больше боли. Я показал, где повернуть, и он остановился перед моим домом.

— Это здесь.

Джейн на мгновение посмотрел на дом.

— Какой красивый.

— Не знаю, я живу здесь с детства. Моя мама часто меняет его облик. Ладно, увидимся. Поезжай по своим делам, быстрее.

Я отстегнул ремень.

— Уф, правда извини. Чувствую, будто оставил тебя на полпути.

— На полпути к чему? Ты довёз меня до самого порога.

— Не знаю, мне неловко. Я так обрадовался, когда увидел тебя сегодня, думал, что не увижу… а теперь, когда мы только успели побыть вместе немного, мне грустно уходить.

Что с ним такое? Если бы я был нежной девочкой, как моя сестрёнка, я бы уже растаял от этих слов. Его голос не был особенным, фраза была обычной, но такой искренней и прямой… по крайней мере, я почувствовал её именно так.

— Я уже пошёл. Тебе ведь надо спешить, да?

Я прервал разговор обычным тоном. Джейн посмотрел на часы и кивнул.

— Тогда я правда поехал.

Я поднял руку на прощание и открыл дверь. Вышел с сердцем, бьющимся страннее, чем в любой другой вечер. Как раз когда я открывал калитку…

— Джейн!

— Да? Что случилось?

— Заходи хорошо, ладно?

— Да, знаю я!

Крикнул я в ответ. И тот, кто говорил, что спешит, объехал всю машину вокруг, только чтобы сказать мне это у ворот. Этот парень…

Казалось, он хотел остаться со мной ещё хотя бы на минутку.

День защиты детей на третий день обучения в младших классах средней школы

2026-07-21T22:06:42.414Z

Главы: 150, 151, 152, 153, 154

Глава 150 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (10)

Он просидел у кровати Се Цзяхуа всю вторую половину дня. Сначала он с важным видом поправлял на нём одеяло, приглаживал волосы. Но уже через час его стало клонить в сон, он развалился на стуле, протирал глаза, потягивался и с тоской глазел по сторонам. Когда заняться стало совсем нечем, он вытащил руку Се Цзяхуа из-под одеяла и принялся вертеть её туда-сюда, разглядывая.

— Смотри, у него на пальцах аж семь завитков, — принялся он считать и заодно болтать с Цинь Хао, который тоже сидел рядом.

Цинь Хао сидел на стуле прямой, как сосна, молчаливый и серьёзный. Он мельком глянул на Лу Гуанмина и не проронил ни слова.

У Лу Гуанмина до сих пор ныло запястье, которое тот ему выкрутил, так что он не решался язвить вслух и только мысленно ворчал: «Ха, сразу видно — маленький болван, выученный большим болваном Се. Сидит с каменной рожей — вылитый он, будто его в печи пережарили.»

Он подошёл к кровати и взял фотографию. На ней была запечатлена сцена в подземном гараже: он, Лу Гуанмин, стоит на коленях перед носилками, накрытыми белой тканью, а рядом с ним — двое полицейских, которые его удерживают. Снимок был сделан явно кем-то из персонала больницы или случайным прохожим, и теперь лежал перед ним как улика.

Лу Гуанмин несколько секунд тупо смотрел на фото, потом поднял глаза на Се Цзяхуа.

— Это что, ты меня сейчас в чём-то подозреваешь? — спросил он, и в голосе его послышалась искренняя обида. — Я думал, ты умер! Я чуть сознание не потерял от страха! А ты мне тут фото подсовываешь?!

Се Цзяхуа перевёл взгляд на Цинь Хао. Тот коротко кивнул, подтверждая, что это действительно так.

— И что же ты там делал, если так перепугался? — спросил Се Цзяхуа, и голос его слегка смягчился.

— А что я мог делать? Я спустился вниз, смотрю — толпа полицейских стоит, носилки в крови, все лица серьёзные. Сначала я ещё не понял, потом подошёл ближе и увидел накрытого с ног до головы — я же решил, что это ты! — Лу Гуанмин говорил быстро, сбивчиво, и в его голосе действительно слышалась неподдельная тревога. — Ну и попёр напролом, хотел сдёрнуть простыню, а эти двое меня скрутили.

Се Цзяхуа долго молчал, глядя на него. Затем едва заметно усмехнулся — впервые за всё это время.

— Ты, — сказал он, — просто придурок.

Лу Гуанмин хотел было возмутиться, но слова застряли в горле. Вместо этого он внезапно почувствовал, как к глазам подступают слёзы — от облегчения, от усталости, от всего, что навалилось за этот день. Он быстро отвернулся, делая вид, что рассматривает аппаратуру у кровати.

— Ты бы лучше рубашку застегнул, — буркнул он. — Простынешь ещё, герой.

—Это ты снимал? Какое отношение это имеет к тебе? Или ты за всем этим стоишь? — разгневанно спросил Се Цзяхуа.

Лу Гуанмин в полном недоумении взял фотографию и внимательно её рассмотрел. На снимке была запечатлена встреча Се Цзяхуа и внедрённого агента Цинь Хао в дискотеке — Лу Гуанмин даже опешил. Это и правда очень напоминало ту ночь, когда он подсматривал за их встречей в клубе. Но он же не делал никаких снимков! Какой ещё заговорщик? Заговорщик... Ах! Это точно А-Сань подстроил!

Хэ Чусань не знал, что той ночью Лу Гуанмин видел в дискотеке встречу Се Цзяхуа и Цинь Хао, так что это, должно быть, случайный удар по своим. Но, поразмыслив, он понял: той ночью он не заметил рядом никого подозрительного, кроме себя самого, значит, эта фотография не может быть настоящей. Он принялся рассматривать снимок ещё пристальнее и наконец обнаружил нестыковку — точно, это подделка, смонтированная из кусочков.

Краем глаза он заметил, что Се Цзяхуа занёс подушку, чтобы швырнуть в него, и поспешно поднял руки: — Се Сир! За подставу невиновного отвечаешь по закону!

Се Цзяхуа всё ещё кипел от злости, и на лице его было ясно написано: «Какой же ты невиновный?».

Хэ Чусань поднёс фотографию к глазам Се Цзяхуа: — Вглядитесь внимательнее, это фальшивка. Кто-то вырезал ваш профиль и наклеил его на человека, сидящего рядом с вашим внедрённым агентом, а потом всё это пересняли и обработали. Возможно, из-за того, что оба снимка сделаны в баре или дискотеке, освещение по яркости примерно совпадает. Но присмотритесь к своему лицу — направление теней совсем разное. И подумайте сами: если бы снимал я, стал бы я делать всё это лишнее?

Он изо всех сил изобразил невиннейшее выражение лица. Се Цзяхуа, сжимая одной рукой подушку, второй выхватил фотографию и долго вглядывался, пока его гнев наконец не сменился недоверчивым сомнением. — Откуда ты знаешь, что я попал в больницу?

— Я был на месте взрыва, я прослушивал внутреннюю трансляцию вашего отдела.

— ... — Се Цзяхуа снова занёс подушку.

— Эй, нет, нет! — поспешно закричал он и принялся быстро оправдываться: — Я занимался серьёзным делом. Я подозревал, что Цуй Дундун отправилась в старый дом Хао Чэнцина за главной бухгалтерской книгой клана Сяоци, иначе зачем бы ей после облавы так срочно туда бежать? Я хотел тайком проверить, а когда пришёл — увидел, как вас взрывом подбросило в воздух...

А заодно сделал Се Цзяхуа выговор:

— Вы же уже не юны, зачем так опрометчиво действовать? Надо было проверить, а не соваться сломя голову.

Се Цзяхуа молча снова поднял подушку, и лицо его становилось всё мрачнее. Хэ Чусань, будучи человеком понятливым, тут же дал дёру к двери, скользя, словно намасленный: — Ладно-ладно, молчу, я просто зашёл проверить, как вы. Раз вы в порядке — я пошёл.

Он пулей вылетел за дверь и припустил по коридору. Нажимая кнопку лифта, он украдкой усмехнулся — всё же Се Цзяхуа был до ужаса милым.

...

Но романтические переживания — дело десятое, за порогом лифта его ждали настоящие дела. Он вернул машину, взятую напрокат на чёрном рынке, и отправился в Бюро по борьбе с коррупцией, где проработал в одиночестве до глубокой ночи. В три часа утра, под звёздами, он добрался до своей убогой квартирки. Умылся, по привычке забрался под одеяло, свернулся калачиком — и снова вспомнил о Се Цзяхуа.

Проклятый балбес, первой мыслью при виде той поддельной фотографии было заподозрить именно его.

Хотя это было объяснимо, всё равно немного задело.

«Неужели я настолько плохой?» — обиженно думал он, обнимая подушку, но через мгновение самодовольно усмехнулся. «Ну да, настолько, ха-ха-ха».

Так он и ворочался с подушкой, словно у него раздвоение личности. Домучился до рассвета, так и не уснув, и, взглянув на будильник — уже шесть утра, он подумал о Се Цзяхуа, лежащем в больнице.

«Ха-ха-ха, теперь твоя очередь валяться в больнице, бедный Се Сир. В такие годы, а дома даже некому постель согреть — кто о тебе позаботится, если болеешь? Опять нанимать сиделку? А что ты будешь есть утром?»

От этих мыслей его охватила жалость, и он решительно скинул одеяло. Тщательно умылся, причесался, щедро опрыскал голову единственным флакончиком мусса и, глядя в зеркало, старательно пригладил каждую прядь, чтобы блестела. Затем, исполненный величайшей доброты, вышел из дома — покупать Се Сиру завтрак.

...

Он сидел в чайной и долго изучал меню, но так и не понял, что любит есть Се Цзяхуа. В те несколько дней, когда он жил у него, Се Цзяхуа во всём подстраивался под него, «больного», ничего для себя не просил и равнодушно поглощал любую еду, которую ставили перед ним.

Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что Се Цзяхуа в те полторы недели и правда делал всё возможное, чтобы заботиться о нём: каждый день возил его на работу и с работы, подавал еду прямо к рукам, по вечерам помогал умываться, а когда они выходили, даже нагибался, чтобы завязать ему обувь. То и дело доводил его до кипения, но всё равно сдерживался и не позволял себе плохо с ним обходиться.

«Большой балбес, но балбес хороший, — думал он, подпирая щёку рукой и глядя в меню. — Никому он не нужен, бедняга. Так и быть, я буду к нему добр».

Он стиснул зубы, достал из бумажника единственную крупную купюру и купил сразу три разных завтрака — хоть один-то должен оказаться тем, что любит Се Цзяхуа, — и доверху наполнил ими большую коробку.

Боясь, что еда остынет, он бегом помчался в больницу, придерживая коробку, вылетел из лифта и оказался у дверей палаты. Дверь была приоткрыта, он легонько толкнул её пальцем и услышал, как Се Цзяхуа серьёзно говорит по телефону: — Я хочу связаться с таиландским отделением Интерпола и запросить информацию о наркобароне по кличке «Золотой Майтрейя»...

Даже после взрыва, лёжа в больнице, он не забывал о деле — настоящий инспектор Се.

Хэ Чусань тактично замер у входа, не решаясь войти. Через некоторое время Се Цзяхуа закончил разговор, обернулся, увидел его у двери — и лицо его сразу помрачнело.

— Ты опять? — раздражённо бросил он, садясь на кровать.

— Вижу, ты тут совсем один, никто за тобой не смотрит, — улыбаясь, ответил он и поднял коробку. — Принёс тебе завтрак.

Се Цзяхуа приоткрыл рот, не успев произнести ни слова, как вдруг Хэ Чусаня толкнули в сторону — в палату ввалилась толпа парней и девушек. Тесное помещение мгновенно заполнилось до отказа.

— А-тоу! А-тоу, мы к тебе пришли! — А-тоу, ты как? Вчера не хотели тебя беспокоить, дали отдохнуть, только на рассвете решили зайти, завтрак принесли! — Тут и шэнцзяньбао, и чанфынь, и ананасовые булочки, и молоко, и кофе... — А ещё моя мама сварила тебе кашу! — А этот дурачок Бацзы тебе ещё и гамбургер купил — разве больному можно гамбургеры?! — А почему больному нельзя гамбургеры?!

Среди этой сутолоки он на мгновение застыл, потом глаза его снова сощурились в улыбке — хотя он и сам не понимал, чему именно улыбается.

Он аккуратно поставил свою простую и невзрачную пластиковую коробку на маленький столик у входа и, понятливо развернувшись, тихо вышел.

Глава 151 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (11)

Лу Гуанмин был не из тех, кто спускает обиды. Вернувшись в кабинет, он соорудил из туалетной бумаги фигурку Се Цзяхуа и со всей силы исколол её в задницу. «Гад ты этакий, Се Цзяхуа! Будешь строить из себя недотрогу, будешь переводить мой завтрак, будешь меня задирать — придёт день, и ты у меня полетаешь на моём большом "самолёте"».

В тот же вечер, как только закончилась работа, он рванул в больницу. Однако в палату к Се Цзяхуа и его кислой физиономии он не пошёл, а вместо этого разыскал медсестру на посту, показал ей удостоверение сотрудника Бюро по борьбе с коррупцией и доверительно, с таинственным видом, наказал: — В палате C23 лежит полицейский Се Цзяхуа. Это касается одного нашего дела... нет-нет, он не преступник, он важный свидетель... Прошу вас, сообщите о его состоянии и выписке по номеру, указанному на этой визитке.

Отдав распоряжение, он тихонько подкрался к двери палаты и принялся подглядывать в щёлочку. Внутри на кровати сидел Цинь Хао и сосредоточенно чистил яблоко. Се Цзяхуа негромко говорил что-то, вид у него был совершенно расслабленный, слов он было не разобрать — голос звучал мягко и неторопливо, совсем не так, как с подчинёнными.

«Большой балбес никогда со мной так не разговаривал!» — вмиг вскипел Лу Гуанмин. «Что это за внедрённый агент такой?!»

Он прильнул к двери, выставив зад, и так старался подслушать, что случайно стукнулся головой о деревянную панель — раздался тихий стук.

Се Цзяхуа резко поднял голову и посмотрел в сторону двери, взгляд Цинь Хао тоже мгновенно переместился туда же. Они молча переглянулись, и Цинь Хао поднялся, чтобы открыть дверь и выглянуть в коридор — тот был пуст.

Лу Гуанмин стремглав сбежал по пожарной лестнице. Вернувшись домой, умылся, забрался в постель и, как обычно, намотав одеяло на ногу, почувствовал лёгкую горечь.

Сам он считал, что ему никогда не были свойственны ни уязвимость, ни толстокожесть, но сейчас он ощутил небольшой укол. Они уже дважды делили постель, а Се Цзяхуа по-прежнему не удостаивал его добрым словом. Лу Гуанмин думал, что тот так относится ко всем, но теперь понял: во всём мире Се Цзяхуа не выносит только его одного.

А он ненавидит Се Цзяхуа больше всех. Тот — сын его врага и к тому же соперник. Дважды пользовался им, бил его, и не раз. Ни капли в нём нет милого или забавного.

...

Два дня Лу Гуанмин злился, вспоминая красивое лицо Цинь Хао. Но взрослый, искушённый человек не станет так по-детски дуться. Ради цели нужно идти вперёд, не сдаваясь, проявлять упорство — вот что достойно настоящего сотрудника Бюро по борьбе с коррупцией. Се Цзяхуа — сын его врага и старый приятель Тан Цзяци, так или иначе надо с ним поладить, выудить из него нужные сведения, верно?

Так он настроился и, следуя сообщению медсестры, отправился праздновать выписку Се Цзяхуа.

По дороге зашёл купить цветы. Продавщица спросила: — Господин, какие цветы желаете? Для кого?

— Поздравить больного, нет, поздравить пожилого человека с выпиской.

— Тогда возьмите гвоздики, господин.

Лу Гуанмин купил гвоздики. Расплатившись, он увидел у входа подсолнухи и купил ещё один подсолнух, воткнув его в букет гвоздик.

По дороге снова пробка, в автобусе давка, голова раскалывается. Он изо всех сил старался держать цветы повыше и думал про себя: как ни злись, а к Се Цзяхуа нужно быть добрее — его случайно взорвали, и хоть это была не его дурацкая затея, но какая-то доля ответственности на нём всё же есть — что бы там эта большая картофелина сегодня ни выкинула, он стерпит и не скажет колкостей в ответ. Эта картофелина на восемь лет его старше, возраст уже немалый, сердечно-сосудистая система не в порядке, молодёжные стрессы ей ни к чему.

Наконец он вытиснулся из автобуса и бегом примчался в больницу. Только у лифта он смог перевести дух, поправить одежду и аккуратно расправить помятые в толкучке лепестки. Дверь лифта «динь» — открылась, и он увидел внутри Се Цзяхуа. А рядом с ним — Цинь Хао.

Опоздал. И откуда только берётся этот подставной агент?! Держать улыбку, держать улыбку.

Он прищурился и сияюще улыбнулся: «Сэр Се, какая встреча».

Се Цзяхуа, как и следовало ожидать, не ответил любезностью и быстро нажал кнопку закрытия дверей. Но Лу Гуанмин длинной ногой подпёр дверь и втиснулся внутрь. Он без умолку приставал к Се Цзяхуа и заодно подкалывал Цинь Хао. Вот только Цинь Хао с Се Цзяхуа в деле сохранения суровой полицейской выправки были как две капли воды — две ледяные глыбы, от которых температура в лифте вмиг упала на десятки градусов.

Но Лу Гуанмин — он же солнечный Лу, ему ли бояться ночного холода и ветра. Нагло прилипнув к Се Цзяхуа, он вышел из лифта и продолжал нести околесицу, да ещё при Цинь Хао приврал про машину: «Вы куда? Подбросьте меня. Моя машина вчера в ремонте, я целый час на автобусе добирался».

Се Цзяхуа, который в лифте вынужденно держал букет, едва выйдя, швырнул цветы обратно ему, как бомбу, и отрезал: «Отвали».

«Мне правда некогда, у меня утром заседание в Бюро по борьбе с коррупцией, в десять начало. Хотел сперва навестить тебя пораньше и успеть обратно, но попал в пробку».

«Бери такси», — холодно бросил Се Цзяхуа.

Лу Гуанмин моргнул. Он заметил, что Цинь Хао всё это время молча стоял рядом — Се Цзяхуа явно собирался вести этого парня к себе домой, но даже не согласился подбросить его по пути. Отчего-то в душе снова вскисла обида, и язык сам собой распустился: «Да ладно, вам же по дороге. Я помню, что как раз мимо твоего дома проезжаешь мимо Бюро по борьбе с коррупцией. Или, может, после того, как мы с тобой в прошлый раз „того“, ты переехал...»

Слова «того» он выпалил громко и с игривой интонацией — лицо Се Цзяхуа мгновенно почернело, тот рванул вперёд и зажал ему рот ладонью. Но судя по лицу Цинь Хао, тот явно всё расслышал, а тут ещё и эта попытка Се Цзяхуа заметать следы — взрослые люди, все всё понимают.

Лу Гуанмин, добившись своего, самодовольно и с торжеством повалился в объятия Се Цзяхуа, заодно сунув ему обратно цветы. Се Цзяхуа, позеленев, попытался его оттолкнуть, но Лу Гуанмин тут же заорал ещё громче, продолжая нести чушь. Се Цзяхуа пришлось снова притянуть его к себе и изо всех сил зажать ему рот, чтобы заткнуть этот опасный источник.

Вся эта возня и объятия не укрылись от глаз внезапно появившегося отца Се Цзяхуа — Се Инцзе. Тот по ошибке принял это за любовную связь со своим сыном (хотя, похоже, так оно и было) и отвесил сыну пощёчину, на что Се Цзяхуа и сам посмотрел на отца без малейшей симпатии.

Их странные и запутанные отношения между отцом и сыном тогда не дали Лу Гуанмину времени вдуматься. Он изо всех сил пытался сдержать ярость и ненависть, которые раздирали его при виде человека, ставшего его заклятым врагом. Если бы он сказал ещё хоть пару слов, он боялся, что не сдержался бы и выстрелил Се Инцзе прямо в лоб.

К счастью, Се Цзяхуа, похоже, сам глубоко презирал своего отца и, чтобы поскорее убраться от него, даже согласился взять Лу Гуанмина с собой в машину.

...

Лу Гуанмин выехал с парковки в машине Се Цзяхуа. Прежнего настроя — нагло цепляться и острить — как не бывало. Он погрузился в тяжёлую горечь и бессилие: убийца его отца и старшего брата Цзяци был прямо перед ним. Все эти годы, по крупицам собирая улики, он постепенно пришёл к этому выводу, но у него не было никаких доказательств, и он не мог потребовать ответа от Се Инцзе в лицо — оставалось только улыбаться и играть роль. И что же он получил взамен, назойливо добиваясь внимания сына этого человека? Побои, унижение, презрение, отчуждение.

Се Цзяхуа остановил машину на обочине, повернулся к нему и сказал: «Мне нужно в участок, я не домой. Отсюда сам лови такси».

Лу Гуанмина этот поступок ничуть не удивил. Се Цзяхуа испытывал к нему такую глубокую неприязнь и отвращение, что даже то, что он не вышвырнул его из машины сразу после выезда с парковки, можно было счесть за проявление доброты.

Он кивнул и вышел из машины, не проронив больше ни слова. Погружённый в тяжёлые раздумья, он побрёл вперёд, как вдруг навстречу попались стайка школьников, которые с шумом и гамом направлялись на учёбу — солнечный свет весело ложился на их лица. Рядом прошла парочка влюблённых, держась за руки, лёгкой походкой. И тут он наконец ощутил, как холодны солнечные лучи. Единственное тепло, что когда-то согревало его мир, забрали небеса.

Он прошёл уже полквартала, как вдруг его кто-то схватил сзади. Обернувшись, он увидел Се Цзяхуа и на миг опешил: «Сэр Се, что-то ещё?»

Се Цзяхуа помедлил, словно подбирая слова, но в итоге сказал прямо: «Я недавно наткнулся на кое-какие старые дела и понял, зачем ты всё это время ко мне цеплялся. Твой отец погиб при исполнении двадцать лет назад во время ограбления банка, тогда мой отец был его напарником. Ты подозреваешь моего отца во взяточничестве, потому что считаешь, что он причастен к гибели твоего отца? Я хоть и не в ладах с ним, но с детства видел, как он упорно расследовал дела и добросовестно работал, он никогда не нарушал закон ради личной выгоды. Я верю в его порядочность. Возможно, то дело двадцатилетней давности было не таким, как ты себе представляешь».

Лу Гуанмин застыл на миг, и в душе его вдруг наступило просветление. В глубине души он всегда лелеял иллюзию, будто в их отношениях с Се Цзяхуа есть что-то особенное, будто забота Се Цзяхуа вызвана хотя бы искоркой чувства, возникшей в их телесной близости, будто когда-нибудь Се Цзяхуа поймёт его, переменит своё предубеждение и хотя бы чуточку поверит ему.

Но как такое могло быть? Всё это лишь пустые мечты.

В глазах Се Цзяхуа он был всего лишь бессовестным, аморальным безумцем с грязными методами, для которого даже плотская близость — всего лишь орудие, а все его преследования — лишь ради мести за отца. Каждое его слово — ложь, каждый поступок — безумие. А его расследование в отношении отца Се Цзяхуа — всего лишь недоразумение и зацикленность. Каким же жалким и смешным он, должно быть, выглядит в глазах Се Цзяхуа.

Он стёр с лица улыбку и впервые при Се Цзяхуа дал волю настоящим чувствам: «Мой отец мёртв уже двадцать лет! Старший брат Цзяци мёртв уже десять! И всё потому, что ты решил верить своему отцу, они должны были погибнуть зря?!»

Се Цзяхуа нахмурился: «Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что и Цзяци причастен к этому?»

Он горько усмехнулся: «Ты никогда не подозревал?»

Се Цзяхуа недоверчиво покачал головой: «Не может быть, не может быть... Ты называешь Цзяци „братом“? Ты действительно знал Цзяци?»

— Смотри, даже в этом ты никогда мне не верил!

Он был до глубины души разочарован, вырвался из рук Се Цзяхуа и в ярости пошёл прочь, но тот снова схватил его за руку. Се Цзяхуа встревоженно заговорил, уговаривая:

— Я разберусь в этих делах, обязательно разберусь! Но не действуй самовольно! Он заместитель комиссара полиции, ты не сможешь с ним справиться!

Лу Гуанмин попытался вырваться, но Се Цзяхуа крепко держал его.

— Я же для твоего же блага! Ты понимаешь?!

— Как это может быть для моего блага?! Ты же меня терпеть не можешь!

Он со всей силы заехал кулаком Се Цзяхуа по лицу — и тот наконец разжал хватку.

— Не утруждайтесь, сэр Се!

Глава 152 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (12)

Лу Гуанмин вышел из автобуса у входа в Бюро по борьбе с коррупцией, подошёл прямо к мусорному баку на обочине, достал из кармана носовой платок, который носил с собой много дней, и бросил его туда.

На совещании он всё время отсутствовал — его начальник сэр Сюй несколько раз покосился на него. Сосед по столу незаметно толкнул его локтем; он очнулся, вяло скользнул взглядом по коллеге и снова улетел мыслями вдаль.

Сэр Сюй, видя, что он совершенно не в себе, даже не стал поручать ему никакой работы. Лу Гуанмину было всё равно. После собрания он вернулся к своему столу и просто сидел без сил, ничем не занимаясь.

Никто не обращал на него внимания. У каждого были свои дела. Земля каждый день вращается вокруг своей оси, миллиарды людей приходят и уходят — никому нет дела до его радостей и горестей.

После работы он снова ушёл последним — погасил свет, запер дверь. С безучастным лицом он прошёл мимо мусорного бака у входа в Бюро, сел на последний автобус домой. Автобус проехал всего полквартала и остановился на повороте — он схватил свой портфель, поспешно выскочил и, запыхавшись, прибежал обратно к зданию Бюро.

Он откинул крышку мусорного бака и начал лихорадочно шарить внутри — в нос ударила отвратительная вонь. Перерыл всё, но так ничего и не нашёл — тогда он просто опрокинул бак. Прохожие на улице показывали на него пальцами, закрывая носы, но он злобно огрызнулся: «Чего уставились?! Бюро по борьбе с коррупцией, расследование!»

Но в конце концов он так ничего и не нашёл.

Ведь это он сам от него избавился.

Дома он лёг на кровать, достал мобильный телефон и долго смотрел на номер Се Цзяхуа. Несколько раз собирался нажать «удалить», но так и не решился. В глубине души его не покидало смутное ощущение: стоит удалить — и всё исчезнет, как тот выброшенный платок, канет в бескрайнем мире.

Он переименовал контакт Се Цзяхуа — вместо «Большая картофелина» написал «Fool». Английское имя сразу упало в самый низ списка контактов. Но он снова нашёл его и добавил впереди «0_Fool» — запись тут же взлетела на первое место.

The Fool — это «Шут» в колоде Таро, символ силы и пути, отягощённого ношей; в 22 Старших Арканах он имеет номер 0, а также номер 22, что символизирует начало и конец колоды, бесконечные возможности.

А ещё это означало их отношения — завершившиеся в тот самый миг, когда начались.

...

Спустя неделю до Лу Гуанмина дошли новости. Временный глава банды «Ци Сяотан» Хэ Чусань потерпел крах — его заговор по захвату власти был раскрыт, и его волокли в родовой храм для публичной казни по законам банды. После того как Хэ Чусаню нанесли два удара ножом, его спас глава клана «Хэишэ» — дядя Цяо, и Хэ Чусань перешёл под его покровительство.

Всё шло по плану Хэ Чусаня. Лу Гуанмин лишь не ожидал, что тот окажется способен на такую жестокость по отношению к себе — и нанёс себе два реальных ножевых ранения. Пойти на такое ради любовных отношений, рискнуть жизнью... Лу Гуанмин был впечатлён.

Прошло ещё какое-то время, и помощник Хэ Чусаня по имени Кевин связался с Лу Гуанмином и передал ему целый ряд важных улик: дядя Цяо поручил Хэ Чусаню «разрулить» дела одной финансовой компании. Хэ Чусань, проведя проверку, заподозрил, что эта компания, хотя и зарегистрирована на подставное лицо, на самом деле занимается отмыванием денег для Се Инцзе. Поэтому он передал улики Лу Гуанмину в надежде, что те смогут использовать ресурсы и технические возможности Бюро по борьбе с коррупцией для дальнейшего расследования.

Это был первый раз, когда Лу Гуанмин напрямую столкнулся с уликами, касающимися Се Инцзе. После долгих раздумий он решил передать материалы своему начальнику сэру Сюй и подать заявку на возбуждение дела. За три года работы он всё это время лебезил перед сэром Сюй, но тот без церемоний сначала посадил его на «холодную скамью» почти на год, и лишь потом, когда Лу Гуанмин во время работы с документами нашёл важную зацепку, помогавшую раскрыть крупное дело, перевёл его в оперативную группу. Сослуживцы язвили, что он день и ночь скачет вокруг, присваивая чужие заслуги, и что сэр Сюй его жалует, но Лу Гуанмин прекрасно знал: сэр Сюй к нему не благоволит, обращается с ним ровно и холодно, и лишь благодаря его неоднократным успехам в раскрытии дел подписал в прошлом году его отчёт о повышении.

Именно поэтому Лу Гуанмин был уверен, что сэр Сюй по своей принципиальности не уступает Се Цзяхуа — он не поддаётся лести, беспристрастен и действует строго по закону.

Он решил довериться сэру Сюй. И тот оправдал его доверие: получив материалы, хоть и отчитал его за самовольное расследование, но всё же выделил людей в помощь. Однако Лу Гуанмин не ожидал, что сэр Сюй на самом деле всё это время возлагал на него глубокие надежды и хотел воспитать его как специалиста, а его скрытность, своеволие, беспринципность и замкнутость, его нежелание подпускать кого-либо к себе — всё это привело сэра Сюй к глубокому разочарованию. Тот обругал его с головы до ног и выгнал из кабинета.

В растерянности он побрёл к своему столу — коллеги вокруг снова украдкой косились на него.

Может, он был неправ? Кто на самом деле отталкивает всех — они его или он сам — весь мир?

...

Он пошёл в бар и под действием стакана за стаканом ощутил небывалое смятение, замешательство и одиночество.

Он думал, что разыгрывает свой собственный моноспектакль — на тёмной сцене, движимый местью и памятью, поёт и бешено пляшет в одиночестве. Но теперь он понял: всё это, возможно, всего лишь нелепое и смешное самолюбование, самообман. Он никогда не выходил на сцену — он всё это время кружил за кулисами, отрезанный от мира. Те, кто действительно нёс тяжкий груз и искал правду, — это Се Цзяхуа, Хэ Чусань, такие, как они, кто по-настоящему любил и был любим. Во всех их историях он был лишь случайным прохожим, который насильно втискивал себе лишние роли, прячась за толстой маской, с подозрением и страхом относясь ко всему вокруг и не вписываясь в этот мир.

И вот только теперь он осознал, что скучает по Тан Цзяци и завидует ему. Что винит Се Цзяхуа и в то же время завидует ему. Они нашли друг в друге родственные души, которые опирались друг на друга в трудные времена, плечом к плечу шли к своей цели, и даже смерть не могла их разлучить.

Он провалился в пьяный сон. В тумане сознания перед ним возник Се Цзяхуа, а следом — он сам десятилетней давности: пятнадцатилетний мальчишка, наивный и несдержанный, замкнутый и упрямый, отчаянно цепляющийся за едва проклюнувшееся в душе чувство, сам не зная, что в нём просыпается собственничество, но боящийся выдать хоть малейший намёк на любовь. Он знал, что старший брат Цзяци влюбился — время, которое тот уделял волонтёрству по выходным, сократилось, улыбка стала чаще прежнего, а при виде держащихся за руки влюблённых на улице Цзяци застывал с мечтательным взглядом. Он знал, что того человека зовут А Уорд, потому что Цзяци только о нём и говорил — А Уорд из отдела по расследованию тяжких преступлений, его отец был напарником твоего отца, может, он поможет найти зацепку по делу. А Уорд здорово дерётся, на днях один поймал трёх грабителей. Мин, какой красивый рисунок ты нарисовал, знаешь, А Уорд раньше занимался искусством, он тоже умеет рисовать. Завтра мы с А Уордом едем на рыбалку, Мин, готовься к занятиям сам, будь умницей, я проверю на следующей неделе. Мин, я нашёл у А Уорда эту фотографию, по дате мне кажется, она как-то связана с тем старым делом, посмотри, может, ты знаешь кого-то на ней?

Он не знал людей на фото, но застрял на других словах: «я нашёл у А Уорда».

Ты уже был у него дома? Вы провели там целую ночь? Тебе правда нравятся мужчины? Ты влюбился в него?

Все эти вопросы он не мог задать. В груди кололо, как иголками; ни с того ни с сего он накинулся на Цзяци, повод для ссоры был таким нелепым, что он и сам не помнил, о чём они спорили, — он крикнул ему: «Убирайся!»

Взгляд Цзяци был растерянным и обиженным, но тот, по своему обычному мягкому нраву, не стал отвечать агрессией, а просто ушёл. «Мин, успокойся. Я зайду на следующей неделе».

«Не приходи больше! Не нужна мне твоя доброта!»

Но как только слова слетели с губ, он пожалел. Он украдкой побежал за автобусом, на котором уехал Цзяци, и целый час бежал, задыхаясь, не в силах отдышаться. Он потерял его из виду, но знал, куда тот мог направиться.

Цзяци пошёл в свой любимый бар — когда он был так расстроен, он, конечно, встретится там со своим лучшим другом.

И он увидел того крепкого и статного парня — тот только что закончил работу и был ещё в полицейской форме, с прямой осанкой и тёплой улыбкой. И какой же он, тощий и упрямый зелёный юнец, мог с ним сравниться?

Он увидел, как пьяный Цзяци поцеловал того парня. Тот сидел с ошеломлённым, растерянным лицом. Цзяци, покраснев, поспешно выбежал из бара и у самой двери столкнулся с ним, спрятаться не успел.

— Мин? Ты что здесь делаешь?

Он грубо оттолкнул Цзяци:

— Уходи! Я не хочу тебя больше видеть! Никогда!

Возвращайся в свой солнечный мир, встречайся с тем, кого любишь, люби того, кто достоин твоей любви, будь счастлив, живи в достатке. Уходи в мир, где нет меня, где нет тьмы. Ты мне не нужен. Мне никто не нужен.

Цзяци действительно ушёл. И они больше никогда не виделись.

...

Слёзы беззвучно пропитывали одеяло, он плакал в дурмане. Тёплые объятия сомкнулись вокруг него, чья-то тёплая, шершавая рука нежно вытирала его припухшие веки.

— Спи. Мы все устали. Спи. — голос был мягким и тихим.

Глава 153 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (13)

Лу Гуанмин проснулся и сильно опешил. Он же пошёл в бар, чтобы напиться, — как же в итоге он оказался в постели Се Цзяхуа? И к тому же совершенно голым, и Се Цзяхуа воспользовался этим? Он осмотрел себя — вроде бы нет.

Он с тревогой подумал: неужели это я воспользовался Се Цзяхуа? Я что, в пьяном виде — жестокий маньяк-насильник?

Мало того что Се Цзяхуа непонятно зачем притащил его к себе домой, так ещё и разговаривал с ним необычайно приветливо и даже сварил ему лапшу быстрого приготовления. В желудке, кроме алкоголя, за целые сутки ничего не было, поэтому он набросился на миску и стал жадно есть, а во время еды вдруг вспомнил кое-какие разрозненные обрывки прошлой ночи —

Он лежал на заднем сиденье в полусонном состоянии и видел, как Се Цзяхуа ведёт машину — его спину. Как он обхватил Се Цзяхуа за шею и целовал его в затылок. Как бесстыдно соблазнял Се Цзяхуа в ванной. Он даже спросил Се Цзяхуа: «Эй, а ты и Цзяци, раньше вы всегда были сверху? Он тебя хоть раз имел?»

А что было дальше — он уже не помнил...

— Хр-р-р! Кашель-кашель-кашель-кашель-кашель! —

Кусок лапши с бульоном попал ему в горло, и он чуть не выкашлял лёгкие! Вскочив, он опрометью бросился в туалет и его вырвало. Когда последние остатки алкоголя покинули его желудок, он окончательно протрезвел.

Дальше наверняка ещё что-то произошло! Судя по тем обрывкам, которые он вспомнил, разве мог Се Цзяхуа сейчас так любезно с ним обращаться? То, что он не убил его на месте и не спустил останки в унитаз, — уже проявление величайшей снисходительности!

Он опёрся о раковину, несколько раз ополоснул лицо холодной водой, но того, что случилось позже, так и не вспомнил ни на йоту. Снаружи его ждал всё такой же приветливый Се Цзяхуа. Он вышел из ванной с тревогой на душе, не решаясь ни о чём спрашивать, и с напускной беззаботностью улыбнулся:

— Сэр Се, а ты как вчера оказался в баре? Тоже пришёл запить горе?

Обычно, если он так подкалывал Се Цзяхуа, тот тут же вскакивал и давал ему сдачи. Но на этот раз Се Цзяхуа лишь спокойно взглянул на него и даже положил к нему в миску несколько лишних палочек лапши из своей.

— Ешь быстрее. Мне скоро на работу.

Лу Гуанмин ел лапшу в полнейшем недоумении. Каждый глоток казался ему глотком ароматного, но смертельно опасного яда. Он подумал: «Неужели я и правда его вчера поимел? И техника была настолько хороша, что ему понравилось?»

Он заметил на руке Се Цзяхуа рану и подумал, что это он его поранил, но Се Цзяхуа сказал, что это не так. После еды Лу Гуанмин вызвался помыть посуду, но Се Цзяхуа не позволил. Помыв посуду сам, он предложил подвезти Лу Гуанмина до Бюро по борьбе с коррупцией, раз всё равно по пути. Тот долго молчал: с одной стороны, его пугало столь разительное изменение в поведении Се Цзяхуа, а с другой — он ещё не знал, как вернуться в бюро и извиниться перед сэром Сюй. Он понимал, что был неправ, но произнести это вслух было как-то неловко.

Се Цзяхуа, видимо, сам не зная, что на него нашло, через некоторое время подошёл к нему и серьёзно, но мягко сказал:

— Насчёт того прошлого раза — я вовсе не говорил, что не верю тебе. Просто мне показалось, что там могли быть какие-то недопонимания, поэтому я так тебе и сказал. Я не учёл твоих чувств — это моя вина. Прости. Ты когда-то говорил, что Тан Цзяци в те годы приблизился ко мне, чтобы расследовать мои дела. Я нашёл все дела, которые вёл в то время, когда мы общались, и перепроверил их заново — ничего подозрительного не обнаружил. Эти папки сейчас у меня в кабинете. Когда у тебя будет время, можешь прийти и сам посмотреть — может, ты найдёшь какую-нибудь связь, которую я упустил.

Он смотрел на Се Цзяхуа со сложным выражением лица — совершенно не ожидал услышать такой ответ. Он не понимал, что именно произошло с Се Цзяхуа, не понимал, что изменилось в его душевном состоянии. Или же, как и говорил ему сэр Сюй в своей критике, возможно, это он сам был слишком предвзят? Может быть, он всё это время считал Се Цзяхуа слишком холодным, но на самом деле тот испытывал к нему хоть каплю симпатии?

Внезапно в нём вспыхнуло безумное желание — рассказать Се Цзяхуа всё, что он знал. Может быть, Се Цзяхуа и правда поверил бы ему и начал расследование против собственного отца. Может быть, он действительно смог бы отбросить все прежние предрассудки, все недоразумения и обиды между ними.

Он колебался, осторожно пробовал — словно маленькая белочка, затаившаяся в чаще леса, которая высунула лапку из-за густой листвы:

— Цзяци… он тогда нашёл у тебя дома одну фотографию, имеющую отношение к делу. Он приносил её мне показать.

Се Цзяхуа нахмурился — и чувствительное сердце Лу Гуанмина внезапно кольнуло, будто иглой.

И действительно, Се Цзяхуа ответил:

— Не может быть. Он никогда не был у меня дома.

Лапка белочки втянулась обратно.

Он замолчал, отвернулся, и на душе у него стало бесконечно горько и пусто. Он и правда питал несбыточные иллюзии. Слова Се Цзяхуа, сказанные только что, звучали так красиво — но, возможно, это была лишь добрая ложь, утешение. Се Цзяхуа вовсе не доверял его порядочности, и ко всем его словам неизбежно относился с подсознательным сомнением и сопротивлением. Между ними навсегда останется пропасть — разве не так?

В этот момент внезапно зазвонил его мобильный телефон. Рингтон был специально установлен — это звонил помощник Хэ Чусаня. Он поспешно схватил трубку, ушёл в спальню и с грохотом закрыл за собой дверь.

— Алло? — раздался на том конце голос Кевина.

— Это я.

— Господин Хэ хочет с вами встретиться. Сегодня вечером в семь часов, в отеле XX, на благотворительном вечере, который устраивает господин Цяо. Пожалуйста, придите под видом приглашённого гостя.

— Хорошо.

Он поспешно повесил трубку, понимая, что важные дела не терпят отлагательств, и решил пока отложить в сторону разочарование и подавленность от разговора с Се Цзяхуа. Для участия в вечере нужен был приличный наряд, поэтому он перерыл весь шкаф Се Цзяхуа и вскоре нашёл дорогой костюм отличного качества, сшитый на заказ от известного бренда — настоящий костюм наследника семьи Се. Наспех натянув его, он заметил, что в плечах и рукавах болтается пустота — и зачем только эта здоровая банда накачала себе такие мускулы?

Он засунул по носку в каждое плечо пиджака, и костюм наконец-то сел более-менее прилично. Быстро выйдя из спальни, не обращая внимания на Се Цзяхуа, который подслушивал под дверью, он нашёл в прихожей свои ботинки — те были в таком ужасном состоянии после вчерашнего, что их невозможно было надеть. Не раздумывая, он открыл обувной шкаф, взял тапочки Се Цзяхуа и вышел — в костюме и тапочках.

Се Цзяхуа даже побежал за ним до лифтовой площадки. Лу Гуанмин подумал: «Раньше я всегда тебя ублажал, а теперь, когда я впервые показал тебе спину, тебе стало обидно, да?» Ему не хотелось больше спорить с Се Цзяхуа, он мысленно обругал его: «Ты — бесчувственная железная плита! Не буду я больше с тобой нянчиться!» — и яростно нажал на кнопку закрытия дверей, наконец-то захлопнув эту противную физиономию перед собой.

…

Он арендовал Lamborghini, заехал в торговый центр за подходящей обувью, в парикмахерской сделал себе модную зачёсанную назад причёску и, прикинувшись старшим сыном семьи Тан, прибыл на банкет точно в назначенное время. Он быстро связался с Хэ Чусанем, и они обменялись информацией о ходе расследования дела Се Инцзе. Но поговорить толком не удалось — их заметили люди господина Цяо. Чтобы рассеять подозрения, Хэ Чусань мгновенно среагировал: плеснул на Лу Гуанмина вином, а тот в ответ ударил Хэ Чусаня. Они разыграли ссору и устроили скандал прямо на банкете. В итоге Хэ Чусаня, словно драгоценное дитя, под охраной вывел сам господин Цяо, а Лу Гуанмина охранники сдали в полицию.

Полицейские приняли его за уличного бандита, который под видом важного гостя пробрался на банкет поживиться, да ещё и устроил дебош. Обращались с ним без церемоний — доставили в участок и заперли в допросной. При нём не было никаких документов, и на все вопросы он отвечал лениво и нехотя. Полицейский вышел из себя, закрыл дверь и собрался его проучить. Но Лу Гуанмин не из тех, кто даст себя в обиду: он схватился за голову и завопил:

— Я знаю законы! Ты пытаешься выбить из меня показания — это нарушение устава полиции! Я тебя засужу так, что мало не покажется! Я… меня зовут Амин, я осведомитель инспектора Се Цзяхуа! Позови его сюда!

— Какой ещё Се Цзяхуа! — полицейский замахнулся, чтобы снова его ударить.

— Се Цзяхуа из главного управления отдела по борьбе с организованной преступностью! Гроза банд! Трудяга и гордость полиции! Если ты даже его не знаешь — как же у тебя, наверное, плохие отношения с коллегами?! Ты вообще хочешь повышения и прибавки к зарплате?! — отчеканил он с непоколебимой уверенностью.

Полицейский с недоверием вышел и позвонил Се Цзяхуа. Что тот ему сказал — неизвестно, но через некоторое время зашёл уже другой полицейский и посмотрел на Лу Гуанмина с сочувствием и вежливостью, как на коллегу, который самоотверженно притворяется бандитом, работая под прикрытием, и учтиво «проводил» его во временную камеру.

В камере уже сидело несколько задержанных за драку хулиганов. Увидев Лу Гуанмина — всего в вине, в грязном и порванном костюме, — они крикнули ему:

— Эй, братан! А ты за что попался?

Лу Гуанмин вспомнил ту злую физиономию Се Цзяхуа, когда утром за ним захлопнулись двери лифта, и буркнул с недовольством:

— С женой поругался.

— Ха-ха-ха! И это тебя так жена отделала?

— Ты что несёшь? Да он бы посмел меня тронуть? Это я на него разозлился и пошёл с кем попало подраться.

Он развязно трепался с хулиганами, выставляя себя в выгодном свете и рассказывая о своей «жене», при этом вовсю насмехался над Се Цзяхуа. Прошло около получаса — и за ним в участок пришёл сам Се Цзяхуа. При других коллегах он позвал его:

— Амин, выходи.

Лу Гуанмин подумал: «Хм, умный ход. Боишься, что я всем в управлении растреплю о наших с тобой любовных похождениях?»

Он вышел из участка следом за Се Цзяхуа, не скрывая обиды. По дороге они ещё пару раз перекинулись колкостями. Се Цзяхуа настаивал, чтобы он сел в его машину и довёз его до Бюро, но Лу Гуанмин отказывался. В конце концов Се Цзяхуа просто силой запихнул его в автомобиль.

— Ты такой грубый!

— Ты такой надоедливый! Заткнись!

— Я знаю — я тебе надоел! Ты меня на всём свете больше всех терпеть не можешь!

…

Он был в такой ярости, что даже не замечал, как по-детски упёрто и глупо себя ведёт. Откинувшись на сиденье, он молчал, но на душе у него было тяжело. Мысль о том, что Се Цзяхуа его не любит, и притом больше всех, не верит ему — и притом больше всех, — вызывала в нём такую обиду, что хотелось вцепиться зубами в Се Цзяхуа.

Однако Се Цзяхуа, проехав немного, явно сдерживая раздражение, заговорил с ним вполне рассудительно:

— То, что я сказал утром… я не возражал тебе. Я просто сказал, что не помню, чтобы Цзяци когда-либо приходил ко мне домой. Может быть, я ошибаюсь? Я тогда не договорил, а ты уже так остро отреагировал. Я разберусь с этим — выясню, откуда и как Цзяци мог достать ту фотографию. А ты видел, что именно было на том снимке?

Лу Гуанмин сидел, отвернувшись, и молчал, но внутри у него всё бурлило. Что означали эти слова Се Цзяхуа? Почему он вдруг снова ему поверил? Почему говорит ему такие вещи? Это было просто как сон.

Он долго молчал. Се Цзяхуа тихо вздохнул и снова заговорил:

— Не хочешь говорить — не надо, я не буду тебя заставлять. Впредь всё, что ты скажешь, я буду принимать на веру и проверять. Но и ты должен давать мне пространство для размышлений, а не сразу искать во всём какой-то подвох. Мы каждый раз, как видимся, начинаем ссориться — может, научимся разговаривать нормально?

— Я и сам хочу с тобой нормально разговаривать! Но это ты вечно первым во мне сомневаешься! Это ты считаешь меня надоедливым! И вечно велишь мне заткнуться! —

Он снова разозлился при этих мыслях и по-прежнему плотно сжимал губы, не произнося ни звука. Се Цзяхуа, так и не дождавшись ответа, не выдержал и взглянул на него:

— Ну, скажи хоть что-нибудь.

Тот с обидой наконец разлепил губы:

— Ты же сам велел мне заткнуться.

— …

— И сказал, что я надоедливый.

— …

— Мы каждый раз ссоримся, потому что я? Ты хоть раз спокойно меня выслушал? Раньше это я всегда тебя успокаивал и уговаривал. Какой ты крутой — и поимел меня, и побил.

— …

Се Цзяхуа от такого шквала упрёков на время лишился дара речи. Он долго молчал, неловко переминаясь, а потом вдруг глубоко вздохнул и произнёс:

— Я виноват. Прости.

— Ого! Этого я не ожидал! Великий увалень Се — и вдруг признаёт свои ошибки! Не иначе как небеса прозрели! —

Лу Гуанмин был поражён. Он покосился на Се Цзяхуа одним глазком, едва не расхохотался, но вовремя отвернулся к окну. Он долго сдерживался, стараясь не выдать ни капли радости, но в глубине души не мог не подумать: «Хоть ты и вонючая картофелина, но сегодня почему-то пахнешь вкуснятиной и сладостью? Это я с тобой сегодня слишком сурово обошёлся. Ах да, я ещё и костюм твой испортил — весь грязный и порванный».

— Костюм я выстираю, отутюжу и верну, — вдруг ни с того ни с сего сказал он.

Молодой господин Се, разумеется, не особенно переживал за один костюм, но спросил его:

— Чем ты занимался днём? Как тебя так угораздило?

На этот раз он наконец правильно понял слова Се Цзяхуа — это была не подозрительность, не пустое любопытство, а самая настоящая забота.

От этого он сразу возгордился и с присущей ему язвительностью брякнул:

— Не твоё дело.

— … — по лицу Се Цзяхуа было видно, что он готов уложить его прямо на сиденье и как следует отшлёпать.

Атмосфера в машине стала странной. Как только Лу Гуанмин осознал, что Се Цзяхуа действительно заботится о нём, воздух вокруг словно накалился. «Он правда обо мне волнуется, — подумал он. — Неужели он и впрямь ко мне неравнодушен? Нет, не надо обманываться, он просто добрый человек. Большая картофелина Се и правда славный парень: не помнит зла и искренне заботится обо мне. Вот что значит благородная душа, хм!»

Хмыкал он, хмыкал, но в душе всё же зародилась смутная, едва уловимая надежда. Он украдкой взглянул на Се Цзяхуа, который сосредоточенно вёл машину, и почувствовал, что щёки у него горят. Чёрт возьми, что это за чувство, будто бабочки в животе? Сколько лет уже такого не было!

Сердце забилось быстрее, и когда машина остановилась у здания Бюро, он поспешно потянулся к дверце, чтобы выскочить, но Се Цзяхуа дёрнул его обратно. Тот усадил его на место, поправил его взлохмаченные, как птичье гнездо, волосы — похоже, хотел ещё что-то мягко сказать, но, видимо, тоже почувствовал повисшую в воздухе двусмысленность и проглотил свои слова.

Лу Гуанмин опустил голову, позволяя Се Цзяхуа приглаживать его вихры, а сердце его колотилось всё сильнее, отдаваясь глухим гулом в ушах. Сказав Се Цзяхуа «не твоё дело», он сделал это, во-первых, из вредности — чтобы подразнить его, а во-вторых, потому что внутри уже принял решение. Положение Се Цзяхуа было особенным, а сам он был человеком честным и искренним. Использовать его, чтобы расследовать дело Се Инцзе, — это было низко с его стороны. Заставлять самого Се Цзяхуа расследовать против собственного отца — это было жестоко. Это он был неправ. Ему не следовало с самого начала впутывать ничего не подозревающего Се Цзяхуа, и впредь он не должен так его использовать.

Если бы у них могло быть другое начало. Если бы он мог дождаться, пока Се Инцзе понесёт заслуженное наказание, а затем подойти к Се Цзяхуа беззаботно и сказать: «Привет, мы раньше не встречались, меня зовут Санни, я друг Тан Цзяци…»

Вдруг, без всякого перехода, он произнёс:

— Раньше я обманывал тебя, чтобы выудить информацию, — это был бессовестный поступок, и мне очень жаль.

Опустив голову, он тихонько теребил край одежды Се Цзяхуа и тихо продолжал:

— Твоё положение слишком особенное, мне не следовало втягивать тебя с самого начала. Я сам займусь этим делом. Сейчас многое, что касается моего расследования, подпадает под действие правил конфиденциальности Бюро, я не могу тебе рассказывать.

Се Цзяхуа снял с него грязный пиджак и накинул ему на плечи свой собственный, чистый.

— Я знаю. Но всё, что я выясню и что не подпадает под ограничения полицейской тайны, я тебе расскажу. Я по-прежнему верю, что мой отец не совершал преступлений, но каждое твоё слово я постараюсь проверить. Всё, заходи.

Он опустил глаза и послушно вышел из машины. Слова Се Цзяхуа снова всколыхнули в нём бурю чувств. Лицо горело так, будто вот-вот расплавится. Сделав несколько шагов, он не выдержал и вернулся.

Постучал в окно. Се Цзяхуа опустил стекло — на лице у него всё ещё было то же серьёзное, но мягкое выражение. Лу Гуанмин упёрся руками в дверцу, просунул голову в салон и с самым серьёзным видом спросил:

— Слушай, я тебя вчера всё-таки поимел или нет? Иначе чего это ты вдруг стал со мной таким ласковым?

Се Цзяхуа позеленел:

— Заткнись, иди внутрь.

Лу Гуанмин весело развернулся и побежал прочь, на ходу заливаясь смехом. Он прижал ледяные от волнения ладони к пылающим щекам и мысленно завопил: «Боже ты мой!»

— Боже ты мой! Когда эта картофелина сладкая, она просто с ума сводит!

Глава 154 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (14)

В последнее время у Лу Гуанмина было отличное настроение. В этот день весь их отдел выехал на задание — они пригласили одного крупного бизнесмена в Бюро «на чашечку кофе». Вся группа сидела в машине вместе с этим важным господином, и только Лу Гуанмин, уставившись в окно, рассеянно улыбался сам себе.

Рядом с ним кашлянул сэр Сюй:

— Пригласили человека на «кофе» — будь серьёзнее.

Лу Гуанмин всё ещё не вышел из задумчивости, но машинально закивал, как курица, клюющая зерно, и с улыбкой забормотал:

— Да-да-да, конечно.

Однако под строгим взглядом сэра Сюя он в мгновение ока сделал серьёзное лицо, выпрямился и устремил взгляд вперёд, приняв подобающий вид.

— Вы только посмотрите на него, строит из себя невинность, а давеча опять прикидывался перед сэром Сюем таким милашкой. У меня аж мурашки по коже, — обсуждали Лу Гуанмина в кухонной зоне несколько коллег после возвращения в Бюро.

— А вообще-то он довольно симпатичный, — заметила одна из сотрудниц, но, поймав на себе осуждающие взгляды, неохотно добавила: — Правда, характер у него не очень.

Новый сотрудник из технического отдела, парень по имени Франки, робко вставил:

— М-м… мне кажется, характер у Санни вовсе не такой плохой, как вы все говорите. Последнее время сэр Сюй поручил мне помогать ему с одним делом, так он со мной очень вежлив и приветлив.

Все коллеги разом обернулись и уставились на него:

— Вежлив и приветлив? Ты говоришь о том самом Санни?

Новичок от неожиданности даже заикаться начал:

— Н-ну, к-кто же ещё? В офисе только один Санни.

— А вы все здесь, — в дверях кухонной зоны вдруг появилась голова. — И Франки тоже здесь. Спасибо, что вчера купил мне завтрак. Я только что сходил за полдником — купил сладкие пончики «сашао», угощайся.

Все смотрели на Лу Гуанмина, который, сияя, вошёл с коробкой пончиков, — он же всегда был таким скупердяем, что это было похоже на чудо.

— Я много купил, угощайтесь все! Давно не ел сашао, специально съездил за ними в старую кондитерскую. Как увидел — сразу детство вспомнил, хе-хе-хе.

Комната застыла в изумлении. Выражения лиц коллег выражали не ностальгию, а скорее недоверие, будто перед ними был не сладкий пончик, а мышьяк. Наконец Франки, новичок из техотдела, первым взял один и, недоумевая, спросил:

— Чего вы застыли? Берите, ешьте.

Остальные всё ещё колебались, не решаясь протянуть руку. В этот момент в кухонную зону зашёл сэр Сюй с чашкой кофе в руках.

— Вы что, все здесь столпились? Снаруни ни души, можно подумать, сегодня выходной. А это что? Сашао! Я их сто лет не пробовал!

Начальник с удовольствием выбрал из коробки самый большой пончик.

— А вы чего не берёте? Давайте-давайте, угощайтесь.

Коллеги, повинуясь, взяли по одному пончику — точно зажжённую бомбу — и, сконфуженно переглядываясь, один за другим выскользнули из кухни. Сэр Сюй и Лу Гуанмин остались внутри, чтобы налить воду. Лу Гуанмин хлопал глазами, глядя на начальника, и на его лице читалось явное желание получить похвалу.

— Сэр Сюй, я понял, что был неправ. Как вам моя работа в последнее время?

Сэр Сюй вздохнул с некоторой безнадёгой:

— Ты ведёшь себя так, будто что-то не то съел. Не надо так резко меняться, а то перепугаешь их до смерти.

Лу Гуанмин получил мягкий упрёк, но расценил его как «упрек от любящего человека» и остался очень доволен.

…

Допрос крупного бизнесмена, который вёлся по кругу, длился 24 часа и продвигался довольно стремительно. На следующий день после обеда подозреваемый, выпив уже восьмую чашку кофе, наконец чистосердечно признался в совершённых преступлениях. Вечером после работы те, кто не был в смене, решили сходить в караоке, чтобы отпраздновать победу.

Раньше Лу Гуанмин никогда не участвовал в таких мероприятиях. Но поскольку накануне все съели его пончики сашао — и, надо сказать, по вкусу они были точь-в-точь как в детстве — коллеги не могли понять, как к этому относиться, и подговорили Франки спросить у Лу Гуанмина, пойдёт ли он.

— Пойду-пойду-пойду! — с радостью отозвался Лу Гуанмин. — Будем пить? Конечно, будем!

В тот вечер он отправился развлекаться вместе со всеми и напился до бесчувствия. Почти каждый из присутствующих хотя бы раз пострадал от его рук или терпел его колкости, поэтому подливали ему без жалости. Лу Гуанмин видел их нехитрый умысел, но не отказывался — было в этом что-то от желания искупить вину вином.

Сначала, непривычный к корпоративным посиделкам, он держался скованно. Но после третьего тоста его истинная натура взяла верх — он потерял всякий стыд, вышел на сцену показать свой вокальный талант, снял пиджак и повязал его вокруг пояса, а затем обнял Франки за плечо, и они затянули «Лигу потерпевших поражение в любви».

«Она всегда оставляет только номер телефона,

И никогда не разрешает проводить её до дома.

Говорят, ты тоже когда-то любил его,

И тоже был безнадёжно влюблён…»

Два красавчика ритмично покачивались, крутили бёдрами и прыгали по крошечной сцене. На самой высокой ноте к ним присоединились все, и вся комната запрыгала в такт:

«Найди способ признать своё поражение в любви!

Отпусти душу на каникулы!

Если вдруг случайно вспомнишь о нём —

Поставь в памяти крестик!

Поставь в памяти крестик!»

Лу Гуанмин вместе с Франки сорвал с себя пиджак, подбросил его в воздух и завопил что есть мочи:

— Поставь в па-а-амяти крести-и-ик!

Все зааплодировали и радостно заорали:

— Отлично спели! Ещё! Давай ещё одну!

— Нет-нет, хватит, — сказал Лу Гуанмин, красный от выпитого, и забился в угол, где украдкой пригубил ещё полстакана вина.

На сцене Франки нежно и проникновенно запел балладу: *«Готов любить одного человека всю жизнь, ибо ты — единственная…»*

При этих словах у Лу Гуанмина на глаза навернулись слёзы.

«Готов любить одного человека всю жизнь, потому что ты — единственная.

Готов любить одного человека всю жизнь, даже одной жизни мало…»

— Цзяци, — глядя на бокал с вином, подумал он. — Всё, кажется, я и правда в него влюбился. В тот день он извинился передо мной, сказал: «Впредь всё, что ты скажешь, я буду принимать на веру», а потом ещё и волосы мне поправил, и сказал «заходи». Какой же он милый. Не хочу больше быть с ним просто любовниками — хочу каждый день обнимать его и засыпать рядом, просто укрывшись одеялом, и всё.

«Всю жизнь любить одного человека, но я хочу любить его. Я хочу любить его вместо тебя».

«Но он всю жизнь любит только одного человека. И этот человек — уже ты. Не мне отнимать у тебя его любовь, да я бы и не смог».

Он прекрасно понимал: как бы хорошо Се Цзяхуа к нему ни относился, это всего лишь забота и сочувствие. Даже если однажды он расскажет ему всю правду о себе и о Цзяци, Се Цзяхуа будет видеть в нём лишь младшего брата, как и Цзяци, — и самое большее, что он сможет сделать, это продолжить заботиться о нём вместо Цзяци.

В этой истории ему нет места, его имени нет на страницах их общей судьбы.

От этих горьких мыслей он не выдержал и выпил ещё. Франки закончил петь, спустился со сцены и попытался отговорить его:

— Санни, ты чего пьёшь? Опять напьёшься, не доберёшься же домой.

— Всё пучком, — улыбнулся он, прижимая к себе бутылку, и тут же повеселел: — Теперь есть кому меня забрать.

— Кто тебя заберёт? Ты же вроде один живёшь?

Он самодовольно ответил:

— Как уходить будем — сам увидишь. За мной приедет один очень красивый старший брат.

— У тебя есть старший брат? Ого, как тебе повезло, а у меня ни братьев, ни сестёр старших нет, я сам самый старший, подо мной куча мелких, ещё и следи, чтобы они ночью по пьянке не шастали.

Лу Гуанмин многозначительно посмотрел на Франки и подумал про себя: «Хе-хе-хе, тот “брат” — не просто брат. Этот старший брат — тот, с кем я хочу спать. Сегодня вечером напьюсь и пристану к нему, уж он-то точно не устоит».

Вскоре настало время расходиться. Те, кто мог добраться сам, ушли, остальные ждали родственников. Лу Гуанмин вместе с несколькими коллегами, которые тоже не могли идти самостоятельно, свалился в кучу и дремал. Франки взял его телефон, позвонил по его просьбе и, вернувшись, с недоумением спросил:

— А зачем ты своему старшему брату дал английское имя «Садан»[1]?

— Он, ик, он и есть садан, — пьяно буркнул Лу Гуанмин.

───────•••───────

[1] *Садан (искажённое от «сатана») — игра слов: «Fool» (дурак) или «Satan» (сатана), возможно, в оригинале использовано искажение, которое в русском языке передано через похоже звучащее «Садан».*

───────•••───────

— Санни! — вдруг один из коллег, уже окончательно пьяный, навалился на Лу Гуанмина и обхватил его за талию, искренне восклицая: — Я хочу извиниться перед тобой, Санни! Сегодня я понял, что ты, ик, на самом деле хороший парень, просто немного, ну, дурачок. Оказывается, ты раньше просто стеснялся! Не бойся, мы, ик, в оперативном отделе все хорошие, не обидим тебя. Посмотри, какой ты раньше был, ну просто, ик, невыносимый, но мы всё равно тебя ни разу, э-э, не били, мы тебя жалели.

— Ладно, спасибо тебе, братан Вин, — ответил Лу Гуанмин, обнимая его в ответ, и они оба дышали друг на друга перегаром. — Раньше это я был козлом, я был неправ.

Коллега по-дружески хлопнул его по плечу:

— Пошли! Братан Вин проводит тебя до дома!

— Братан Вин, ты сам в таком состоянии, даже не пытайся! — сказал Франки. — Скоро твоя жена придёт, а ты уже обнимаешь Санни. Домой вернёшься — будет тебе урок на коленях стоять!

Лу Гуанмин тоже гордо заявил:

— Вот именно! Я, ик, не хочу, чтобы ты меня провожал. За мной красавчик-брат приедет.

«Красавчик-брат» скоро появился. Франки с надеждой открыл дверь кабинки и увидел лысого санитара с торчащими вперёд зубами.

Санитар, явно уже бывавший здесь, привычно вытащил из кучи народу обессилевшего Лу Гуанмина, как пушинку, взвалил его на плечо и, повернув голову, дохнул перегаром прямо в раскрасневшееся лицо Лу Гуанмина:

— Господин Се ведёт дело, некогда, велел мне оттащить тебя домой. За работу — сто долларов, такси отдельно. Сказал, если денег нет — займи у коллег, потом ему вернёшь.

— …

— Какой, к чёрту, вернёшь?! Не мог просто сказать, что занят, и не приезжать?! Зачем посылать этого санитара тащить меня на себе?! Мне что, не надо сохранять лицо перед коллегами?! Кто вообще может любить эту вонючую картофелину, а?!

УЗЕЛ•KNOT

2026-07-25T22:03:46.392Z

Главы: 9, 10, 11

ГЛАВА 9 «Пуля»

На следующее утро Пхатса проснулся с таким странным чувством, что даже не знал, с чего начать его объяснять.

Во-первых, было тепло.

Не то тепло, что исходит от одеяла или от температуры в комнате, а то, что, казалось, задерживалось на его коже, в груди, на краю каждого вздоха — словно всё его тело всё ещё помнило, что прошлой ночью оно прижималось к чему-то слишком надёжному, слишком безопасному. Даже теперь, когда он проснулся, это чувство отказывалось уходить.

Вторым было смущение.

Много смущения.

Так много, что в тот момент, когда воспоминания о прошлой ночи начали возвращаться, кусочек за кусочком — от нежного поцелуя, который начал именно он, до тёплых объятий, в которые он в конце концов переместился по собственному желанию, — Пхатсе почти захотелось натянуть подушку на лицо и задохнуться на месте.

Чёрт возьми.

Какого чёрта он вчера натворил?

Он едва успел утонуть в этом унижении, как осознал, что кто-то уже смотрит на него.

Медленно он открыл глаза.

И увидел, что Накхун уже не спит.

Другой мужчина лежал на боку неподалёку, тёмные волосы слегка растрёпаны ото сна, лицо такое же спокойное, уравновешенное и раздражающе красивое, как всегда. Но этим утром в этих тёмных глазах была мягкость, более заметная, чем обычно, — словно человек уже пребывал в хорошем настроении, даже не успев начать день.

В тот миг, когда он увидел, что глаза Пхатсы открылись, уголок губ Накхуна приподнялся в лёгкой улыбке. Она была не слишком явной, но этого было более чем достаточно, чтобы сбить ритм только что проснувшегося сердца.

— Ты проснулся?

Его голос был низким, нежным и заставлял Пхатсу желать зарыться обратно под одеяло как никогда прежде.

Он тут же опустил взгляд.

— Мм.

Его ответ был до боли коротким — настолько коротким, что любой мог бы догадаться: его обладатель слишком смущён, чтобы знать, куда девать своё лицо. Но Накхун не стал над ним подшучивать. Он лишь посмотрел на него мгновение, а затем подвинулся чуть ближе.

Пхатса едва успел настороженно повернуться к нему, как тёплые губы мягко коснулись его губ.

Это был короткий поцелуй.

Очень нежный.

И настолько простой, что почти походил на приветствие.

Именно эта простота заставила Пхатсу замереть.

Утренний поцелуй.

Эта мысль так отчётливо всплыла в его голове, что жар мгновенно прилил к щекам.

Накхун отстранился лишь чуть-чуть, его тёмные глаза всё ещё смотрели на него вблизи, словно он с тихим терпением ждал чего-то.

Пхатса сжал губы. Его уши горели, лицо начинало пылать, и под этим взглядом не было возможности скрыться от правды: его только что поцеловали.

И после того, как он встретился взглядом с этими чёрными глазами альфы, чью постель он делил, в конце концов именно он подался вперёд и поцеловал его в ответ.

Совсем чуть-чуть.

Очень быстро.

Как прикосновение, за которым следует поспешное отступление.

Но всё же достаточно отчётливо, чтобы другой мужчина понял: он не отвергает его.

Уголок губ Накхуна снова дрогнул, на этот раз заметнее, в тихом удовлетворении человека, который внутренне доволен. Тем временем Пхатса немедленно натянул одеяло до самого подбородка, словно надеясь, что оно сможет спрятать и его лицо тоже.

Ради всего святого.

Пхатса, серьёзно.

Его точно будут дразнить за то, что он так сильно влюбился.

Неужели было необходимо, чтобы первое утро после прошлой ночи было таким невыносимо смущающим?

Накхун не стал усугублять ситуацию. Он только сказал своим обычным ровным тоном:

— Иди сначала прими душ.

Пхатса моргнул, затем чуть выглянул из-под одеяла.

— А потом?

— Мы спустимся вниз на завтрак.

Он ненадолго замолчал, прежде чем продолжить, словно это было самое обычное дело в мире.

— После этого я отвезу тебя на стрельбище.

Пхатса замер.

Вся оставшаяся смущённость от мгновения назад в один миг вылетела в окно. Он резко обернулся и уставился на Накхуна, и по его выражению лица было мучительно очевидно, насколько он подозрителен.

— Что?

— На стрельбище.

— Зачем мне стрелять из пистолета?

Накхун спокойно посмотрел на него, словно сам вопрос не был странным.

Но для Пхатсы он был очень странным.

— Подожди. — Он сел, полностью выпрямившись, и одеяло незаметно сползло до пояса. — Это что, действительно обычное утреннее занятие в твоём доме? Проснуться, позавтракать, а потом пойти стрелять в людей?

Накхун ответил с точно таким же выражением лица:

— Мы делаем это не каждое утро.

— Значит, иногда всё-таки делаете!

Пхатса уставился на него с недоверием, а его мозг мгновенно утащил всё в самом подозрительном направлении.

«Это потому, что они, по сути, мафия?»

Теперь его жизнь будет включать в себя умение уклоняться от пуль, прятать пистолет под пиджаком и говорить с каменным лицом такие вещи, как «разберись с этим», как все эти люди?

Чем больше он думал об этом, тем хуже становилось.

— Почему ты везёшь меня стрелять? — снова спросил он, прищурившись. — Или это какой-то обязательный семейный курс в твоём клане?

Накхун посмотрел на него мгновение, прежде чем ответить ровным голосом:

— Научиться не помешает.

— Это звучит пугающе, ты знаешь?

— Почему?

— Потому что именно так говорят люди, у которых слишком много врагов.

На этот раз уголок губ Накхуна дрогнул вопреки его воле.

Пхатса отлично это видел и немедленно указал на него пальцем.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Врёшь.

— Я серьёзно, — сказал Накхун с невозмутимым лицом. — Помимо самообороны, это помогает с концентрацией.

Пхатса замер.

— С концентрацией?

— Мм.

Накхун слегка откинулся на спинку кровати, выглядя таким спокойным, словно говорил о утренней прогулке, а не об огнестрельном оружии.

— Когда стреляешь, нужно быть достаточно неподвижным. Нужно контролировать дыхание. Нужно сосредоточиться на том, что перед тобой. Если разум нестабилен, рука тоже не будет. — Он посмотрел прямо на Пхатсу. — Это помогает.

Пхатса слушал молча.

На самом деле... это звучало довольно разумно.

Немного.

Совсем чуть-чуть.

Но всё равно пугающе.

Поэтому он снова нахмурился и осторожно спросил:

— А если я промахнусь?

— Тогда будешь тренироваться.

— А если промахнусь во всём?

— Тогда будешь тренироваться больше.

— А если звук меня напугает?

— Привыкнешь.

Пхатса тут же надул губы.

— Ты всё слишком легко преподносишь.

— Сначала легко не бывает.

— Хм.

— Но этому можно научиться.

Ответ был коротким, спокойным и нёс в себе ту же тихую уверенность, которая всегда была присуща Накхуну. Пхатса на мгновение не нашёлся, что возразить, и так и сидел, глядя на него, пытаясь понять, действительно ли этот мужчина приглашает его попрактиковаться в осознанности — или же запускает какую-то семейную тренировочную программу.

И в конце концов ему пришлось снова признаться себе, что, каким бы подозрительным он ни был, на самом деле он не боится Накхуна.

В основном он просто раздражён им.

И немного смущён.

И... тоже немного взволнован.

Пхатса издал небольшой вздох, как человек, начинающий осознавать, что ему всё равно не выиграть этот спор. Затем он поднял руку, чтобы откинуть растрёпанные волосы со лба, и пробормотал:

— Моя жизнь после выпуска пошла совершенно не по сценарию.

Накхун посмотрел на него, прежде чем просто ответить:

— Но ведь интересно, правда?

Пхатса мгновенно обернулся к нему.

— Тебе.

На этот раз Накхун не стал спорить. Он только молча посмотрел в ответ — теми тёмными глазами, такими неподвижными и глубокими, что Пхатсе снова пришлось отвернуться первым.

Чёрт возьми.

Неужели ему обязательно было смотреть на него так с самого утра?

Накхун встал с кровати первым, неторопливый, как всегда, затем обернулся и снова сказал:

— Иди в душ.

Пхатса просидел неподвижно на кровати ещё две секунды, прежде чем крикнул ему вслед, всё ещё не готовый сдаваться.

— А если я не хочу стрелять?

Накхун лишь слегка обернулся:

— Когда окажешься там, возможно, передумаешь.

Этот ответ звучал до безумия уверенно, так что Пхатсе захотелось запустить в него ещё одной подушкой, но в итоге всё, что он сделал, — это схватил полотенце и направился в ванную, как человек, который уже знал, что сегодня ему не сбежать.

И когда дверь ванной медленно закрылась за ним, он не мог не подумать —

от вчерашних нежных поцелуев, до утреннего поцелуя на рассвете, и до того, что после завтрака его тащат на стрельбище, его жизнь с Накхуном действительно пошла в прямо противоположную сторону от всего, что можно было бы назвать нормальным.

После завтрака Накхун забрал Пхатсу, как и обещал. И, словно утро и без того не было достаточно ненормальным, Накхин тоже поехал с ними — так естественно, будто взять старшего брата партнёра — ну, человека, который находится рядом с его братом, — на стрельбище было совершенно обычным семейным мероприятием.

Пхатса сидел на заднем сиденье и с постоянным подозрением переводил взгляд между двумя братьями.

Даже если они говорили, что стрельбище недалеко от дома — всего в нескольких минутах езды, — дело было не в этом. Дело в том, что человек, который только что закончил учёбу, вообще не должен начинать свой день с подобного занятия.

Это звучало как развлечение для людей, у которых слишком много врагов.

Или, если честно, просто для мафии.

Накхун вёл машину как обычно, с таким спокойным выражением лица, будто вёз Пхатсу выпить кофе, а не обращаться с оружием. Накхин, сидевший на переднем пассажирском сиденье, был в абсурдно хорошем настроении и то и дело оборачивался, чтобы поболтать с Пхатсой, словно боялся, что если в машине надолго воцарится тишина, то самый младший в группе начнёт планировать, как выпрыгнуть и убежать.

И это даже не считая телохранителей, которые следовали за ними в другой машине.

— Волнуешься, Пхатса?

Пхатса посмотрел на младшего брата Накхуна без особого выражения.

— Если я скажу «нет», это будет слишком очевидной ложью?

Накхин сразу рассмеялся. — Ничего, привыкнешь.

— Почему все в вашем доме так любят эту фразу?

— Потому что это правда.

— Меня это ни капельки не успокаивает.

Накхин пожал плечами, словно его это не касалось, а Накхун, молчавший какое-то время, заговорил, даже не оборачиваясь.

— Научиться не помешает.

— Опять. Вот это самое. — Пхатса тут же надул губы. — Звучит именно так, будто меня готовят к войне.

— Я не готовлю тебя к войне, — ровно сказал Накхун. — Я просто даю тебе навык.

— Зачем моей жизни навыки обращения с оружием?

— Мир не ко всем добр.

От этих слов Пхатса на мгновение замолчал.

Это не было утешительно. Это не было красиво. Но поскольку это исходило от Накхуна, это звучало не иначе как факт — словно другой мужчина полностью верил в это и, возможно, прожил в этом достаточно долго, чтобы знать слишком хорошо.

Пхатса откинулся на спинку сиденья и тихо вздохнул.

— А если я ни во что не попаду?

— Тогда будешь тренироваться.

— А если звук меня напугает?

— Тогда будешь тренироваться больше.

— А если руки будут дрожать?

— Я помогу их удержать.

Пхатса замер на один удар сердца.

Накхин расхохотался, даже не пытаясь скрыть это, а Пхатса немедленно отвернулся к окну, чтобы никто не заметил необъяснимого жара, поднимающегося к его лицу.

Ради всего святого.

Неужели этот мужчина не может говорить, как нормальный человек хотя бы раз?

Недолго спустя машина отъехала от поместья и достигла стрельбища. Место находилось рядом с особняком Тхеватхират, но было слишком просторным и ухоженным, чтобы называться какой-то захудалой площадкой. Главное здание впереди выглядело стильным, холодным и основательным, с той серьёзностью, которая давала понять, как только вы выходили из машины, — это не место для смешных ошибок.

Пхатса едва успел поставить обе ноги на землю, как первым раздался женский голос.

— Ой-ой.

Тон был слегка высоким, слегка сладким, но с отчётливым оттенком провокации.

— Значит, слухи, которые ходят, правдивы.

Все трое разом обернулись.

Женщина, шедшая к ним от главного здания, была едва ли ста пятидесяти сантиметров ростом. Её кожа имела загорелый бронзовый оттенок, лицо было настолько остро красивым, что его можно было бы назвать поразительным до боли. Но что выделялось даже больше, чем черты лица, — это аура, которая, казалось, прибывала до неё самой — аура властности, человека, который точно знает, где его место, и может сделать любое пространство своим, как только ступает в него. У неё была красота прирождённой королевы-пчелы, той, которой не нужно объявлять о себе, потому что комната уже всё поняла.

За ней следовала другая женщина, заметно более хрупкого телосложения, с такой мягкой атмосферой, что она почти казалась уязвимой. Её взгляд осторожно скользил по окружающим людям с естественной опаской человека, робкого по натуре. Рядом с Аминтрой контраст между ними становился только резче, словно одна была искрой, а другая — бледной тенью, верно следующей за ней.

Накхин мгновенно приподнял бровь.

— Аминтра.

Женщина улыбнулась чуть шире, услышав своё имя.

— Так ты всё-таки меня помнишь. Я уж думала, ты слишком занят, чтобы следить за семейными слухами и помнить людей своего возраста.

Пхатса моргнул и быстро перевёл взгляд между Накхином и женщиной перед ним.

Они определённо знали друг друга.

Не прям близко.

Но и не прям далеко.

Что-то среднее.

И раздражающе интересное.

Накхун почти не проявил реакции. Он лишь спокойно посмотрел на Аминтру и слегка кивнул ей — достаточно вежливо, чтобы считаться хорошими манерами.

— Что ты здесь делаешь?

— Стреляю, очевидно, — сразу ответила Аминтра с лукавой улыбкой. — Я уж точно пришла сюда не венки плести.

Затем её взгляд сместился и остановился прямо на Пхатсе.

Это не было откровенно грубо, но и не дружелюбно. Её глаза скользнули по нему с головы до ног одним быстрым взглядом, оценивая всё в одно мгновение, прежде чем она снова заговорила сладким голосом, но словами, острыми как нож.

— Я слышала слухи повсюду — что старший сын Тхеватхиратов укусил какого-то омегу без роду и племени и сделал его своей парой.

Воздух вокруг них мгновенно застыл.

Пхатса замер лишь на долю секунды, прежде чем его брови автоматически сошлись. Он не знал эту женщину. Он понятия не имел, как далеко уже разошлись слухи в этом мире. Но уже одно — это предложение ясно давало понять: она подошла не просто ради вежливой беседы.

Накхин мельком взглянул на старшего брата, прекрасно зная, что если кто и ответит, то точно не он.

И он оказался прав.

Накхун чуть выступил вперёд, заслоняя Пхатсу. Движение было едва заметным, но достаточно явным, чтобы показать: он берёт ответ на себя. Его тёмные глаза остановились на Аминтре, прежде чем он заговорил голосом настолько спокойным и холодным, что от него вся атмосфера стала ещё не подвижнее, чем прежде.

— У Пхатсы есть и дом, и место, где можно стоять.

Тишина.

Короткая, натянутая тишина.

Аминтра слегка приподняла бровь, выглядя несколько удивлённой тем, что Накхун ответил так прямо и вовсе не стал играть по её правилам. Но вместо того чтобы отступить, она лишь чуть шире улыбнулась, словно он теперь казался ей ещё более занятным.

— Ты его слишком хорошо защищаешь.

— Я говорю правду, — медленно произнёс Накхун. — Чтобы посторонние, которые её не знают, не распускали глупые слухи.

Тон не был громким. Он не был достаточно резким, чтобы сойти за грубость. Но уверенность, звучавшая в нём, заставляла каждое слово ложиться так, будто его водрузили на место, и сдвинуть его было невозможно.

Острый на язык, да, старший братец-альфа.

Пхатса стоял тихо прямо за его спиной, глядя на широкую линию Накхуновой спины. Что-то медленно сдвинулось в центре его груди. Как бы часто этот мужчина его ни раздражал, когда Накхун выбирал встать рядом с ним вот так — выбрать отвечать за него, выбрать отражать недобрые взгляды или ещё более недобрые слова, не дожидаясь просьбы, — становилось очень трудно ничего не чувствовать.

Хрупкая девушка рядом с Аминтрой — Кингёк — чуть придвинулась к ней и с нерешительным выражением лица прошептала что-то под нос. Аминтра тихо рассмеялась в ответ, затем махнула рукой, словно сдаваясь, хотя и не всерьёз.

— Ладно, — сказала она. — Я всего лишь поздоровалась, основываясь на том, что слышала.

Пхатса внутренне приподнял бровь.

Если это считалось приветствием, то обычные люди уже давно надавали бы друг другу пощёчин прямо перед плитой.

Но прежде чем он успел что-либо сказать, Аминтра снова посмотрела на него. На этот раз её взгляд не был таким острым, как прежде. По крайней мере, она, похоже, теперь поняла, что он не дрожит и не прячется за чьей-то спиной, как это могли утверждать слухи.

— Тебя зовут Пхатса, верно?

Пхатса встретил её взгляд прямо.

— Да.

— Меня зовут Аминтра, — сказала она, слегка наклонив голову. — А это Кингёк.

Кингёк вздрогнула, словно только что осознала, что о ней упомянули, затем быстро кивнула Пхатсе с самой тихой вежливостью, на которую была способна.

Пхатса ответил на приветствие тем же и ровно произнёс:

— Приятно познакомиться.

Аминтра снова улыбнулась. На этот раз улыбка казалась чуть более искренней, даже если в ней всё ещё оставался тот природный озорной блеск.

... Накхин переводил взгляд с одного на другого и тихо выдохнул — как человек, который уже знал, что это утро на стрельбище мирным не будет.

Аминтра, тем временем, не собиралась давать атмосфере надолго успокоиться. Как только формальные представления остались позади, она так и осталась стоять там со скрещёнными руками, открыто окидывая Пхатсу проницательными красивыми глазами с головы до ног. Улыбка в уголке её губ не исчезала. Это была улыбка красивой женщины, которая прекрасно знала, как хорошо она умеет забираться под кожу людям, — и получала от этого истинное удовольствие.

— Кстати, — сладко произнесла она, — раз уж ты пришла аж на стрельбище, как насчёт небольшого соревнования?

Это заставило всех вокруг них снова почти мгновенно замереть.

Кингёк, всё ещё стоящая прямо за ней, вздрогнула и тут же посмотрела на неё, явно желая спросить: «Ты серьёзно?» Накхин на этот раз поднял бровь куда заметнее и издал тихий выдох — как человек, который с самого начала знал, что это утро тихо не закончится.

Накхун заговорил первым, его голос был холоден и ровен, как всегда.

— Нет необходимости.

Аминтра повернулась к нему, её улыбка чуть истончилась — так, как истончаются улыбки у людей, когда отказ лишь сильнее их забавляет.

— Это всего лишь стрельба по мишеням, — сказала она. — Я же не отправляю его на поле боя.

— Он впервые на стрельбище.

— В этом и есть интерес, — ответила она немедленно. — Соревноваться с теми, кто уже хорош, скучно.

— Аминтра. — Накхин на этот раз назвал её по имени с куда более явным предупреждением в голосе. — Хватит.

Маленькая женщина метнула на него взгляд и приподняла бровь. — Почему? Боишься, что человек твоего брата проиграет?

Накхин открыл рот, словно собираясь возразить, но прежде чем он успел что-либо сказать, Пхатса заговорил первым.

— Хорошо.

На этот раз все одновременно повернулись и посмотрели на него.

Накхун немедленно нахмурился. — Пхатса.

Но Пхатса пока не смотрел на него. Он продолжал удерживать взгляд на Аминтре, выражение его лица было чуть слишком спокойным, что лишь яснее давало понять — он не шутит.

— Всё в порядке, — медленно произнёс он, его тон был безупречно вежливым, хотя стальной край под ним было невозможно не заметить. — Если госпоже Аминтре хочется посоревноваться с тем, кто впервые пришёл на стрельбище, чтобы немного развеять скуку, — он сделал паузу, и затем уголок его губ чуть приподнялся, — я могу помочь сделать времяпрепровождение более занимательным.

Тишина.

Всего на долю секунды.

Затем Накхин тихо, с недоверием выдохнул: «Ого», — звуча одновременно и изумлённо, и восхищённо. Глаза Кингёк расширились ещё сильнее, словно она хотела отвести кого-то в сторону и предупредить, но понятия не имела, кого именно нужно предостерегать больше.

Аминтра, напротив, улыбнулась шире, явно обрадованная. Её глаза загорелись мгновенно, без малейших попыток это скрыть.

— А у тебя острый язычок.

— Я справляюсь.

— Ты понимаешь, что если проиграешь после таких слов, тебя задразнят до смерти?

Пхатса слегка пожал плечами. — Всё равно лучше, чем стоять здесь и чувствовать на себе взгляды, будто я слишком боюсь принять вызов.

Даже Накхину пришлось приложить руку ко лбу — как у человека, у которого начинается настоящая головная боль, — в то время как Накхун оставался молчалив ещё какое-то время. Он внимательно наблюдал за Пхатсой — за этим слишком спокойным лицом, за этой безошибочно читаемой решимостью в глазах — и сразу понял: если он попытается остановить его сейчас, этот упрямый мальчишка только ещё больше откажется слушать.

И более того, в глубине души он знал, и кое-что ещё.

Пхатса принимал вызов не просто потому, что был импульсивен.

Он защищал свою гордость.

И Накхун не должен быть тем, кто отнимет это у него.

Поэтому в конце концов Накхун лишь тихо вздохнул, а затем сказал всё тем же спокойным голосом:

— Если собираешься соревноваться, то условия должны быть честными.

Аминтра посмотрела на него. — Разумеется. Я не настолько жестока.

— Это неправда, — немедленно пробормотал Накхин.

— Я слышала.

— Я и хотел, чтобы ты слышала.

Кингёк быстро коснулась руки Аминтры, словно робкий маленький сигнал тревоги, обеспокоенный тем, что та сейчас переключится и начнёт сражаться со всеми на стрельбище, но королева пчёл лишь тихо рассмеялась горлом и снова повернулась к Пхатсе.

— Можно сделать просто, — сказала она. — Неподвижная мишень. Обычное стрельбище. Побеждает тот, у кого выше общая сумма очков.

Пхатса кивнул. — Хорошо.

— А если проиграешь?

— Тогда проиграю.

Ответ прозвучал так быстро, что Аминтра в изумлении приподняла бровь.

Поэтому Пхатса продолжил всё тем же ровным тоном:

— Я здесь впервые. Если проиграю, в этом нет ничего странного.

Затем его губы снова чуть изогнулись.

— Но если вы проиграете тому, кто на стрельбище в первый раз... это может быть немного неприятно, как думаете?

Накхин тут же расхохотался. — Пхатса, это уже далеко за пределами «справляюсь».

Аминтра тем временем рассмеялась по-настоящему. Смех был звонким, ясным и полным восторга, а её острая улыбка в тот же миг стала одновременно и ещё более красивой, и ещё более опасной.

— Хорошо, — сказала она. — Мне нравятся люди, которые не начинают плакать до того, как мы вообще начали.

Пхатса слабо улыбнулся в ответ, словно его это нисколько не заботило. Но глубоко внутри его сердце тоже забилось намного быстрее — не потому, что он боялся Аминтры, а потому что он только что полностью осознал: он собирался вступить в соревнование по стрельбе против кого-то, кто явно был более опытен во всех возможных отношениях, тогда как он сам только что впервые в жизни ступил на стрельбище.

Его жизнь уже давно перешагнула границы слова «нормально».

Накхун шагнул чуть ближе и наклонился, чтобы прошептать так, чтобы слышал только он.

— Уверен?

Пхатса не сразу посмотрел на него, только тихо ответил:

— Если я сейчас отступлю, я потеряю лицо бесплатно.

— Потерять лицо лучше, чем потерять сердце.

На этот раз Пхатса повернулся и посмотрел на него.

Взгляд Накхуна не был ни суровым, ни запрещающим. Он был лишь ровным и твёрдым, как всегда, словно говорил ему: если он передумает сейчас, Накхун заступится за него, не позволив ему стоять там одному ни секундой дольше.

Именно это согрело что-то внутри Пхатсы, хотя бы чуть-чуть.

Но даже тогда он всё равно слегка скривил нос в его сторону, прежде чем буркнуть в ответ:

— Всё в порядке. В худшем случае надо мной просто посмеются.

Накхун посмотрел на него мгновение, а затем просто сказал:

— Тогда я сначала научу тебя.

Аминтра услышала это и немедленно подняла руку.

— О нет, только не это. Если Пи Накхун сначала как следует подготовит его, я окажусь в невыгодном положении.

— Ты действительно намерена пользоваться им во всех возможных смыслах? — спросил Накхин, звуча уставшим.

Аминтра лишь пожала плечами, совершенно невозмутимо. — Конечно. Я маленькая. Почему я не должна пользоваться своими преимуществами?

— Быть маленькой не значит быть злой.

— Кто сказал? — безразлично ответила она. — Я каждый день доказываю обратное.

Кингёк сжала губы, словно хотела засмеяться, но не решалась, а Пхатса наблюдал за этой перепалкой и тоже чуть не улыбнулся. Аминтра, возможно, и явилась сюда с видом зачинщицы ссоры, но он должен был признать, что в ней было что-то странно обаятельное.

Или, может быть, просто злиться на неё было бесполезно, потому что ты всё равно бы проиграл.

В конце концов все согласились на простые условия, предложенные Аминтрой. Пока персонал готовил оборудование, Накхин подошёл к Пхатсе и прошептал тоном человека, которому это всё доставляло непозволительно много удовольствия.

— Пхатса.

— Что?

— Сначала я думал, ты испугаешься стрельбища.

— И?

— Но, оказывается... — Нахин ухмыльнулся. — Ты больше волновался, что кому-то другому станет скучно.

Пхатса тут же повернулся к нему. — Не могли бы вы помолчать?

Накхин рассмеялся, не имея ни малейшего намерения это делать. В стороне Аминтра стояла со скрещёнными руками, наблюдая за ними с блестящими глазами, а Кингёк оставалась при ней, как всегда, с выражением лица, ясно дающим понять, что в данный момент она несёт на себе достаточно тревоги за всех людей в мире.

И так утро, начавшееся с утреннего поцелуя Накхуна, завершило свой первый акт тем, что Пхатса стоял посреди стрельбища, готовясь соревноваться против стопятидесятисантиметровой, смуглокожей, ослепительно красивой королевы пчёл, которая не выглядела как человек, способный кого-либо щадить.

В его жизни действительно больше не осталось ничего обычного.

И сквозь всё это Накхун оставался рядом на том же неизменном расстоянии. Он не прикасался. Он не устраивал никаких лишних демонстраций. Но одного его присутствия было достаточно, чтобы прояснить одно: что бы ни говорили слухи, как бы кто ни смотрел на Пхатсу, в пространстве Накхуна ему никогда не придётся стоять одному перед лицом этого.

Итог соревнования оказался ровно таким, как любой, у кого есть глаза, мог бы предположить, даже не подходя проверять мишени.

Аминтра стояла, беспечно крутя в руках наушники, выглядела совершенно расслабленно, будто всё это вообще не было серьёзным делом, пока персонал приносил их бумажные мишени для осмотра на стол перед ними. Её выстрелы почти все сгруппировались близко к центру. Группировка была красивой, контролируемой и стабильной — работа человека, который прекрасно знаком с подобными местами.

Пхатса посмотрел на это мгновение, затем кивнул с откровенным признанием.

— Вы действительно хорошо стреляете.

Аминтра приподняла бровь, явно не ожидая, что он так легко похвалит её.

Пхатса слегка пожал плечами и продолжил лёгким тоном:

— В этом раунде, по бумажным мишеням, я признаю поражение.

Это совсем не звучало как слова проигравшего, который теряет лицо. Напротив, это звучало как слова человека, который умеет отделять победу и поражение от собственного достоинства с удивительной лёгкостью. Аминтра из-за этого задержала на нём взгляд чуть дольше.

Затем она тихо рассмеялась себе под нос и покачала головой — наполовину с насмешкой, наполовину с разочарованием.

— Как жаль.

Пхатса приподнял бровь. — Что именно?

— Тебя вообще невозможно вывести из себя, — сказала Аминтра, состроив слегка разочарованное лицо — как красивая женщина, прекрасно осознающая, что устраивает представление. — Я думала, удастся увидеть, как ты хоть немного выйдешь из себя. А ты вместо этого меня хвалишь.

Накхин тут же рассмеялся. — Я же говорил тебе. Этот парень не так-то легко играет по чужим правилам.

— Очевидно, — пробормотала Аминтра, затем повернулась к Кингёк, которая всё так же следовала прямо за ней. — Пошли. Стало неинтересно.

Кингёк, выглядевшая облегчённой с того момента, как объявили результаты, закивала так быстро, что это было почти судорожно. — Да, Кхун Аминтра.

Пхатса тоже чуть не рассмеялся, хотя ему удалось сохранить выражение лица. Он вежливо поднял руки в вай к Аминтре, и она ответила ему небрежным, неформальным жестом, хотя в уголке её губ всё ещё играла дразнящая улыбка.

«Мы сыграем снова в другой день».

«Если я тебе раньше не надоем».

«Хм». Аминтра слабо улыбнулась. «Вряд ли».

С этими словами она тотчас развернулась и ушла. Да, она была крошечной, но в её походке чувствовалась такая уверенность, будто всё это бескрайнее пространство принадлежало ей. Кингйок поспешила следом, как делала всегда, её хрупкая фигурка почти тонула в тени Аминтры.

Когда обе женщины ушли, напряжение вокруг стрельбища словно немного спало. Пхатса тихо выдохнула и повернулась к Накхуну и Накхину.

— Нам, наверное, домой?

Накхин приподнял бровь. — Что, не хочешь ещё немного потренироваться?

— Ой, да брось. — Пхатса сухо рассмеялась. — Сегодня меня затащили на стрельбище, а потом ещё и вызвали на соревнование. Я думаю, моя жизнь уже исчерпала дневную норму энергии.

Накхин весело рассмеялся. Накхун молчал. Он только смотрел на Пхатсу своим привычным нечитаемым взглядом, словно о чём-то безмолвно размышляя.

Как раз в этот момент подошёл Сила, неся бумажную мишень Пхатсы, и протянул её Накхуну.

— Мишень господина Пхатсы, сэр.

Накхун молча взял её и посмотрел вниз.

Накхин тоже подошёл, чтобы посмотреть, и спустя мгновение слегка кивнул, выражая искреннее признание.

— Неплохо, — сказал он. — Он попал в несколько важных точек.

Мишень Пхатсы была совсем не похожа на мишень Аминтры. Выстрелы не группировались аккуратно возле центра. Если судить по обычным стандартам соревнований по стрельбе по бумажным мишеням, его проигрыш был очевиден.

И всё же...

Накхун разглядывал её дольше обычного.

Так долго, что Накхин повернулся и посмотрел на своего старшего брата.

— Что?

Накхун не ответил сразу. Он лишь медленно провёл пальцем по расположению каждой пулевой пробоины, прежде чем заговорить бесстрастным голосом.

— Дело не только в том, что он точен.

Накхин прищурился и всмотрелся внимательнее...

И Накхун продолжил, его тон всё ещё оставался спокойным, хотя в нём теперь чувствовалось нечто более тяжёлое.

— Когда он стрелял, он не прицеливался по-настоящему.

Накхин замер. — Что?

— Он схватил пистолет и выстрелил почти сразу.

Эти слова заставили Накхина тоже замереть. Он тут же прокрутил в голове матч заново и понял, что это правда. Пхатса едва тратил время на то, чтобы принять стойку. Он не стоял и тщательно прицеливался, как человек, который пытается набрать очки на мишени. Он вскинул пистолет и выстрелил очень быстро — так быстро, что тогда это казалось не чем иным, как неуклюжестью новичка.

Но теперь, глядя на пробоины в бумаге, это уже не казалось таким простым.

Накхун постучал по одной отметке.

— Первый выстрел попал в руку.

Затем он передвинул палец на другую.

— Потом в голову.

Ещё одна точка.

— В горло.

И ещё одна.

— В сердце.

Накхин замолчал.

На этот раз он видел бумажную мишень совсем иначе.

Если бы это было соревнование по стрельбе по статичной мишени, то да — Аминтра победила блестяще. Она сосредоточилась на центре, стараясь сгруппировать выстрелы как можно ближе к «яблочку», именно так, как это делают те, кто умеет играть по этим правилам.

Но рисунок выстрелов Пхатсы... был совершенно иным.

Он не был красивым.

Он не был аккуратным.

По таким правилам он набирал не особенно много очков.

Но он куда больше походил на настоящий бой.

Выстрелить в руку, чтобы обезвредить.

Затем добить контрольными выстрелами.

Быстро.

Коротко.

Без колебаний.

Накхин медленно выдохнул и тихо пробормотал:

— В реальной ситуации... это было бы чертовски полезнее для боя или самообороны.

Накхун чуть заметно кивнул.

— Мм.

Он всё смотрел на мишень Пхатсы, и его взгляд постепенно становился глубже, будто с каждой секундой он видел что-то всё яснее.

Обычный новичок не мог бы стрелять так.

По крайней мере, не настолько естественно.

Возможно, здесь был замешан некий талант, да. Но в решениях Пхатсы было ещё кое-что — слишком быстрое, слишком инстинктивное, словно его тело само уже знало, куда стрелять в первую очередь, а куда — в следующую, если настоящая цель — остановить противника.

Накхин, должно быть, думал о чём-то похожем, потому что медленно поднял голову и прошептал скорее себе, чем кому-либо ещё:

— Такой человек, как Пхатса... действительно необычный, да?

От этих слов Накхун на мгновение замолчал.

Необычный.

Эти слова звучали просто, но попали слишком прямо.

Потому что с каждым днём этот упрямый мальчишка открывал всё новые грани. Бесстрашие, которое он проявил перед Наретом. Хладнокровие, которое он сохранил под колкостями Аминтры. Даже то, как он впервые взял в руки пистолет и каким-то образом умудрился не двигаться как настоящий новичок.

Неподалёку Пхатса стоял с Ай и тихо разговаривал. Теперь, когда Аминтра ушла, он выглядел более расслабленным. Одна рука то и дело поднималась, чтобы потереть ухо, будто он всё ещё не до конца привык к звуку выстрелов, но выражение его лица ничуть не потеряло уверенности. Если уж на, то пошло, можно было даже заметить в нём малейший отблеск скрытого удовлетворения — по крайней мере, он не опозорился так, как опасался.

Накхун молча наблюдал за ним ещё какое-то время, затем снова опустил глаза на бумажную мишень в своей руке.

И один уголок его губ чуть заметно дрогнул.

Выходит, тот, кого он привлёк к себе, был не просто упрямым, беспокойным мальчишкой с талантом смягчать его сердце.

Возможно, в нём таилось куда больше скрытого, чем кто-либо мог предположить.

ГЛАВА 10 «Подарок»

Поздним утром того же дня в кафе Онгса было всё ещё чуть тише обычного. Утренняя спешка только что стихла, оставив после себя насыщенный аромат свежеобжаренного кофе, витавший в воздухе и смешивавшийся с тёплым запахом выпечки, только что доставленной из печи. Атмосфера внутри кафе казалась мягкой и безопасной — именно такой, какой и должна была быть.

Но человек, который в этот момент толкнул дверь, принёс с собой беспокойство с головы до ног.

Саенгнуэа вошёл внутрь более поспешно, чем обычно. Его милое, изящное лицо выглядело слегка померкшим, а красивые глаза обежали кафе, словно он искал кого-то с первой же секунды, как переступил порог. Когда он не увидел того, кого хотел встретить, он тут же повернулся к Онгсе, стоявшей за стойкой.

— Пи Онгса, — позвал он тихо, тише обычного, но беспокойство в его голосе было безошибочно узнаваемым. — Пи Пхатса здесь?

Онгса поднял взгляд от чашки с кофе и слегка покачал головой.

— Его здесь нет.

Этот ответ заставил Саенгнуэа мгновенно замереть. Разочарование промелькнуло на его лице так отчётливо, что это невозможно было не заметить. Любой, кто смотрел на него, легко догадался бы, что он пришёл сюда не просто купить кофе или мимоходом поздороваться.

— Я никак не могу дозвониться до Пи Пхатсы, — продолжил он, слегка сжав губы. — С прошлого вечера.

Онгса на мгновение замер, а затем ответил спокойным, но не резким голосом:

— Пхатса сейчас переехал пожить в доме одного знакомого. — Он медленно поставил чашку. — Вероятно, он немного занят.

Саенгнуэа медленно моргнул, словно пытаясь осмыслить услышанное. Когда он понял, его лицо стало ещё мрачнее, чем прежде.

— Ах...

Он опустил взгляд на кончики своих пальцев на мгновение, а затем заговорил снова, голос его был тихим, как у человека, который изо всех сил старается выглядеть так, будто у него всё в порядке.

— Я хотел попросить Пи Пхатсу сходить со мной в кино.

Онгса нахмурился сразу же. Не потому, что не понимал чувств другого мальчика, а потому, что сейчас было не то время, когда Саенгнуэа стоило куда-либо ходить.

Он молча посмотрел на молодого человека перед собой две секунды, а затем спросил прямо:

— Ты же близок к своему циклу течки, не так ли?

Саенгнуэа слегка замер, затем отвернулся вместо того, чтобы ответить. Одной этой реакции было достаточно для Онгсы. Он тихо вздохнул — тем вздохом, который появляется, когда ответ уже известен, — а затем заговорил более серьёзным тоном.

— Тогда тем более не стоит никуда ходить. Тебе следует оставаться дома.

Саенгнуэа почти сразу поднял взгляд, и по его выражению было ясно, что он готов спорить.

— Но на мне правильный ошейник.

Он поднял руку, чтобы слегка коснуться ошейника, спрятанного под рубашкой, словно используя это как доказательство в свою защиту.

— А если я пойду с Пи Пхатсой, то не о чём будет беспокоиться, — продолжил он чуть быстрее. — Пи Пхатса сможет мне помочь. Он, наверное, альфа.

Это предложение заставило Онгсу замереть на долю секунды.

Не потому, что его шокировало, что Саенгнуэа считает Пхатсу альфой. Он прекрасно знал, что большинство людей естественным образом предположили бы это, особенно учитывая характер Пхатсы, который совсем не походил на типичную омегу. Но проблема была не в этом.

Проблема была в том, что Пхатса не был альфой.

А в его нынешнем состоянии он едва мог позаботиться о себе сам. Как он мог помочь присматривать за другой омегой, которая была близка к течке?

Поэтому Онгсе оставалось только прижать всю правду к груди и ответить осторожно.

— Даже с ошейником это не значит, что ты в безопасности на сто процентов.

Саенгнуэа выглядел так, будто не готов был принять это так легко. — Но я...

— Саенгнуэа.

Онгса позвал его по имени мягко, но с достаточной весомостью, чтобы заставить другого мальчика замолчать.

— Я не шучу, — сказал он медленно и чётко. — Когда ты близок к течке, тебе нужно быть осторожнее, чем обычно. Если ты выйдешь на улицу и что-то случится, оно того не стоит.

Саенгнуэа сжал губы ещё крепче. Его глаза слегка дрожали — не как у того, кто хочет спорить ради победы, а как у того, кто хочет спорить от разочарования.

— Я просто хотел посмотреть кино... — прошептал он. — Я не пытался сделать что-то рискованное.

Услышав это, сердце Онгсы немного смягчилось.

Потому что в конце концов мальчик перед ним был просто тем, кто хотел провести обычный момент с человеком, рядом с которым чувствовал себя комфортно. Он вообще не думал глубоко о опасности или последствиях.

Но их мир никогда не позволял обычным вещам быть такими простыми.

Онгса медленно вышел из-за стойки и остановился перед Саенгнуэа. С этого близкого расстояния было ещё яснее, что другой мальчик действительно был не в порядке, даже если всё ещё пытался скрыть это внешне.

— Как насчёт такого? — сказал Онгса, смягчая голос. — Если ты действительно хочешь посмотреть кино, подожди, пока этот период пройдёт, а потом снова пригласи его.

Саенгнуэа молчал.

Онгса продолжил:

— А если Пхатса к тому времени будет свободен, я помогу ему передать.

Эти слова заставили Саенгнуэа снова поднять на него глаза. Его выражение лица, казалось, немного прояснилось, хотя колебания всё ещё полностью читались в его взгляде.

— Правда?

— Мм.

— Ты правда передашь ему за меня?

Онгса позволил себе слабую, чуть тёплую улыбку.

— Правда.

Саенгнуэа какое-то время молча стоял, словно взвешивая, стоит ли остановиться на этом. В конце концов он тихо вздохнул и медленно кивнул с неохотным согласием.

— Хорошо...

Его голос смягчился настолько, что почти звучал как капризное ворчание.

Онгса посмотрел на него и не мог не почувствовать лёгкой жалости. В то же время он также испытал облегчение от того, что другой мальчик хотя бы готов слушать. По крайней мере, сегодня ему не придётся разбираться с головной болью в виде поисков омеги, близкой к течке, посреди города.

Саенгнуэа постоял там ещё мгновение, а затем спросил снова, как человек, который действительно не мог до конца отпустить эту мысль.

— А Пи Пхатса... у него всё в порядке?

Этот вопрос заставил Онгсу замешкаться на долю секунды.

Потому что, если отвечать честно, он сам не был до конца уверен, что сейчас означает слово «в порядке» для Пхатсы. В конце концов он смог лишь уклониться от прямого ответа и произнёс самым спокойным голосом, на который был способен:

— У него... наверное, всё в порядке.

Саенгнуэа медленно кивнул, словно забирая этот ответ с собой, чтобы обдумать его наедине, а затем поднял руки в вежливом вай перед Онгсой.

— Тогда я пойду домой.

— Хочешь, чтобы кто-то тебя проводил?

Саенгнуэа быстро покачал головой. — Всё в порядке. Я могу вернуться сам.

Онгса смотрел, как другой мальчик тихо вышел из кафе. Его спина казалась странно меньше, чем раньше, хотя на самом деле в нём ничего не изменилось.

Как только дверь кафе закрылась, снова наступила тишина.

Но на этот раз Онгса почувствовал более тяжёлый груз в груди.

Он прекрасно знал, что ситуация Пхатсы становилась всё более запутанной, до такой степени, что даже люди вокруг него, ничего не знающие, понемногу оказывались втянутыми в край этого хаоса — один за другим.

И чем больше он думал о глазах Саенгнуэа только что, тем сильнее мог лишь безмолвно молиться.

Пожалуйста, пусть никто больше не пострадает сильнее этого.

Саенгнуэа уже собирался развернуться и уйти, но прежде чем он успел сделать шаг, Онгса окликнул его.

— Подожди.

Голос его был негромким, но в его ритме было что-то...

Звук вырвался быстрее и выше, чем все остальные слова, произнесённые им сегодня. Его красивые глаза расширились ещё сильнее, словно предыдущего было уже достаточно трудно переварить, а теперь на него свалилось ещё кое-что, прежде чем он успел даже вздохнуть.

Онгса не отводил взгляда. Он смотрел прямо на Саенгнуэа и повторил отчётливо:

— Пхатса уже помечен.

Тишина снова опустилась между ними.

Саенгнуэа, казалось, понадобилось несколько полных секунд, чтобы по-настоящему осмыслить эти слова. Он плотно сжал губы. Выражение лица, которое раньше несло лишь разочарование из-за того, что не удалось пригласить Пхатсу в кино, теперь превратилось в чистейший шок — настолько сильный, что почти невозможно было понять, какое чувство переполняет его больше всего.

— Ты хочешь сказать... — начал он медленно, словно боясь, что, если заговорит слишком быстро, всё это станет ещё более реальным. — Его укусил альфа... вот так?

Онгса на мгновение закрыл глаза, а затем снова открыл их.

— Мм.

Саенгнуэа полностью замолчал.

На этот раз тишина была уже не просто обычным шоком. Казалось, человек перед ним пытался заново собрать всё воедино — причину, по которой он не мог дозвониться до Пхатсы, причину, по которой Пхатса переехал в чужой дом, причину, по которой Онгса всё это время избегал прямых ответов.

Всё начинало складываться.

И чем больше это складывалось, тем бледнее становилось лицо Саенгнуэа.

— Кто?

Вопрос был очень тихим, но достаточно острым, чтобы атмосфера в кафе стала ещё на один слой глубже.

Онгса не ответил сразу.

Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что знал: как только он произнесёт это имя вслух, этот вопрос обретёт для слушающего ещё больший вес. Поэтому он выбрал на мгновение промолчать, а затем ответить так, чтобы всё равно не раскрыть всего.

— Тот человек, у которого Пхатса сейчас живёт.

Саенгнуэа медленно моргнул.

— Тот знакомый, которого ты упомянул раньше...?

— Да.

Саенгнуэа, казалось, принял этот ответ, но всё ещё стоял неподвижно, словно не мог сдвинуться с места. Его шок начал переходить в заметное замешательство. Он не знал, что ему следует чувствовать в первую очередь: шок от того, что Пхатса оказался омегой, шок от того, что Пхатса уже помечен, или шок от того, что человек, которого он пришёл пригласить в кино, теперь жил жизнью, изменившейся так кардинально, а он не знал об этом даже чуть-чуть.

— Пи Пхатса... — снова прошептал он, словно произнося имя, чтобы подтвердить, что человек, о котором они говорят, всё ещё тот же самый. — С ним правда всё в порядке?

Этот вопрос заставил Онгсу замолчать на мгновение.

Потому что, если отвечать честно, он сам всё ещё не был уверен, как следует интерпретировать слово «в порядке» применительно к Пхатсе в это время. Это было правдой, что Пхатса всё ещё мог стоять, всё ещё мог спорить и всё ещё выглядел так, будто готов был огрызнуться на кого угодно в любой момент. Но с другой стороны, этот мальчик был втянут в перемену, слишком большую для того, чтобы кто-либо мог справиться с ней в одиночку.

В конце концов Онгса ответил настолько осторожно, насколько мог.

— На данный момент... ему должно становиться лучше.

Саенгнуэа медленно кивнул, но выглядел не очень облегчённым.

Он какое-то время тихо стоял, словно бесчисленные вопросы кружились в его голове, но ни один из них не мог легко вырваться наружу. Наконец он снова спросил голосом, гораздо более мягким, чем прежде.

— Пи Пхатса был согласен?

На этот раз Онгса действительно вздохнул.

Вопрос Саенгнуэа не был сложным. Но он был слишком прямым. Настолько прямым, что было больно за того человека, которого сейчас не было рядом с ними.

— Это... — Он слегка запнулся. — Я не могу отвечать за Пхатсу.

Саенгнуэа замолчал.

Онгса медленно продолжил:

— Но сейчас Пхатса выбрал остаться там.

Эта фраза не давала полной ясности, но её было достаточно, чтобы Саенгнуэа кое-что понял. Он слегка опустил взгляд, его выражение заметно смягчилось, словно он только что осознал, что расстояние между ним и Пхатсой теперь может быть не просто физической отдалённостью или несовпадением свободного времени.

Это мог быть другой этап жизни, частью которого он просто не был.

Онгса молча смотрел на Саенгнуэа и чувствовал к нему лёгкую жалость.

Потому что, даже если другой мальчик ничего не говорил прямо, этот взгляд в его глазах уже сказал более чем достаточно.

В конце концов Онгса заговорил ещё более мягким голосом.

— Саенгнуэа.

Другой мальчик медленно поднял глаза.

— Не думай слишком много сейчас. Сначала позаботься о себе, — сказал Онгса. — А что касается Пхатсы... если наступит подходящее время, чтобы ты узнал больше, я скажу тебе.

Саенгнуэа выслушал, слегка сжал губы, а затем медленно кивнул. Даже если ему всё ещё было не по себе, он, казалось, понял, что на данный момент следует остановиться.

— Хорошо...

Его ответ был очень тихим.

Онгса смотрел на него мгновение, затем поднял руку и слегка коснулся плеча другого мальчика — скорее, как жест утешения, чем что-то иное.

Саенгнуэа постоял молча ещё несколько секунд, затем снова поднял руки в прощальном жесте. На этот раз он был гораздо тише, чем прежде, когда медленно выходил из кафе.

Как только дверь закрылась, Онгса долго стоял неподвижно.

Аромат кофе всё ещё витал в воздухе.

Солнечный свет всё так же струился сквозь стекло, как и прежде.

Всё внутри кафе оставалось точно таким же.

Только чувство в груди стало ещё тяжелее, чем раньше.

Потому что с течением времени люди, которых никогда не должны были втягивать в это дело, начинали касаться его края — один за другим.

И он сам уже не был уверен.

Где же всё это наконец остановится?

Пхатса всё ещё никак не мог привыкнуть жить в этом доме.

Не потому, что место было неприятным. Напротив, дом Накхуна был просторным, чистым, тихим и настолько безупречно устроенным, что порой казался скорее роскошным жильём из рекламы, чем местом, где живут настоящие люди.

Проблема была не в доме.

Проблема была в нём самом.

Он всё ещё не знал, как найти своё место в пространстве, где всё казалось упорядоченным и где все уже позаботились обо всём за него.

Если он двигался хоть чуть-чуть, кто-нибудь подходил и спрашивал, не нужно ли ему чего. Если он сам шёл за водой, кто-то поспешно подбегал и говорил, что они позаботятся об этом. Если он слишком долго сидел молча, кто-то украдкой поглядывал на него, словно боясь, что ему чего-то не хватает. Пхатсе было некомфортно от такой чрезмерной опеки. Чем больше люди делали за него, тем больше он не знал, как себя вести, словно он стал гостем, который задержался сверх положенного, или каким-то хрупким предметом, с которым всем приходилось обращаться слишком осторожно.

В конце концов, когда он больше не мог выносить этого дискомфорта, он сбежал наверх, в свою комнату, во второй половине дня. Он принёс рабочие документы, которые когда-то дал ему Накхун, и тихо сидел, читая их за письменным столом у окна. По крайней мере, заниматься работой было легче, чем находиться в окружении заботы всего дома.

Несколько листов бумаги лежали перед ним раскрытыми. Пхатса читал, время от времени делая небольшие пометки на полях. Время незаметно перетекло из позднего дня в вечер. Свет за окном сменился с бледно-белого полуденного на мягкое золото заката. Тени в комнате становились всё длиннее, но он всё ещё не вставал.

Не только потому, что он был так усерден, что забыл о времени.

А потому, что он действительно не знал, что делать, если встанет оттуда. Если он спустится вниз, ему казалось, что он будет мешаться. Если он попросит кого-нибудь отвезти его на улицу, он почувствует, что доставляет неудобства. Если он будет сидеть без дела, он почувствует себя бесполезным. Снова и снова перебирая эти мысли по кругу, он выбирал оставаться с документами. По крайней мере, чтение давало ему ощущение, что он не просто занимает место и дышит в этом доме впустую.

Но как бы тихо он ни старался себя вести, это дело в конце концов всё равно дошло до ушей того, до кого не должно было дойти.

Ай первым заметил, что Пхатса не спустился к ужину. Когда он поднялся наверх, чтобы проверить, и обнаружил, что Пхатса всё ещё тихо сидит, читая документы, он не сказал много. Он лишь удалился в своей обычной манере. Вскоре после этого именно Сила доложил об этом Накхуну.

В тот момент Накхун только что вернулся домой с улицы. Он только снял пиджак, оставшись в одной тёмной облегающей рубашке, и на его лице читалась лёгкая усталость человека, пережившего полный рабочий день. Но в тот миг, когда он узнал, что Пхатса всё ещё отказывается спуститься к ужину, его выражение сразу стало неподвижным. Затем он поднялся в комнату, не теряя времени даром.

В дверь постучали лишь один раз, прежде чем она открылась в следующее мгновение — так, как поступает тот, кто не собирался предоставлять хозяину комнаты выбор, разрешать ему войти или нет.

Пхатса немедленно поднял взгляд от документов. Увидев Накхуна, он слегка замер, застигнутый врасплох.

Другой мужчина стоял в дверях, его острые глаза лишь мельком обвели комнату — разложенные на столе бумаги, стакан воды, к которому почти не прикасались, и одного упрямого мальчишку, сидевшего там и обнимавшего работу у окна с полудня до вечера.

— Почему ты не спустился поесть?

Его голос был не очень громким, но достаточно спокойным, чтобы слушающий сразу понял: обладатель этого голоса довольно недоволен.

Пхатса слегка сжал губы, прежде чем ответить тихо:

— Я ещё не голоден.

Накхун посмотрел на него мгновение, словно, не принимая этот ответ так легко.

— Даже если не голоден, всё равно нужно есть. Нехорошо, когда все накрывают на стол и ждут тебя вот так.

Пхатса избежал его взгляда и посмотрел вниз на документы на столе. Эта реакция заставила Накхуна нахмуриться ещё сильнее.

— Пхатса. — На этот раз его голос стал чуть ниже. — Я ведь уже говорил тебе, не так ли? Даже если хочешь работать, это не значит, что ты должен запираться здесь вот так.

Эти слова заставили Пхатсу немедленно повернуться к нему. Его выражение стало слегка суровым, как у человека, который внезапно почувствовал себя обиженным без намерения на то.

— Я просто читал документы, — ответил он. Его голос был негромким, но было ясно, что он дуется. — Я же не пошёл и не создал никому проблем.

Накхун слегка замер, словно только тогда осознав, что его голос прозвучал слишком резко. Когда он увидел лицо Пхатсы, то, как его губы слегка надулись — как у расстроенного, но всё ещё пытающегося сдерживаться человека, — неподвижность в его выражении почти сразу смягчилась.

— Я не то имел в виду, — сказал он сразу же, смягчив голос и приблизившись.

Пхатса всё ещё сжимал губы и не отвечал сразу.

Накхун тихо вздохнул и понизил голос ещё больше.

— Хорошо. Я извиняюсь.

Это извинение заставило Пхатсу слегка моргнуть, словно он не ожидал этого. Обычно Накхун был не из тех людей, которые так быстро переключаются с выговора на утешение. Но когда другой мужчина слегка наклонился, чтобы встретиться с ним на уровне глаз, и тихо посмотрел на него вот так, маленький узелок обиды в груди сразу начал терять свою форму.

— Я не хотел тебя ругать, — сказал Накхун. — Мне просто не нравится, что ты просидел один весь день и не ел.

Пхатса какое-то время молчал, затем снова опустил глаза и тихо пробормотал:

— Я не знаю, что делать.

На этот раз замер уже Накхун.

Пхатса продолжил медленно, его голос был тихим и прямым. Он не хотел звучать так, будто капризничает, но почему-то каждое слово выходило именно так.

— Я тоже не хочу докучать людям в этом доме. Когда тебя нет... я не знаю, что мне положено делать.

Эти слова заставили глаза Накхуна мгновенно смягчиться.

Пхатса продолжал говорить, не глядя на него.

— Если я спускаюсь вниз, мне кажется, что все постоянно смотрят на меня. Если я выхожу на улицу, кто-то должен меня везти. Я не хочу слишком часто куда-то ходить и заставлять других людей беспокоиться из-за меня.

Он слегка замолчал, затем заговорил ещё тише.

— Поэтому я просто сидел здесь и читал работу.

Вся комната на мгновение затихла.

Накхун долго смотрел на него, не говоря сразу. Человек перед ним не устраивал ребяческой истерики. Он и не требовал ничего напрямую. И именно это делало эти слова ещё более тяжёлыми.

Пхатса не упрямился, потому что хотел победить.

Он просто ещё не нашёл своего места в этом доме.

Поэтому Накхун приблизился и осторожно положил руку на мягкие волосы другого.

— Ты никому не докучаешь, — сказал он медленно и отчётливо. — И ты никого не затрудняешь.

Пхатса наконец поднял глаза, чтобы посмотреть на него. Его выражение всё ещё говорило о том, что он не совсем верит этому.

Накхун продолжил, его тон стал твёрже, чем прежде.

— Ты можешь жить здесь. Ты не должен оставаться здесь и чувствовать вину при каждом вздохе.

Эти слова снова заставили Пхатсу замереть.

Какое-то чувство медленно прошло сквозь центр его груди, и ему пришлось слегка опустить глаза, потому что он не хотел, чтобы человек перед ним слишком ясно видел, насколько сильно эта одна фраза смягчила его.

Накхун погладил его по волосам ещё немного, прежде чем продолжить:

— В следующий раз, если тебе будет скучно, если ты не будешь знать, что делать, или если захочешь куда-нибудь пойти, скажи мне.

Пхатса сжал губы.

— Но тебя нет.

— Тогда скажи Ай. Скажи Силе. Или позвони мне, — немедленно ответил Накхун. — Тебе не нужно всё держать в себе.

Пхатса помолчал ещё мгновение, затем пробормотал с неохотным согласием:

— Я не привык.

— Я знаю, — ровно ответил Накхун. — Тогда привыкай понемногу.

На этот раз Пхатса тихо рассмеялся.

— Ты говоришь так, будто это легко.

— Это не легко, — сразу ответил Накхун. — Но ты сможешь.

Услышав этот ответ снова, Пхатса мог лишь слегка покачать головой, слишком уставший, чтобы спорить. Он медленно собрал документы на столе и сказал тихо:

— Я теперь голоден, хорошо?

Уголок губ Накхуна чуть приподнялся, помимо его воли.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдём есть.

Пхатса кивнул, но не встал сразу. Он остался сидеть там чуть дольше, словно тихо ожидая чего-то, пока Накхун не приподнял бровь и не спросил:

— В чём дело?

Пхатса избежал его взгляда и тихо пробормотал:

— Прости, что заставил тебя волноваться.

Эта фраза заставила Накхуна замереть на долю секунды, прежде чем его взгляд смягчился ещё больше.

— В следующий раз просто не позволяй себе работать так много, чтобы забывать поесть, — ответил он, затем снова легко коснулся головы другого. — Иди есть.

На этот раз Пхатса послушно встал.

И пока он следовал за Накхуном из комнаты, он только тогда осознал, что дискомфорт, накапливавшийся в нём весь день, стал намного легче.

Всё потому, что кто-то повернулся и сказал ему прямо, что он действительно не лишний в этом доме.

На следующее утро Пхатса наконец понял, что слова «Тогда я дам тебе всё» в мире Накхуна вовсе не были шуткой.

Сначала его просто позвали выйти к передней части дома ранним утром. Он ещё даже не успел как следует выпить кофе, когда увидел, как люди дома тихо и аккуратно стоят во внутреннем дворике.

И в центре всеобщего внимания, неподвижно стоя под утренним светом, находился ярко-лаймовый спортивный кабриолет.

Его цвет был настолько ярким, что почти резал глаза. Линии машины были острыми, низкими, обтекаемыми и слишком роскошными для того, кто только что окончил учёбу, чтобы просто так иметь право прикоснуться к ней.

Это была не просто машина.

Это была та дорогая вещь, которая заставляла любого, кто её видел, останавливаться и смотреть.

Настолько дорогая, что даже просто стоять и смотреть на неё заставляло Пхатсу чувствовать, будто её цена должна быть далеко за пределами его сбережений. Для обычных людей, даже если бы они работали ещё много лет, не имея прочной жизненной основы, не было бы никакой возможности купить что-то подобное своими собственными усилиями.

Он всё ещё стоял в шоке, когда Накхун вышел из дома с невозмутимым выражением лица, словно собирался передать ключи от какой-то обычной семейной машины, а не от ярко-лаймового спортивного кабриолета, который выглядел возмутительно дорогим и далеко выходящим за пределы необходимости.

Другой мужчина протянул ему ключи прямо.

— Пользуйся.

Пхатса моргнул один раз, затем повернулся, чтобы посмотреть на обладателя этих слов, не уверенный, должен ли он сначала шокироваться машиной или тем, насколько спокойным всё ещё был голос другого.

— Что?

— Это твоя машина, — ровно ответил Накхун. — Чтобы ты мог ездить куда захочешь сам и не должен был постоянно беспокоить кого-то другого, чтобы тебя отвезли.

Он слегка замолчал, прежде чем продолжить, словно уже установил условия.

— Но куда бы ты ни поехал, ты должен сначала сказать мне.

Пхатса смотрел то на ключи в руке другого, то на машину перед собой несколько долгих секунд, словно его мозг пытался осознать, что это реальность.

Это была не шутка.

Это была не насмешка.

Это было не какое-то случайное поведение богатых людей, когда они бросают что-то экстравагантное, не думая.

Это была настоящая машина.

Машина, которая действительно была куплена для него.

Это было безумие.

— Подожди, — сказал он медленно, пытаясь подобрать слова так, чтобы они не звучали слишком грубо. — Ты правда купил мне машину?

— Мм.

— Эту машину?

— Да.

— Для меня? Чтобы я пользовался?

Накхун спокойно посмотрел на него.

— Что именно я сказал неясно?

Пхатса слегка приоткрыл рот, затем снова повернулся, чтобы посмотреть на машину. Чем больше он смотрел, тем сильнее чувствовал, что не может с этим справиться. Машина слишком выделялась. Она была слишком дорогой. Она была слишком многого для его жизни.

— Я не хочу её.

Ответ вырвался очень быстро. Так быстро, что даже он сам почувствовал, что сказал это слишком поспешно.

И атмосфера перед домом изменилась мгновенно.

Выражение Накхуна застыло на другом уровне. Это была та неподвижность, которая вообще не требовала повышения голоса, но каждый вокруг мог сразу почувствовать, что он действительно недоволен.

— Не хочешь? — медленно повторил Накхун.

Пхатса понял, что сказал слишком резко, поэтому быстро попытался объясниться.

— Я имею в виду... я не могу принять это.

Но, похоже, эти слова ничуть не улучшили ситуацию.

Накхун смотрел на него мгновение, его взгляд становился глубже и неподвижнее, пока Пхатса медленно не начал осознавать, что, возможно, наступил на что-то не то.

— Почему?

— Ну... — Пхатса слегка сжал губы. — Это слишком дорого.

Он снова повернулся, чтобы посмотреть на машину, прежде чем заговорить как можно честнее.

— Посмотри на неё. Это спортивный кабриолет, а не какая-то обычная повседневная машина. Какой недавно окончивший учёбу парень мог бы купить что-то подобное на свои собственные деньги?

Накхун продолжал молча смотреть на него. Его выражение не сильно изменилось, но чем не подвижнее он становился, тем яснее Пхатса чувствовал, что другой мужчина действительно дуется.

— Она уже куплена, — наконец сказал Накхун. — Документы оформлены на твоё имя.

Пхатса замер.

— Если не хочешь, можешь продать её. — Голос Накхуна оставался таким же спокойным, как всегда, но именно это спокойствие позволяло сразу услышать, что он недоволен. — Или вообще не пользоваться. Как хочешь.

На этот раз Пхатса действительно застыл.

Это был первый раз, когда он видел, как Накхун дуется.

Не дуется, устраивая скандал.

Не дуется, драматично отворачивая лицо.

А дуется так, что чем более недовольным он становился, тем меньше говорил, тем не подвижнее делался, и тем более виноватым чувствовал себя слушатель, хотя тот не показывал никаких эмоций вовсе.

Чёрт возьми.

Это было страшнее, чем если бы его отчитали.

— Ты...

Пхатса успел лишь окликнуть его, как Накхун уже отвернулся.

Другой мужчина направился прямо обратно в дом, оставив Пхатсу стоять во дворе с одним ключом от машины, одной возмутительно дорогой лаймовой спортивной машиной-кабриолетом и огромным комком вины, который без предупреждения упал прямо в центр его груди.

Пхатса долго стоял там, прежде чем медленно опустил взгляд на ключ в своей руке.

Дело было не в том, что он не был счастлив.

Напротив.

Он был очень счастлив.

Проблема была в том, что это было слишком много. Настолько много, что он не знал, как принять это, не чувствуя, что получает нечто далеко за пределами его собственного места в жизни.

И хуже всего было то, что он сказал эти слова перед человеком, который лично выбрал для него этот подарок.

Чёрт возьми.

К полудню Пхатса больше не мог выносить это чувство вины в одиночестве. В конце концов ему пришлось подняться наверх, чтобы найти Накхуна в его спальне.

Он слегка постучал в дверь дважды, прежде чем изнутри раздался ровный глубокий голос.

— Войди.

Пхатса медленно толкнул дверь. Накхун действительно был в комнате. Он сидел на краю кровати, глядя на что-то в планшете в своей руке. Выражение его лица было всё тем же, что и раньше, и именно так Пхатса сразу понял, что хмурое настроение с утра никуда не делось.

Он тихо закрыл за собой дверь и подошёл чуть ближе, затем остановился там, не зная, с чего начать.

Накхун поднял глаза, чтобы взглянуть на него.

— Что такое?

Этот голос был достаточно вежливым, если не считать того, что звучал немного более отстранённо, чем обычно.

Пхатса мысленно скрежетал зубами.

Ладно. Он действительно дуется.

— Я пришёл поговорить с тобой.

Накхун медленно отложил планшет и откинулся на спинку кровати.

— Тогда говори.

Пхатса молчал целых две секунды, затем глубоко вздохнул и заговорил прямо, словно сдаваясь.

— Я не то чтобы был не рад.

Глаза Накхуна чуть дрогнули, но он ничего не сказал.

Поэтому Пхатса продолжил:

— Я был очень рад.

На этот раз Накхун спросил спокойно:

— Тогда почему ты отказался?

Вопрос был настолько прямым, что Пхатса слегка замер. Он сжал губы, прежде чем ответить, как можно честнее.

— Потому что это очень дорого.

Вся комната затихла.

— Это не мелочь, которую я могу принять и делать вид, что ничего не случилось, — сказал Пхатса медленнее. — Я... не знаю, как это принять.

Накхун какое-то время тихо смотрел на него, затем наконец заговорил голосом, который слегка смягчился.

— Я просто хотел дать тебе что-то хорошее.

Пхатса замер.

Накхун слегка опустил глаза, словно следующие слова были значительно тяжелее.

— Потому что это я сделал так, что ты оказался в этом положении.

Эти слова заставили Пхатсу немедленно замолчать.

Накхун тоже замолчал. Его выражение всё ещё оставалось спокойным, но эта неподвижность уже не была той же, что утром, когда он дулся. На этот раз это была неподвижность человека, который говорит прямо о том, что застряло у него в сердце.

— Ты оставил свою прежнюю жизнь и переехал сюда, — продолжил он медленно. — Куда бы ты ни пошёл, это уже неудобно. Чтобы что-то сделать, тебе приходится думать о большем.

Его острые глаза поднялись, чтобы посмотреть прямо на Пхатсу.

— Поэтому я хотел дать тебе то, что поможет сделать твою жизнь легче.

Пхатса стоял неподвижно.

Вина с утра стала ещё больше. Потому что теперь, услышав это, он ясно понял, насколько неправильно он истолковал подарок другого человека.

Накхун купил дорогую вещь не просто так, чтобы развлечь его.

Накхун пытался загладить свою вину по-своему.

Пхатса опустил глаза и тихо пробормотал:

— Я отказался не потому, что не хотел её.

Накхун молча слушал.

— Я просто был в шоке, — честно признался Пхатса.

— И... я не привык, чтобы мне кто-то дарил что-то подобное.

Эти слова заставили взгляд Накхуна заметно смягчиться.

Поэтому Пхатса собрался с чуть большей смелостью и продолжил:

— Я правда рад.

Он слегка замолчал, затем заговорил ещё более мягким голосом.

— Очень рад.

На этот раз уголок губ Накхуна чуть дрогнул. Это была едва заметная линия, почти слишком тонкая, чтобы её заметить, но Пхатса увидел её.

И он сразу почувствовал облегчение.

По крайней мере, всё налаживалось.

— Просто, когда вещь слишком дорогая... — продолжил Пхатса, слегка сморщив нос. — Я не знаю, что сказать.

Накхун посмотрел на него мгновение, затем спросил мягко:

— А теперь знаешь, что сказать?

Пхатса замер на мгновение, затем тихо рассмеялся, полностью сдавшись.

— Всё ещё не совсем.

На этот раз Накхун действительно улыбнулся. Это была не очень широкая улыбка, но её было достаточно, чтобы атмосфера в комнате почти полностью разрядилась.

Увидев это, Пхатса набрался немного больше смелости.

— Я приму её.

Он посмотрел прямо на другого и сказал отчётливо:

— Я приму её.

На мгновение воцарилась тишина, прежде чем он добавил, всё ещё немного смущаясь:

— И спасибо тебе.

На этот раз Накхун слегка кивнул, словно уже принял все эти слова.

— Пользуйся ею хорошо. Езди на ней туда, куда хочешь. Но я прошу тебя об одном. Прежде чем куда-то поехать, ты можешь сказать мне сначала? Я хочу, чтобы ты ездил в безопасности.

Пхатса кивнул.

Только тогда он заметил, что уголок губ Накхуна приподнялся в едва заметной улыбке.

Пхатса какое-то время тихо стоял перед ним, пока что-то не сдвинулось у него в груди.

Он не знал, что сделать, чтобы его благодарность была достаточной для такого большого подарка. Он не знал, что мог бы дать взамен на заботу другого человека. В конце концов, его тело решило раньше, чем мысли. Он приблизился и слегка наклонился, намереваясь легко поцеловать другого в щёку в знак благодарности — потому что это было всё, что он мог придумать.

Но Накхун был альфой.

И он был настоящим альфой, который инстинктивно охранял себя.

В тот момент, когда Пхатса приблизился, лицо Накхуна автоматически повернулось обратно.

И в это мгновение их губы соприкоснулись.

Это длилось лишь долю секунды.

Очень короткий.

Очень лёгкий.

Но достаточно отчётливый, чтобы заставить обоих замереть одновременно.

Глаза Пхатсы слегка расширились, пока его разум не успевал осознать происходящее. Накхун сам был не менее ошеломлён. Их дыхания всё ещё касались друг друга, слишком близко. Настолько близко, что Пхатса мог полностью чувствовать тепло, исходящее от другого.

Никто из них ничего не сказал.

Никто из них не отстранился сразу.

Между ними повисла лишь короткая тишина, словно обе стороны пытались осмыслить то, что только что произошло.

И в конце концов Пхатса был тем, кто пошевелился первым.

Может быть, потому что ему было слишком неловко.

Может быть, потому что его сердце билось слишком быстро.

Или, может быть, потому что, если бы он позволил тишине длиться ещё дольше, он действительно выбежал бы из комнаты.

Поэтому он решил поцеловать Накхуна.

Это был поцелуй, который начался нежно, с большим колебанием, словно он хотел лишь замаскировать случайность только что и превратить её в нечто намеренное.

Но в тот момент, когда их губы встретились более отчётливо, Пхатса в следующую секунду понял, что, возможно, совершил ошибку.

Потому что Накхун почти сразу же ответил на поцелуй.

И на этот раз он не позволил этому остаться лишь лёгким прикосновением.

Одна большая рука скользнула вверх, чтобы держать Пхатсу за затылок, достаточно крепко, чтобы он отчётливо чувствовал давление.

Тёплые губы ответили на поцелуй сильнее, глубже и более собственнически, чем когда-либо прежде. Словно всё это время, пока Накхун сдерживался, ограничивал себя, был осторожен и всегда спрашивал первым — всё начинало понемногу ослабевать только потому, что Пхатса подошёл к нему первым.

Пхатса сначала слегка вздрогнул. Его дыхание перехватило мгновенно, когда поцелуй углубился так быстро.

Он правда думал, что лишь легко поцелует Накхуна — достаточно, чтобы показать, что благодарен. Он не думал, что всё станет таким. Он не думал, что Накхун ответит ему с такой силой и скрытой жаждой под этим спокойным фасадом.

И всё же он не оттолкнул другого.

Напротив.

Чем глубже его целовали, тем сильнее колотилось его сердце. Всё его тело начало неконтролируемо нагреваться. Его руки, не зная, куда деться, в конце концов вцепились в рубашку Накхуна, словно используя её, чтобы удержать равновесие.

Чёрт возьми.

Он действительно совершил ошибку.

И было уже слишком поздно.

Потому что теперь Накхун целовал его всё глубже, словно намереваясь научить его, что так предлагать себя альфе первым — это не то, от чего можно легко отказаться.

Этот поцелуй был намного глубже, чем ожидал Пхатса.

Настолько глубоким, что казалось, будто Накхун медленно забирает у него одно за другим каждое дыхание. Тёплые губы, двигавшиеся против его губ, не были достаточно быстрыми, чтобы быть грубыми, но и не были достаточно нежными, чтобы позволить ему легко отступить. Это был поцелуй того, кто долго сдерживал себя. Поцелуй того, кто всегда мог контролировать всё, но теперь медленно позволял своим истинным чувствам просачиваться наружу — понемногу.

Пхатса сам не заметил, как сильнее сжал рубашку Накхуна.

Его сердце билось так сильно, что почти заглушало все остальные звуки в комнате — гул кондиционера, их дыхание, даже мир снаружи, который, казалось, отдалялся всё дальше и дальше. Только близость перед ним оставалась невыносимо ясной.

Он не хотел, чтобы всё стало так.

Сначала он хотел лишь поблагодарить.

Один лёгкий поцелуй в щёку, а затем он быстро отстранился бы и сделал вид, что ничего не произошло.

Но в тот момент, когда губы Накхуна коснулись его, всё, казалось, полностью изменило направление.

Чем сильнее Накхун отвечал на поцелуй, тем больше Пхатса чувствовал, что медленно тает в руках другого. Тепло распространялось от центра его груди до самых кончиков пальцев. Странное, незнакомое и опасное чувство заставило его медленно закрыть глаза и отвечать на поцелуй, даже не осознавая этого.

Это одно лишь заставило руку Накхуна, державшую его за затылок, слегка напрячься.

Словно Накхун тоже чувствовал это.

Пхатса не отталкивал его.

Он не отказывался.

И он не хотел по-настоящему убежать.

Поэтому поцелуй углубился ещё немного.

Пхатса слегка вздрогнул, когда пальцы Накхуна переместились с его затылка, чтобы вместо этого коснуться его щеки. Это прикосновение было намного нежнее поцелуя. Настолько нежным, что его сердце странно дрогнуло, словно Накхун говорил ему через кончики пальцев: каким бы сильным ни было желание внутри него, он всё ещё обращался с Пхатсой осторожно.

В конце концов, именно Пхатса бессознательно сделал полшага ближе.

Накхун немедленно перестал его целовать.

Не потому, что хотел отстраниться.

А потому, что должен был остановиться.

Он медленно убрал губы, хотя его дыхание всё ещё было неровным. Его острые глаза молча смотрели на человека перед ним. Этот взгляд был глубже, чем любой взгляд, который Пхатса когда-либо видел у него прежде, — настолько глубоким, что Пхатсе наконец пришлось опустить глаза и отвернуться.

Но он не мог убежать далеко.

Потому что рука Накхуна всё ещё держала его за щёку.

— Пхатса.

То, как Накхун произнёс его имя, было чуть ниже обычного, немного хриплым, как у человека, пытающегося подавить больше, чем готов сказать вслух. Пхатса мягко сжал губы, прежде чем ответить голосом, едва срывавшимся с губ.

— Мм.

Накхун продолжал смотреть на него так и не заговорил сразу.

Этот взгляд заставил Пхатсу снова почувствовать жар. Даже несмотря на то, что его только что целовали до тех пор, пока он едва мог стоять, то, что заставляло его дышать ещё тяжелее, было не поцелуем ранее.

Это был взгляд Накхуна сейчас.

Взгляд того, кто хотел снова притянуть его к себе.

Но всё же выбрал сначала спросить его.

— Если я продолжу тебя целовать, — медленно сказал Накхун, — ты испугаешься?

Эта фраза заставила Пхатсу немедленно замереть.

Его сердце снова начало биться быстрее, но на этот раз не только от удивления. В этом чувстве смешалось что-то ещё — что-то тёплое, сладкое и нежное, что заставляло его чувствовать, что о нём заботятся, даже в тот момент, когда другой мужчина должен был больше всего бороться за контроль над собой.

Пхатса не ответил сразу.

Он опустил взгляд на свою руку, которая всё ещё сжимала рубашку Накхуна, и только тогда понял, что с самого начала и до сих пор он так и не отпустил её.

Если бы он действительно боялся, он отпустил бы давно.

Если бы он действительно хотел убежать, он отступил бы в тот самый первый момент, когда их губы соприкоснулись.

Но он всё ещё был здесь.

Всё ещё стоял так близко к Накхуну.

И эта близость перед ним не заставляла его хотеть убежать.

Она лишь заставляла его не знать, как справиться с собственным сердцем.

— Я не боюсь.

Ответ Пхатсы был очень тихим.

Но его было достаточно, чтобы изменить взгляд в глазах Накхуна.

Этот тёмный, острый взгляд дрогнул на кратчайшее мгновение, прежде чем определённая нежность заняла его место. Накхун не поцеловал его сразу, как думал Пхатса. Он лишь нежно провёл кончиками пальцев по щеке Пхатсы, словно подтверждая себе, что человек перед ним действительно всё ещё здесь.

— Ты уверен?

Пхатса поднял глаза, чтобы посмотреть на него.

— Я не настолько ребёнок.

Уголок губ Накхуна чуть дрогнул.

— Я знаю.

— И я не настолько слаб.

— Я тоже это знаю.

Пхатса слегка нахмурился. — Тогда почему ты спрашиваешь снова?

На этот раз Накхун действительно улыбнулся. Это была очень маленькая улыбка, но она растопила почти всё тяжёлое напряжение, бывшее мгновение назад.

— Потому что я хочу, чтобы ты был уверен.

Этот ответ заставил Пхатсу замолчать.

Он не знал, почему такое обычное предложение могло заставить его глаза защипать. Оно не было слишком сладким. Оно не было красиво приукрашено. Но оно было настолько искренним, что, казалось, задело что-то глубоко внутри него.

Всё это время слишком много всего происходило слишком быстро.

Слишком быстро, чтобы он мог подготовиться.

Слишком быстро, чтобы он мог выбирать всё сам.

Но в этот момент Накхун остановился и ждал его.

Хотя другому мужчине было бы так легко снова притянуть его в новый поцелуй.

Пхатса тихо вздохнул, прежде чем медленно отпустить рубашку Накхуна. Затем он переместил руки, положив их на широкие плечи другого мужчины.

— Я уверен.

Накхун немедленно замер.

Пхатса чувствовал малейшее изменение в ритме дыхания другого. Одного этого было достаточно, чтобы он смутился настолько, что снова быстро опустил глаза. Но на этот раз он не отступил.

Это он снова приблизился.

Достаточно близко, чтобы кончики их носов почти соприкасались.

Достаточно близко, чтобы его сердце могло слышать сердце другого сквозь тишину.

— Но ты должен быть нежным.

Слова сорвались прежде, чем он успел подумать.

Как только он закончил говорить, Пхатса почти захотел прикусить собственный язык.

Его лицо мгновенно вспыхнуло жаром.

Что касается Накхуна, он молча посмотрел на него одну секунду, прежде чем улыбка в его глазах стала невозможной для того, чтобы её скрыть.

— Хорошо.

Этот короткий ответ был таким тихим и мягким, что сердце Пхатсы дрогнуло.

Затем Накхун снова поцеловал его.

На этот раз всё было иначе.

Губы Накхуна коснулись его с гораздо большей осторожностью.

Мягче, чем раньше. Медленнее, чем раньше. И всё же от этого сердце Пхатсы билось ещё сильнее. Каждое движение поцелуя словно безмолвно спрашивало его: «Тебе так хорошо? Не слишком ли?» И Пхатса отвечал тем, что не отстранялся.

Он закрыл глаза и позволил себе медленно привыкать к этому прикосновению.

Привыкать к тому, что поцелуй Накхуна состоял не только из жара.

В нём было терпение.

В нём была сдержанность.

В нём была нежность, скрытая под мощной силой истинного альфы.

И в нём было чувство, которое Пхатса не осмеливался назвать.

Потому что, если бы он назвал его отчётливо, он боялся, что его сердце потеряет равновесие ещё сильнее.

В этот самый момент в дверь постучали.

Пхатса вздрогнул так сильно, что едва не отшатнулся, но Накхун оказался быстрее. Он поднял руку и мягко поддержал Пхатсу за спину, не давая ему потерять равновесие, а его губы отстранились от губ Пхатсы с такой медлительностью, которая казалась слишком неохотной, чтобы её можно было назвать небрежной.

Оба замолчали одновременно.

Пхатса ещё даже не успел выровнять дыхание. Его лицо пылало так сильно, что он понятия не имел, куда себя деть. Накхун тем временем всё ещё смотрел на него слишком близко — эти глубокие, острые глаза, казалось, не желали так легко отпускать момент, возникший между ними.

Снаружи раздался голос Силы:

— Кхун Накхун, прибыли документы от партнёра.

Накхун не сразу отстранился от Пхатсы. Он лишь на мгновение опустил взгляд на губы стоящего перед ним человека, а затем ответил спокойным голосом, словно в этой комнате только что не случилось ничего такого, от чего сердце Пхатсы едва не выпрыгнуло из груди:

— Положите в мой кабинет.

— Слушаюсь, — шаги Силы постепенно затихли.

Но тишина в комнате не вернулась к прежней.

Пхатса внезапно осознал, что его рука всё ещё сжимает рубашку Накхуна. Он быстро отпустил её и отступил на полшага назад, делая вид, будто это не он первым подался вперёд и поцеловал другого, хотя все улики всё ещё слишком очевидно читались на его лице.

Особенно его губы — они всё ещё были такими тёплыми, что ему даже не нужно было смотреться в зеркало, чтобы знать: они, должно быть, очень красные.

Накхун молча наблюдал за ним, уголок его губ чуть приподнялся.

— Куда это ты собрался?

Пхатса замер на месте.

— Я не убегаю.

— Тогда почему ты отступил?

— Ну... — он сжал губы, не находя ответа достаточно быстро. — Тебе ведь нужно идти работать, правда? Документы пришли.

Накхун продолжал смотреть на него так же пристально.

— Мм. Мне нужно идти.

Этот ответ должен был принести Пхатсе облегчение. Но когда он на самом деле услышал эти слова, что-то в груди будто чуть опустилось — и это его разозлило.

Хотя ещё мгновение назад именно он хотел сбежать.

Теперь, когда Накхун действительно уходил, ему снова стало странно.

Поэтому Пхатсе оставалось только опустить глаза и тихо пробормотать:

— Тогда иди.

Накхун не двинулся с места сразу. Он продолжал стоять перед ним, молча, достаточно долго, чтобы сердце Пхатсы снова начало сбиваться с ритма.

— Сегодня вечером.

Одно — это слово заставило Пхатсу поднять голову, прежде чем он успел это осознать.

— Сегодня вечером?

Накхун посмотрел прямо на него и произнёс спокойным тоном, словно задавал самый обычный вопрос, хотя этот вопрос едва не заставил слушателя поперхнуться дыханием.

— Сегодня вечером я хочу спать, обнимая тебя.

Пхатса замер.

Он уставился на Накхуна несколько долгих секунд, словно его мозг пытался перевести эту фразу заново — на случай, если он ослышался.

Но он не ослышался.

Накхун сказал это очень чётко.

Настолько чётко, что лицо Пхатсы снова вспыхнуло, не дав ему ни секунды на подготовку.

— Нет.

Ответ вырвался очень быстро. Так быстро, что даже сам Пхатса удивился.

Накхун слегка приподнял бровь.

— Почему?

— Нет — значит нет.

— Мы уже целовались.

Пхатса тут же распахнул глаза.

— Кхун Накхун.

Накхун продолжил говорить со спокойным выражением лица, будто только что не бросил бомбу в человека, стоящего перед ним.

— Если целоваться можно, то спать в обнимку не должно быть странно.

— Это странно.

— Что именно странно?

— Всё странно.

Пхатса ответил быстрее, начиная паниковать. Но чем больше он видел чересчур серьёзное выражение лица Накхуна, тем меньше понимал, как себя вести.

Боже мой.

Что за человек говорит о том, чтобы спать в обнимку, с таким невозмутимым лицом?

И вдобавок произносит это так, будто объясняет логику на деловой встрече.

— Я сказал нет, значит нет, — повторил Пхатса, понижая голос, но всё ещё изо всех сил стараясь выглядеть серьёзным.

Такие вещи не принято спрашивать так прямо, подумал про себя Пхатса.

Накхун спокойно посмотрел на него.

— Тогда что мне делать?

Пхатса замер.

Этот вопрос был слишком серьёзным.

Настолько серьёзным, что тот, кого спросили, чуть не захотел поднять обе руки и схватиться за голову.

Не мог же он сказать вслух, что в таких делах, когда наступает время ложиться спать, Накхуну просто следует его обнять. Зачем спрашивать и заставлять его так смущаться, что он едва выживает?

Нет.

Абсолютно нет.

Ему всё ещё нужно сохранить хотя бы последнюю крупицу достоинства.

Но внутри его мысли уже превратились в кашу.

Кто вообще спрашивает о таком так прямо?

Когда придёт время спать — просто обними меня.

Если я не захочу, я сам тебя оттолкну.

Почему у этого истинного альфы такие хорошие манеры?

Пхатса плотно сжал губы, пытаясь не дать всем этим мыслям отразиться на лице. Но, по-видимому, у него это выходило не очень успешно, потому что Накхун смотрел на него слишком долго, и в этих острых глазах пряталась едва заметная улыбка.

— О чём ты думаешь?

— Ни о чём.

— По твоему лицу видно, что ты думаешь о многом.

— У меня просто такое лицо.

Накхун помолчал мгновение, а затем ровно ответил:

— Тогда я спрошу снова сегодня вечером.

Пхатса сразу поднял взгляд.

— Ты всё ещё собираешься спрашивать?

— Мм.

— Я дам тот же ответ.

— Ответишь мне сегодня вечером.

На мгновение Пхатса лишился дара речи.

Он не знал, стоит ли ему раздражаться из-за того, что этот человек такой упрямый, или смущаться оттого, что Накхун и правда, кажется, полон решимости спросить его об этом снова.

В конце концов он только отвернулся и тихо пробормотал:

— Делай что хочешь.

Уголок губ Накхуна чуть приподнялся.

— Тогда я пойду работать.

Пхатса кивнул, не оборачиваясь.

— Хорошо.

Но Накхун не вышел сразу.

Он снова шагнул ближе, и Пхатса замер, не понимая почему. Прежде чем Пхатса успел спросить, что тот делает, большая ладонь поднялась и мягко коснулась его затылка. Затем Накхун наклонился.

Тёплые губы нежно прижались к мягким волосам Пхатсы.

Это был всего лишь поцелуй в макушку.

Очень лёгкий.

Очень короткий.

Но от него сердце Пхатсы замерло целиком.

Это прикосновение не было горячим, как поцелуй ранее. Оно не перехватывало дыхание так, как это делало соприкосновение их губ. Напротив, оно было нежнее, глубже и странным образом обезоруживало.

Словно Накхун не просто прощался.

А оставлял частичку тепла с ним перед тем, как выйти из комнаты.

Накхун медленно отстранился. Его острые глаза снова посмотрели на Пхатсу — казалось, он хотел сказать что-то ещё, но в итоге промолчал. Он лишь легко коснулся головы Пхатсы ещё раз, а затем повернулся к двери.

Пхатса молча смотрел на спину другого.

Только после того, как дверь закрылась, он бессознательно поднял руку и коснулся того места, куда только что поцеловал его Накхун.

Сердце всё ещё билось сильно.

Так сильно, что он нахмурился сам на себя.

— Чёрт... — пробормотал он себе под нос и быстро опустил руку, словно боялся, что кто-то может увидеть, хотя в комнате никого не было.

Что касается только что ушедшего — Накхун шёл по коридору с тем же спокойным выражением лица, что и всегда.

Но внутри него оставалась лишь одна мысль.

Он спросит снова сегодня вечером.

Если Пхатса снова скажет нет, он не станет принуждать.

Но если Пхатса хоть чуть-чуть заколеблется...

Накхун слегка опустил глаза, уголок его губ изогнулся в едва заметной улыбке — почти никто бы её не заметил.

...тогда ему придётся попробовать спросить немного лучше.

ГЛАВА 11 «Обязательство».

Поздним утром Накхун вывел Пхатсу, чтобы тот лично осмотрел владение.

Место находилось не так уж далеко от города, но чем глубже они уезжали, тем больше начинала меняться атмосфера. Оживлённая главная дорога постепенно уступала место старому району с торговыми рядами, мелкими местными лавками и разбросанными вдоль пути складскими помещениями.

Всю дорогу Пхатса сидел молча и смотрел по обе стороны дороги. Он не задавал много вопросов и не высказывал небрежных мнений, как этого наполовину ожидал Накхун. Вместо этого его взгляд внимательно скользил по всему, словно он собирал каждую деталь и одну за другой откладывал их в памяти.

Когда машина наконец свернула на участок земли рядом с заброшенным складом средних размеров, Пхатса открыл дверь и сразу же вышел.

Позднее утреннее солнце заливало старое здание, делая каждый признак разрушения более заметным. Бетонные стены, когда-то белые, выцвели и потускнели от времени. Ржавчина цеплялась за края больших металлических ворот. Открытая площадка перед складом была достаточно просторной, чтобы вместить несколько машин, и всё же здесь было так тихо, что даже звук ветра, шелестящего мимо покосившейся старой вывески в углу, был слышен отчётливо.

Накхун вышел следом и остановился, глядя, как Пхатса осматривает территорию с выражением лица чуть более серьёзным, чем обычно.

— Я присматриваюсь к этому месту, — ровно сказал он.

Пхатса обернулся к нему.

— И?

— Я хочу, чтобы ты посмотрел и сказал мне, что, по-твоему, стоит сделать с этой землёй и складом.

В его тоне не было вызова. Он не бросал вопрос небрежно, лишь чтобы посмотреть, что Пхатса ответит. Он говорил, как человек, который искренне хочет услышать его мнение.

Это заставило Пхатсу на мгновение замешкаться, словно только сейчас он осознал, что Накхун привёз его сюда не для прогулки.

Он привёз его сюда работать.

Пхатса снова повернулся к владению.

На этот раз выражение его глаз полностью изменилось.

Он больше не просто разглядывал место.

Он молча оценивал его возможности.

Он медленно прошёл вдоль фасада склада, оглядываясь по сторонам, изучая дорогу, поток машин, въезды и выезды, а затем снова посмотрел на магазины, окружающие этот район.

Накхун не торопил его.

Он не перебивал вопросами.

Он просто следовал на небольшом расстоянии, позволяя Пхатсе думать самостоятельно.

Наконец Пхатса остановился посреди открытого двора и обернулся к нему.

— Если ты думаешь построить здесь торговый центр...

Он начал медленно:

— ...я не думаю, что это подошло бы этому району.

Накхун слегка приподнял бровь.

— Почему?

Пхатса поднял руку и указал назад, на дорогу, по которой они только что проехали.

— По пути уже много местных заведений. Рестораны, продуктовые лавки, маленькие кафе, магазины одежды, мастерские. Здесь уже есть всё. Возможно, это не новое и не современное, но у людей, которые живут поблизости, наверняка уже есть места, куда они обычно ходят.

Он ненадолго замолчал, затем продолжил, и его мысли выстраивались с поразительной быстротой.

— Если построить ещё один торговый центр, он будет напрямую конкурировать с тем, что уже существует. — Пхатса мельком взглянул на вытертый пол склада, прежде чем снова поднять глаза. — И в итоге это может совсем не помочь району. Наоборот, это может отнять клиентов у заведений, которые уже здесь работают.

Накхун молча смотрел на него.

Не потому, что был не согласен.

А потому, что действительно слушал.

Когда Пхатса увидел, что собеседник продолжает хранить молчание, его голос стал чуть увереннее.

— Но если превратить это в творческое пространство или в арендные студии... — Он сделал паузу. — Это было бы гораздо интереснее.

— Почему? — сразу спросил Накхун.

Пхатса обернулся и посмотрел на заброшенный склад позади себя.

— Конструкция уже открытая. Такое сырое пространство отлично подойдёт, если его правильно отремонтировать. Здесь можно сделать фотостудию, видеостудию, мастерскую или даже арендную площадку для небольших мероприятий.

Он снова замолчал, словно картина в его голове становилась всё яснее с каждым словом.

— Сегодня люди ищут не просто место, где можно погулять и сделать покупки. Многие хотят пространства, где они могли бы творить, продавать свои работы, снимать контент или встречаться с людьми, разделяющими их интересы.

Чем больше он говорил, тем живее становились его глаза.

— Если бы это пространство было открыто и для сообщества — например, с зоной для товаров ручной работы, небольшими сменными ярмарками, арендой студий или мероприятиями для местных подростков, — я думаю, это гораздо лучше соответствовало бы тому, что сейчас нужно покупателям.

Он обернулся и встретился взглядом с Накхуном.

— И это не вступало бы в прямую конкуренцию с уже существующими местными заведениями. Наоборот, это могло бы привлечь в район новых людей и помочь деньгам циркулировать через окрестные магазины.

Между ними на мгновение повисла тишина.

Это была не неловкая тишина.

Это была тишина человека, который тщательно обдумывает всё, что только что услышал.

Накхун смотрел на Пхатсу дольше обычного, его взгляд был таким глубоким и неподвижным, что Пхатса понемногу начал гадать, не слишком ли много он наговорил.

— Я просто размышляю вслух, — тихо добавил Пхатса. — Возможно, я не во всём прав.

Накхун продолжал смотреть на него ещё мгновение, прежде чем заговорить медленно.

— Кто сказал, что ты неправ?

Пхатса замер.

Накхун перевёл взгляд обратно на склад и продолжил тем же спокойным тоном, хотя одобрение в его голосе невозможно было не заметить.

— Кто-то на предыдущем совещании тоже предложил построить торговый центр.

Пхатса приподнял бровь. — И что ты думал об этом?

— Мне не понравилась эта идея, — честно ответил Накхун.

— Но у меня не было достаточно чёткой альтернативы.

На этот раз он повернулся к Пхатсе.

— А теперь ты дал мне её.

Эти слова заставили Пхатсу на мгновение замереть.

Накхун не льстил ему.

Он не расточал пустых похвал.

Он искренне признавал, что предложение Пхатсы было достаточно весомым, чтобы стать реальным ответом.

Накхун шагнул чуть ближе, оглядел владение и начал развивать эту идею.

— Если мы превратим это в творческое пространство, передняя зона могла бы стать общественной. Внутреннюю часть склада можно разделить на студии разных размеров.

Он посмотрел на Пхатсу.

— И вместо того чтобы конкурировать с ближайшими магазинами, мы могли бы привлекать...

Пхатса медленно моргнул, и по его лицу невольно скользнула улыбка.

— Что ж, у тебя лучше получается развивать эту идею, чем у меня...

— Это моя сфера.

— Справедливо.

Накхун смотрел на эту улыбку мгновение, и что-то в его груди снова тихо дрогнуло.

Пхатса впечатлил его ещё сильнее, чем раньше.

Не только потому, что он дал хороший ответ, но и потому, что Пхатса не видел эту землю просто как пространство для получения прибыли.

Он смотрел на всё, что её окружало.

На сообщество.

На привычки людей, живущих там.

На то, что уже существовало.

И то, как нечто новое могло бы сосуществовать с тем, что было здесь изначально.

Он только недавно начал постигать эту работу, но уже умел заглядывать так далеко вперёд.

Нельзя было не восхититься.

Пхатса, однако, понятия не имел, о чём думает человек, стоящий перед ним.

Он лишь снова повернулся к складу и пробормотал, скорее себе, чем кому-либо ещё:

— Если всё сделать хорошо, это место может выглядеть очень круто.

Накхун посмотрел на него.

— Тебе нравится?

— Мм, — Пхатса кивнул. — В нём есть характер.

— Тогда помоги мне развить эту идею.

Пхатса мгновенно обернулся.

— Ты действительно хочешь, чтобы я помог?

Накхун приподнял бровь.

— Зачем же ещё я привёз тебя сюда?

Пхатса тут же тихо рассмеялся.

Этот звук заставил уголок губ Накхуна приподняться почти незаметно для него самого.

Лёгкий ветерок пронёсся по заброшенному владению, и даже тихий старый склад словно ожил немного — просто потому, что кто-то стоял там и смотрел на него новыми глазами.

И в этот момент Накхун окончательно утвердился в чём-то.

Присутствие Пхатсы рядом не только усложняло его жизнь.

Оно делало его мир шире.

Вскоре после того, как их разговор закончился, Накхун извинился, чтобы принять телефонный звонок снаружи.

Он отошёл от склада на небольшое расстояние и остановился у открытого двора, ветер дул сбоку. Его голос оставался спокойным, сдержанным и кратким — таким, каким он всегда был, когда речь шла о делах. Выражение его лица было настолько невозмутимым, что никто бы не догадался, насколько его впечатлил человек внутри всего несколько мгновений назад.

Пхатса остался в складе, продолжая осматривать пространство в одиночестве.

Его взгляд медленно скользил по старым стенам, стальному каркасу, отверстиям в крыше и входу, с другой стороны. Он всё ещё был поглощён картиной, возникавшей в его голове, — что здесь можно отремонтировать, что снести, насколько лучше будет выглядеть это место, если открыть эту сторону.

Чем больше он представлял, тем глубже погружался в свои мысли.

Настолько глубоко, что не заметил прогнивший кусок дерева, болтающийся под старым карнизом над ним.

Новый порыв ветра пронёсся по территории.

Сверху донёсся слабый скрежещущий звук — дерево тёрлось о металл.

Пхатса поднял взгляд как раз в тот момент, когда кусок оторвался.

Всё произошло слишком быстро.

Не было времени думать.

Не было времени отойти.

Его тело успело лишь среагировать, выбрасывая руку вверх, чтобы защититься.

Деревянная балка обрушилась вниз с полной силой.

— Ух...

Звук вырвался у Пхатсы тихо, но достаточно громко, чтобы находившиеся поблизости люди мгновенно обернулись.

Кровь появилась почти сразу вдоль его предплечья. Длинная царапина и открытая рана от острого края дерева оставили красные полосы, стекающие по коже тревожной линией.

В тот самый момент —

Накхун, всё ещё говоривший по телефону снаружи, замер.

Острая боль пронзила центр его груди без предупреждения.

Она была не настолько сильной, чтобы перехватить дыхание, но достаточно внезапной и отчётливой, чтобы он сразу нахмурился. Рука, державшая телефон, так и застыла у уха, а перемена в его выражении лица произошла так быстро, что Сила, стоявший неподалёку, немедленно повернулся к нему.

— Кхун Накхун?

Сила окликнул его с беспокойством, потому что редко видел, чтобы этот человек терял самообладание подобным образом.

— Вы в порядке?

Прежде чем Накхун успел ответить, изнутри выбежал Ай, выражение его лица заметно изменилось.

— Кхун Пхатса ранен!

В тот миг, когда он услышал это имя, всё внутри Накхуна словно встало на свои места.

Боль в груди соединилась с правдой, открывшейся перед ним, слишком быстро, чтобы это можно было списать на совпадение.

Он немедленно завершил звонок и поспешил обратно внутрь, двигаясь так быстро, что почти бежал.

Когда он увидел Пхатсу, стоящего у склада с кровью, стекающей по руке, через локоть и до самых кончиков пальцев, что-то внутри Накхуна рухнуло тяжело и глубоко.

— Пхатса.

Его голос понизился до чего-то настолько пугающего, что Пхатса мгновенно поднял взгляд.

Сам Пхатса всё ещё выглядел полу оглушённым, застыв между болью и тем фактом, что он ещё не до конца осознал, что только что произошло.

— Я в порядке...

— Как ты можешь быть в порядке?

Накхун оборвал его сразу же.

Он достиг Пхатсы всего за несколько шагов, его острый взгляд скользнул по ране, прежде чем одна рука схватила Пхатсу за неповреждённое запястье — мягко, но достаточно крепко, чтобы тот не двигался неосторожно.

Кровь заставила его выражение лица стать ещё более напряжённым.

Пхатса сжал губы. — Оно лишь слегка задело мою руку.

— Ты истекаешь кровью, и ты называешь это «слегка»?

Его голос не был громким, но был холодным и низким — настолько, что Пхатса автоматически замолчал.

Не потому, что боялся, что его отчитают.

А потому, что он ясно видел: Накхун был по-настоящему встревожен.

Сила и Ай немедленно приблизились.

Ай протянул чистую ткань, пока Сила проверял конструкцию над ними, убеждаясь, что ничего больше не угрожает упасть.

Накхун взял ткань и сам прижал её к ране Пхатсы.

Его движения оставались уверенными, точными и внешне контролируемыми, но напряжение в челюсти и то, как его взгляд не отрывался от раны, ясно давали понять: внутри он был далёк от спокойствия.

Пхатса изучал его лицо мгновение, затем пробормотал, словно пытаясь придать ситуации менее серьёзный вид:

— Мне просто не повезло.

Накхун мгновенно поднял взгляд.

— Если бы ты не поднял руку, куда бы это ударило вместо неё?

Вопрос мгновенно заставил Пхатсу замолчать.

Потому что ответ был слишком очевиден.

В голову.

Или в лицо.

Накхун ничего не сказал больше.

Он лишь сильнее прижал ткань к ране и обернулся к Силе.

— Подай машину.

Затем он снова посмотрел на Пхатсу.

— Мы едем в больницу.

Пхатса тут же нахмурился. — Я не думаю, что это необходимо. Это всего лишь царапина.

— Мы едем в больницу.

На этот раз голос Накхуна был чётче, тяжелее и не оставлял места для возражений.

Пхатса открыл рот, словно собирался снова возразить, но в тот момент, когда он как следует увидел глаза Накхуна, он замолчал.

Это был не взгляд разгневанного человека.

Это был взгляд того, кто отказывался позволить ему пострадать больше, чем он уже пострадал.

По пути к машине Накхун держал Пхатсу за неповреждённую руку, не отпуская, словно боялся, что, если отведёт взгляд хоть на секунду, упрямый мальчишка заявит, что с ним всё в порядке, и попытается уйти сам.

Сила поспешил вперёд, чтобы открыть дверь, а Ай следовал за ними с аптечкой и чистой водой.

Когда Пхатса уселся в машину, Накхун немедленно забрался следом, не дав никому возможности спросить, хочет ли он ехать сам.

Машина сразу же отъехала от старого владения.

В салоне было тише, чем обычно.

В салоне слышался лишь мягкий звук двигателя и их дыхание.

Накхун продолжал сам прижимать ткань к ране Пхатсы. Его взгляд то и дело переходил с повреждения на лицо Пхатсы, затем на мелкие детали — например, на напряжение в кончиках его пальцев, — словно он постоянно оценивал, насколько сильную боль тот испытывает, и нет ли чего-то ещё, чего Накхун пока не заметил.

Пхатса какое-то время молчал, прежде чем наконец заговорить.

— Что с тобой случилось?

Накхун не ответил сразу. — Что ты имеешь в виду?

— Когда Ай прибежал позвать тебя, у тебя было странное лицо.

Вопрос заставил Накхуна слегка замешкаться.

Пхатса продолжил: — Ты выглядел так, будто тебе было...больно.

Между ними снова повисла тишина, прежде чем Накхун спокойно ответил, всё ещё глядя на рану.

— Я внезапно почувствовал это.

Пхатса медленно моргнул. — Почувствовал, что?

Накхун помедлил долю секунды, прежде чем ответить низким голосом.

— Боль в груди.

На этот раз Пхатса замер.

Этот ответ вернул все мысли о связи между ними, их соединённых телах и тех странных вещах, которые случались раньше.

Он молча посмотрел на Накхуна, пока тот продолжал удерживать ткань на месте, его рука оставалась твёрдой, хотя напряжение в глазах было невозможно скрыть.

— Это был всего лишь кусок дерева, ударивший меня по руке, — тихо сказал Пхатса, словно до сих пор не мог до конца поверить в это.

— Мм.

— Но ты почувствовал боль?

Накхун не ответил прямо.

Он лишь поднял глаза и наконец посмотрел на Пхатсу.

И в этом взгляде было нечто слишком ясное, чтобы нуждаться в объяснениях.

Было ясно, что он испугался.

Ясно, что он волновался.

И ясно, что всё, что существовало между ними, уже давно вышло за пределы того, что можно было бы просто описать как связь из учебника.

Пхатса сжал губы и взглянул на кровь, просачивающуюся сквозь марлю.

— Я не хотел тебя пугать.

Это заставило Накхуна на мгновение опустить взгляд, прежде чем он медленно ответил.

— Тогда в следующий раз не получай травм.

Пхатса тихо, прерывисто рассмеялся, несмотря на боль в руке. — Ты говоришь так, будто я могу выбирать.

Уголок губ Накхуна чуть дрогнул, но выражение исчезло в тот же миг, когда его взгляд снова вернулся к крови.

— Я лишь хочу, чтобы ты мог выбрать не получать травм.

Ответ был тише, чем требовалось.

И почему-то от него в машине снова воцарилась тишина.

Пхатса отвернул лицо, слегка выбитый из равновесия, потому что внезапно понятия не имел, как реагировать на такой голос.

Всю оставшуюся дорогу до больницы Накхун ни разу не отпустил его руку.

Словно пока он мог держать его, он ещё мог удерживать страх, поднимающийся в груди, под контролем.

После того как рану Пхатсы обработали в больнице, Накхун сразу же отвёз его домой.

Врач подтвердил, что травма не опасна. На предплечье был лишь порез, потребовавший нескольких швов, и в первые несколько дней нужно было держать руку сухой.

Даже так, выражение лица Накхуна ничуть не смягчилось по дороге обратно.

Он продолжал смотреть на белую повязку на руке Пхатсы, словно стоило ему отвести взгляд — и рана снова начнёт кровоточить.

Пхатса уже несколько раз сказал ему, что с ним всё в порядке, но мужчина рядом, казалось, слышал только половину сказанного.

Мало того, что Накхун поддерживал его, пока он шёл, — одна его большая рука почти постоянно находилась на спине или талии Пхатсы.

Прикосновение не было сдавливающим.

Но достаточно твёрдым, чтобы дать понять одно.

Накхун не собирался позволять ему бродить самостоятельно.

В тот момент, когда машина остановилась перед домом, из дверей вышла Хамфирада.

На её лице отразилась тревога, которую она даже не пыталась скрыть. Её красивые глаза перебежали с лица Пхатсы вниз, к повязке на его руке, прежде чем она поспешила к нему.

— Как ты, милый? Сильно болит?

— Я уже в порядке, мама, — ответил Пхатса с лёгкой улыбкой, призванной успокоить её. — Сначала казалось, что очень больно, но через некоторое время боль утихла.

Хамфирада слегка замерла.

Её взгляд переместился с Пхатсы на старшего сына, стоящего рядом с ним.

Накхун всё ещё держал одну руку на спине Пхатсы, поддерживая его, а другой осторожно оберегал раненую руку от соприкосновений с чем-либо.

В то же время тёплый аромат виски, смешанный с лёгким оттенком дыма, постоянно витал вокруг него.

Он не был достаточно сильным, чтобы давить на окружающих.

Это не был выброс феромонов, призванный доминировать или метить территорию.

Напротив, он был мягким, глубоким и необычно тёплым, словно его инстинкты излучали его просто для того, чтобы окутать омегу рядом с собой уютом.

Хамфирада молча наблюдала за ними и сразу всё поняла.

Это, вероятно, был один из естественных способов, которыми связанные пары исцеляют и утешают друг друга.

Альфа излучает свой запах, чтобы успокоить боль и страх своего омеги, а тело омеги инстинктивно распознаёт это и реагирует, и никому не нужно учить их этому.

И если связь между ними особенно сильна —или если они действительно истинные пары —эффект их феромонов будет гораздо мощнее, чем у обычной пары.

Но она не стала произносить ничего из этого вслух.

Потому что, похоже, ни один из них даже не осознавал, что они заботятся друг о друге таким образом.

Пхатса лишь знал, что с тех пор, как Накхун остался рядом, пульсирующая боль в руке начала медленно утихать.

Напряжение от того, что случилось раньше, странным, почти неестественным образом ослабло.

Аромат виски и дыма, который обычно заставлял его сердце биться быстрее, теперь дарил ему спокойствие и чувство безопасности.

Словно, просто потому что Накхун стоял рядом с ним, ничто больше никогда не сможет упасть на него.

Мысль была не особенно логичной.

Но она казалась слишком реальной, чтобы её отрицать.

Хамфирада повернулась к сыну с мягким, но укоризненным взглядом.

Её тон был не резким, но ясно давал понять, что она недовольна.

— Накхун, я доверила его тебе. Как ты мог допустить такое?

Накхун на мгновение застыл.

Рука, поддерживающая Пхатсу, слегка сжалась, словно вопрос ударил прямо по чувству вины, которое он уже испытывал.

— Я лишь отошёл на минуту, чтобы ответить на звонок.

— Одной минуты достаточно, чтобы что-то случилось, — сразу ответила Хамфирада. — Здание было таким старым. Ты должен был сначала поручить кому-то осмотреть владение должным образом, прежде чем позволить ему ходить внутри.

Накхун не стал спорить.

Он опустил голову и молча принял критику.

Вина на его обычно невозмутимом лице была настолько очевидна, что Пхатса больше не мог на это смотреть.

— Мама, это не его вина, — быстро сказал Пхатса. — Я сам ходил вокруг, и я не обращал внимания на то, что было у меня над головой. Пи Накхун лишь отошёл на минуту по работе.

Хамфирада посмотрела на него. — Ты сразу же защищаешь его, я вижу.

Пхатса запнулся, затем слегка отвернулся, словно человек, который только что осознал, как поспешно бросился на защиту Накхуна.

— Ну... это действительно была не его вина.

Уголок губ Хамфирады чуть дрогнул.

Но прежде чем она успела сказать что-то ещё, из дома послышались твёрдые шаги.

В главном зале появился Нарет.

Его лицо средних лет было таким же суровым, как всегда.

Одного взгляда ему хватило, чтобы понять всю картину — Хамфирада с беспокойством расспрашивает Пхатсу, Накхун поддерживает его, не отходя ни на шаг, и несколько слуг стоят поблизости, готовые помочь с чем угодно.

Его взгляд остановился на повязке на руке Пхатсы, и глаза слегка похолодели.

— Что случилось?

Хамфирада ответила:

— Пхатса поранился. Кусок дерева упал со старого здания и ударил его. Они только что вернулись из больницы.

Нарет снова посмотрел на рану, затем издал тихий звук в горле, не проявив ни малейшего признака тревоги или беспокойства.

— Такая маленькая травма, а весь дом должен стоять вокруг него?

Тепло в атмосфере мгновенно исчезло.

Хамфирада нахмурилась.

— Нарет.

Но он проигнорировал предупреждение в её голосе.

Его взгляд оставался прикованным к Пхатсе, когда он продолжил, каждое слово было холодным и резким.

— Неужели в этом доме никому нечем заняться? Почему все собрались здесь и суетятся вокруг одного омеги из-за какой-то мелкой травмы?

Пхатса замер.

Слово «омега» из уст Нарета звучало не как простое указание на его вторичный пол.

В нем звучало безошибочное презрение, словно всё, чем был Пхатса, делало каждую проявленную о нём заботу нелепой и незаслуженной.

Накхун тоже это услышал.

Запах виски и дыма, который мягко окутывал Пхатсу, стал резче.

Воздух вокруг них сгустился под давлением растущего недовольства истинного альфы.

Рука, лежавшая на спине Пхатсы, переместилась на его плечо — защитный жест стал более явным, даже не требуя от Накхуна ни единого слова.

Нарет посмотрел на это движение и издал холодный, лишённый юмора смешок.

— Чем больше ты его балуешь, тем менее способным он станет заботиться о себе сам, — продолжил он. — Омега, который получает травмы только потому, что не смотрит под ноги, — какой прок от такого человека этой семье?

Слова тяжело упали в центр зала.

Пхатсе показалось, будто что-то ударило его прямо в грудь.

Он уже знал, что Нарет недолюбливает его.

Он уже приготовился к тому, что вошёл в этот дом не как желанный гость.

Но услышать эти слова, сказанные прямо в лицо, всё равно было больно.

Он сжал губы и промолчал.

Однако мужчина рядом с ним не собирался оставлять это без ответа.

— Отец.

Голос Накхуна заметно понизился.

Он сделал шаг вперёд, заслоняя Пхатсу, и его высокая фигура скрыла почти половину омеги от посторонних взглядов.

Его острые глаза встретились с глазами отца, не отступая.

В его выражении лица по-прежнему чувствовался контроль, но давление, исходившее от него, было настолько сильным, что его ощущали даже слуги, стоящие поодаль.

— Пхатса пострадал, потому что я привёл его туда. Ответственность лежит на мне. Это не имеет никакого отношения к тому, омега он или нет.

Нарет прищурился:

— Ты споришь со мной из-за постороннего?

— Он не посторонний.

Ответ прозвучал так быстро и твёрдо, что даже Пхатса замер.

Накхун посмотрел прямо на отца и продолжил, произнося каждое слово с идеальной чёткостью:

— Пхатса — мой связанный партнёр, и я привёл его в этот дом. Принимаешь ты его или нет, у тебя нет права говорить, что он бесполезен.

Вся комната наполнилась напряжением.

Нарет уставился на своего старшего сына, его челюсть сжалась, словно терпение стремительно иссякало.

В то же время феромоны Накхуна с каждой вспышкой гнева давили на воздух всё сильнее, несмотря на все его попытки их сдерживать.

Пхатса сразу понял: если так продолжится, спор может не ограничиться одними словами.

Поэтому он быстро поднял свою непострадавшую руку и коснулся руки Накхуна.

Прикосновение было лёгким.

Но оно мгновенно остановило более высокого мужчину.

— Хватит.

Пхатса заговорил тихо, его взгляд всё ещё был устремлён на спину человека, стоявшего перед ним.

Накхун не обернулся сразу.

Его феромоны по-прежнему плотно окутывали их, пока Пхатса слегка не сжал пальцы.

— Я в порядке.

Только тогда Накхун наконец обернулся.

Пхатса встретил его взгляд.

Лицо Пхатсы слегка побледнело от того, что только что было сказано, но его глаза дрожали далеко не так сильно, как опасался Накхун.

— Тебе не нужно ссориться с отцом из-за меня.

— Но он...

— Я слышал его, — тихо перебил Пхатса. — Но я не хочу, чтобы ты рассорился с собственным отцом из-за меня.

Накхун нахмурился, явно недовольный тем, что Пхатса решил стерпеть это.

Но Пхатса слегка покачал головой, его рука по-прежнему крепко сжимала руку Накхуна.

— Я устал, — сказал он тише. — Я хочу отдохнуть.

Этой одной фразы оказалось достаточно, чтобы давление вокруг Накхуна сразу же ослабло.

Нарет наблюдал за этой сценой мгновение, а затем издал низкий, насмешливый смех.

— Продолжай, потакай ему, — холодно сказал Нарет. — Однажды ты поймёшь, что слабые люди ничего не умеют, кроме как становиться обузой.

Напряжение в зале оставалось настолько тяжёлым, что никто не решался пошевелиться.

Пхатса всё ещё держался за руку Накхуна, а феромоны вокруг мужчины постепенно начинали успокаиваться под действием его прикосновения.

Но прежде чем Нарет успел развернуться и уйти, зазвонил телефон Силы.

Молодой человек взглянул на экран лишь на мгновение, а затем отошёл в сторону, чтобы ответить с такой поспешностью, которая была ему несвойственна.

Он слушал доклад на том конце провода всего несколько секунд, прежде чем спокойное выражение его лица заметно изменилось.

— Ты абсолютно уверен?

Этот вопрос заставил всех в комнате обернуться к нему.

Сила помолчал, слушая ещё мгновение, затем завершил звонок и быстро направился обратно к ним.

Серьёзность в его выражении лица заставила Накхуна нахмуриться.

— Что случилось?

Сила на мгновение задержался, словно подбирая слова.

Затем он решил доложить прямо.

— Некоторое время назад полиция провела рейд в ночном клубе.

Нарет остановился.

Сила продолжил твёрдым голосом:

— В клубе нашли запрещённые наркотики. Сейчас всех присутствующих забирают для допроса.

Тишина снова опустилась на весь зал.

Но эта тишина отличалась от прежней.

Все понимали, что если бы это были просто новости об обычном полицейском рейде, Сила не стал бы спешить докладывать об этом здесь.

Накхун пристально посмотрел на него, затем спросил низким голосом:

— Какое это имеет отношение к нам?

Сила слегка сжал губы, прежде чем передать самую важную часть доклада.

— Там был Кхун Напхит.

Цвет лица у всех мгновенно изменился.

Хамфирада прижала руку к груди от шока.

Накхун замер, его острые глаза вмиг стали холодными.

Пхатса, всё ещё державший его за руку, почувствовал, как мышцы под его ладонью снова напряглись.

Нарет медленно обернулся.

Презрение, которое мгновение назад заполняло его лицо, исчезло, сменившись суровой напряжённостью.

— Что ты сказал?

— Кхун Напхит находился внутри клуба, когда власти провели рейд, — подтвердил Сила. — На данный момент мы ещё не знаем, был ли он непосредственно причастен к наркотикам, но его имя уже зафиксировано среди присутствовавших.

Нарет застыл на мгновение.

Гнев, который он всего минуту назад направлял на Пхатсу, мгновенно переключился на гораздо более серьёзную проблему.

Его челюсть заметно сжалась, прежде чем он повернулся к Силе и отдал твёрдый приказ.

— Выясни всё. Не допусти, чтобы эта история попала в СМИ, прежде чем мы узнаем полную правду.

— Слушаюсь.

Затем Нарет взглянул на Накхуна.

Его глаза всё ещё были жёсткими, но на этот раз за ним не последовало колкого замечания о Пхатсе.

— Займись ситуацией с твоим братом тоже.

Накхун коротко ответил:

— Да.

Нарет не добавил больше ни слова.

Он развернулся и сразу же ушёл, звук его тяжёлых шагов затих в коридоре, оставляя после себя тяжёлую тишину в большом зале.

Напряжение вокруг Пхатсы не успело даже улечься, как на всех обрушилось дело, связанное с Напитом.

И все в этом доме знали, что обнаружение запрещённых наркотиков в том ночном клубе может остаться проблемой не одного лишь Напхита.

Расплата • (PAYBACK) • Возмездие

2026-07-24T22:01:30.521Z

Том 8, часть 1

Первое место съёмок было комнатой ожидания. Хотя это и было реалити-шоу, нам давали примерный сценарий ситуации. Моя роль заключалась в том, чтобы, выслушав правила и способы проведения состязания, вести себя нагло и самоуверенно, будто всё это пустяки. Это совсем не было сложно. Проблемой был Хансу, который снимался вместе со мной в качестве моего напарника.

— Виды состязаний предлагаются одной стороной, другой стороной, и последний — съёмочной группой. Победителем становится тот, кто одержит две победы.

Хансу монотонным голосом зачитывал текст, написанный на карточке. Хотя камера работала, и ему не обязательно было играть, в нём чувствовалась скованность.

— Тэмин-сонбэ, какой вид состязания вы хотите предложить и отправить? — спросил он.

— Говори правильно.

Хансу вздрогнул от неожиданности и переспросил:

— Тэмин-сонбэ, вид какого состязания вы хотите предложить?

Поняв, что сам ошибся, он тут же поправился:

— Нет, не то... Какой вид вы хотите... отбросить? Нет, не отбросить, а тот самый, который вы отправите на ту сторону, как его сделать видом состязания... А-а-ах!

Парень схватился за голову. В такой ситуации режиссёр уже мог бы остановить съёмку, но камера продолжала работать. Значит, они хотели, чтобы мы продолжали? Я посмотрел на молодого режиссёра, который отвечал за меня, но он смотрел не в мою сторону, а в телефон, довольно ухмыляясь. Видимо, его совсем не волновало происходящее, раз он собирался всё смонтировать потом. Я, не обращая внимания на камеру, произнёс:

— Спрашиваешь, какой вид состязания предложу я?

— Да! Именно это!

— Не знаю.

— Почему не знаешь? Ты разве не решил?

— Ага.

— Ты что, не знаешь, в чём ты силён? Ты же хорошо боксируешь. И драться умеешь. Что ещё? — Хансу, видимо, решил, что съёмка остановлена, и вернулся к своему обычному тону, подкалывая меня. — Точно, а ещё ты лучше всех в мире придираешься ко мне и к менеджеру.

— Тогда пусть посередине будем ты и менеджер, и посмотрим, кто из нас лучше придирается.

— Да как это вообще оценивать по баллам?

— Если дать мне дубинку, я выиграю.

— …Давай-ка побыстрее найдём другое твоё сильное качество. — Хансу, используя свой опыт, быстро сменил тему. — Раз ты хорошо владеешь телом, может, поищем что-то из спорта?

— Не обязательно делать только то, в чём я хорош.

— Что? — Хансу широко раскрыл глаза и уставился на меня.

— Надо же побеждать. Чтобы выиграть у Чхэ Досана, нужно делать то, в чём ты силён.

— Тогда будет неинтересно.

Хансу растерялся, потому что ещё не знал, что я уже передумал насчёт дисциплины. Режиссёр предупредил, чтобы он не смотрел в камеру, но Хансу мельком глянул туда.

— Ну да. Если ты будешь делать то, в чём силён, это будет неинтересно... Так что ты хочешь сделать? Всё-таки что-то из спорта?

— Нет. В спорте я не знаю, в чём соперник силён, а в чём нет.

— А в чём он силён?

— Он же актёр, значит, должен хорошо играть. Разве нет?

— Ну... Говорят, он окончил актёрскую школу в Америке.

Отлично. Я улыбнулся и добавил, обращаясь к Хансу:

— Значит, и тексты он запоминает хорошо.

---

Съёмка в студии началась, и ведущим был знакомый по лицу комик. Сначала мы выяснили, кто есть, кто, потом нам дали информацию о первом состязании, а затем объявили, что через шесть дней первое состязание состоится прямо здесь и сейчас. Похоже, время действительно поджимало, раз первый эфир должен был выйти уже через неделю.

Хансу переживал, не придётся ли им снимать в прямом эфире, как в дораме с текстом на ходу, — и в конце концов, возможно, так и будет. После инструктажа бросили монетку, чтобы решить, кто первым представит свой вид состязания.

Конечно, первым должен был быть я, поэтому комик бросал монетку три раза, пока не выпала орёл, которую я выбрал. Формальный порядок был установлен, и комик задал вопрос Чхэ Досану. Они смеялись и болтали так, будто были давно знакомы, — больше двадцати минут пролетело в разговорах, и только тогда настала моя очередь. Он даже не взглянул на меня, а просто уставился в список вопросов и равнодушно спросил:

— Почему вы выбрали заучивание текста?

— Меня настоятельно попросили.

— Кто?

— Прохожий.

Он бросил на меня недоумённый взгляд и усмехнулся.

— Ха-ха-ха. Забавно. Раз уж ты принял совет от прохожего, значит, ты уверен в своём умении запоминать текст, Ли Тэмин?

— Совсем нет.

Что за чёрт? Он посмотрел на меня с таким выражением лица, а затем повернулся к Чхэ Досану.

— Ли Тэмин говорит, что не уверен. А как насчёт вас, Чхэ Досан?

— Я уверен.

— Ого, прямо так и говорите? Вы, видимо, не из тех, кто скромничает?

— Да, я такой. Поэтому иногда слышу, что я наглый... Из-за этого у меня есть и неприятные воспоминания.

— Мне интересно, что за неприятные воспоминания, но спрошу позже.

С этими словами комик мельком взглянул на меня. Почему он смотрит на меня, если речь о его неприятных воспоминаниях? Он похлопал Чхэ Досана по плечу, словно утешая.

— За свою жизнь я понял: тот, кто честен в лицо, не держит зла за спиной и с ним куда проще. Знаете, я даже с коллегой, который из-за своих акций разорил меня, до сих пор общаюсь без обид.

Была ли это шутка о личной жизни, но Чхэ Досан громко рассмеялся. Мне, конечно, было не смешно, и я не улыбнулся, но Хансу, наблюдавший за пределами сцены, беззвучно кричал одними губами: «Форм, тоже смейтесь!» Я вспомнил его совет перед тем, как он поднялся на сцену:

«Форм, нельзя просто стоять с каменным лицом. Это же развлекательное шоу. В таких шоу есть только два типа людей: те, кто смешит, и те, кто нет. Так что говорите побольше, смейтесь почаще, поняли?»

Так что я попытался выдавить из себя улыбку, но в этом не было необходимости. Отведя взгляд, я увидел Чон Ыйчхоля. Он встретился со мной взглядом, но не улыбнулся. Зато я улыбнулся ему. Предсказуемая жизнь. Вот и занимаешься сталкерством.

— Похоже, Ли Тэмин тоже согласен с моим мнением? — донёсся до меня вопрос комика.

— Да, согласен. Но улыбнулся я не из-за ведущего.

— А из-за чего же тогда?

— Из-за прохожего, который стоит вон там.

— Прохожего? А, того, кто посоветовал Ли Тэмину заучивать текст? И кто же он?

— Менеджер Чхэ Досана.

Атмосфера стала холодной. На сцене теперь улыбался только я. К счастью, за пределами сцены нашёлся ещё один придурок, который улыбнулся вместе со мной, так что одиноко мне не было. После окончания студийной съёмки сотрудники поднялись на сцену, всё разбирать, и сняли с нас микрофоны. Когда я поправлял одежду и собирался спускаться, Чхэ Досан окликнул меня:

— Ты слишком откровенен. Поэтому тебя и не отличить от наглости?

Этот парень опять представляет себя?

— Свинья.

Бросив одно слово, я развернулся, но сзади продолжали доноситься слова:

— Хочешь, я сделаю одно предсказание? К концу этого шоу ты больше не сможешь работать в этой сфере.

— Предсказание? Иди угадай погоду на завтра и там выёбывайся.

— Почему ты смотришь на меня? Думаешь, мои слова сейчас кажутся смешными? То, как твоё прошлое вытащат наружу и тебя выгонят из этой сферы, — это вопрос одного мгновения.

Он всё ещё продолжал? Я обернулся, и Чхэ Досан ухмылялся, как настоящий злодей.

— Даже если тебе не хватает роли злодея, я сделаю так, что ты ею станешь.

С этими словами он шагнул ко мне. В его глазах горела решимость — что бы я сейчас ни сказал, он не отступит. Пока я на мгновение потерял дар речи, он, словно победитель, первым покинул сцену. Я смотрел на его удаляющуюся спину, потом вспомнил про камеру и повернул голову. У третьей камеры, на которой горел красный свет, теперь, как и у остальных, индикатор погас.

— Сценарий, который нужно выучить, придёт завтра, — сказали мне, но ещё до рассвета ко мне явилась съёмочная группа. Проблема была в том, что они ворвались в мою мансарду без предупреждения. Видимо, из-за того, что тот придурок уже однажды заявился среди ночи, я даже во сне вскакивал от малейшего шума.

— Уххх! — раздался крик у двери.

Молодой режиссёр, только что просунувший голову в приоткрытую дверь, застыл от неожиданности.

— Почему вы уже проснулись?

Разве для того, чтобы я открыл глаза в собственной комнате, нужна причина?

— Мне кажется, сначала вы должны объяснить, зачем пришли.

Однако вместо ответа он тихо выругался.

— А, чёрт, придётся переснимать.

В приоткрытую дверь я увидел, что за ним стоит съёмочная группа. Камера уже была нацелена внутрь комнаты.

— Переснимать? Я думал, сегодняшняя съёмка утром в нашем офисе.

— Ли Тэмин, раз уж так вышло, просто снова ложитесь. И когда мы тихонько откроем дверь и зайдём, не просыпайтесь. Я пару раз позову вас по имени, потом слегка дотронусь пальцем, и вот тогда вы с испугом вскакиваете — мы переснимем так.

Мой вопрос проигнорировали. Я выглянул за дверь — директор тоже выглядел недовольным. Похоже, они ворвались без единого слова. На этот раз я задал вопрос, на который рассчитывал услышать ответ:

— Достаточно просто реагировать естественно?

— Да, делайте естественно.

Я накрылся одеялом и лёг на место. Повернулся спиной к двери и закрыл глаза. Через мгновение дверь со скрипом открылась. Я почувствовал, как кто-то приближается ко мне. Затем раздался шёпот:

— Ли Тэмин, Ли Тэмин.

Спустя миг я ощутил прикосновение пальцев к плечу.

— Ли Тэм...

Свист! Я резко перебросил режиссёра через себя — и с глухим ударом он рухнул на пол.

— Уххх!

Режиссёр, придавленный моим коленом, застонал от боли. Я посмотрел на него, затем, сделав вид, что ничего не понимаю, нахмурился и уставился в камеру.

— В чём дело?

Все сотрудники от удивления не могли вымолвить ни слова. Я посмотрел вниз на того, кто должен был ответить, и только тогда сделал вид, что узнал его.

— Режиссёр? Вы какими судьбами здесь?

Он открыл рот, будто хотел крикнуть «стоп». Но я первым пробормотал:

— Ещё чуть-чуть — и я бы схватил вас за горло.

Глоток. Режиссёр, лежащий на полу, сглотнул слюну. Думаю, этого достаточно в качестве платы за вторжение в чужую комнату без предупреждения. Довольный, я собрался помочь ему подняться, но кто-то другой опередил меня.

— Ой-ой, режиссёр!

Директор выбежал вперёд, резко оттолкнул меня и помог режиссёру встать. Спросив, всё ли в порядке, он суетливо отряхнул его и резко обернулся ко мне. В его взгляде было что-то неладное. Собирается отчитать меня за то, что я грубо обошёлся с режиссёром?

— Ты вообще, что творишь? — он загнал меня в угол комнаты и спросил.

— Извините. Просто пошутил, немного...

— Пошутил? Шутками что ли чужого мужика на пол валят и тискают?

Что-то здесь было не так.

— Я его не тискал.

— Если бы рядом не было свидетелей, вы бы уже подрались, да? А?

Глаза директора чуть не вылезли из орбит. Так он сейчас из-за того, что я прикоснулся к режиссёру? Вздох вырвался сам собой.

— Ха... Директор, вы всё неправильно поняли.

— Ты вообще не знаешь меры. Как ты вообще узнал? Что из всей съёмочной группы именно этот режиссёр — без пары, холост?

Откуда мне было знать, чёрт возьми?

— Сколько бы ты ни искрил с каждым, с кем работаешь, но, чтобы и до этого режиссёра добраться — этого я не ожидал. Такой замухрышка, будто только что из земли вытащили, не то что встречаться с кем-то — даже на работу нормально устроиться не мог, а ты ещё и режиссёром стал. И что, тебе плевать, даже если его три раза подряд кидал один и тот же человек? Тебе что, режиссёр смешон? Это вообще, что за беспардонность?

— Беспардонность — это с вашей стороны! Откуда вы вообще знаете, что его три раза кидали и что он ни с кем не встречался?

Новый менеджер, и без того внёсший суматоху в мою повседневную жизнь, а теперь ещё и съёмочная группа, которая постоянно следовала за мной по пятам, — всё это делало её ещё более хаотичной. Утром у меня даже не было времени поговорить с этим придурком, который приехал за мной, поэтому только в офисе я смог отвести его в тихое место.

— Попробуй поговорить с директором.

— О чём?

— Он без причины меня подозревает.

Его глаза тут же сузились.

— Кого он подозревает?

— Моего режиссёра.

Он повернул голову, посмотрел на режиссёра, и выражение его лица смягчилось.

— На этот раз вы перегнули палку. С чего бы режиссёру, которого три раза кидали, быть в твоём вкусе?

— С чего это все знают, что его три раза кидал один и тот же человек? И с чего ты решил, что этот режиссёр не в моём вкусе?

— В нём нет ничего похожего на меня.

— А если меня тянет к тем, кто на тебя не похож?

— Чон Ыйчхоль — страшный.

Чон Ыйчхоль, конечно, не страшный. Я уже хотел возразить, но понял, что он сам первым произнёс это имя.

— Откуда ты узнал, что я подумал о Чон Ыйчхоле?

— Очевидно же. Чтобы меня разозлить, ты мог вспомнить только этого ублюдка.

— Что?

— Твоя реакция милая, но Чон Ыйчхолю даже до моих пяток не дотянуть.

Я чуть было не забыл, что должен отомстить Чон Ыйчхолю, и чуть не встал на его сторону.

— Ты просто невыносим.

На мою критику он лишь фыркнул.

— Говорят, режиссёр принёс сценарий, который надо выучить к утру?

— Я говорю, ты невыносим.

— Говорят, принёс четыре штуки?

Словно желая доказать, что он действительно невыносим, он пропустил мои слова мимо ушей.

— Не обязательно учить все четыре.

— Надо учить все. Даже если проверят только один из четырёх, никто не знает, какой именно попадётся.

— Ты не сможешь выучить все четыре.

Мне нечего было возразить. Хотелось гордо заявить, что смогу, но объём, который дал режиссёр, был нешуточным. Если речь шла просто о заучивании — можно было бы как-то справиться, повторяя сотни раз вслух и письменно. Но режиссёр принёс пьесы. Я не так давно занимаюсь актёрским мастерством, но текст с эмоциями нельзя просто зубрить, как таблицу умножения.

— Возьми один. Но сделай его идеально.

— А если проверят другой?

— Значит, проиграешь.

— Это ты сказал, что я должен стать победителем, даже когда проигрываю.

— Остальные два можно выиграть. Даже если ты уступишь в этом раунде, зрители должны почувствовать, что победил ты.

Что это значит? Конечно, он не стал объяснять. Я посмотрел на пьесы, которые дал режиссёр, и позвонил Хансу.

[Форм, я как раз хотел вам позвонить. С сегодняшнего дня выходит тизер вашей программы. Во сколько? Кажется, в 6:40? Я к тому времени подойду.]

— Это же не сам эфир, зачем?

[Это же тизер, где вы разносите Чхэ Досана! Надо обязательно посмотреть вместе!]

— Ладно. Ты раньше играл в пьесе «Корос»?

[Корос? «Антигона»? Да, играл. А что, ваш сценарий случайно не «Антигона»?]

— Есть ещё несколько.

И я назвал названия: «Агамемнон», «Коэфоры» и...

— «Царь Эдип».

— Это трагедия.

Юн Дже так начал объяснять «Царя Эдипа».

— Это произведение выражает трагедию наиболее драматично. Даже у трагедии есть свои принципы. Главный герой должен быть выдающимся и смелым, превосходящим обычных людей, но он должен сокрушительно пасть из-за собственной ошибки или слабости. Чем выше статус или способности героя, тем сильнее его падение, и тем глубже страдание зрителей. Таким и был Эдип. Трагическая фигура, рушащаяся настолько жалко, что словно сама просит наказания. Поэтому он не в силах вынести ужасную реальность, выкалывает себе глаза и блуждает в пустыне.

Сказав это, он пристально посмотрел на меня и спросил:

— Тебе жаль этого человека?

— Нет.

— Он был царём, а теперь слепцом, более десяти лет скитается по пустыне, как нищий.

— Он сам выбрал этот путь. Наверное, на душе у него даже легче. А тебе жаль царя?

— Ни капли. Когда я впервые прочитал эту пьесу в детстве, и когда подробно изучал её в университете, я ни разу не почувствовал, что это трагедия.

— Почему?

— Когда всё рушится и ты сталкиваешься с ужасной реальностью, главный герой, по моему мнению, должен был всё скрыть и игнорировать. Убийство отца и брак с матерью? Ну и что. Мораль — это всего лишь первобытные правила, созданные людьми, чтобы защитить семью как социальную ячейку. Чтобы сохранить власть, силу и семью, добытые своими руками, ему следовало не выкалывать себе глаза, а отсечь свою совесть. А то, как Эдип мучается и сам бросает себя на дно, — это комедия.

— ...Ты сам по себе — комедия.

— Лучше, чем трагедия.

— К чему ты клонишь? Царь — это смешно?

— Да. Жизнь — это комедия. Но трагедии, где принимают вину и мучаются по совести, тоже существуют в реальности. Раздражает.

— Если ты опять намекаешь на мои проблемы...

— Меня раздражает, что трагедия тоже нужна в жизни.

— ...

— Я ведь говорил — возьми одну пьесу. Сделай эту. Если ты сыграешь царя Эдипа, возможно, для меня это покажется трагедией.

Трагедия. Для придурка — комедия. Я первым взялся за «Царя Эдипа». Он ищет того, на кого укажет оракул, и когда пророк указывает на него самого, он вспыхивает гневом и обвиняет невинных. Он толкает вперёд только одну мысль: «Это не я», — и не принимает никаких других.

Мысли похожи на течение реки. Когда мысль попадает в бурный поток, никто не сможет её остановить, пока она не достигнет моря. И только когда её поглотит солёная вода, она осознаёт, насколько глупой и ограниченной была. К тому времени, как я дочитал «Царя Эдипа», в офисе прибавили громкость на телевизоре. На телефон пришло сообщение от Хансу:

— Форм, сегодня же выходит тизер, верно? Кха-ха, не терпится! Включайте телевизор скорее! Скоро покажут! Я посмотрю по телефону!

Директор и управляющий уже сидели перед телевизором в ожидании. Придурок сказал, что у него дела, и ушёл, а съёмочная группа, которая целый день гонялась за мной с интервью и съёмками, вдруг в шесть часов засуетилась, собрала вещи и исчезла.

— Говорят, на этом кабельном канале сейчас серьёзно настроены. Они вбухивают огромные деньги, чтобы перетянуть на себя зрительский рейтинг наземных каналов в этом временном слоте.

Я услышал объяснение управляющего.

— Кажется, программа, в которой ведущего подставили из-за азартных игр, стоила им больших вложений?

— Да. Они только-только подняли рейтинг за счёт масштабной рекламы, как разразился скандал. Чтобы удержать этот слот, они готовят следующий проект — драму с известным киноактёром. Но съёмки ещё не начались, и на месяц, чтобы заполнить эфир, выбрали проект режиссёра Шин.

— Значит, это очень важная программа.

Какое там важная. Просто временная замена. Я хотел вмешаться, но заметил, как управляющий кивнул.

— Да. Поэтому даже зная, что это может быть разовым проектом, его поставили в этот слот.

Разовым? Формат состязаний можно ведь использовать снова и снова, просто меняя участников? Пока я недоумевал, раздался уверенный голос директора:

— Рейтинг наземных каналов мы точно отберём.

— Директор, начинается тизер.

Мой взгляд тоже устремился к экрану телевизора. Заиграла музыка в стиле мистического детектива, и появился заголовок:

«flip a coin: 대결» (Подбросьте монетку: решающая схватка)

Название программы было на английском, а «대결» (состязание) — маленьким подзаголовком внизу. Вечно они пихают английский, чтобы казаться круче. И что это вообще значит? В тизере показали подброшенную вверх монетку, которая падает, а затем кадр перешёл на лицо Чхэ Досана. Судя по чёрному фону за спиной, это было похоже на одно из интервью, снятых в процессе съёмок. Чхэ Досан с серьёзным лицом открыл рот.

— Почему я согласился на это состязание? Потому что хотел преодолеть себя. В старшей школе я уехал учиться в Америку — причиной была школьная травля. Тогда меня взял на прицел так называемый главарь школы, который был байкером, и я страдал так сильно, что даже думал о самоубийстве.

Чхэ Досан, с решительным видом, посмотрел в камеру.

— На этот раз я не хочу убегать.

Сразу после этого появился я. Не интервью, а кадры, как я расслабленно сижу в комнате ожидания — будто запись с камеры наблюдения. Я усмехаюсь и говорю:

— Если дать мне дубинку, я выиграю.

Одна короткая фраза без контекста. Разве я не сказал это в шутку Хансу? Это не было обращено к Чхэ Досану, но в тизере это показали так, будто я говорю, что могу победить его одной дубинкой. В конце крупно вывели титры:

«Жертва насилия и обидчик. Теперь они на одной стартовой линии — противостояние двух начинающих актёров. Чем всё закончится?»

Тизер закончился. Мне нечего было сказать. Только и осталось, что восхищённо выдохнуть: «Ну и ну, блядь». Теперь я понял, почему съёмочная группа так поспешно сбежала. Наверное, не захотели снимать мою реакцию на этот тизер, да? Пока я онемел, рядом продолжались восхищённые возгласы.

— Ого, выходит, Чхэ Досан был жертвой насилия? Удивительно. Очень удивительно.

— Да, я тоже был потрясён. Похоже, Чхэ Досан действительно от кого-то страдал. Впереди, наверное, будет очень интересно.

— Правда? Действительно забавно получится?

Мой менеджер и стилист сверкали глазами от восторга. У меня снова закралось сомнение. Неужели всё это — заговор, чтобы я осознал, каким замечательным был мой бывший менеджер? К счастью, дверь открылась, и вошёл хоть кто-то на моей стороне.

— Джей, ты пришёл?

Босс сделал вид, что равнодушно спрашивает, но его тело уже поднялось, готовое двинуться к нему.

— Надо было прийти чуть раньше. Анонс передачи вышел только что.

— Я видел.

— Видел?

— Да, неплохо получилось.

— Правда? Будет же интересно, да?

Как говорится, «доверчивому топору рубят ногу». К счастью, этот псих не был для него тем самым топором, которому он доверял полностью, так что удар оказался не таким сильным. Но даже так мне не нравилось, что меня тоже втягивают в эту радость. Босс, похоже, обрадовался, что псих поддержал разговор, и спросил меня:

— В анонсе тебя выставили так удачно: тот парень — хороший, а ты — настоящий злодей. Тебе не кажется?

— Да. До степени неприятного.

— Ухаха! Разве не в этом гениальный выбор нашего директора Юна, у которого отличное чутьё?

Я уже не директор, хотел было я придраться, но передумал. Всё же такая реакция была лучше. Тут позвонил Хансу. С дурным предчувствием я нажал кнопку ответа и сразу пожалел.

— [Ыхыхы! Хён, мы в пролёте! Хён, что теперь делать?! Ыхыхы — будь проклят этот ПД! Хён, тебя выставили полным дерьмом!]

Хотя знаменитость среди нас — я, в этом офисе свободнее всех тоже я. Так что офисом пользуюсь только я, и никому не мешаю. Кроме Хансу и Чо Хёна, которые внезапно заявились по срочному делу. Я остался, чтобы учить наизусть пьесу для соревнования, а вовсе не для того, чтобы смотреть на этот потоп из слёз.

— Ыхык, что же делать… Говорят, ты, бандит, без совести на ТВ вылез, люди тебя просто разносят, — всхлипывая, Хансу вёл прямой репортаж из интернета.

Я ругался, Чо Хён пытался его утихомирить, но Хансу трясущимися руками тайком заглядывал в телефон и снова заходился в рыданиях. До такого состояния я начинаю понимать, что бывший менеджер, называвший какого-то «М», имел в виду именно Хансу.

— Теперь мне понятен старший, — сказал Чо Хён.

— Что? — переспросил я, не расслышав, и он повысил голос:

— Я говорю, теперь мне понятно!

— Эй, подойди поближе и скажи.

— В центре вражеского лагеря я не могу, — ответил он.

Что ещё за вражеский лагерь? И вообще, зачем этот тип сюда пришёл? Устроившись поодаль, он не обращал внимания на моё хмурое выражение и продолжал гнуть свою линию:

— Теперь я понимаю, почему вы так с Хансу обращались. Та дубинка, что мелькнула в анонсе, — вы ему это сказали, да?

— Осведомлённый, однако.

— Ещё бы. Только тот, кто не попадал под нож монтажа, не знает, как по-свински могут перекроить передачу.

— Да ну? А как смонтировали твои слова про «жирные ноги у женщин на ТВ — это жёсткий отстой»?

Чо Хён молча отодвинул стул чуть дальше.

— Учится — как успехи? Вам ведь нужно четыре штуки выучить, времени в обрез, не так ли?

— Я выучу только одну.

— Что? Я слышал, что нужно выучить четыре пьесы. Хансу, разве нет?

Хансу, сидевший в углу и переписывавший на бумагу ники тех, кого он собирался засудить за злобные комментарии, поднял глаза.

— Да, верно. Так сказал тот ПД, которого трижды подряд кинули, — и он требовал, чтобы выучили все четыре.

В этот момент я уже начал подозревать, что ПД, возможно, кинули перед всей страной.

— Ты вообще где слышал эту историю про то, что ПД кинули три раза?

— От твоего координатора, хён.

Ну конечно, кто ещё, кроме управляющего.

— Тхэмин-хён, один из четырёх достанется в качестве задания, но выбор случайный. Так что придётся учить все четыре, вам не кажется?

— Знаю. Но я всё равно выучу только одну.

— Почему?!

— Чтобы сделать одну идеально.

— А если то, что попадётся, ты не выучил...

— Значит, проиграю, — повторил я слова того психа.

Реакция обоих была даже серьёзнее моей.

— Хён! Даже если тебя превратили в полное дерьмо, не сдавайся — стань дерьмом, которое побеждает!

— А как насчёт того, чтобы стать дерьмом, которое прикончит тебя и сядет в тюрьму?

Др-рук. Хансу отодвинулся назад. Тут Чо Хён с тревогой спросил:

— А директор Юн согласился с этим?

Я кивнул и пояснил, что это была идея того парня. В одно мгновение выражения лиц обоих странно изменились. Затем они переглянулись.

— В чём дело?

— Нет, просто... Я начал сомневаться, действительно ли у директора Юна всё продумано. Конечно, мы со старшим и менеджером Чхве верим директору Юну, но...

— Да нет! Менеджер Чхве тоже, увидев трейлер, переживал, что это вышло из-под контроля. Хён, возможно, это действительно просчёт директора Юна. Я заезжал в ту компанию, и другие менеджеры говорили, что как только директор Юн ушёл с поста, так сразу чутьё и притупилось. Так что слепо верить и следовать за директором Юном, возможно, опасно. Теперь, хён, только ты один и остался, кто верит в директора Юна.

— Мне не нужно чужое мнение, чтобы верить в того психа.

— Хён, на каком вообще основании ты так доверяешь директору Юну?

— Разве для того, чтобы любить, нужно основание?

Оба с приоткрытыми ртами уставились на меня.

— Хён... я не думал, что ты способен на такие слова.

— Способен. И в этом деле есть и моё желание. По моим способностям — выбрать только одну — это в самый раз.

Видимо, мои слова показались им странными. Чо Хён спросил:

— Что значит «в самый раз»?

— Это же пьеса. Разве можно просто зазубрить её? Я ведь тоже актёр, как-никак.

Снова повисла тишина. Но на этот раз атмосфера была другой. В глазах обоих не было тревоги. Хансу спустя долгое время открыл рот:

— Вау, хён, что бы кто ни говорил, ты правда крутое дерьмо.

От его похвалы я растрогался и впервые за долгое время как следует врезал этому парню. Хотел выгнать их обоих, но они прилипли ко мне, заявив, что помогут с отработкой роли, и не уходили. Всё же благодаря Хансу, у которого был немалый опыт игры в театре, я многое узнал. Хотя, кажется, в преподавании он не очень-то силён.

— Нет, не так. Вот так, чувствуй по-другому.

Хансу снова показал тот же отрывок, что и минуту назад. Всё точь-в-точь.

— Хён, ты ведь видишь разницу?

— Да они одинаковые.

— Аа, нет же! Чувство другое! То, что я сейчас показал, и то, что до этого...

К счастью, вмешался Чо Хён и разрулил ситуацию:

— Эй, ты даже не мечтай о карьере наставника.

— Да я и не собираюсь. Ах, вот если бы наш профессор пришёл и позанимался с Тхэмин-хёном...

— Твоего профессора нам не хватит. Ты видел, как Чхэ Досан пиарит себя? Он говорит, что учился актёрскому мастерству в Америке у самого Джона Лоуика. Мы не победим, пока Софокл не переродится.

Хансу, видимо, согласившись, нахмурил лоб. А кто такой Джон Лоуик? Когда я спросил, мне объяснили: знаменитый американский режиссёр, которого называют отцом греческой драмы.

— Слышал, Лоуик уже старый и почти не ставит спектакли, а твой профессор всё ещё работает? Может, Чхэ Досан просто посмотрел его видеоуроки и теперь раздувает из этого «ученичество»?

— Может быть. Честно говоря, он сказал, что изучал актёрское мастерство, но ни слова о дипломе — кто узнает, если он просто отходил пару месяцев на какие-то курсы?

Они вдвоём обсудили Чхэ Досана и пришли к одному выводу:

— А если подумать, Тхэмин-хён, кроме скверного характера, у тебя вообще ничего нет — и это к лучшему. Как здорово! Даже врать не надо!

Мало было тумаков. Я восполнил недостаток, и они притихли, но ненадолго — и пяти минут не продержались.

— Хён, уверенность — это хорошо. Но в театре дело не в том, чтобы просто гипертрофированно выражать эмоции. Конечно, зрителям в зале кажется, что крайняя экспрессия действует сильнее, но на этот раз тебя будут видеть крупным планом через экран. Нужна какая-то балансировка. Сейчас ты похож на человека, который надел не свой размер.

«Не свой размер» — в этот раз метафора Хансу попала в цель. Я кивнул. Но поймать нужную степень эмоций было трудно. Наблюдавший со стороны Чо Хён подал голос:

— Глядя на вашу игру, я вспоминаю одного зарубежного актёра. Он снялся в нескольких исторических фильмах — возможно, будет полезно посмотреть.

Кто? — спросил я, и из уст Чо Хёна прозвучало имя, которое я тоже знал. Хансу согласился:

— Мэш вообще из театральных, так что будет полезно. Кстати, действительно, есть в тебе что-то от Мэша. А, Мэш — это его прозвище. Когда он только начинал, играл так плохо, что режиссёр сказал: «Твоя игра — сплошной мэш» (мешанина, каша), и это приклеилось к нему навсегда. Удивительный человек. Сейчас играет здорово, все его фильмы собирают кассу. Я жду его новый научно-фантастический фильм. Отзывы просто отличные.

— Да, рецензии и правда хорошие, — неожиданно оживился Чо Хён и быстро продолжил:

— Оригинал такой сложный, что все давно махнули рукой на экранизацию. Режиссёр — новичок, инвестиций не было, годами только разговоры шли: то сделаем, то нет. А теперь критики в восторге. Уже пророчат лучший кассовый фильм года. В Америке скоро выходит, хотелось бы, чтобы и у нас поскорее показали.

Они так усердно восхваляли тот научно-фантастический фильм, которого я не видел, что в конце концов я их выгнал. Чёрт возьми, похоже, сейчас самое время слушать про чужие космические корабли? Оставшись в тишине, я столкнулся с реальностью. Когда я всё это успею выучить? Подавив вздох, я уставился в сценарий.

Говорят, эта пьеса была написана несколько тысяч лет назад. Поэтому, не говоря уже о том, что там сплошь не повседневная лексика, попадалось много мест, которые я просто не понимал. По словам Хансу, это был сплав красивых метафор и символов, но если символов было больше двух, то, казалось, даже сам автор вряд ли бы их понял.

И ещё имена. Чёрт. Всё-таки Корея — лучшая. Испокон веков имя из трёх слогов — самое оно. Но мне предстояло заучивать имена, которые я ни разу в жизни не произносил. Выход один: повторять, пока не запомнится. Я знал, что из-за моей не самой блестящей головы придётся прочитать сотню раз. Но слышать подтверждение этого из чужих уст было не слишком приятно.

— Ты до сих пор не выучил? — спросил Юн Джей, появившийся около полуночи.

— Ага. Так что не мешай, — буркнул я и сосредоточился на тексте.

Читал долго, потом, заметив, что тишина слишком плотная, поднял глаза. Псих сидел напротив и просто смотрел на меня.

— Чего тебе?

— Не мешаю, — ответил он.

То, что ты здесь сидишь, уже само по себе помеха, — пробормотал я про себя, а спустя минуту небрежно спросил:

— Ты ведь уже не директор, а всё такой же занятой?

— Когда был директором, дела, на которые уходило пять минут, теперь, без должности, не решаются даже за пять часов.

Я от удивления поднял глаза.

— Какое ещё дело?

— Я должен встретиться кое с кем по поводу одного фильма, который очень хочу снять, но меня не принимают.

— И ты прождал пять часов, чтобы прийти сюда?

— Ага.

Псих, видимо, устал — повернул голову влево-вправо, разминая шею.

— Но съёмки фильма — не твоя работа.

— Моя. Потому что ты будешь сниматься.

— Я? Что за фильм?

— Потом. Когда решу.

Он потёр рукой затылок и, заметив, что я смотрю на него, перевёл взгляд.

— Чего? Хочешь меня обнять?

Обнять — как же. Я сразу нахмурился.

— Прождать пять часов — это, по-твоему, что-то из ряда вон?

— А что из того, что ты делал, можно назвать серьёзным испытанием?

В голове всплыло кое-что: доставка, разгрузка багажа, разнорабочие. Я вспомнил стройку, где клубилась серая пыль, и ответил:

— Не помню. Давай, иди спать.

— А ты?

— Останусь здесь, выучу это.

— Тогда продолжай учить.

Он скрестил руки на груди и удобно откинулся на спинку стула. Похоже, он собирался засесть здесь надолго. Я знал, что могу просто игнорировать его и учить дальше, но не мог заставить себя не обращать внимания. Его пристальный взгляд, устремлённый на меня, постоянно отвлекал.

— Если ты не собираешься ничего делать, иди домой.

— Я собираюсь.

— Что именно?

— Думать над тем, как тебя соблазнить.

Я опешил, посмотрел на него и решительно покачал головой.

— Даже не надейся. Я должен выучить это. До тех пор я ничего не буду делать, даже не мечтай.

— А если я помогу тебе всё выучить?

— Каким образом?

— Способом получше, чем тупо тратить время на зубрёжку.

— Мне есть что сказать по этому поводу, но сначала давай послушаем.

Хлопнув ладонью по сценарию, я уставился на него в упор. Обругать я всегда успею.

— Используй ассоциативные техники. Не читай механически. Когда будешь запоминать конкретные реплики, вызывай в памяти свои собственные воспоминания — тогда эти слова станут твоими.

— Что за бред? Как я могу связать свои воспоминания с этим текстом?

— Если нет подходящих воспоминаний — придумай.

Он улыбнулся с любезным видом и поднялся. Но почему мне стало тревожно?

— Продолжай с того места, которое учил. Без сценария.

Краем глаза я следил за тем, как псих подходит ко мне, и попытался вспомнить то место, на котором остановился.

— И так, не взяв даже медного щита, средь воплей поля брани приближается и опаляет меня жадный до смерти Арес...!

Я вздрогнул. Внезапно его ладони коснулись моих ушей сзади. Я попытался повернуть голову, чтобы увидеть стоящего за мной, но его руки удерживали мою голову.

— ...опалить меня жадный до смерти бог Арес, — поправил он, медленно проводя пальцами по моим мочкам.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе сосредоточиться на том, где ты ошибся.

— ...Опаляет меня...

Сглотнув, я почувствовал, что из-за прикосновений к ушам сосредоточиться стало трудно. Когда я замолчал, он прошептал:

— ...жадный до смерти бог Арес. Повтори.

— Опаляет меня жадный до смерти бог Арес.

— Молодец.

Похвала коснулась слуха. Он продолжал теребить мою мочку и нараспев произнёс продолжение:

— ...чтобы поспешно повернулся и ушёл с этой земли, и плыл бы по ветру в покои Амфитриты или в волны фракийские, где нет пристани.

Слова, которые были для меня лишь непонятными чёрными знаками, вдруг начали плавиться в звуке его голоса. Повторяй, — приказал он. Я открыл рот и сосредоточился, пытаясь повторить:

— Чтобы поспешно повернулся и ушёл... Ах!

Он внезапно прикусил моё ухо. Не сильно, но по всему телу пробежали мурашки — я чуть не подскочил.

— ...поспешно повернулся и ушёл с этой земли. Ты пропустил «с этой земли». Попробуй снова.

Голос его был приторным. Мягким и ласковым — словно я проглотил ложку сахара. До одури сладким, так что растерялся и невольно поморщился.

— ...поспешно повернулся и ушёл с этой земли.

— Продолжай.

Я повернул корпус в сторону и оглянулся на него.

— Если так учить, уйдёт больше года. Я лучше один, уходи.

— За один день выучишь, — уверенно сказал он и снова коснулся рукой моего уха.

От моей дрожи он тихо усмехнулся.

— Когда будешь запоминать, это ощущение тоже сохранится. Если тело запомнит, голова сама подтянется.

— Но здесь столько всего...

— Если столько всего, нельзя прорабатывать каждую мелочь — нужно идти ускоренным методом.

— Ускоренным? Как?

Он отступил на шаг назад.

— Легко. Только сосредоточься на мне.

Я никогда не боялся темноты, кроме самого раннего детства. Свет можно было зажечь в любой момент, когда нужно; стоило открыть глаза — и вокруг всегда было светло. Поэтому я не знал, что значит находиться в темноте наяву. Без зрения даже самые мелкие звуки, которые раньше я не замечал, отдавались громом, и лёгкое прикосновение к телу ощущалось как тяжесть, сдавливающая всё тело.

Я всего лишь завязал глаза, но все чувства обострились в разы. Рука, медленно блуждавшая по моей груди, сжала и повернула сосок. Раньше такое действие не вызвало бы у меня особой реакции, но настойчивые, повторяющиеся поглаживания постепенно наполняли тело покалывающим ощущением. Его рука двигалась только там, и нигде больше.

— Ты возносишь молитву. Если ты внемлешь моим словам, твоя молитва исполнится.

Его голос раздался рядом. Следуй за мной — прозвучал безмолвный приказ, почти шёпот. А может, мне показалось. Какая разница — я уже попал в его ловушку, глаза завязаны, руки скованы, и я ничего не могу сделать. Одно лишь осознание того, что я не вижу и не могу двигать руками, наполняло меня страхом. Совсем чуточку, но этого было достаточно, чтобы заставить меня слепо подчиняться. Напрягая непослушный разум, я открыл рот вслед за ним:

— Ты возносишь молитву. Если...

Другая рука скользнула по животу вниз, к пупку. Я втянул воздух. Но рука остановилась там.

— ...если ты внемлешь моим словам.

Спокойный голос снова коснулся моего уха.

— Если ты внемлешь моим... словам.

Слова сами слетели с моих губ. Не по моей воле. Рука, сжимавшая сосок, сильнее надавила, и покалывание усилилось. Рука, блуждавшая по животу, наконец опустилась ниже пупка. Ещё чуть-чуть — и она коснётся паха, отчего я начал нервничать. В ушах продолжали звучать реплики. За ними следовали команды. Повторяй. Я снова открыл рот, но всё внимание было приковано к рукам на моём теле. Если бы не крепкое тело, обнимавшее меня сбоку, я бы бессильно рухнул на диван.

— ...твоя молитва исполнится.

Губы открывались сами собой, помимо моей воли, но я не мог сказать, правильно ли я повторял. Рука подошла почти к самому паху. Кончиками пальцев она кружила вокруг. Да, вот так. Похвала снова коснулась слуха. Но я не был уверен, что смогу её удержать.

— Я не имею отношения к тому делу, и та история мне незнакома, поэтому я могу говорить такие слова.

— Я это... не знаю.

Голова отказывалась работать. Все мысли были прикованы к пальцам, что застыли у самого паха.

— Я не имею отношения к тому делу, и та история мне незнакома, поэтому я могу говорить такие слова.

Он повторил ту же фразу. Сосредоточившись на руках, что гладили мою кожу, я небрежно открыл рот. Я не мог сказать, что не справлюсь. Он ведь не принуждал меня силой, но желания отказаться не было. В обычной ситуации я бы уже давно взбунтовался, но сейчас я покорно подчинялся обстоятельствам, следуя его словам. И всё лишь из-за того, что у меня завязаны глаза и связаны руки.

— Я не имею отношения к тому делу...

Его рука скользнула между моих ног. Я затаил дыхание. Мой член, должно быть, уже стоял налитой твёрдостью. Но в тот миг, когда я запнулся, его рука замерла. Движения пальцев на соске тоже прекратились — и меня охватило нетерпение.

— ...не имею отношения, и та история мне незнакома, поэтому...

Я изо всех сил пытался вспомнить продолжение, но оно не приходило.

— ...такие слова.

Он подсказал последний фрагмент. Такие слова, такие слова...

— ...такие слова я могу говорить.

Я выпалил быстро. И в тот же миг его рука сжала основание моего члена. Чёрт, — беззвучно выругался я и откинул голову назад.

— Молодец.

С этими словами он притянул меня к себе. Спиной я ощутил его твёрдое тело. И почувствовал, как между его бёдер упирается налитой твёрдостью член. Тот, что касался моих ягодиц, был горячим — словно собирался выжечь на мне клеймо.

Но снова раздался его шёпот. Однако сосредоточиться теперь было трудно. Всё внимание приковано к его руке, сжимающей мой член и не двигающейся. Я поднял связанные руки вперёд. В тот же миг губы, касавшиеся моего уха, прикусили его. Было не больно. Просто слегка укусил и отпустил, но я вздрогнул всем телом, словно у меня отрезали ухо. Послышался тихий смешок.

— Я же сказал: сосредоточься.

Сосредоточиться. На чём именно? Пока я пребывал в оцепенении, он заново прошептал мне на ухо то, что нужно было запомнить. Но стоило мне произнести одно слово, как его рука провела по моему члену. Я снова вздрогнул. Он двигал рукой, словно награждая меня за каждый сказанный слог. На месте прикосновений оставалось покалывание, которое исчезало слишком быстро, и это вызывало нетерпение.

Не видя ни зги, не имея возможности пошевелить руками, я оказался полностью зависим от чужих рук, и желание вспыхнуло сильнее обычного. Всего после нескольких прикосновений мой член налился больше, чем обычно, и влага уже проступала на головке. Я хотел, чтобы он скорее продиктовал мне следующие слова. Что-то сорвалось с губ, но смысл ускользал. Я лишь повторял обрывки фраз, как ребёнок.

— Попробуй произнести всё связно, за один раз.

Прозвучал новый приказ. Что? Переспросил я с затуманенным разумом, но в ответ его рука оставила мой член. И всё же я попытался вспомнить, но ничего не приходило в голову. Объятие, сковывавшее меня, тоже разжалось. Когда тело позади исчезло, меня пробрал холод.

— Не помню, — сказал я.

В тот же миг меня резко толкнули назад. Спина и голова коснулись дивана, а связанные руки взметнулись вверх над головой. Между разведённых ног ощутилось его тело. Внутренней стороной бёдер я чувствовал жёсткую джинсу. А затем — лязг расстёгиваемой пряжки, и звук расходящейся молнии: з-и-и-к. Я ничего не видел, но мог представить, как его член выскакивает из распахнутой ширинки. При мысли о том, как он стоит твёрдый и большой, готовый коснуться моего живота, дыхание сбилось.

— Вот что бывает, когда перестаёшь сосредотачиваться на мне, — холодно прозвучал его голос, но пальцы тем временем мягко скользили по моей груди.

— Слушай только мой голос. Чувствуй только, как движутся мои руки.

— Я стараюсь, — ответил я тяжело дыша.

Это было нетрудно. Другого выбора у меня не было. Его рука опускалась всё ниже, пока не коснулась заднего прохода. Он слегка провёл ногтем по сжатому входу. Низ живота уже напрягся в ожидании. Я вздрагивал от каждого прикосновения его пальцев. Я действительно был сосредоточен на нём как никогда раньше, когда его палец вошёл внутрь — хотелось закричать. Он уже расширял меня влажными пальцами, добавляя их один за другим, и спросил:

— И это, по-твоему, сосредоточенность?

— А что ещё мне делать?

— По-настоящему — значит думать только обо мне.

Его голос коснулся губ. Три пальца внутри меня раздвигали и задевали нужные точки. Оргазм подкатывал к горлу, но он вдруг вытащил пальцы. Я перевёл дух.

— Хорошо, я понял. Думать только о тебе. И всё?

— Докажи.

— Доказать? Как?

— Скажи, чего ты хочешь сейчас.

Я поперхнулся словами. Желание возникло в голове слишком быстро, и это смущало, а произнести это вслух было ещё более унизительно.

— Не хочешь ничего? — спросил он, и одновременно его корпус надавил мне на низ живота. Бёдрами я чувствовал его горячий член — он был таким большим, как я и предполагал. Блядь, — ругательство застряло где-то внутри, не в силах сорваться с губ.

— Не хочешь? — он слегка приподнялся и снова опустился, его твёрдый пресс скользнул по моему члену. Сладостное ощущение, похожее на щекотку, разлилось по телу.

— ...Дай мне, — выдавил я.

Он поднял мои руки выше и прошептал в ухо:

— Не слышу. Скажи точно.

— Трахни меня, — выдохнул я.

Блядь. Снова — ругательство сглотнулось внутри. Странно, но я, будто не я, прятал брань и покорно следовал за его словами. Его тело, прижимавшееся к моей груди, отстранилось. Голос стал немного дальше:

— Как прикажешь тебя трахнуть?

Низкий голос коснулся слуха. Послышался шорох одежды. Тяжелый звук — он бросил что-то на пол. Я понял, что он сейчас снимает верхнюю одежду.

— Просто... — начал я.

— «Просто» не бывает. Скажи как следует.

Он резко притянул мои ноги к себе. Бёдра развелись до неудобства. Однако неудобство перевешивало знакомое ожидание.

— Как мне тебя трахнуть, чтобы было хорошо?

— ...Сильно.

— Сильно, — повторил он моё слово.

И в тот же миг исполнил сказанное буквально. Горячий, огромный член одним толчком вошёл в меня. От силы его движения моё тело сдвинулось назад. Я едва удержался, вцепившись связанными руками в спинку дивана.

Но от мощных, ритмичных толчков меня трясло без остановки. Руки соскользнули с дивана. Но это уже не имело значения. Он обеими руками держал мою податливую талию и с каждым новым проникновением притягивал меня к себе. Каждый раз, когда его большой член входил, низ живота омывало острой сладостью, и я кончал. Словно я вернулся в те времена, когда впервые познал оргазм и упивался этим опьяняющим чувством, как в юности.

От каждого движения, будто разбивавшего меня изнутри, внутренности содрогались. Это было безумно хорошо. Кажется, с моих губ срывались крики, которых я никогда раньше не издавал. Не помню точно. Но я отчётливо слышал звуки: шлёп, шлёп, шлёп — сильные удары. Мои сбивчивые стоны, его участившееся дыхание — всё это врывалось в уши, но смешивалось с наслаждением, взрываясь фейерверком внутри.

— Скажи мне. Как тебе, когда я трахаю тебя?

Он прошептал хрипловатым голосом. Шлёп — его член наполовину вышел, а затем снова вошёл короткими, жёсткими толчками. От этих быстрых движений моё тело тряслось ещё сильнее. Он, кажется, снова спросил. Как тебе? А? Как?

— Ах, ах, блядь, так хорошо, — выдохнул я.

Послышался тихий смешок. Когда я пришёл в себя, я всё ещё сидел с завязанными глазами и связанными руками на его коленях, сам двигая бёдрами. Ну, разумеется, выучить текст я так и не смог.

На третий день съёмок съёмочная группа вызвала меня в университетский театр. Из-за отсутствия роуд-менеджера, который был занятее любой знаменитости, я снова приехал за рулём сам. Когда я вошёл внутрь, съёмка уже шла. Главным героем был не я.

На сцене Чхэ Досан читал пьесу под руководством мужчины средних лет и одной женщины. Мужчину я не знал, но женщину узнал сразу — Хан Риён. Возможно, потому что я пришёл, не зная, что именно снимают, я и удивился, увидев Хан Риён, но не настолько, как двое рядом.

— Кто это?

— Вот именно, менеджер-ним, кто это?

— Да кто же это?

— Кто бы это мог быть, менеджер-ним?

Директор и управляющий повторяли друг другу один и тот же вопрос. Обычно я старался не вступать с ними в разговоры, но на этот раз от досады не выдержал:

— Это же Хан Риён, сразу видно.

Оба обернулись ко мне с недоумённым видом. Что? — не успел я переспросить, как директор быстро бросил:

— Кто же не знает Хан Риён? Я спрашиваю, кто этот человек рядом с ней! Чёрт, этот ПД, которого трижды кинули, даже не дал нам времени разузнать — привёл незнакомца. Он же мужчина примерно одного возраста с Хан Риён, но для того знаменитого сердцееда, которому возраст и пол не помеха, это отличная добыча.

Кто этот «знаменитый сердцеед», уточнять не хотелось. Их беспокойство, видимо, было связано с тем, что они не успели собрать информацию о моей «добыче». Особенно управляющий — с напряжённым лицом спросил меня:

— У тебя случайно нет склонности с первого взгляда влюбляться в жгучих мужчин за пятьдесят?

Я чуть не сказал, что такого мужчину при первой встрече хочется завалить на лопатки, но промолчал.

— Можете не беспокоиться. С чего бы мне, не будучи сумасшедшим, проявлять интерес к такому дядечке? Тем более что рядом Хан Риён.

И правда, рядом Хан Риён. Оба согласно кивнули, но через мгновение снова резко обернулись ко мне. Неужели они подозревают, что и Хан Риён в моём списке добычи? К счастью, нет.

— Но почему ты называешь старшую коллегу-актрису просто Хан Риён? Надо с уважением!

— Верно. Называть такую великую актрису, как Хан Риён, без титула, просто по имени — разочаровывающе.

Это я разочарован.

— Вы двое хоть знаете, что Хан Риён натворила...

Я осёкся, прикусив язык. Директор ведь не знает, что того психа уволили из-за Хан Риён.

— А что она натворила?

— Ну, есть подозрения, что она убивала своих бывших мужей...

— Это неправда! — резко возразил управляющий.

— Госпожа Хан Риён никогда не убивала своих бывших мужей. Что бы кто ни говорил, она искренне любила каждого из них.

— Откуда вам это известно?

— Потому что я почётный член её фан-клуба. А директор, к слову, — почётный член.

Так вот оно что. Я знал, что враг рядом, но не думал, что настолько близко. Я посмотрел на них и серьёзно сказал.

— Прошу прощения, что разочаровываю, но Хан Риён — наш враг, можно сказать. Она не только закулисная сила Чхэ Досана, но и, объединившись с главой конкурирующей компании, мешает релизу фильмов, снятых Dream.

— И что?

Что значит «и что»? Вы же так тщательно собирали информацию о моём окружении, выискивали слабые места — должны были и их проверить. Раз уж зашёл разговор, я указал на Чон Ыйчхоля, наблюдавшего за происходящим у сцены.

— Вы ведь знаете, что тот тип — менеджер Чхэ Досана? За ним тоже стоит присмотреть. Эта сволочь ведь директора Юна...

— А, это тот, кто учился с Джеем в одном университете? Ха-ха, надо присматривать и относиться по-хорошему. Джей сам сказал, что на них не стоит обращать особого внимания.

Юн Джей? Почему он так сказал? Неужели у него и правда есть скрытый козырь, как в тот раз, когда он убрал председателя Кима? Пока я задумался, директор хлопнул меня по плечу и спросил:

— Кстати, а что сегодня за съёмки?

Это был не тот вопрос, который менеджер должен задавать своему подопечному актёру, но я уже привык. В конце концов, вся рутина лежала на мне. Продюсер, который мог бы ответить, находился рядом со сценой, где шла съёмка.

— Вон там ПД. Я схожу спрошу.

— Нет, я сам. Это же работа менеджера.

Директор радостно шагнул вперёд. Было ясно, что работа менеджера тут ни при чём — просто фанатское желание увидеть Хан Риён поближе. Я посмотрел на другого фаната, стоявшего рядом.

— Вы не идёте?

— Мне и этого достаточно. Чтобы сохранять чувства фаната, нужно держать дистанцию. Ну и, конечно, в работе я не смешиваю личное.

«Было бы хорошо, если бы я просто не дрогнул рядом с начальником, от которого так и разит личными эмоциями. Я уже мысленно ворчал, как вдруг услышал бормотание управляющего.

— Если не брать в расчёт чувства фанатки, как думаешь, Хан Риён могла убить своего бывшего мужа?

— Но ведь ей уже вынесли оправдательный приговор за то, что она не давала ему принимать лекарства? Мол, лечила натуральными методами из любви.

— Возможно, дело было не в любви.

— А в чём тогда?

— Может, ответ кроется в той записке, которую Хан Риён так отчаянно пыталась скрыть.

«Я хочу каждый день пить твоё золото. Так что, если любишь меня, если не хочешь причинять мне боль — не принимай лекарства».

Я вспомнила содержание записки, но и на этот раз ответа не нашёл.

— Если бы мы нашли ответ, не пришлось бы обращать внимания на этих людей.

В этот момент с задней двери вошли несколько студентов.

— Это не Хан Риён рядом с профессором?

— Да, точно, говорят, она с профессором близка.

Судя по перешёптываниям, это были студенты актёрского факультета. Сквозь их шёпот пробился спокойный голос управляющего:

— Возможно, кто-то уже нашёл ответ.

— Что? — переспросил я, но в этот момент меня окликнул ответственный продюсер.

— Ли Тхэмин, готовьтесь к съёмкам.

— А что за съёмка?»

— Разве вы не слышали? — нахмурившись, спросил он и кратко объяснил: — Нужно выучить греческую пьесу, поэтому мы снимаем сцену, где каждый приводит наставника и получает советы. Хан Риён пришла помогать Чхве До Сану, а вам будет помогать здешний профессор. Съёмки с Чхве До Саном почти закончены, так что осталось только отснять вашу часть.

— Я не знаю того профессора.

— Это неважно. Вы же просто получите руководство.

— Но я же не приглашал его.

— Ли Тхэмин.

— Да.

— Хватит болтать, просто делайте.

— Правда можно просто делать?

А, он сказал просто делать. Он явно раздражён. Раз я получил подтверждение, что можно просто делать, я решил просто делать. Сцена, где Чхве До Сан получает указания от Хан Риён, видимо, ещё не закончилась — рядом с ними по-прежнему торчал продюсер Шин, у которого сегодня опять глаза маслянисто блестели.

Продюсер Шин даже не взглянул в мою сторону, а всё время льстил Хан Риён, не закрывая рта. Пока я готовился к съёмкам, подошёл сценарист, дал мне раскадровку и объяснил содержание. Пробежав глазами, я заметил кое-что.

Сначала они дают указания, я играю по ним, затем профессор-наставник разражается гневной тирадой. Это повторяется три раза. В конце профессор заявляет, что больше не может меня учить, швыряет сценарий на пол и уходит со сцены. Подняв глаза, я увидел, что сценарист, который наблюдал за мной, резко отвёл взгляд.

— Ознакомьтесь с содержанием.

Сказав это, он быстро ушёл. Неужели я должен играть именно так, как написано?

— Не обязательно делать именно так, как написано.

Голос, предложивший помощь, принадлежал тому, кого я совсем не хотел видеть. Это был Чон Ый Чхоль — тот самый, что после угроз насчёт моего младшего брата появился впервые с тех пор. На его лице всё так же играла улыбка.

— Скажите своему менеджеру, пусть пожалуется продюсеру. Ах, хотя ваш менеджер и стилист сейчас заняты — выбивают автограф у директора Хана. А как же ваш роуд-менеджер? Кстати, что-то его не видно?

— Если так хочешь его видеть, сделай себе ростовую куклу и таскай с собой.

— До такого я не опущусь. Но всё же волнуюсь. Как бы он опять не сидел перед офисом по пять часов, выпрашивая встречу с кем-нибудь.

Хотя это касалось не меня, моё самолюбие было задето. Чон Ый Чхоль внимательно смотрел на моё лицо и усмехнулся.

— Мне правда очень интересно, как Юн Джей переживает это первое в его жизни испытание.

— А мне совсем не интересно.

— Правда?

— Да. Интересно, как ты выдержишь, когда Юн Джей тебя растопчет.

Странно, правда? Сначала я думал, что его улыбка похожа на ту, что Юн Джей привычно надевает на лицо, но теперь разница казалась до смешного очевидной. Оба они одинаково неискренни, но улыбка Чон Ый Чхоля выглядела более наигранной. В отличие от Юн Джей, который овладел этим выражением естественно, его улыбка, похоже, была результатом долгих тренировок. Особенно отчётливо это было видно, когда он улыбался чуть шире, как сейчас, сильнее напрягая уголки губ.

— Обижаете. Я, конечно, выдержу хорошо. Я ведь не родился с серебряной ложкой во рту, как Юн Джей, я переживал трудности. А для Юн Джей это первое испытание, так что вы, его возлюбленный Тхэмин, поддержите его как следует.

— С чего бы? Такому придурку испытания и не нужны.

На этот раз из его рта вырвался громкий смех, в котором слышалась искренность. Лучше бы он так смеялся, а не улыбался своей дежурной улыбкой, — подумал я и, оставив его, вышел из здания. То, что я сказал Чон Ый Чхолю, было правдой. Не может такое быть испытанием для Юн Джей. И не должно. Он родился с золотой ложкой во рту и всегда побеждал — с чего бы ему вдруг проходить через испытания? Смешно.

В жизни нет правильных ответов. Даже если Юн Джей будет и дальше жить как придурок — и это не будет ошибкой. Так почему же другие лезут со своими советами в его жизнь? Бормоча себе под нос, я уже собрался войти обратно, но остановился. Студенты, которых я видел внутри, стояли у входа и о чём-то говорили.

— Профессор же раньше говорил, что у него есть знакомые в Dream? И ещё он плохо отзывался о Хан Риён.

— Да, я тоже слышал. Но когда Хан Риён приехала, он к ней прямо прилип. Ну а нам ничего не остаётся, кроме как следовать за профессором. Актёр, которая пришёл с Хан Риён, — его племянник. Он из агентства K, и, похоже, у Хан Риён с главой этого агентства особые отношения.

— K агентство? А мне Dream больше нравится. Я хочу начинать карьеру в Dream. Разве там не работает актёр Ли Тхэмин? Может, хоть менеджеру его передать привет...

— Эй, не надо.

Кто-то осёк говорящего и понизил голос. Слов было не разобрать, но два я услышал отчётливо: «уволенный директор». Тот, кто, видимо, знал подноготную Dream, долго что-то объяснял, и остальные отреагировали одинаково:

— Ух ты, полный отстой?

— Вот поэтому профессор и примазался к Хан Риён.

— Роуд-менеджер? Кто это? Я хочу пойти посмотреть. Реально умора: его уволили из-за любовника, а теперь он возит его по маршрутам — это же новостной сюжет!

Студенты, хихикая, скрылись из виду. Я подошёл к двери, но войти не смог. Хорошо, что этот придурок (Юн Джей) не слышал этих разговоров.

— Если я и попаду в новости, то это будет как минимум событие государственного масштаба.

Я аж подскочил! Реально испугался. Голос раздался у меня за спиной, я обернулся — а там стоит этот придурок.

— Ты, когда пришёл?

— А ты почему не заходишь, а подслушиваешь чужие разговоры?

— Какое там подслушиваешь. Это были слова, не заслуживающие ответа, я просто стоял в недоумении.

— Тогда не обращай внимания.

Он схватил меня за руку и потащил внутрь. «Ну что, дело сделал? Тот, из-за кого ты ждал 5 часов, сегодня всё-таки согласился встретиться?» — я сдержал вопрос, хотя очень хотел спросить. Но помимо меня нашлось много желающих задать Юн Джей вопросы. Пока мы шли к сцене, все взгляды были устремлены на нас. Главным героем был Юн Джей. Особенно Хан Риён и её компания, студенты и профессор — они сверкали глазами, как будто собирались поглазеть на уволенного директора. И конечно же, среди всех нашёлся тот, кто смотрел особенно пристально.

— Джей, ты пришёл. Кхм-кхм, а ты хоть поел?

Директор спросил с деланым равнодушием, но в обеих руках у него уже оказались кимбапы. Это ведь не те кимбапы, которые я купил себе на обед? Придурок знал, что сегодня не придёт, и велел мне купить их, сказав: «На обед кимбапы».

— Да.

Юн Джей коротко ответил и первым делом принялся изучать раскадровку на площадке. Затем хмыкнул. Стоявший неподалёку продюсер, которого отвергли трижды, почему-то с напряжённым лицом следил за ним. Кстати говоря, он был одним из тех, кто не стал грубить Юн Джей даже после того, как тот лишился должности директора. Придурок проигнорировал его и посмотрел на сцену. Съёмка, ненадолго прерванная, возобновилась. Чхве До Сан громким театральным голосом произносил реплики.

«Господин, я не скажу, что бежал так отчаянно, что запыхался, или что шёл так быстро, что ноги расплылись в одно размытое пятно. Потому что от беспокойства я несколько раз останавливался по пути и раз за разом разворачивался, чтобы вернуться».

Он использовал выразительную жестикуляцию и язык тела. Я не знал, какая именно часть фразы была произнесена, но, судя по титулу «Господин», это была не реплика высокопоставленного чиновника. Поэтому это показалось немного странным. Его тон и голос звучали как у генерала или кого-то подобного. Однако Хан Ри-ён, которая руководила им, кивнула.

«Тот момент, когда вы перевели дыхание, был превосходен. Вы репетировали «Антигону», когда учились в США?»

«Да. Я играл роль Хаймона».

«Профессор Ли, что вы думаете?»

Профессор тоже кивнул в ответ на вопрос Хан Ри-ён.

«Как вы заметили, ваша вокализация и дыхание хороши. Вы прошли надлежащую подготовку».

После этой череды комплиментов съёмки закончились. Теперь настала моя очередь. Когда я вышел на сцену, профессор взглянул на меня, на того, который собирался учить.

«Даже если бы я вам сказал, чтобы вы поняли?» Из-за особенностей сцены его бормотание разносилось громко. Я чувствовал на себе взгляд продюсера, но сосредоточился исключительно на тексте, который мне предстояло прочитать. Это была пьеса под названием «Антигона», которую я не знал наизусть. Я читал её всего один раз.

«Знаю, правда?»

Голос, прервавший меня, не просто бормотал, чтобы все могли его услышать. Я повернул голову, чтобы посмотреть на этого сумасшедшего.

«Какая польза от 30-минутной лекции актёру, который не получил формального театрального образования? Тем более, что вы признанный лидер в индустрии телевещания, невозможно чему-либо научить за 30 минут».

Профессор поморщился от слов придурка.

— Вы ведь господин Юн, директор, верно? Спасибо на добром слове, но...

— Сейчас я просто роуд-менеджер Ли Тхэмина. И не благодарите. Я часто слышал, как продюсеры драмы восхищаются вашим руководством. Говорят, ваша актёрская кафедра славится тем, что выпускает таких отбросов, но вы умудряетесь даже тех, кто за несколько лет обучения не способен ничего понять, натаскать до уровня, чтобы их показывали по ТВ. Так что вам точно есть за что хвалить себя.

Придурок усмехнулся, демонстрируя свой талант к язвительным выпадам. Профессор, впервые слышавший его насмешки, тут же взорвался громким криком:

— Режиссёр Син! Почему я должен это выслушивать от этого человека! Я в таком состоянии ничего не могу делать!

Видимо, сказывалась профессорская привычка — даже в гневе его голос звучал с идеальной тональностью и дыханием. Съёмки ещё не начались, а уже превратились в балаган. Режиссёр Син принялся успокаивать профессора и увёл его прочь. Тем временем придурку, видимо, стало скучно, и он принялся задирать другого.

— Госпожа Хан, директор, наконец-то вижу вас лично. Как ваше давление сегодня? Берегите здоровье. Я своих бывших мужей заставлял питаться правильно, пока они не откинулись, но вам, господин Хан, стоит прожить и за них, чтобы им на небесах не было обидно.

Он, возможно, считал это не провокацией, но лица окружающих стали мрачнее тучи. Хан Риён сидела в кресле перед сценой, скрестив ноги.

— Вылетев из «Дрим», ты совсем потерял берега, да?

— Всё равно лучше, чем вы, господин Хан, который и перед собой-то не видит. А, старческая дальнозоркость даже натуральной едой не лечится?

Хан Риён безучастно посмотрел на придурка, затем перевела взгляд на меня.

— Ты говорил, что он — твоё слабое место? Помимо бандитских выходок у него есть и такое прошлое, что людям будет занятно услышать. Жалко оставлять это только между нами, так что просто сольём. Начальник Чон, свяжись с репортёрами.

Когда Хан Риён окликнула Чон Ыйчхоля, тот с улыбкой поднёс телефон, но нажать кнопку так и не смог — из-за придурка. Тот фыркнул и пробормотал:

— Звонок... У меня тоже есть, кому позвонить.

Затем неторопливо достал телефон и набрал номер. Судя по тому, что разговор сразу установился, он сказал незнакомцу на том конце:

— Это я. Если позвоните сейчас, трубку возьмёт Хан Риён.

Как только придурок положил трубку, через несколько секунд зазвонил телефон Хан Риён. Она взглянула на номер, но, похоже, он был ей незнаком. Чон Ыйчхоль рядом посоветовал не отвечать, но разве любопытство можно унять? Хан Риён, сверля взглядом придурка, приняла вызов.

Кто же это был? Все сгорали от любопытства, но зацепок не было. Единственная, кто мог бы прояснить ситуацию, — сама Хан Риён — молча держала трубку, не говоря ни слова. Её лицо не выражало никаких эмоций. Все затаили дыхание и смотрели только на неё. Короткий и странный разговор завершился, и Хан Риён отдала приказ Чон Ыйчхолю:

— Репортёрам пока не звони.

— Госпожа Хан, а кто это был...

— Приведи режиссёра Сина. Мне пора уходить.

Хан Риён поднялась с кресла в зрительном зале. И, что удивительно, даже не взглянув в сторону придурка, вышла из зала вместе со своей свитой. У всех, наверное, возникла та же мысль, что и у меня: кто же всё-таки звонил? Я обернулся к придурку.

— Кому ты звонил?

— Сыну бывшего мужа Хан Риён.

— Тому самому, который подавал на неё в суд? И что он ей сказал?

— Не знаю. Наверное, сказал такое, что Хан Риён сразу же выбежала отсюда.

— Так что именно он сказал?

Придурок лишь хлопнул меня по плечу и оглянулся по сторонам. Все смотрели на нас, навострив уши — что же он скажет. К счастью, внимание вскоре переключилось на другого. Режиссёр Син, который уводил профессора, вернулся один. Похоже, уговорить того не удалось. Однако злым он не выглядел — скорее уставшим и раздражённым. Он обратился к придурку:

— И что теперь будем делать?

— Съёмки должны продолжаться.

— Профессор ушёл.

— Тем лучше. У нас же есть свой подготовленный человек, пусть он и снимается.

Что? У нас тоже был кто-то наготове? Режиссёр Син удивлённо огляделся:

— Кто? Он ещё не пришёл?

— Нет, уже пришёл. Прямо перед вами.

Придурок протянул руку, указывая на одного человека. Все взгляды устремились на босса, который сидел в середине зрительного зала и как раз начал разворачивать кимбап. Мой кимбап. Он же говорил, что не будет есть, так что я купил только для себя и для управляющего. Меня накрыла волна растерянности и злости.

— Но ведь это же менеджер Ли Тхэмин? — переспросил режиссёр Син с недоумением и обернулся к моему режиссёру. — Что ты об этом думаешь?

Я был уверен, что он выскажется против. Однако он, к моему удивлению, кивнул:

— Если это менеджер, то хорошо. По крайней мере, материал будет точно.

Материал будет? Я не понимала его логики. Этот режиссёр в самом начале съёмок трижды отверг меня и сказал тогда следующее...

«Если вам не нравится снимать постановочное реалити только по сценарию и установкам, тогда сами выдавайте материал. Говорите больше. Не стойте на месте, двигайтесь. Я тоже не буду вмешиваться, лишь бы от Ли Тхэмина был более-менее приемлемый объём материала».

Я не из тех, кто много говорит. И график у меня не настолько плотный, чтобы часто перемещаться. Съёмки — и те ограничиваются общежитием и офисом. Но мне пока не дали ни сценария, ни указаний, как планировать расписание. Похоже, из пятидесятиминутного эфира на мою долю придётся от силы минута. Если бы это было не так, то, когда я указал на директора как на человека, который должен руководить моей игрой, он бы ни за что не согласился. Однако режиссёр Син, похоже, избавился от сомнений и тут же принял решение:

— Тогда готовьте его к съёмкам. Времени нет, быстрее!

Сотрудники разом засуетились. Не сдвинулись с места только двое: директор, который так и не прожевал кусок кимбапа, и я, лишившийся обеда.

Человека нельзя судить по-настоящему. Кто знает, возможно, в прошлом директор был гениальным актёром, пылавшим страстью к игре? Впрочем, эта надежда оказалась моей фантазией.

— Хм, да.

Директор, которого внезапно вытащили на площадку, должен был меня учить, но уже пятая минута шла, а он только повторял эти слова и листал сценарий. По его лицу было видно: любимый племянник велел — надо делать, но что за чушь тут написана, ума не приложу.

— Может, я сначала попробую?

— Да! Вот именно, кхм-кхм, так и сделаем.

Он с восторгом согласился и только тогда расслабился. Я хотел было спросить, какой именно отрывок исполнять, но передумал. Вместо этого я прочитал наизусть ту часть из «Царя Эдипа», которую выучил хорошо.

— О, несчастные! Я прекрасно понимаю, зачем вы пришли. И мне хорошо известно, что все вы страдаете.

— Погоди.

Когда я начал произносить монолог Эдипа, директор поднял руку, останавливая меня.

— Что у тебя за тон такой?

— Это театральная манера речи.

Из-за этого в первый день Хансу мучил меня целый день. Конечно, за один день научиться правильно говорить невозможно.

— А я уж думал, ты на какой-то конкурс ораторов собрался.

— А сейчас вообще проводятся конкурсы ораторов?

— Что? Не проводятся? Совсем исчезли?! Почему?!

Директор забыл про съёмки и взволнованно выкрикнул. Сейчас же это не главное. Я подавил вздох и попытался его успокоить.

— Наверняка ещё где-нибудь проводятся. С чего вы так разволновались?

— Просто единственная награда, которую я получил в детстве, — это приз за ораторское искусство.

В другое время я бы посмотрел на него с презрением и ушёл, но сейчас шла съёмка. Я кое-как, без особого энтузиазма поддакнул:

— Да, наверное, вы тогда здорово выступили.

— Да нет, Ён Даль был лучше.

— Понятно. Должно быть, обидно.

— Кстати, о нём — вдруг захотелось увидеть Ён Даля.

— Так, ни с того ни с сего?

Я опешил, но тут же понял, что он вообще-то всегда так скачет с темы на тему. Я уже собрался сказать, что нужно взять себя в руки и посмотреть в сценарий, но директор опередил меня:

— Ён Даль, бывало, часто угощал меня обедом, когда мне было тяжело. Подбадривал.

В его голосе вдруг послышалась дрожь — тоска по другу. Ах, ну вот же.

— С Ён Далем потом свяжетесь, — попытался я вернуть разговор в русло.

— Да у него никто не знает номера. Ён Даля из дома выгнала жена, так что даже родственники не знают, где он.

Я знал, что нельзя втягиваться в его истории, но не удержался и спросил:

— А почему?

— Да он с её младшей сестрой-свояченицей закрутил.

Свояченица? Ну и подлец же. По моему выражению лица директор сразу же бросился защищать Ён Даля:

— Ну, не настоящая свояченица, а подруга из их кружка мам — они с женой так близко общались, что звали друг друга сёстрами.

— Всё равно за такое выгоняют, и правильно.

— Ну да, но Ён Даль-то не знал, что эта женщина так близка с его женой. Они тогда жили раздельно — он в другом городе, она отдельно. Он встретил ту женщину, и оба не знали, что она связана с его женой. В общем, из-за этого жена Ён Даля так пережила, что слегла в больницу надолго. Он не совсем безнадёжный человек — видимо, почувствовал вину, оставил жене всё имущество и ушёл из дома с пустыми руками. Говорят, то ли на остров уехал, то ли видели его бездомным на вокзале Сеула.

Я не понимал, как мы вообще скатились к жизненной истории Ён Даля, и вернуться к прежней теме уже не представлялось возможным. Однако это было моим заблуждением.

— Кстати, если подумать, положение Ён Даля очень похоже на царя Эдипа.

— С чего вы вообще взяли?

— Ён Даль с детства слышал, как ему по гороскопу предсказывали: «Остерегайся женщин». И к тому же он по фамилии Ок. Знаешь, если в иероглифе «옥» убрать одну чёрточку, получится «왕» — царь. Ну точно же, точь-в-точь его случай.

Я молча уставился в пьесу. История, написанная тысячи лет назад, совершенно далёкая и чужая, вдруг стала до боли знакомой. Конечно, самому царю Эдипу было бы обидно, что его сравнивают с каким-то Ён Далем, но, наверное, всё в этом мире похоже.

— Вот видишь, всё в мире похоже.

Словно прочитав мои мысли, сказал директор и снова посмотрел в сценарий.

— Эта пьеса сохранилась так надолго и до сих пор ставится на сцене, потому что её смысл понятен и в наше время, разве нет?

— Наверное.

— Тогда играй проще. Твой тон слишком неестественный. Когда ты вот так нарочито показываешь, что ты в театре, смысл вообще не доходит.

Я раскрыл пьесу и пробежал глазами только что заученный наизусть отрывок. Затем взял стоявший в углу сцены бутафорский стул, поставил его в центр и жестом предложил директору сесть. Сам я отошёл на несколько шагов.

— О, несчастные, — произнёс я, глядя на него сверху вниз голосом гораздо ниже, чем в первый раз. Вместо театральной декламации я заговорил своим обычным тоном, но чуть надменнее и с большей уверенностью в голосе.

«Я прекрасно знаю, зачем вы пришли. И мне хорошо известно, что все вы страдаете».

Я на мгновение замолчал и вскинул подбородок.

«Но как бы вы ни мучились, никто не испытывает боли сильнее моей».

Я был царём. Я стоял над всеми, я всё контролировал и управлял всем. Решить проблему, возникшую под моей властью, — вот что должно было доказать мою силу. Меня огорчала беда, постигшая город, но скорее я чувствовал гнев. Я должен был найти ответ.

«Ваша боль — лишь ваша, она не сравнится с моей. Моя душа скорбит и за страну, и за себя, и за вас. Так что ваши горестные мольбы не разбудили меня от сна — я уже не спал, я пролил много слёз и изошёл в думах».

Похоже, я ошибся в паре мест, но мне было всё равно. Сейчас главное — найти ответ. Даже если для этого придётся вопрошать богов.

«И потому, когда Креонт, посланный к оракулу, вернётся, я исполню волю богов до последнего слова».

Должно быть, исчезло напряжение от необходимости держать театральный тон, поэтому я выпалил длинный монолог на одном дыхании, ни разу не запнувшись. Я настолько проникся настроением царя, что даже сам удивился: мгновенно нахлынуло ощущение отчаянной необходимости найти причину бедствия. Я очнулся, только когда понял, что мой партнёр — жрец — не произносит свои реплики.

Вокруг были камеры. Все смотрели на меня не двигаясь. Почему все выглядят такими удивлёнными? Но у двоих реакция была совсем иной. Один из них, разумеется, был просто ненормальным, а другой — режиссёр Син.

Режиссёр Син смотрел на меня с совершенно новым выражением лица — не как на статиста, которого нужно просто поставить в кадр, а как на человека, в котором он вдруг разглядел что-то интересное. Он даже подался вперёд, будто хотел что-то сказать, но передумал и просто кивнул сам себе.

А «ненормальный» — то есть директор — сидел на стуле с разинутым ртом. Он явно не ожидал, что я вот так возьму и выдам весь монолог без запинки, да ещё и с такой подачей. Некоторое время он молчал, а потом хлопнул в ладоши и расхохотался:

— Ого! А ты, оказывается, умеешь! Ну надо же! Я уж думал, ты просто молчун, который только и может, что смотреть в пол и бурчать себе под нос.

Я не знал, как реагировать на его восторг, поэтому просто пожал плечами.

— А я говорил! — продолжал он, обращаясь уже куда-то в сторону камер. — Говорил же, что в нём что-то есть! Вот видите?

— Вы вообще ничего не говорили, — сухо заметил я.

— Ну, теперь говорю! — ничуть не смутившись, ответил он. — И знаешь, что я тебе скажу? Если бы ты всегда так играл, мы бы уже давно всё отсняли. А то сидишь как истукан, слова из тебя не вытянешь…

Режиссёр Син наконец подал голос:

— А ну-ка, давайте ещё раз. С этого же места. Только теперь с полной сценой. Я хочу посмотреть, как это выглядит в движении.

— Сейчас?! — удивился я.

— А чего ждать? Вдохновение не терпит отлагательств, — усмехнулся он и махнул рукой операторам. — Все по местам. Повторяем. И ты, — он указал на директора, — сиди там же. Будешь его жрецом.

— Я?! — Директор округлил глаза. — Я не актёр!

— А сейчас будете, — отрезал режиссёр. — Это реалити, помните? Всё по-настоящему.

Я с трудом сдержал вздох. Похоже, моя минута эфирного времени только что превратилась во что-то гораздо большее. И я пока не знал, радоваться этому или пугаться.

— «Театральный» — но не театральный, а такой, похожий на театр, но при этом повседневный тон, понимаешь?

Что? Я на мгновение забыл про съёмки и чуть не полез в драку.

— Я совершенно не понимаю. Объясните ещё раз нормально.

Директор на мои слова лишь цокнул языком.

— Эх, видно, тебе ещё многому учиться. Не понимаешь, что ли? Театральный повседневный тон — чтобы звучало будто из театра, но при этом не напрягало, и смысл доносился естественно, по-театральному. Ну как тут не понять? А?

В моём раздражённом взгляде мелькнули режиссёры, которые с горящими глазами и явным удовольствием наблюдали за этим цирком.

День противостояния настал. Я выучил только одно из четырёх, так что шансы на победу были невелики. Оставалось лишь надеяться, что повезёт и мне достанется «Царь Эдип». Если я проиграю в этом поединке, настроение будет паршивое. Однако после обеда меня ждало ещё одно огорчение. Сегодня первый эфир программы. Как и было в анонсе, меня выставят злодеем, а Чхэ Досан — несчастной жертвой.

И вдобавок, если я проиграю ещё и первый поединок, даже если я якобы «опустошил сердце», это все равно вызовет злость. Так что оставалось надеяться на удачу и во что бы то ни стало победить. С такой решительной мыслью я вошёл в студию, где проходили съёмки первого дня. Зрителей было немного, но они были. Раз есть смотрящие глаза, значит, не станут использовать грязные трюки. С этим облегчением ко мне подошёл незнакомый сотрудник и прикрепил микрофон к моей одежде. Тем временем ко мне приблизилась сценаристка, чьё лицо уже стало привычным, и, отводя взгляд, быстро сообщила:

— Правила изменились. Вместо того чтобы выбрать одну из четырёх пьес, теперь нужно выучить определённые отрывки из всех четырёх.

— ... — Она сделала вид, что просматривает рабочие документы, и мельком взглянула на меня. — Вы не слышали?

— Слышал. Нужно выучить все четыре.

Да, — подтвердила сценаристка и быстро удалилась. Я проводил взглядом её спину, исчезающую так, будто она сбегала, и перевёл взгляд на сцену. Пришедший раньше меня Чхэ Досан уже стоял на сцене и весело беседовал с ведущим. За ним я заметил знакомое лицо.

В жюри сидел профессор, которого я видел несколько дней назад на съёмках в университете. Посадить в судейское кресло человека, который питает неприязнь к нашей стороне, точнее, к этому придурку. Я снова ощутил, для кого на самом деле предназначена эта программа. Поэтому на лице Чхэ Досана уже было выражение победителя. Мне даже не было любопытно, почему внезапно изменились правила.

— Это по настоянию стороны Чхэ Досана правила изменились.

Я опустил взгляд на внезапный шёпот. Это была сотрудница, которая помогала мне — она поправляла провод микрофона, прикреплённый ко мне, и продолжала говорить:

— Разумеется, они сделали это, получив информацию, что Ли Тхэмин выучил только одно произведение. С той стороны подготовили все четыре, но только частично — только те отрывки, которые могут выпасть на сегодняшнем розыгрыше.

Почему она объясняет это мне? Мне стало любопытнее не столько из-за интриг Чхэ Досана, сколько из-за причины, по которой она мне об этом рассказывает.

— Судьи ставят тех, кого хотят, ведущего — артиста из своего агентства, правила меняют по своему усмотрению. Впрочем, телевидение так поступает не первый и не последний день.

Поскольку я не отвечал, она наконец заметила выражение моего лица. «А вы кто?»

— У меня близкая подруга работала в съёмочной группе у режиссёра Чона. В том фильме, где снимались вы.

Я вспомнил фильм, над которым провёл несколько месяцев, живя и питаясь в провинции. Именно благодаря этому фильму я оказался здесь.

— Я много хорошего слышала о вас от подруги.

— Я не делал ничего, заслуживающего похвалы.

— Помогать другим и быть ответственным — это достойно похвалы.

— Ничего такого не было.

Она тихо улыбнулась. Видимо, приняла мои слова за шутку.

— Подруга была в осветительной команде.

А, освещение. Если осветительная команда — да, я немного помогал. Нет, это было моей работой.

— Говорят, вы участвовали в съёмках, занимаясь ещё и работой осветителей. Могли бы после окончания съёмки, как актёр, просто уйти, но вы, как только заканчивался кадр, бежали помогать осветителям и всегда оставались до конца, помогая убирать оборудование. Раз вы проявили верность до конца моей подруге, я скажу вам одну вещь.

Она вдруг понизила голос:

— Вам не стоит переживать о несправедливости. Такого точно не случится.

С этими словами она ушла. Что это вообще значит? Надо было объяснить понятнее. Я стоял неподвижно и смотрел ей вслед, и заметил, что кто-то ещё смотрит на неё так же пристально, как и я.

— Твоя ветреность поистине поразительна.

Это был директор. Даже киношные сотрудники, с которыми я только здоровался, питают ко мне доверие, а этот человек накапливает лишь недоверие.

— Она в твоём вкусе?

— Нет. Мой тип — это вы, директор.

Оставив его в шоке, я поднялся на сцену, где меня уже звали. Скоро должна была начаться съёмка. Однако перед началом возникла небольшая проблема. Профессор, сидевший в судейском кресле, выразил недовольство:

— Разве это не нужно было предупредить заранее? Я согласился, потому что мне сказали, что в жюри будет Хан Риён. Если бы не это, я бы ни за что не появился в такой низкопробной передаче!

Из-за сцены доносились протесты профессора. Значит, изначально должна была прийти Хан Риён. Кстати, о ней — не было видно ни её, ни невезучего Чон Ыйчхоля, который был вторым.

— Я едва согласился на то, что портит мой имидж, но если уж искать замену, надо было хотя бы привести человека моего уровня!

Похоже, профессору не понравился тот, кто вышел вместо Хан Риён. Люди украдкой поглядывали на замену. Это был мужчина лет под сорок, в повседневной одежде, поверх которой был накинут пиджак. Он, должно быть, слышал всё, что говорил профессор, но лишь слегка растерянно улыбался. По виду — человек с покладистым характером.

— Профессор, этот человек изучал режиссуру в Америке и построил там прочную карьеру. Его пригласили на театральный фестиваль, который проходит в Корее, — настолько он компетентен, и...

— Думаешь, я не знаю, сколько сейчас людей занимается театром за границей? Я проверил — он закончил какой-то захолустный провинциальный университет, даже названия никто не слышал. И ты хочешь, чтобы я сидел рядом с таким человеком?

Тогда можно сесть друг за другом.

— Тогда сядьте друг за другом, — предложил режиссёр Шин, озвучив ту же мысль, что пришла мне в голову.

И что он будет делать, если профессор снова соберётся уйти? Как и следовало ожидать, голос профессора стал ещё громче, но режиссёр Шин увёл его в другое место. Голос больше не был слышен. Закончится ли сегодня съёмка?

— Сегодня съёмка вообще закончится?

В этот день особенно много было людей, которые думали так же, как я. Когда Чхэ Досан спросил ведущего, тот тоже вздохнул.

— Это вина режиссёра Шина. Как ни крути, даже если место освободилось и пришлось срочно искать замену, надо было хотя бы подобрать профессора под профессора.

— Верно. У профессора есть все основания злиться. Уровни совсем не совпадают.

Ведущего ещё можно понять, но невежливые слова Чхэ Досана были мне непонятны. Хотя победа зависела от точного заучивания текста, но приглашать оценивающих людей подразумевало, что они хотят услышать и оценку актёрской игры. А если этот провинциальный режиссёр затаит обиду и напишет разносную рецензию... А, это же вырежут при монтаже. Я с опозданием понял смысл грубых слов Чхэ Досана. Он говорил это, зная, что они здесь всё контролируют. Проклятый ублюдок.

— Согласен. Уровни действительно не совпадают.

Когда я вмешался, они оба посмотрели на меня с видом «а ты вообще кто?».

— Какой бы профессор ни был, тот, кто так унижает других, сразу видно, какого он уровня. А этот человек, который, даже будучи оскорблённым, спокойно пропускает это мимо ушей — такого высокого уровня, — по-моему, он ни за что не должен сидеть рядом с кем-то вроде вас.

— Ого, как же точно зрение у бывшего ростовщика, который даже школу не закончил.

Чхэ Досан усмехнулся с насмешкой. Рядом ведущий пошутил, что так можно и по морде получить, так что надо быть осторожнее. Мне стало интересно: а не сделать ли эту шутку реальностью? Но в этот момент режиссёр Шин появился вместе с профессором. Профессор всё ещё хмурился, но без каких-либо возражений сел на своё место.

Затем он мельком глянул на соседа — провинциального режиссёра. Тот, словно подтверждая свой покладистый характер, первым склонил голову, приветствуя профессора. Я думал, что он откажется пожать руку, ведь «уровни не совпадают», но профессор молча протянул руку.

Может, режиссёр Шин пообещал ему двойной гонорар? Как бы то ни было, проблема была решена, и съёмка началась. Ведущий объяснил новые правила. Вспомогательный участник зачитывает отрывок из одной из четырёх пьес, а мы должны продолжить следующую часть по памяти.

Видимо, чтобы хоть как-то оправдать название программы, порядок выступления решали подбрасыванием монеты. Я выиграл, и мне выпало выступать первым. Я подумал, что это даже к лучшему. Всё равно я проиграю, так что лучше выдать выученный отрывок как можно скорее, пока не забыл. Затем мне выпал отрывок, который нужно было прочитать. Ведущий предложил начать с «Агамемнона», но я покачал головой.

— Я выучил только одну из четырёх.

— А, так вы не всё выучили?

— Нет. Я просто выучил только одну.

— Да, понимаю. И то хорошо, что хоть одну выучили. Ха-ха, я бы и одного предложения не запомнил.

Он сам посмеялся над своей нелепой шуткой и отошёл. Вспомогательный участник зачитал отрывок из «Царя Эдипа» — той пьесы, которую я выучил, — монотонным, читательским голосом:

— О, увы! Что я скажу ему? Как я могу просить его верить мне? Я уже совершил перед ним великую ошибку.

Я почти дошёл до конца. Это была та сцена, где Эдип, выколов себе глаза, страдает и желает наказания, и появляется Креонт. Он был несправедливо изгнан Эдипом, а теперь вернулся, но реальность оказалась ужасной: его сестра, царица, узнав всю правду, покончила с собой, а Эдип, изгнавший его, его племянник и шурин, выколол себе глаза и корчится в муках, всем своим существом показывая, что хочет умереть. Ситуация была нелепой и злила, но нельзя же открыто оскорблять человека, который так явно страдает. Всё происходящее — трагедия, созданная богами, выходящая за пределы человеческого понимания. Поэтому Креонт говорит:

«Эдип, я пришёл не для того, чтобы насмехаться над тобой или упрекать в прошлых ошибках».

Я убрал напряжение из голоса. Когда понимаешь, что не на кого злиться, остаётся лишь пустое спокойствие. Затем я повернул голову и обратился к слугам:

«Пусть вы больше не уважаете детей смертных, которые должны умереть, но вы должны почитать солнце — нашего бога, дающего рост всему живому. Чтобы этот человек, который избегает земли, света и священного дождя, не осквернял солнце, отведите его во дворец. Пусть несчастья дома видят и слышат только домашние».

На просьбу Креонта Эдип горячо умоляет. Теперь я стал слепым и корчащимся от боли человеком. Я устремил взгляд в пустоту, напряг руки так, чтобы они дрожали, и стиснул зубы:

«Изгоните меня из этой страны без промедления, отведите туда, где никто не приветствует меня».

Снова переходя к репликам Креонта, я расслабил тело и зафиксировал взгляд в одной точке. Я снова убрал напряжение из голоса, вложив в него сострадание:

«Знайте: я тоже хочу этого, но прежде чем сделать, я хочу спросить богов, как мне поступить».

Моё исполнение, где я одновременно играл двух персонажей, должно было выглядеть очень забавно. Но поскольку шла съёмка, смеха не было слышно. Впрочем, мне было всё равно — я переключался между двумя ролями, так что перед глазами уже ничего не стояло.

— Потому что я ничего не вижу перед глазами.

Теперь я снова стал слепым Эдипом и отчаянно желал:

— Но боги уже ясно сказали.

Я поднял вверх незрячие глаза, вероятно, залитые кровью. Раз я не вижу, мне оставалось лишь высоко поднять голову. Я полностью отказался от театральной интонации и вложил в слова свои собственные чувства. Согрешивший должен сделать лишь одно. Только это.

— Убить нечистого, убившего своего отца.

Я думал, что выучил всё правильно, но оказалось, что допустил несколько ошибок. Мне сообщили, где именно я ошибся, и ведущий попросил членов жюри поделиться впечатлениями. Профессор по-прежнему сидел с таким же напряжённым и недовольным лицом, как и в начале, и уступил слово соседу, предложив ему высказаться первым. Провинциальный режиссёр заговорил первым:

— Я не уверен, какую оценку я должен давать в этом качестве, но с точки зрения режиссёра, игра Ли Тхэмина — это полный хаос. Это совершенно не подходит для сценической игры.

Он опустил взгляд на бумагу и сделал вид, будто что-то отмечает ручкой.

— Однако, судя по вашему опыту, вы никогда не занимались сценической игрой. Да и с актёрской деятельностью вы начали менее года назад.

Я подумал, что он, возможно, пытается меня утешить, упоминая мой опыт. Но он пристально посмотрел на бумагу и резко спросил:

— Вы действительно никогда раньше не учились актёрскому мастерству? Даже самостоятельно?

— Нет.

— Понятно, — он кивнул и снова перевёл взгляд вниз.

Когда он замолчал, ведущий попытался передать слово профессору. Но провинциальный режиссёр внезапно спросил:

— Значит, вы впервые познакомились с «Эдипом» только сейчас?

— Да. Впервые увидел неделю назад.

— И всё, что вы успели выучить за неделю — это.

Он постучал ручкой по бумаге. Снова повисла тишина, и ведущий, не упуская момента, передал слово профессору. Профессор, как и ожидалось, вынес приговор: моя игра никуда не годится, — но, на удивление, закончил быстро. Затем он странно покосился на соседа. Может, ему неприятно, что его оценка совпала с мнением человека «не его уровня»? Я уже думал, что мой выход закончится, как вдруг провинциальный режиссёр снова неожиданно заговорил.

— Но брак с матерью — я всё ещё боюсь этого.

Все недоумевали, что он имеет в виду, но я понял. Это была реплика Эдипа. Он пристально посмотрел на меня. Значит, он хочет, чтобы я продолжил? Следующей должна была ответить жена Эдипа, которая пытается успокоить мужа, встревоженного пророчеством. Я улыбнулся и выпрямился.

— Жизнь зависит от случайности, и человек не может предвидеть будущее.

Я попытался изобразить женский голос, говоря тонко и высоко, — и в зале раздался смех. Я не обратил внимания и выдал остаток реплик так, как запомнил.

— Так какой смысл жить в страхе? Надо просто жить, стараясь изо всех сил, как придётся.

— Тогда почему же ты отдал того ребёнка этому старику?

Внезапно реплика изменилась. Ведущий посмотрел на режиссёра, но тот, похоже, не собирался останавливать съёмку. Я порылся в памяти и вспомнил, что следует за этими словами. Это была кульминация, когда Эдип узнаёт, что его бросили, и кто его настоящая мать. Подтверждение этому даёт тот самый человек, который когда-то должен был убить Эдипа, а теперь — старый и бессильный, просто лежит ниц перед царём. Я опустился на колени и склонил голову.

— Ваше величество, я пожалел того ребёнка. Я думал, что он отвезёт дитя в свою землю, далеко отсюда.

Я не стал специально искажать голос, чтобы подражать старику. Важнее было вложить в слова дрожащую интонацию. Проговорив свою реплику, я поднял голову. В его взгляде читался вопрос: «Будешь продолжать?» — и он жестом велел мне встать.

— Всего за неделю вы поняли всех персонажей. Конечно, это далеко от канона, но было очень хорошо. Честно говоря, ваше выражение эмоций Эдипа — одно из самых впечатляющих, что я видел.

Меня похвалили. Неужели из-за того, что я встал на его сторону раньше? В отличие от меня, который не придал значения его похвале, лицо профессора выражало полное изумление. Ведущий, похоже, тоже растерялся от неожиданной похвалы.

— Профессор, не хотите ли добавить ещё что-то?

Ведущий дал ему возможность принизить меня. Профессор некоторое время смотрел на меня, затем неохотно открыл рот:

— Я тоже впечатлён.

Что такое? Хан Риён не доплатила ему, что ли? С оставшимся чувством недоумения мой выход завершился. За кулисами я столкнулся с хмурым Чхэ Досаном. Он возмущался сотрудникам:

— Что это за человек? Блядь, вы что, привели его, чтобы меня подставить? Если так, я не буду сниматься! Блядь, вы думаете, я не знаю, что вы делаете это за деньги, пока моя тётя в Корее?!

Он заметил меня и замолчал. Он подошёл ко мне, пыхтя от злости, готовый, кажется, выругаться и на меня. Я его не понимал.

— Блядь, ты, что ли, привёл этого человека, чтобы восстановить свой имидж...

— Всё равно ведь ты победишь.

— ... — он промолчал.

— Чего ты ждёшь? Даже победы боишься?

— Чхэ Досан! Выходите на сцену, Чхэ Досан!

Послышался голос сотрудника, зовущего его. Чхэ Досан, не сказав ни слова, сверлил меня взглядом, а затем развернулся и ушёл. Я вышел за кулисы и стал наблюдать за ним. Он, как и ожидалось, без запинки продекламировал все отрывки из четырёх пьес.

Однако кое-что меня раздражало. В отрывках, которые он выучил, было несколько персонажей, но Чхэ Досан произносил все их реплики примерно с одной интонацией. Когда его часть закончилась, началось обсуждение жюри. Профессор, как и ожидалось, начал с похвалы:

— Вы отлично выучили текст, дикция и актёрское мастерство хорошие. Одним словом — талант в мешке не утаишь. Где бы вы ни были, ваш талант проявится, и вы добьётесь успеха.

И это было всё. К тому же это звучало как-то неискренне, по обязанности — просто дежурная фраза «молодец». Чхэ Досан улыбался, но взгляд у него был мрачный. Видимо, это была не та похвала, на которую он рассчитывал. Когда профессор коротко закончил, слово взял провинциальный режиссёр:

— Прежде всего, я хотел бы спросить: цель этого состязания — просто выучить и прочитать пьесы? Если это просто заучивание и декламация текста, то вы справились безупречно. С заучиванием вы справились хорошо.

И у этого человека было всё. Чхэ Досан, видимо, беспокоился, что из-за коротких отзывов обоих его экранное время сократится. И, похоже, он был зол, что его актёрские способности не оценили по достоинству, поэтому он провокационно спросил провинциального режиссёра:

— С точки зрения актёрской игры, вы хотите сказать, что это было очень плохо?

— Если у вас нет опыта в греческой драме, это неплохо.

Это была оценка получше, чем моя («полный хаос»), но для Чхэ Досана, который, как он утверждал, имел опыт в греческой драме, это было ударом по самолюбию.

— «Агамемнона», «Царя Эдипа», «Антигону» — всё это я играл. В Америке я учился непосредственно у известного специалиста по греческой драме. Самое главное, он говорил: не пытайтесь играть, пока не поставлена базовая дикция и дыхание. Я придерживался основ.

— Это очень похоже на слова одного моего знакомого. Неужели того, кто учил Чхэ Досана, зовут Джон Лоуик?

— Да.

На лице провинциального режиссёра появилась странная улыбка.

— Значит, Чхэ Досан учился в государственном университете на восточном побережье США 6 лет назад. Выходит, вы поступили туда в 17 лет.

Чхэ Досан попытался скрыть растерянность и криво усмехнулся:

— Было бы хорошо, если бы так, но я не настолько гениален. Но какое отношение этот университет имеет ко мне?

— Лоуик в последний раз преподавал именно в этом университете. После этого он больше не вёл регулярных курсов, насколько я знаю. Пару раз в год он проводил разовые приглашённые лекции на пару часов. Вы же не хотите сказать, что называете себя его учеником после двухчасовой лекции?

— ...

Чхэ Досан был явно растерян — он не смог даже сохранить улыбку. Пока он стоял молча, ведущий поспешно вмешался:

— Похоже, вы очень хорошо знаете этого Джона Лоуика. Не могли бы вы объяснить, откуда вы его знаете?

— Я работал у него ассистентом режиссёра 6 лет, а с прошлого года работаю режиссёром в другой труппе.

Ведущий закрыл рот. Чхэ Досан тоже плотно сжал губы. Теперь я понял, почему профессор вдруг перестал протестовать. Кем бы ни был этот Лоуик, одного его имени оказалось достаточно, чтобы сидеть рядом с ним. Молчание затянулось. Ведущий покосился на Чхэ Досана, затем перевёл взгляд на режиссёра. Но и на этот раз режиссёр не остановил съёмку. Провинциальный режиссёр заполнял паузу:

— Раз вы так хорошо понимаете основную философию Лоуика, значит, вам знаком и следующий этап. Актёр — не оратор. Даже крепкая дикция и дыхание не имеют смысла без понимания персонажа. Чхэ Досан, похоже, ещё не достиг этого уровня. Я понимаю, вы сосредоточились на том, чтобы за неделю выучить все четыре пьесы.

Он кивнул и обратился к всё ещё напряжённому Чхэ Досану:

— Теперь вы можете говорить из глубины души. Сладость — лучший конец печали. И со временем вы узнаете истину из лжи. Кто остался, чтобы защитить город.

Он снова процитировал реплику. Все уже поняли его намерение, ведь он уже раз проделывал это со мной. «Продолжай». Все смотрели на Чхэ Досана. Но прошло много времени, а он так и не открыл рта. Прошло столько времени, что это стало неловко, и наконец он выдавил:

— Хм... Нужно приветствовать богов... В урну... бросить табличку в урну...

Несколько раз «хм», и речь оборвалась. Провинциальный режиссёр выждал достаточно и ответил:

— Когда люди совершают ошибки во тьме, часто их совесть упрекает их и раскрывает проступок. Но я презираю того, кто, будучи пойманным за злодеяние, пытается приукрасить свою вину.

— ...

— Вам очень повезло. Судя по тому, что вы идеально выучили только те отрывки, которые участвуют в состязании. Первым был «Агамемнон». А вы знаете, из какой пьесы вторая реплика?

— ...Хм, «Антигона»?

Чхэ Досан, словно ученик, вызванный к доске, оцепенел и с трудом выдал неуверенный ответ. Провинциальный режиссёр кивнул.

— Верно.

И на этом всё. Чхэ Досан в тот день победил, но поединок вышел странным — победой это назвать было трудно.

Первый эфир мы планировали смотреть в офисе. Но директор внезапно уехал по делам, и тогда этот придурок привёл меня к себе домой. Передо мной был рай. На столе — холодное пиво и горячий жареный цыплёнок, а диван сменили на ещё более большой и широкий. Почти как кровать.

— Зачем ты поменял диван?

Он включил телевизор и ответил:

— Ты же любишь только диваны. Чтобы лежать вместе, нужен хотя бы такой размер.

Когда я успел полюбить диваны... Ах, да, раньше, когда мы жили вместе. Вспомнил, что я частенько спал на диване.

— Но для тебя это, наверное, ад.

— Что?

— Ты же не выносишь, когда тебе комфортно. Как будто выколол глаза и идёшь через пустыню — нельзя ни пить, ни наслаждаться вкусной едой.

Он усмехнулся, открыл банку пива и протянул её мне.

— Я дам тебе оправдание. Пей за меня.

Мне стало не по себе. И жалко. Открытые насмешки этого типа, да и чувство вины, из-за которого я не мог просто выбросить эту дрянь и глупо цеплялся за подол её юбки, — всё это вдруг показалось мне жалким. Я ведь не собирался десять лет блуждать по пустыне, не в силах умереть, но оттого, что не мог как следует справиться даже с пустяками, становилось грустно. Горло пересохло, и внутри меня бесшумно пронёсся песчаный ветер. Похоже, этот песок смыл даже ругательства. Я молча посмотрел на его руку и взял пиво. Пиво, давно не стекавшее по горлу, было на удивление вкусным.

— Хан Риён уехала в Америку, да?

Я слышал от Чхэ До Сана. Добавлю заранее: этот псих кивнул.

— Понеслась сломя голову тушить пожар. Даже Чон Ый Чхоля прихватила.

— Если пожар... Это связано с тем сыном бывшего мужа, из-за которого ты звонил, когда мы снимали в университете? Что случилось?

— Помнишь, Хан Риён говорила, что, когда жила с бывшим мужем, её однажды доставили в больницу? Во время прошлого суда этот момент не учитывали, но теперь, чтобы разобраться в этом, мы пытаемся связаться с тем врачом. Конечно, чтобы услышать детали лечения, нужно подать ходатайство о вызове свидетеля, так что мы подали новый иск.

— Это так важно?

— На этот раз это доказано.

В самом деле. Судя по тому, что она исчезла сразу после звонка. Интересно, что же Хан Риён пытается скрыть? И то, что она встречалась с главой K-агентства и попала в больницу, тоже вызывает подозрения. Как бы то ни было, мне было приятно, что Хан Риён и Чон Ый Чхоль растеряны.

— Это ты посоветовал сыну бывшего мужа проверить того врача?

— Конечно, я.

Кто же ещё, если не я, знает всё? И без слов, по надменному выражению лица этого психопата, было видно, что он гордится собой. Я втайне надеялся, что этот тип, такой невыносимый, в итоге узнает, что информация о враче — ничто.

— Почему не спрашиваешь о другом?

— Что ещё? Есть другой врач?

— Сегодняшний член жюри.

Я вспомнил режиссёра из провинциального университета.

— Ты, никак, специально его пригласил...

— Ага.

— Чхэ До Сан специально привёз его из Кореи, чтобы доказать, что он не учился у этого Ро-вика?

— Пригласить-то можно, но в этот раз совпадение. Он приехал в Корею из-за театрального фестиваля. Пригласить оказалось не так уж сложно. Он любопытный человек, так что мои слова сработали.

— Что ты ему сказал?

— Что он увидит впечатляющую игру.

Правда, вместо этого он увидел игру-развалину, так что, возможно, считает, что его обманули. Но то, что он сказал в конце, я не забуду. Он сказал, что эмоциональное выражение было впечатляющим. Это потому, что это был Эдип. Можно было применить к моей ситуации.

— Он связался и сказал, что был впечатлён, как я и говорил. Особенно игрой Иокасты.

— Женская роль? Люди ведь смеялись?

— Да. Но он сказал, что впечатлён тем, что ты совершенно не дрогнул и продолжал играть.

Я ведь заранее знал, что люди будут смеяться, так что с чего бы мне дрожать?

— Таких бесстыдных, как ты, не так уж много.

Что это, само презентация? Я настолько опешил, что упустил момент для ответа, а он тем временем указал рукой на телевизор.

— Начинается.

— Эй, если я бесстыдный, то ты тогда...

— Тсс, сосредоточься.

Он рукой повернул моё лицо к телевизору. На экране появился логотип, который я видел в тизере. На этот раз к нему добавили название на корейском.

«Flip a coin. Бросок монеты».

Подзаголовок «Противостояние» стал ещё мельче и почти не бросался в глаза. Бросок монеты? Почему главное название такое? Пока я недоумевал, титры закончились. Вскоре камера двинулась и вошла в какой-то офис. Появился Чхэ До Сан и сразу начал интервью. Содержание было тем же, что и в тизере: он рассказывал, что в прошлом был жертвой школьного насилия, а нападавший был байкером. На этот раз он не хочет убегать. Интервью о прошлом вышло более подробным, и в конце прозвучал последний вопрос.

«Чхэ До Сан, вы видите в Ли Тхэмин черты того нападавшего?»

«Да».

«Но Ли Тхэмин не причинял вам прямого вреда. Разве не будет нечестно проявлять к нему враждебность?»

«Враждебности, конечно, нет. Но азарт появляется. Разве плохо хотеть победить человека, который напоминает тебе о том, кто когда-то тебя мучил?»

После этого пошли кадры о противостоянии. Та часть, что снимали в студии, закончилась за несколько минут, а дальше долго показывали процесс подготовки. Появился момент, как продюсер внезапно пришёл в мою мансарду и его бросили через плечо, а также как Хан Су и Чо Хён помогали мне тренироваться.

Честно говоря, я не собирался смотреть эту передачу с удовольствием. Всё равно очевидно, что монтаж выставит Чхэ До Сана доброй жертвой, а меня — злобным обидчиком. Но даже к середине такого ощущения не было. И злонамеренного монтажа тоже не было.

Вместо этого показали, как Чхэ До Сан спокойно репетирует в хорошей студии с профессиональными преподавателями, тогда как я занимаюсь в плохих условиях с помощью знакомых. Мне начало казаться, что всё идёт не так, как я ожидал. Чем ближе к концу, тем страннее становилось. Меня показывали на экране даже чаще, чем Чхэ До Сана.

В сценах, где я с Хан Су разучивал диалоги и учился работать с телом, чаще показывали не сами упражнения, а то, как он надо мной подтрунивает, а я молча злюсь. А когда появился ещё и Чо Хён, и они вдвоём надо мной издевались, а потом я их выгнал, крупным планом показали, как я закрываю глаза и глубоко дышу. Субтитры гласили: «Третий день просветления». В конце показали репетицию в университете. Сначала сцену, где Чхэ До Сан занимается с Хан Риён, а затем — меня и директора. Я был уверен, что этот момент точно вырежут. Честно говоря, кроме разговора об Ок Ён Даль, мы почти ни о чём и не говорили. И это вообще не связано с репетицией, так что не могли же это показать...

«Скучаю по Ён Даль».

Голос директора отчётливо прозвучал в эфире. А ещё более удивительным было видеообращение директора к Ён Даль, показанное прямо перед концом передачи. Когда это вообще сняли?

«Хм-хм, ○○-а, это я. Хм-хм, ты хоть ешь нормально? Я не говорю тебе возвращаться домой. Ты уже взрослая, чтобы самой о себе заботиться, да и ношу, которую ты взвалила на себя, никто за тебя не понесёт. Но если ноша слишком тяжёлая — опусти её и хотя бы позвони. Ах да, председатель ассоциации выпускников бегал с деньгами, собранными на памятник школе, так что если увидишь его, заяви в полицию».

«Эй, что это за беспринципная передача вообще...»

Тсс. Псих снова заставил меня замолчать. В передаче шли финальные титры, а на фоне показывали моё личное интервью.

«Чхэ До Сан говорит, что Ли Тхэ Мин напоминает ему того нападавшего. А Ли Тхэ Мин, глядя на Чхэ До Сана, не видит в нём кого-то из тех, кого вы травили в прошлом?»

Я помню этот вопрос. Я ответил сразу.

— Нет.

— То есть вы хотите сказать, что в прошлом никто вообще не пострадал от Ли Тхэ Мина?

— Пострадавшие были, но Чхэ До Сан — не один из них.

— Тогда если те, кто пострадал от Ли Тхэ Мина, до сих пор мучаются от этих воспоминаний, как и Чхэ До Сан, что бы вы хотели им сказать?

Титры почти закончились, и прозвучал мой голос:

— Вы — мусор, который совершенно не заслуживает того, чтобы мучиться. Помнить этот мусор, не забывать и мучиться должен только я один.

Если спросить, что мне нужно в новом офисе больше всего, я без колебаний отвечу: замок. Нужен надёжный замок, который никто не сможет взломать. Но раз его нет, находятся надоедливые типы, которые ходят в мой кабинет как к себе домой.

— Хён, круто! Говорят, кто-то видел председателя ассоциации выпускников твоего менеджера!

Хансу снова начал прямую трансляцию, глядя в интернет. После выхода моей передачи председатель ассоциации выпускников, который сбежал с деньгами, собранными на памятник школе, поднялся на 6-е место в реальном времени. На 3-м месте была история Ок Ён Даль, имя которой замазали цензурой, на 2-м — менеджер Ли Тхэ Мина, а на 1-м — я сам.

Ситуация была необъяснимо дерьмовой. Я ожидал, что стану темой для обсуждения, но не таким образом. Я был уверен, что стану мишенью для всей страны. Но ругани было не так много, как я думал, и наоборот, стали ходить слухи, что я вызываю симпатию. Я не мог привыкнуть. И не то чтобы я был этим доволен.

— Хе-хе. Хён, посмотрите. Выложили видео, где мы с тобой репетируем и пререкаемся, говорят, это мило. Хе-хе-хе-хе—

Хан Су, не обращая внимания на то, игнорирую ли я его, сунул мне в лицо свой телефон.

— Не смотрю. Убери.

— Ну почему? Хён, у тебя сейчас такой имидж улучшился. Твоё последнее интервью хоть и поругали, но многие восприняли его положительно — как честное и свидетельствующее о раскаянии. Надо радоваться.

— Радоваться нечему. В следующем выпуске продюсер смонтирует как захочет — и мнение людей изменится за одну секунду.

Но почему в первом выпуске не смонтировали в пользу Чхэ До Сана? Меня показали намного больше. Я вспомнил того тошнотворного и неприятного продюсера Шин. Неужели это был сигнал в нашу сторону? Мол, хочешь сохранить такой расклад — плати?

— Во втором выпуске монтаж может измениться, но, скорее всего, атмосфера останется на стороне старшего.

Внезапно появившийся Чо Хён сел рядом с Хансу и добавил:

— Говорят, во время студийной съёмки Чхэ До Сан получил полный провал. А старший, наоборот, сорвал куш.

— Что за чушь? А?

Хансу ужасно хотел услышать подробности, но мне было неинтересно.

— Прекрати нести ерунду.

— Судя по тому, что несколько показаний совпадают, это не ерунда. Кстати, сегодня съёмок тоже нет?

Действительно. Прошло четыре дня после первого выпуска, но съёмок так и не было. Первое противостояние закончилось, нужно было определять вид второго состязания, но это до сих пор не сделали. Чо Хён сидел, скрестив ноги, и загадочно улыбался.

— Похоже, у них там изрядно голову ломают.

— Да уж, не просто ломают, а в землю вгрызаются. Хансу, не понявший слов Чо Хёна, широко раскрыл глаза.

— Ломают голову?

— В первом выпуске совсем не получилась та картина, которую они хотели. Чхэ До Сан должен был выглядеть жертвой, а вышел так, будто он в шикарном офисе агентства, где его лично учит Хан Риён, и у него всё самое дорогое — мол, что это за тип? Вместо этого он, пытаясь создать образ чистого и эксцентричного, выбирал только красивые слова и разыгрывал неловкие сценки. А старший Тхэмин, наоборот, в плохих условиях, но выглядит невозмутимо, не обращая на это внимания, хорошо ладит с окружающими, и его образ сильно улучшился. Хронометража у Тхэмин тоже было больше. А во втором выпуске Чхэ До Сан снова выйдет дураком, так что ему нужно использовать любые средства. Меня беспокоит, что они могут просто вырезать всё первое состязание.

— Этого не будет.

Хан Су покачал головой. Откуда ты знаешь? Поймав наши взгляды, он с гордостью вздёрнул подбородок.

— Менеджер Чхве сказал, что продюсеру Шин можно доверять.

Этому типу можно доверять? Я подумал, что бывший менеджер ошибается в людях.

— Говорят, у него принцип: ради интереса программы он идёт на любые ухищрения и никогда не поддаётся внешнему давлению.

Какая-то хрень, а не принцип. Но почему-то это было в его духе.

— Так что, если в студийной записи есть интересные моменты, он их не вырежет.

— Тогда неужели Чхэ До Сан знает это и устраивает забастовку?

Чо Хён наклонил голову, а Хансу, словно собираясь выяснить, тут же кому-то позвонил. И кому же он собрался звонить?

— Продюсер-хён! Это Хансу. Хе-хе, а почему вы сегодня не приехали снимать Тхэмин хёна?

Это был продюсер, который трижды переносил съёмки меня. Тот, кто за несколько недель совместной работы даже в глаза мне не смотрел, с Хан Су, которого видел всего три раза, уже успел стать на «ты» и называть друг друга «братьями».

— А? Съёмки отложили? Почему? ...Я никому не скажу. Клянусь Тхэмин -хёном. ...Да, о! ...Да?! Правда?!

Хансу, едва положив трубку, закричал:

— Обалдеть! Говорят, Чхэ До Сан залёг на дно!

Братские отношения — хуже, чем с чужими.

— Хён, Чхэ До Сан перестал выходить на связь, сейчас даже в его агентстве не могут его найти. К тому же Хан Риён в Корее нет, так что некому его контролировать — там, говорят, полный переполох.

— Вот это да, — Чо Хён покачал головой, восхищаясь. — С такой психикой, что срывается при первых же трудностях, его будущее ясно как день.

Внезапно вмешался чужой голос:

— Всё крутишься вокруг ТхэМина — лучше бы о своём будущем побеспокоился, а?

Услышав голос директора, Чо Хён рефлекторно вскочил и отодвинулся от меня подальше. Затем, улыбнувшись, поздоровался с ним:

— Здравствуй...

— Здравствовать не выйдет.

— Я пойду.

— Быстро, немедленно.

Чо Хён исчез прямо на глазах. А на его месте появился директор — в шапочке для волос и с парикмахерской накидкой на шее. Последние несколько дней, когда съёмок не было, я был свободен, а вот директор — нет. Он заявил, что раз уж он появился в телепередаче, то неухоженный вид — это неуважение к зрителям, и проводил дни более занятые, чем невеста перед свадьбой. Я обернулся, не выбрал ли он следующей целью Хансу. Кстати, о Хансу он пока ничего не говорил. Неужели сегодня наконец возьмётся за него?

— Менеджер-ним! Вы заходили в ту парикмахерскую, про которую я говорил? Как вам? Там мастер — просто зверь, правда?

— Зверь, — директор поднял большой палец.

В этот день я пожалел о том, что раньше игнорировал Хансу. После того как они обменялись информацией о красоте и ушли, настала моя очередь.

— Почему ты постоянно тащишь этого Чо Хёна в офис?

— Это он сам приходит.

— Наверняка ты подаёшь ему знаки.

— Я однажды бросил в него стул.

— Что? Ты, случаем, не увлекаешься SM? Я не прощу, если ты будешь капать воском на моё драгоценное тело!

Он взмахнул накидкой и встал. Даже через 10 лет мне не привыкнуть к разговорам с этим человеком.

— С чего бы мне такое делать?

— Тогда верёвка? Не оставляй следов на теле! Если дилетант неправильно завяжет, кровь не будет циркулировать, и руки онемеют!

— Да зачем мне вообще такое делать... А откуда вы знаете, что руки немеют?

— ...Короче, у меня кожа нежная, как у тебя.

Кожа нежная, а вот совесть — как броня. Я хотел было докопаться и прижать его, но решил остановиться — не хватало ещё лезть в чужую личную жизнь. Хотя тут же об этом пожалел.

— Я не буду вмешиваться в то, какие у тебя извращённые сексуальные привычки, но если это будет вредить здоровью Джея или доведёт его до смерти — я этого не потерплю.

— Юн Джей ведь не ложится под кого попало... Короче, такого никогда не случится. Сколько вообще людей занимаются сексом настолько извращённо, что это доводит до смерти?

— Если ты убила двоих бывших мужей и всё ещё разгуливаешь на свободе — может, это не так уж редко.

Что? Я переспросил, но директор сказал, что ему пора на процедуры, и встал.

— Я тебе уже много раз говорил: я тебе пока не доверяю. Лучше быть осторожнее.

— Я не изменяю.

— Тогда почему вокруг тебя постоянно крутятся мужчины?

Я решил, что надо расставить все точки прямо сейчас.

— Это ваши заблуждения, директор.

Тук-тук. Как только я закончил, раздался стук в дверь. А следом — робкий голос:

— Про... простите? А... алло?

Кто это? Мы с директором одновременно переглянулись. Затем он открыл дверь. Человек за дверью испуганно вздрогнул. Сам постучал, а теперь пугается. До чего же трусливый... Постой-ка, это ведь...

— О, это же Ха Бон? Ты-то как сюда попал?

Ха Бон? Этот человек — Ли Ха Бон? Всё ещё вздрагивающий, как перепуганная лягушка, мужчина оказался тем самым парнем, которого я видел на аварийной лестнице во время запуска бренда Ли Ха Бон.

— Директор-ним, здравствуйте! Я видел вас по телевизору.

— Ах, телевизор! Ха-ха-ха! Ну, мелькнул на экране, а теперь все меня узнают с первого взгляда — даже неловко! Ха-ха!

— Мелькнул, как же. По словам Хан Су, меня показали даже больше, чем Чхэ До Сана.

— А ты-то как сюда попал? А, опять одежду принёс? Ты же раньше столько вещей прислал, хотел же сделать спонсорский коллаборацию с нашим Джеем?

— Да. Тогда я, кажется, неправильно записал размеры. Подумал, раз вещи велики, то он, наверное, не носит...

С этими словами он покосился на меня. Я слегка кивнул в знак приветствия, и он испуганно выдохнул: «Хып!» Что с ним?

— Дело было не в размерах. Наш Джей такой чувствительный, говорит, носит только свои вещи. Ты из-за этого специально пришёл?

— Да. В этот раз я подготовил более разнообразные вещи...

Он снова покосился на меня. И на этот раз покраснел. У него что, жар?

— Ты же боишься людей, а тут сам принёс одежду. Неужели тебе так хочется одеть нашего Джея?

Директор с гордостью в голосе повернулся ко мне. Ну что, наш Джей популярен, да? Я криво усмехнулся в ответ на его самодовольный взгляд. Если он оставит меня в покое, пусть хоть чем хвастается.

— Но как же быть? Нашего Джея сейчас нет.

— А? Но ведь... он же здесь.

Ли Ха Бон робко поднял палец и указал на кого-то. На меня.

— Ю... Юн Джей-сси, здравствуйте. Вы... вы меня помните?

— Помню, но я не Юн Джей.

— Я знаю. Ведь Юн Джеи — это ваше настоящее имя, да? Хи-хи, имя Ли Тхэмин я видел в передачах. Ах, простите, что не узнал вас тогда. Я ведь редко смотрю дорамы. Ха, но после того случая я посмотрел все ваши дорамы и фильмы! Так что я стал ва-вашим фанатом!

— Спасибо. Но моё имя...

— Тогда на лестнице вы поддержали меня, ободрили, сказали тёплые слова утешения — я даже не знаю, как я вам благодарен.

Клянусь, из этих четырёх вещей я не делал ни одной. С каких это пор?

— Благодаря вам, Юн Джеи, я узнал, как снимать напряжение, и, вспоминая то чувство, даже создал новую работу. Я принёс её, хотите взглянуть?

— Я не Юн Джеи.

— Я знаю, это же псевдоним. Но эту одежду вы обязательно наденьте. Можете не появляться в ней на ТВ. Я просто создавал её, представляя, как вы в ней ходите. Каждую ночь я думал о вас и крутил педаль швейной машинки.

Его лицо снова покраснело. Это была не простуда. Меня накрыло волной тревоги. Казалось, из его уст вот-вот вырвутся недопустимые слова.

— Когда-нибудь я обязательно хотел бы признаться вам в... в любви.

— Послушайте, вы явно ошибаетесь...

Вздрогнул. Вспомнил о том, о ком совсем забыл. Наши взгляды встретились с боссом. Впервые в жизни я почувствовал угрозу для жизни от человека в шапочке для волос. Ах, чёрт, будь оно всё проклято.

Второй выпуск я тоже смотрел рядом с психом. Как ни крути, режиссёр Син — человек, который не поддаётся внешнему давлению, но я всё же думал, что не обойдётся без безжалостного монтажа, однако материал, снятый в студии, по большей части вышел в эфир без изменений. Особенно крупным планом показали, как у Чхэ Досана дрогнули зрачки на вопрос провинциального режиссёра — его лицо заполнило весь экран.

— Разве режиссёр Син изначально не сотрудничал с агентством K, где состоит Чхэ Досан?

— Верно.

Псих добавил, попивая пиво.

— Режиссёр Син сотрудничает с кем угодно, но в любой момент готов разорвать руку. Его заботит только один рейтинг. Этот выпуск, скорее всего, вызовет немало шума.

— Чхэ Досан, узнав, что его имидж пострадал, наверняка уйдёт в подполье ещё глубже? Сейчас рейтинг — не главное.

— Чхэ Досан возобновит съёмки с завтрашнего дня. Ты тоже готовься.

— Откуда ты знаешь?

— Сегодня Хан Рихён и Чон Ыйчхоль вернулись в Корею.

— Значит, дела в Америке уладили?

— Самый острый кризис, наверное, потушили.

Мне было немного жаль, но псих, казалось, не придавал этому значения. Я подумал, что если сын бывшего мужа даст показания врачу, это могло бы помочь нанести удар по Хан Рихён.

— Тогда теперь сторона Чхэ Досана, наверное, будет ломать голову над тем, какое следующее состязание выбрать.

— Сейчас, наверное, усиленно утешают ноющего Чхэ Досана. Они припугнут режиссёра Сина, так что в этом раунде у Чхэ Досана будет много экранного времени. Скорее всего, его представят в выгодном для него образе жертвы.

— Что за состязание должно быть, чтобы образ жертвы вышел наверняка?

— Такое, где в роли злодея окажешься ты.

— Что ты имеешь в виду? У тебя есть какие-то догадки? — спросил я, и он лишь улыбнулся в ответ.

— Хочешь поспорим, угадаю ли я, что это за состязание?

Завтра и так всё станет известно, какой там спор. Но мне стало любопытно. Какое же состязание предложит Чхэ Досан, чтобы прикинуться жертвой?

— Если я выиграю, что ты мне сделаешь?

— А что ты хочешь получить?

— Я ничего не хочу.

— Тогда я сделаю то, что тебе понравится.

Я в недоумении уставился на него.

— Я сам не знаю, что мне нравится, а ты, значит, знаешь?

— Ага, знаю.

Он ответил с такой уверенностью, что я спросил уже серьёзно:

— И что же?

— Я улажу все дела, и мы вместе отправимся в пустыню.

— ...

— Не волнуйся. Я не буду выкалывать тебе глаза и не заставлю блуждать по пустыне десять лет.

Он шутил не как обычно, играя на моём чувстве вины. Его голос был низким и серьёзным.

— В Америке есть огромная пустыня. Среди удушающей песчаной пыли и зноя был построен огромный город. Город и сейчас продолжает расширяться, поглощая пустыню. Но пустыня всё ещё намного больше. Лететь на самолёте было бы слишком просто, так что лучше не брать с собой ни копейки денег, а зарабатывать на месте, передвигаясь так. Давай пересечём пустыню и вместе увидим этот город.

— ...

— Заманчиво, да?

— А если выиграешь ты, что хочешь получить?

— Пустяк. Добавить один пункт в твой контракт. Совсем крошечный.

Что-то не верится, что пустяк. Он сказал, что расскажет, если победит, и больше ничего не объяснил. Поэтому заключать такое пари не стоило, но люди повторяют ошибки и повторяют сожаления. Я поспорил с ним. Итак, что же, по-твоему, Чхэ Досан предложит завтра?

— Бокс.

— Противник предложил бокс.

Я молча посмотрел на продюсера, который уже в третий раз отказался от съёмок, и взял протянутую карточку. Как и в прошлый раз, на карточке было написано название состязания и перечислены правила. Главное — не правила. Просто поразительно, что псих оказался прав. Почему именно бокс? Разве в интервью уже не говорилось, что я хорошо умею боксировать? Если только он не пытается нарочно проиграть, то зачем?

«Они уже один раз победили, так что проигрыш в этом раунде их не волнует. Им важно восстановить имидж. Но менять концепцию уже поздно. Чтобы закрепить образ жертвы, который они продвигали с самого начала, и стать иконой сострадания и преодоления, тебе нужно сыграть роль злодея, который безжалостно подавляет Чхэ Досана. Чтобы его убедительно «растоптали», лучше всего подойдёт твой коронный вид спорта — бокс. В этом раунде, скорее всего, большую часть экранного времени отдадут Чхэ Досану. Будут показывать, как он усердно тренируется, день и ночь. А в самом поединке он будет мужественно терпеть удары, но не сдастся до конца, преодолевая страх, — вот такой трогательный сценарий им нужен».

Тихий смешок, который псих выдал в конце своих объяснений, до сих пор отчётливо звучал у меня в ушах.

— Состязание состоится через неделю, утром в день третьего выпуска. Я слышал, что Ли Тхэмин хорошо умеет боксировать. Времени достаточно, так что мы снимем процесс тренировок, но нет нужды долго показывать то, что у вас и так хорошо получается. В общем, если у вас есть знакомые в этой сфере, можем представить это как консультацию или что-то в этом роде. Или если у вас есть другие идеи для съёмок, дайте знать.

Я посмотрел на психа, стоявшего позади съёмочной группы. Его взгляд был полон самоуверенности. «Ну что, я же говорил?» — читалось в нём. Отвратительно.

— Мой роуд-менеджер говорит, у него есть идея, — сказал я, желая втянуть его назло.

Но не успел продюсер обернуться, как этот тип действительно выдал идею.

— Давайте сделаем «Класс бокса». Раз Ли Тхэмин хорошо умеет боксировать, пусть он научит кого-то, кому нужны навыки бокса, или поможет с их помощью.

— С обучением-то понятно, но что значит «кому нужны»? Какую помощь можно оказать с помощью бокса? Ну, например, поколотить плохого ученика?

— Нет. На этот раз Ли Тхэмин должен сам получить по полной.

Он с лёгкостью раздаёт идеи, раз это не его дело. Пока я кипел от возмущения, продюсер, напротив, заинтересовался.

— А кто его будет бить?

— Жертвы насилия. Конечно, лучше женщина, чем мужчина — среди жертв насилия женщин гораздо больше. Ещё лучше, если у человека из-за травмирующих воспоминаний выработалась фобия на мужчин вообще. Чем серьёзнее травма, тем заметнее будет даже малейшее изменение. Мы, конечно, тоже поищем, но времени мало. Не могли бы и вы, господин продюсер, помочь поискать?

Продюсер, погружённый в раздумья, смотрел в пустоту и не отвечал. Когда Юн Джеи окликнул его ещё раз, он только тогда, словно растерявшись, поднял глаза.

— Да, я поищу. Мы сами, мы сами найдём, так что со стороны Ли Тхэмина можете не искать.

Писательница, стоявшая рядом, растерянно тихо спросила:

— Но как мы прямо сейчас найдём жертву? И вообще, согласится ли жертва насилия появляться на телевидении?

— Необязательно объявлять, что она именно жертва.

Вмешался псих.

— Можно пригласить её под предлогом обучения слабой женщины приёмам самообороны, а позже, в интервью, уже аккуратно вытянуть из неё историю. Надеюсь, мне не нужно ещё и сценарий для этого писать?

— Ах, да...

— И искать жертву сначала лучше вам, прямо на телеканале. Если она работает в сфере вещания, то, скорее всего, не будет сильно против съёмок. Или нам и этим заняться?

Псих спросил своим обычным противным тоном, но продюсер не обиделся. Он с какого-то момента вёл себя как человек с открученным винтиком и быстро свернул съёмки. Когда он, словно пастух, вывел съёмочную группу, псих протянул мне лист бумаги.

— Я выиграл, так что подпиши дополнение к контракту, как договаривались.

Я разглядел бумагу, которую он протянул. Чтобы мне было легче найти, новый пункт был написан красным.

«До момента завершения актёрской деятельности менеджер и стилист закрепляются за следующими двумя лицами:»

Ниже стояли два незнакомых имени.

— Кто эти люди?

— Это же твой нынешний менеджер и стилист.

— ...

— Подписывай.

— Не шути. «До момента завершения актёрской деятельности»? У директора и управляющего и так есть своя работа.

— Это уже согласованный вопрос.

Не согласованный, а односторонняя просьба и восторженное согласие.

— Разве директор может отказать, если ты просишь? Даже если не хочет, он скажет «да».

— А ты думаешь, эти двое против этой работы?

Он указал рукой на них. Те раздобыли телевизионную камеру и подключали её к телевизору, обсуждая, как лучше выглядеть в кадре.

— ...Конечно, сейчас они получают удовольствие, но я ведь не популярная знаменитость, и у меня не так много дел, чтобы держать отдельного менеджера и стилиста. К тому же господин Чхве, мой менеджер, расстроится, если узнает.

— Расстроится? Он сам тебе это сказал? Говори чётко. Если человек не может отказаться от личных амбиций в работе, он не нужен компании.

Сейчас ты даже не директор, что ты собрался делать? Во мне вскипело возмущение, но я прикусил язык, чтобы ненароком не навлечь беду на посторонних. Псих наконец снял давящую атмосферу и мягко объявил:

— Ты скоро станешь занятым. После этого состязания твоя популярность вырастет.

Я?

— Ты ведь сам предполагаешь, что этот выпуск смонтируют с упором на Чхэ Досана.

— Ага. Ты появляешься ненадолго, но главное — произвести впечатление. На этот раз продюсер вложит все силы, чтобы создать историю, так что не волнуйся. Теперь всё, да?

— Эй.

— Если не нравится, есть другой способ.

— Какой?

— Брось это дело и сиди всю жизнь в моём доме, чтобы к тебе не подбирались всякие насекомые.

— ...

— Подписывай.

Чёрт, блин, чёрт.

Съёмки под названием «урок бокса», где меня избивали, проходили в знакомом мне боксёрском зале. Это был спортзал «Золотая медаль», где я раньше подрабатывал спарринг-партнёром. Раз в эфире будет реклама, владелец зала с радостью согласился.

Важнее места был человек, которого мне предстояло «учить», и продюсер за несколько дней нашёл одну кандидатуру. Это была женщина лет двадцати с лишним, с изящной внешностью и очень приятным голосом. Оказалось, она бывшая диктор, а сейчас работает радиоведущей на одном религиозном канале.

— Здравствуйте.

Она слегка смущённо поприветствовала меня. Я тоже поклонился и протянул руку для рукопожатия. Она вздрогнула, но всё же ответила на рукопожатие. Я почувствовал, что её рука напряжена. Однако лицо её улыбалось, и если бы не внимание к деталям, этого бы не заметил.

Сценарий, где я якобы учу бывшую дикторшу приёмам самообороны, я заранее услышал от сценаристки и получил текст, но при личной встрече стало ясно, что простого обучения самообороне недостаточно. Похоже, продюсер привёл настоящую жертву. Обычно он делал всё спустя рукава, почему же на этот раз он так старался? После того как мы поздоровались и сняли короткий эпизод с простыми боксёрскими движениями, продюсер отозвал меня в сторону.

— Будете проводить практический бой? Вы уже слышали, но я повторю: ни в коем случае, ни в коем случае нельзя её бить.

— Я вообще женщин не бью. И я слышал, что она жертва. Буду осторожен.

— Осторожности мало. Даже случайно задеть нельзя. Вообще не поднимайте на неё руку.

Продюсер, который за всё время съёмок был необычно энергичен, теперь выдвинул и вовсе странное требование.

— И не смотрите на неё такими глазами, как сейчас.

— ...И что же не так с моими глазами?

— Страшно же.

Возможно, я действительно выглядел устрашающе. И что за нелепый тип?

— Она может испугаться ещё больше. Так что будьте осторожны.

Сказав это, он, словно спасаясь бегством, исчез. В отличие от обычного, сегодня он был очень озабочен съёмкой. Провожая его взглядом, я невольно перевёл глаза на дикторшу. И без совета продюсера я уже решил, что с этой женщиной нужно вести себя предельно аккуратно.

Даже когда я учил её простым боксёрским движениям, и между нами было достаточно расстояния, при одном лишь моём замахе сжатым кулаком её лицо заметно напрягалось. Из-за камер она сдерживалась, стискивала зубы, челюсть была в напряжении. Смогу ли я вообще нормально провести эту съёмку?

— О чём задумался?

Ко мне подошёл главный виновник всех этих событий.

— Переживаю насчёт съёмок. По твоей милости продюсер привёл настоящую жертву, и я теперь не знаю, что мне делать. А, одно я понял: если следовать этому сценарию, она просто потеряет сознание.

В сценарии был пункт о том, что они будут проводить практический бой на ринге.

— Тогда сделай так, чтобы она не упала в обморок.

— Как я могу это сделать, если она цепенеет и не может пошевелиться, просто увидев мой кулак?

— Сделай так, чтобы она не видела кулака.

Я подумал, что псих просто играет словами. Может, поставить его на ринг и как следует отлупить? Но тут мне внезапно пришла в голову мысль: а ведь если сделать так, как он сказал, всё и правда получится. Мне нужно было просто стоять на ринге и ничего не делать.

В конце концов, учить боксу человека, который настолько цепенеет перед мужчиной, что не может даже пошевелиться, было невозможно. Прежде всего следовало научить её хотя бы двигаться в присутствии мужчины. Когда я осознал это, псих, словно награждая меня, шепнул на ухо:

— Сделай так, чтобы эта женщина во что бы то ни стало ударила тебя. Тогда продюсер приложит все силы, чтобы смонтировать это красиво. Мечтая о четвёртом признании.

Четвёртое признание? И тут до меня наконец дошла истинная сущность дикторши. А, вот почему продюсер так старался во время съёмок. Но сколько бы он ни старался, через некоторое время она опустила голову перед всеми.

— Простите. Я... я не могу. Я просто не могу ударить человека.

Дикторша, даже не успев подняться на ринг, повторяла только «простите». Честно говоря, она и так продержалась дольше, чем можно было ожидать. Однако спасти ситуацию, когда съёмка оказалась под угрозой срыва, было некому. Кроме одного человека, который наверняка предвидел такой поворот.

— Тогда можно ударить что-то, что не является человеком.

Как только псих вмешался, лицо продюсера просияло. Что за взгляд, будто он видит в этом психе спасителя? Дикторша, напротив, насторожилась.

— То есть не человека?

— Мы сделаем так, чтобы Ли Тхэмин не был человеком. Тогда вам будет легче, разве нет?

— Что это значит... Нет, я просто не люблю насилие. Простите. Я плохо подумала, когда соглашалась на съёмку. Мне очень жаль, но...

— Бокс — это не насилие, это спорт. Конечно, использовать изученное в реальной жизни — плохо, но если применять это для защиты, то насилием это не назовёшь. Защита — это проявление любви к себе. Отказываться от защиты только потому, что насилие — это зло, всё равно что отказываться от желания защищать и любить себя. Конечно, вряд ли вам придётся защищаться, но заранее потренироваться не помешает. На самом деле, это очень полезно. И стоит сделать всего один шаг — и всё становится очень просто.

Дикторша долго молчала. А тем временем прибыл инструмент, способный изменить её решение. Подняли предмет, который должен был превратить меня в не-человека. Это была маска кролика. У меня уже возникало подозрение, что в моей судьбе зашита маска-костюм. Управляющий помог мне надеть её.

— Какая ностальгия. Кажется, только вчера я надевал эту маску для рекламы «Лабиринта Алисы».

Он был охвачен воспоминаниями, а я задыхался от запаха маски, которая пролежала в кладовке несколько лет. Но мне нужно было сказать кое-что важное.

— Если скучаете по Алисе, возвращайтесь к той работе. Не надо держаться здесь из-за Юн Джея.

Мне хотелось отцепить от себя хотя бы управляющего.

— Ха-ха, всё в порядке. Хоть я и скучаю, но и нынешняя работа мне нравится.

— Нет, подумайте ещё...

— По правде говоря, в последнее время я понимаю, что это моё истинное призвание.

— Ваше истинное призвание — Национальная разведывательная служба. — Я хотел подбодрить его и посоветовать хоть сейчас попробовать сдать госэкзамен, но не мог говорить, потому что надевал маску.

— Можно будет увидеть, как прекрасная девушка сделает шаг вперёд от плохих воспоминаний.

Похоже, он говорил о дикторше.

— Она ведь даже не ударила меня, так что это ещё не шаг.

— Это два шага. Она ведь согласилась участвовать. Пришла по просьбе знакомых, но это не была обязательная работа — однако она пришла, значит, первый шаг уже сделан.

— Вы говорите так, будто это великое дело.

— Великое. А ты даже выхода найти не можешь.

— Со мной... со мной всё иначе. — Я категорически возразил. — Я — агрессор, а она — жертва. Она, конечно, должна выйти, но не я. Мне нельзя выходить.

— Чем ты отличаешься? Если не можешь найти ответ — вы оба в одинаковом положении.

Он легонько подтолкнул меня к рингу.

— Давай, сначала подтянем того, кто уже сделал шаг вперёд.

Я и сам хотел бы её подтянуть. Но дикторша, стоявшая напротив меня на ринге, по-прежнему была скована. Перед камерами она изо всех сил улыбалась, но не могла поднять руку, чтобы ударить меня — даже в костюме кролика. Я старался выглядеть как можно более похожим на куклу: не открывал рта и стоял неподвижно.

Однако время шло, и ждать стало скучно. Продюсер был готов ждать хоть год, хоть два, так что нужно было действовать самому. Я поднял руку и помахал продюсеру. Заходи, заходи. Я помахал кроличьей лапкой, и продюсер удивлённо указал на себя пальцем. «Я?» — Да, ты. Я кивнул.

Я кивнул так, что маска кролика качнулась. Кив-кив, давай, поднимайся. Когда я поманил его снова, продюсер, растерявшись, всё же забрался на ринг. Дикторша тоже широко раскрыла глаза, пытаясь понять, что происходит. Я схватил нерешительного продюсера и поставил рядом с собой. Затем, чтобы дикторша видела, я указал на продюсера пальцем и шлёпнул его по затылку.

— Ай!

Продюсер прикрыл голову руками и уставился на меня.

— Вы что творите?

Но я проигнорировал его и показал жестами дикторше: похлопал себя по руке — ударь меня. Дикторша, не поняв, моргнула. Пришлось показать ещё раз. Хрясь! На этот раз я ударил кулаком по предплечью продюсера.

— Ой! Больно же.

Я снова проигнорировал его и показал дикторше: бей меня. Похоже, теперь они оба поняли: если дикторша не ударит меня, я продолжу бить продюсера.

— А-а, то есть вы хотите, чтобы я ударила вас? Или чтобы я продюсера...

Хрясь, хрясь! Два удара. Продюсер отступил в угол ринга, спасаясь от меня, и закричал дикторше:

— Помогите!

Думаешь, это меня остановит? Я погнался за ним в угол. Мы несколько раз обежали ринг, а дикторша стояла посередине. Разумеется, я, более быстрый и рукастый, схватил продюсера за шиворот и снова поставил перед ней.

Я сжал кулак и замахнулся для удара. Продюсер, завопив «А-а-а!», заранее прикрыл голову руками и сжался в комок, умоляюще глядя на дикторшу. Она, растерянная и не знающая, что делать, в тот миг, когда я уже занёс руку для удара, дотронулась до моего тела. Это было даже не удар, а просто прикосновение, и она сказала:

— Нельзя, нельзя бить.

Повисла тишина. Съёжившийся продюсер так и застыл в своей позе, я застыл с занесённой рукой, застыли и все, кто снимал. На какое-то время помещение охватил холодный ветер, посильнее январской стужи. Это было нелепо. Через мгновение кто-то фыркнул от смеха, к нему присоединились ещё несколько человек, и по комнате разлился растерянный хохот. Но никто не был так ошарашен, как я — взрослый человек, которому сказали «нельзя бить».

— Ах, это всё потому, что я в последнее время сижу с племянником. Ну, он... он ещё маленький. И ещё, потому что вы были в костюме, я невольно... то есть я не хотела сказать, что Ли Тхэмин на самом деле кукла...

Дикторша, покраснев, принялась сбивчиво оправдываться. Но атмосфера разрядилась, и её скованность понемногу исчезла. Благодаря этому тренировка с «заложником-продюсером» прошла успешно — она исправно и довольно метко колотила меня в костюме кролика.

После короткого перерыва я надел шлем и снова поднялся на ринг. Я предполагал, что если она увидит моё лицо, дело пойдёт хуже, чем с маской. Возможно, она вообще не сможет пошевелиться. Но у меня была одна маленькая идея. Дикторша долго стояла в перчатках, снова оцепенев и не двигаясь, а затем я шагнул к ней. Продюсер, наблюдавший за этим снаружи, испуганно попытался вмешаться, но я опередил его и сам ударил её — тук-тук.

— Нельзя, нельзя бить.

— ...

В комнату снова ворвалась ледяная тишина. И разрушила её дикторша.

— Фыр... Ах, простите... Ха-ха, пу-ха-ха-ха!

Дикторша, прикрыв рот, разразилась громким смехом. Какое облегчение. Она поняла на собственном опыте, насколько нелепым и детским было её поведение.

— Простите, у меня такой холодный образ, и вдруг такое — пуф! Ах, что же делать.

Из глаз у неё даже брызнули слёзы. Она смеялась так сильно, что мне стало немного обидно. Я по крайней мере не смеялся над ней в открытую. И всё же... никто не смеялся... кроме одного. Продюсер, забыв обо всём, смотрел на дикторшу с открытым ртом, как дурак.

— Ты знаешь, каким будет последнее состязание?

Я спросил его на месте проведения второго раунда. Всё равно сегодня, после боксёрского поединка, я узнаю, но решил на всякий случай проверить.

— Знаю.

— Какое?

— Можешь не знать.

— А если я не буду знать, то как я буду участвовать? Это же я выхожу на поединок.

— Даже если ты будешь знать, тебе всё равно нечего будет делать.

Нечего делать, даже если я буду знать? Это же не интеллектуальный конкурс...! Похоже, мои зрачки дрогнули. Псих посмотрел на меня с недовольством.

— С тех пор как ты встретил меня, твоя пустая голова хоть немного наполнилась, так что не переживай.

— Это что, викторина? Серьёзно?

Значит, если я не вытяну из него вопросы, третий раунд я проиграю.

— Тебе не о чём беспокоиться.

Но я беспокоился. Однако псих добавил то, из-за чего я перестал думать о будущем.

— О чём стоит волноваться — это сегодня. Я уверен, что ты победишь такого, как Чхэ Досан, но у тебя тело слабое, так что не расслабляйся.

— Что не так с моим телом?

Я не поверил своим ушам. Никогда в жизни — даже от матери — я не слышал таких слов. А псих сказал это с невозмутимым видом и погладил меня по голове.

— Когда спишь со мной, тебе тяжело. Тебе бы попить травяного отвара.

— Ах, чёрт.

Я резко отвернул голову в сторону, пытаясь уйти от его прикосновений. Но его рука прилипла, как пиявка, и он всё равно погладил меня до конца.

— Сегодня сделай всё как надо. А дальше тебе не о чём будет беспокоиться.

Опять «не о чём беспокоиться». Похоже, что-то всё же есть. Но сейчас не было времени выпытывать. Как он и сказал, нужно было сосредоточиться на этом раунде. Нужно было закончить его по-настоящему. Псих говорил, что есть только один способ переломить этот раунд, который Чхэ Досан так тщательно готовил.

Предложенный способ звучал убедительно. Вернее, это был единственный вариант, который я мог сделать, поэтому мне оставалось лишь следовать ему. Именно поэтому я сейчас стоял на ринге напротив Чхэ Досана и, впервые за долгое время, полностью сосредоточился на сопернике. Вокруг ринга тот, кто учил Чхэ Досана всю неделю, громко подбадривал его.

Чхэ Досан в защитном шлеме тоже смотрел на меня так, будто готов убить. Он был настроен решительно. Даже если он не сможет меня победить, он должен был во что бы то ни стало вставать снова и снова и бросать в меня удары — как настоящий боец. В его воображаемой драматичной сцене финальным кадром должна была стать его собственная фигура — измученная, в поту, после того как я его избил.

Динь. Прозвенел гонг первого раунда. Чхэ Досан высоко поднял руки в защите и начал раскачиваться корпусом. Я лишь слегка поднял руки и смотрел, как он двигается. Пока я стоял неподвижно, он покружил вокруг меня, а затем выбросил руку с большого расстояния.

Слишком далеко. Даже близко не доставал до меня. Подойди ближе. Бормоча про себя, я ждал своего шанса. Ему ведь нужно было показать, как он преодолевает травму и бросает вызов, так что он наверняка нанесёт удар первым. Я уже говорил себе заранее — что бы ни случилось, нельзя вступать в кулачный бой с боксёром.

Дело не в скорости или медлительности — разница в глазах. Мы видим по-разному. Сколько бы он ни тренировался неделю, он не сможет переиграть глаза, которые годами видели только летящие в лицо кулаки. Чхэ Досан несколько раз выбросил джебы, которые даже не доставали до меня, а затем, набравшись уверенности, шагнул на шаг вперёд.

Когда снаружи ринга крикнули, чтобы я не торопился, я нарочно поднял одну руку, делая вид, что защищаюсь. Чхэ Досан, заметив это, отвёл правую руку назад, чтобы нанести сильный удар. Всего на мгновение, но в моих глазах его открытые зоны казались огромными, как море.

Мои руки среагировали быстрее головы. Я выбросил мощный левый хук в челюсть Чхэ Досана. Ещё до того, как раздался глухой удар, я понял — попал точно. Чхэ Досан пошатнулся и сделал несколько шагов назад. На короткий миг его глаза совершенно остекленели. Затем раздался глухой звук, и он рухнул на пол. Съёмки на этот день были окончены.

Вечером того дня, когда состоялся второй поединок, вышел в эфир третий выпуск. Я уже как само собой разумеющееся сидел в доме психа, пил пиво рядом с ним. Передача вышла именно так, как он и предсказывал. От начала до конца — всё было так, как он говорил.

Чхэ Досан нёс чушь о том, что он борется не для того, чтобы победить меня, а чтобы победить себя, и до глубокой ночи он упорно тренируется. Каждый день он травмируется, перевязывает себя бинтами, опрыскивает пластырем, а синяки на его теле всё увеличиваются. В третьем выпуске его история занимала почти четыре пятых эфирного времени.

Мои же сцены — это только интервью в середине и небольшой эпизод с дикторшей перед поединком. Но как ни странно, короткий фрагмент с ней оказался более впечатляющим, чем вся многочасовая история преодоления Чхэ Досана. Возможно, это было из-за разочарования, когда его финал закончился тем, что он рухнул с одного удара, — это сделало его часть менее значимой.

Или же потому, что она не играла, и её напряжение, дрожащие глаза, оцепеневшее тело при виде моего кулака были настоящими. В начале интервью она лишь мельком упомянула, что хотела бы освоить самооборону, но боится самого процесса драки.

Её застывшее, словно лёд, тело передо мной, дрожащие руки, когда она даже не могла поднять кулак, — всё это было снято крупным планом. Дальше я знаю, что произошло. Наступил тот нелепый момент с «нельзя бить», я подыграл, напряжение рассеялось, и она нанесла удар в мою сторону. Правда, по силе это было лишь чуть сильнее, чем то самое «нельзя».

После того как она ударила меня несколько раз, её глаза покраснели. Она изо всех сил улыбнулась, стараясь не заплакать, и поблагодарила меня. Вместо того чтобы пожать ей руку, я слегка стукнул её по плечу боксёрской перчаткой. В тот момент продюсер посмотрел на меня так, будто готов был убить, но мне хотелось кое-что проверить: сделала ли она ещё один шаг вперёд. Она вздрогнула от неожиданности, но в её взгляде не было ни страха, ни ужаса передо мной. Вместо этого она снова улыбнулась.

Кадр сменился: она уже в другой одежде даёт интервью. На экране появляется вопрос с субтитрами: «Похоже, вам очень тяжело даётся ударить другого человека. Есть ли для этого особая причина?» Она задумалась на мгновение, а затем заговорила. Её голос звучал совсем иначе, чем тогда, когда она дрожала передо мной, — спокойно и чётко, словно она читала новости.

«Когда я согласилась на этот проект, я боялась. Боялась того, что мне придётся ударить кого-то, и того, что у меня не получится. Но ещё больше я боялась, что из-за этого станут видны мои слабости и мне придётся объяснять их причину».

На экране появляется субтитр: «Если хотите, мы можем прервать интервью». Она качает головой.

«Всё в порядке. Я поняла, что, если хочу избавиться от страха перед мужчинами и насилием, мне нужно сначала вытащить наружу своё прошлое. В начале двадцатых я встречалась с мужчиной, который несколько лет систематически меня избивал. Из-за этого у меня появилась серьёзная психологическая травма. Я знаю, что это не моя вина и что я ни в чём не виновата, но это прошлое было для меня настолько постыдным и унизительным, что я даже сама не хотела на него смотреть. Но в таком состоянии даже долгое лечение не помогало. Когда я наконец смогла ударить Ли Тхэмина на ринге, я поняла, что должна рассказать всё это. Просто такая мысль пришла. Правильно говорят, что рану нельзя вылечить, не вскрыв её. Спасибо, что дали мне такую возможность. И спасибо Ли Тхэмину, который терпеливо вытаскивал меня вперёд».

Она опустила голову.

На следующий день в офис снова нагрянули эти шумные ребята. Хан Су и Чо Хён смотрели на продюсера, приехавшего снимать, такими блестящими глазами, будто умирали от любопытства — что же будет в третьем раунде. Продюсер, возможно, благодаря съёмкам с дикторшей, говорил со мной мягче, чем раньше, и протянул карточку с заданием для третьего раунда. Я прочитал написанное перед камерой.

— Третий раунд — интеллектуальная дуэль. Каждый составляет по десять вопросов на заданную тему, задаёт их друг другу, и побеждает тот, кто ответит на большее число.

До этого момента всё было так, как я предполагал, ничего удивительного. Проблема была в следующем.

— Интеллектуальная дуэль состоится в эту пятницу в 9 вечера...

Я поднял глаза на продюсера и дочитал остальное.

— ...и будет транслироваться в прямом эфире.

Я не мог понять. У нас же ещё оставалось два выпуска — почему бы не записать последний раунд заранее и не показать его на следующей неделе? Но продюсер покачал головой. Он сказал, что на этот раз они сначала покажут результат поединка, а уже потом, в последнем выпуске, — процесс подготовки.

И зачем? Я переспросил, но продюсер лишь ответил, что у режиссёра Сина твёрдая позиция. Телеканал, мол, потребовал во что бы то ни стало поднять финальные рейтинги, а для этого нужно уже в четвёртом выпуске сделать нечто приковывающее внимание. И решением стал прямой эфир с викториной.

Но ни я, ни Чхэ Досан не были настолько скандальными личностями, чтобы рейтинги внезапно взлетели — разве что если бы я устроил стриптиз в прямом эфире. Неужели Чхэ Досан решит снять рубашку? Озадаченный, я погрузился в раздумья о том, что мне предстоит.

Теперь нужно составлять вопросы. Казалось бы, просто, но, когда дошло до дела — в голову ничего не лезло. Я думал, какие бы вопросы придумать, и вдруг заметил, что стало слишком тихо. Съёмочная группа ушла, а значит, должны были раздаваться голоса Хан Су и Чо Хёна, но казалось, что никого нет. Я поднял глаза. На меня смотрели четыре глаза.

— Вы чего?

— Хён, на этот раз нет выхода, — сказал Хан Су трагическим голосом.

Как это — нет выхода?

— Что ещё — викторина! Хён, да ты же никогда не выиграешь в викторине!

Взглянув на Чо Хёна, я увидел в его глазах ту же жалость.

— А нельзя как-то вытянуть у них ответы?

— Может, лучше твои кишки вытянуть?

— Ого, как мило! Прямо как в старые добрые времена ростовщиков!

— ...

— Только, пожалуйста, не думай делать это на самом деле.

— Тогда заткнись.

— Да-да, — ответил Чо Хён с хитрой улыбкой.

Почему я стал для этих двоих посмешищем?

— Тхэмин-хён, сейчас не время проверять свежесть кишок Чо Хёна. Давай скорее звони директору Юну. Нужно сообщить ему новости и услышать, какой у него план.

— Он сказал, чтобы я не волновался.

— Когда ты ему звонил?

— Не звонил.

Я пересказал им то, что сказал мне тот тип перед боксёрским боем. Услышав это, они переглянулись, а потом снова посмотрели на меня.

— Значит, на этот раз у директора Юна тоже есть какой-то ход?

— А вы не спросили, что именно он задумал?

Я не ответил, просто молча посмотрел на них. В первом раунде они не доверяли ему, а теперь, даже не узнав его план, уже выглядели спокойными.

— Вы теперь что, верите Юн Джею?

— А как не верить? Он же всё до сих пор просчитывал.

Чо Хён хмыкнул и добавил:

— Честно говоря, я стал иначе смотреть на директора Юна из-за этой истории. Когда он сидел в кресле директора, я думал, что он просто отрабатывает свою должность, а оказалось — нет. Вы знаете, что люди шептались, когда директор Юн ушёл со своего поста, а вас выгнали из «Дрим»? Все говорили, что даже такой человек, как директор Юн, без власти, которую даёт должность, не сможет продвинуть вас, а некоторые злорадствовали, что вы оба скоро узнаете своё место. Даже то, что вы ходите на пробы на второстепенные роли, было у всех на языке. А когда вы согласились на этот проект, говорили, что директор Юн скоро окажется на самом дне. Но посмотрите сейчас. Сторона Чхэ Досана, которая давила и лоббировала канал, полностью провалилась. А ваш имидж стал настолько крутым, что в интернете настоящий ажиотаж. Передача набирает популярность, и благодаря этому мы с ХанСу тоже стали узнаваемые. Вы вообще хоть раз смотрели, что пишут о вас в сети?

— Откуда ему смотреть! С этим древним телефоном он, наверное, даже в интернет зайти не может.

Почему не могу? Прекрасно могу. Просто из-за треснутого экрана неудобно смотреть.

— Впрочем, говорят, что старый телефон идёт тебе, хён. Так что ради имиджа пусть так и остаётся. Но купи хотя бы планшет и носи с собой. Ты даже не представляешь, насколько ты уже известен.

— Я знаю только то, что тебя давно пора отлупить.

— Хе-хе, теперь мне совсем не страш... Ой!

Хансу едва увернулся от моего кулака и с ужасом воскликнул:

— Чуть не попало по-настоящему!

— Да уж, — усмехнулся Чо Хён.

— ...

Один из них наконец закрыл рот. Я перевёл взгляд на Чо Хёна — мол, тебе тоже есть что сказать? Тот, ухмыльнувшись, сделал шаг назад.

— Я только говорил о директоре Юне.

— Мне надоели твои славословия в адрес психа.

— Но мне правда интересно. Каким образом он заставит тебя выиграть в викторине? Серьёзно. У меня даже возникает теория заговора: а не является ли вся программа частью грандиозного плана директора Юна?

Теория заговора... Я и сам уже подозревал, что всё происходящее — часть плана этого типа, и что у него может быть какая-то иная цель, кроме моей победы. Конечно, он не может предвидеть всё до мелочей, но всё же я смотрел на него с недоверием — и это целиком и полностью его вина.

— Так что за способ победить?

Я ломал голову над десятью вопросами для Чхэ Досана и спросил у психа. В мансарде, которая стала для меня почти такой же родной, как дом, где я прожил несколько лет, он задержался допоздна. Обычно он не сидит здесь долго, потому что хозяин заглядывает каждые полчаса, и псих терпеть не может, когда ему мешают ко мне приставать. Но сегодня, узнав, что владелец ушёл с женой на встречу, он устроился поудобнее и читал принесённый женой владельца боевик в жанре уся.

— А что ты сделаешь, если узнаешь?

Что сделаю? Я ведь тот, кто будет отвечать на вопросы, так что мне нужно знать, чтобы победить.

— Если у тебя есть бесполезная мысль, что за пять дней ты сможешь победить своими силами — выбрось её из головы.

— Тогда что, проиграть?

— Нет, нужно победить. Но от тебя ничего не зависит.

— Объясни понятно. Не выделывайся, будто один всё знаешь.

Меня раздражало всё. И он, и книга, которую он читал, и иероглифы в названии — всё бесило. И даже подзаголовок, снова иероглифами... Хм? Иероглифы? Я присмотрелся повнимательнее. «계학지욕» (Ки хак чи ук) — «Желание, что как бездонная пропасть». Я быстро проверил условия для вопросов.

1. Ассоциативный вопрос с тремя подсказками.

2. Идиома из четырёх иероглифов.

Идиомы были. Можно было просто ткнуть пальцем в любой сборник и выбрать что попадётся, но просто так выбрать не получалось. А вот эта прямо запала в душу. Я впервые слышал эту идиому. К тому же в ней было слово «желание» (욕), что отлично подходило для этого бесячего состязания. Решено — беру «Стремление к обучению». Я усердно записывал второй вопрос на листке, когда почувствовал на себе взгляд. Он оторвался от книги и смотрел на меня.

— Ты выбрал «Стремление к обучению», да?

— ...

Я нахмурился, стараясь не показывать удивления.

— Лучше объясни свой план.

— Третий вопрос не придумывай. Я сделаю.

Он проигнорировал мои слова и проверил листок.

3. Термины, связанные с симптомами и явлениями.

Вот чёрт, какого чёрта он превращает придумывание вопросов в отдельную головоломку? Я и так понятия не имел, что тут можно придумать. Из симптомов в голову лезла только простуда. Ладно, значит, третий вопрос решился.

— Если не собираешься объяснять свой план — убирайся.

— Я собирался помочь тебе с первым вопросом.

— ...Ладно, даю тебе пять минут.

На таких условиях я взял у него первый вопрос и старательно записал его.

«Бросить кости, фильм Сай Томбли 1962 года, смерть в возрасте 55 лет».

Как только я добился своего, я посмотрел на часы и объявил:

— Пять минут прошло. Если не скажешь свой план — проваливай.

Но я был готов разрешить ему остаться, если он поможет с вопросами. Четвёртый вопрос был на спортивные термины — я мог справиться сам, но с пятого начинались новые трудности.

5-й вопрос: что-то связанное с числом 5.

Отстой. Полный отстой.

— Я же говорил: даже если узнаешь, тебе всё равно нечего будет делать.

— Тогда что, мне всё отвечать неправильно и проиграть?

— По крайней мере один вопрос ты ответишь правильно.

— Откуда ты знаешь?

— Есть же одна подсказка.

Точно, в правилах была одна подсказка — можно было позвонить или поискать в интернете. Разумеется, я позвоню ему. Если он не ответит, я буду ржать над ним в прямом эфире.

— И как я выиграю, если отвечу всего на один вопрос?

— Это не невозможно.

Он ответил, не отрывая взгляда от книги. А? В этот момент у меня в голове словно молния сверкнула.

— Твой план, случайно, не в том, чтобы я выиграл, ответив на один-единственный вопрос?

Это было просто нелепо. Значит, нужно, чтобы тот парень не ответил ни на один мой вопрос. Хотя, подожди-ка... Это ведь не совсем невозможно. Даже более того, это неплохой вариант. Вопросы-то задаю я. Разве я не могу просто придумать такие, на которые он точно никогда не ответит?

— Если повезёт, может, попадётся вопрос, который ты знаешь, и ты ответишь на один-два лишних.

— Да ну, вряд ли. Он же тоже будет задавать сложные вопросы, чтобы я не ответил ни на один.

— Не все. Он задаст три-четыре лёгких вопроса. Ему же нужно, чтобы ты опозорился, не сумев ответить даже на лёгкие. Если он тебя изучил, он может сделать лёгкими даже половину.

Если это правда, я не знал, радоваться мне или печалиться.

— И он действительно пойдёт на такой риск? А если я отвечу на все?

— ...

— Почему ты на меня так смотришь?

— Думаю, если это шутка, мне стоит засмеяться.

Между нами повисло напряжённое молчание, и в конце концов я нарушил его:

— Прости, что было не смешно.

— Ага.

Он снова уткнулся в книгу. Я тоже опустил взгляд на бумагу, чтобы придумывать вопросы. А через некоторое время поднял глаза:

— Ты не уйдёшь?

— Я останусь ночевать.

— Ну уж нет. Если хочешь валяться — иди валяйся в свою шикарную квартиру, а не ной тут, что я противный.

— Не хочу. Я буду валяться здесь и винить во всём тебя.

— Ты что, ребёнок?

— Могу быть ребёнком. Не обязательно же перед тобой всегда строить из себя взрослого.

Я нахмурился и уставился на него, но он, не отрываясь от книги, ответил:

— Перед тобой я буду капризничать, если что-то не нравится, буду валяться с боевиками, и если захочу быть рядом — не буду сдерживаться и прилипну к тебе.

Я молча смотрел на него долгое время, а потом вернулся к своим вопросам. Мы ещё несколько раз перекинулись колкостями до глубокой ночи, но на этом всё. Он продолжал читать свой боевик, а я занимался своим делом. Никакого секса, никаких жутких признаний. Но мне было хорошо.

До дня прямого эфира съёмок было немного. Несколько дней ничего не было, а накануне поединка пришло сообщение, что нужно снять, как мы вместе с Хан Су и Чо Хёном придумываем вопросы. Мы быстро всё отсняли.

— Они ведь не собираются заполнять целый час прямым эфиром, почему так мало отснятого материала? — спросил Хан Су, прицепившись к знакомому ассистенту сценариста.

Мы с Чо Хёном делали вид, что занимаемся своими делами, но навострили уши.

— Режиссёр Син устроил разборки с начальством. Всю неделю из-за этого был переполох. Верхушка до сих пор не дала добро, так что неизвестно, состоится ли прямой эфир завтра.

— Но ведь завтра уже эфир! В чём проблема с прямой викториной?

Мне тоже было непонятно. Из-за чего там можно было ссориться целую неделю?

— Из-за прямого эфира могут возникнуть непредвиденные проблемы, но, похоже, сторона Чхэ Досана выступает против.

— Почему? Боятся, что проиграют?

— Ха-ха, не знаю.

Помощник сценариста пожал плечами с улыбкой.

— Как бы то ни было, канал хочет поднять рейтинги прямым эфиром, а они против. И что же им надо, чёрт возьми?

Ну, если цель — повысить рейтинги, то вовсе не обязательно устраивать именно прямой эфир. Может, я просто плохо разбираюсь в телевидении, но мне, наоборот, было непонятно, почему режиссёр Син так настаивает на прямом эфире.

— Значит, завтрашняя викторина в прямом эфире может не состояться?

— Нет, состоится. Режиссёр Син сказал, что сегодня просто выпустит анонс.

— Ну и хорошо... Хорошо, да? — неуверенно спросил Хансу.

Помощница, видимо, нашла это забавным и рассмеялась. Мы с Чо Хёном скривились.

— Чтобы всё прошло хорошо, сохраняйте вопросы и ответы в тайне до самого эфира.

С этими словами она поспешно вышла из нашего офиса.

— Хён, вы слышали?! Ура! Похоже, Чхэ Досан не уверен, что сможет вас победить! Это же просто невероятно!

— ...

— ...Ладно, опустите стул, хён.

Я опустил стул, но руки с него не убрал. Хан Су настороженно продолжил:

— В любом случае, похоже, Чхэ Досан действительно не уверен в себе.

— Значит, нужно быть ещё осторожнее.

Вмешался Чо Хён и посмотрел на меня.

— Как и сказала помощница сценариста, сохраняйте вопросы в тайне. Чхэ Досан будет пытаться выиграть любой ценой, а для этого ему остаётся только украсть ваши вопросы.

Он говорил серьёзно, но мне его слова не показались убедительными. Чтобы победить, не обязательно воровать. Возможно, они тоже придумали ту же стратегию, что и псих — задать все вопросы сложными и выиграть со счётом 1:0.

В этом случае нужно было обязательно ответить на один вопрос во время «подсказки», но у них ведь есть Чон Ыйчхоль — аналог нашего психа. Тогда по сути это будет битва между психом и Чон Ыйчхолем. Судя по тому огромному интересу, который Чон Ыйчхоль проявлял к нему, я был уверен, что он выберет именно эту тактику и вступит в схватку с ним.

По крайней мере, Чон Ыйчхоль наверняка был против кражи вопросов. Так что я забыл слова помощницы. Так было и в день прямого эфира. Из-за того что это был прямой эфир, мы прибыли за несколько часов, сразу начали репетицию, метались между сценой и гримёркой — в общем, было не до того.

В этот день владелец и управляющий под руководством психа суетились рядом, обо всём заботясь. Я даже удивился, откуда у них такие способности, — всё, что мне было нужно, оказывалось под рукой. А за 40 минут до эфира в мою гримёрку пришёл сотрудник.

— Режиссёр просил передать вопросы и ответы. Вы их ещё не отдали.

Он то и дело поглядывал на часы, торопил и несколько раз повторил, чтобы я побыстрее. Владелец шагнул вперёд.

— Нам говорили, что можно написать вопросы на карточках от руки и что содержание уже утвердил режиссёр. Зачем ещё что-то нужно?

— Для субтитров. Вопросы и ответы должны выводиться на экран, поэтому их нужно заранее отдать в отдел видеосубтитров. Давайте скорее.

— А, отдел субтитров.

Владелец наконец обернулся ко мне и спросил:

— Что будем делать?

Что делать? Раз нужно для субтитров, то...

— У меня есть только один экземпляр вопросов. Чтобы переписать, нужно время.

— Тогда дайте хотя бы ответы. Быстрее.

Он снова поторопил меня. Я собрался переписать ответы на бумагу, но сразу застрял на первом же вопросе. Я взял ручку и замер. Сотрудник забеспокоился:

— В чём дело?

— ...Я не знаю ответа.

— Что?

Сотрудник опешил, а за его спиной владелец и управляющий смотрели на меня с удивлением. Надеюсь, они не думают, что я настолько тупой?

— Задавать вопросы, на которые даже сам не знаешь ответа, — впечатляет.

— Неожиданный поворот, господин менеджер.

Они похвалили меня. Лицо сотрудника стало ещё более растерянным.

— Вы не знаете ответы на все вопросы?

— Только на первый и третий.

Третий вопрос я вообще не знал. Этот чёртов псих до сих пор не сказал мне, что там.

— Тогда дайте хотя бы остальные. Мне нужно срочно бежать, пока меня не убили.

Под его давлением я записал остальные ответы и отдал ему. Он выхватил их и выбежал из гримёрки. А вскоре вошёл человек, которому он так спешил отдать бумаги, — режиссёр Син.

— Надеюсь, вы не нервничаете из-за прямого эфира? Ха-ха, я зашёл поддержать вас.

С этими словами он подошёл ко мне и сделал знак рукой.

— Ли Тхэмин, зайдите ко мне на минутку. Нужно кое-что обсудить насчёт прямого эфира. Недолго.

Что за разговор? Я пошёл за ним по коридору и вошёл в комнату. С порога у меня испортилось настроение. Это была та самая комната, где меня запугивал Чон Ыйчхоль.

— Садитесь.

Режиссёр Син указал на стул напротив, пока я стоял.

— До эфира 26 минут. Ну что, думаете, выиграете в этот раз?

— Не знаю.

— А вы не хотите выиграть?

— С какой целью вы спрашиваете о том, что и так очевидно?

«С какой целью»... Он ухмыльнулся и пожал плечами.

— Мне интересно, насколько отчаянно вы хотите того, что кажется очевидным. Ведь я могу сделать это очевидное желание реальностью.

Вместо ответа я молча уставился на него. О чём, чёрт возьми, он говорит? Мне стало противно, но я сдержался и промолчал. Режиссёр Син сверкнул маслянистыми глазами и тихо рассмеялся.

— Ах, да что ж я. Неужели не понимаете? Как вам известно, я внешний продюсер. Точнее, у меня своя студия. Если этот проект провалится, я не смогу заплатить людям, которые работали за копейки несколько месяцев. А тут ещё телеканал заявил, что если сегодня не будет нужного рейтинга, то они не оплатят мне весь бюджет. Свинство, правда? Но ругать канал бесполезно. Я подрядчик, и даже если мне не заплатят, чтобы получить следующий заказ, я вынужден соглашаться — хоть плачь, хоть терпи. Но тогда мои ребята останутся без еды. Теперь понимаете, к чему я клоню?

— Нет.

— Я хочу, чтобы вы спасли моих ребят. А взамен вы получите желаемую победу.

— ...

— Вы ведь уже передали ответы? Сейчас у меня в кармане ответы стороны Чхэ Досана. Как только вы скажете «да», я их передам.

Значит, этот человек, который, как говорили, не поддаётся внешнему давлению ради программы, сразу встал на колени перед деньгами. Я покачал головой.

— Нет. И денег у меня нет.

— Денег-то у вашего роуд-менеджера — хоть завались.

— Это не мои деньги.

— Ну что вы. Юн Джей отдаст вам десятки миллиардов, стоит вам только попросить. А здесь нужно всего несколько сотен миллионов, так что для вас это не проблема.

— Вы ошибаетесь. Юн Джей не даст мне денег, даже если я попрошу. Да и я не собираюсь просить. Если вы сказали всё, что хотели, я встану.

— Послушайте, Ли Тхэмин.

Он окликнул меня, когда я уже собрался подняться, и снова усмехнулся.

— Вы что, правда думаете, что ваша популярность в этой программе — результат ваших собственных заслуг? Ну уж нет. Это я постарался — это я сделал так, что вы выглядите популярным. А значит, ваша популярность может рухнуть в одно моё мгновение. Я могу сделать так, что вы больше никогда не сможете работать в этой сфере.

— Режиссёр Син, вы тоже многого не знаете.

— Что именно?

— Думаете, только вы угрожали и запугивали? Меня этим уже столько раз кормили, что надоело.

Я поднялся с места. Мне казалось, что говорить больше не о чём, но, когда я уже направился к выходу, сзади раздался его голос. Однако он обращался не ко мне — он говорил по телефону.

— А, Чон Ыйчхоль? Я сейчас передам в гримёрку Чхэ Досана ответы Ли Тхэмина.

Я обернулся. Режиссёр Син, всё ещё говоривший по телефону, посмотрел на меня и широко ухмыльнулся.

— Эта викторина в прямом эфире обещает быть по-настоящему интересной.

За 18 минут до эфира я вернулся в свою гримёрку. Внутри псих разговаривал по телефону, но увидев меня, сразу отключился.

— А где все остальные?

— Искал тебя.

Он ответил и пристально посмотрел на меня.

— Что случилось?

— Что касается Чон Ыйчхоля... этот ублюдок — жалкий тип, даже мстить ему противно.

Чхэ Досан хоть молод и по-детски глуп, но этого я просто не мог понять. Настолько низкий уровень, что даже злиться было бесполезно. Как он мог докатиться до такого? Я сел на стул и рассказал о разговоре с режиссёром Сином.

— Похоже, я проиграю этот раунд. Нет другого выхода, кроме как за 18 минут придумать десять новых вопросов и заменить ими старые.

— Даже если я придумаю, режиссёр Син не станет их принимать.

От мысли, что я проиграю ещё до начала, стало тошно. Но, взглянув на психа, я передумал. Он улыбался.

— Чего улыбаешься?

— Удивительно, что ты сам пытался найти решение. Тебе так не хочется проигрывать?

Не хотелось. И из-за всех трудов, что мы вложили, и из-за того, что противник победит нечестным путём, даже не дав мне нормально сыграть. Если честно, я был в ярости. Мне хотелось ворваться в гримёрку Чхэ Досана, разнести всё и избить его. Я еле сдерживался — это было необычно. Мне было непривычно так сильно зацикливаться на чём-то и позволять эмоциям вырываться наружу. Это никак не было связано с прошлым и чувством вины.

— Даже если я поменяю вопросы, режиссёр Син всё равно не примет их сейчас.

Когда я сменил тему, псих снова спросил:

— Хочешь выиграть?

— Да.

— Я сделаю так, чтобы ты выиграл.

— И как?

— По твоему же плану. Ты победишь со счётом 1:0.

Но ведь у них теперь все мои ответы! Я замер.

— Ты что, думаешь, режиссёр Син не передал им ответы?

— Нет, передал. Он позвонил и сказал мне, пока тебя не было.

Наверное, он звонил, чтобы попросить денег напрямую. Может, хотел поторговаться в последний момент, прежде чем отдать ответы стороне Чхэ Досана?

— Если быть точным, он передал не всё. Только те вопросы, которые составил ты.

— Но их же восемь! И как я могу выиграть со счётом 1:0?

— Я сделаю так, чтобы выиграл.

— Как?

— Первый и третий вопросы составил я, так что они не знают ответов. Проблема — второй вопрос. Здесь нужна твоя сообразительность. Сделай так, чтобы он не смог ответить: либо немного искази вопрос, либо эмоционально спровоцируй его, чтобы он начал нести чушь.

Исказить или спровоцировать? Второй вопрос был с идиомой «계학지욕» — «желание, что бездонно, как горный поток». Значит... Погоди, а что, если сделать так, чтобы он не смог открыть рот, даже зная ответ? Мне пришла в голову идея. Не знаю, сработает ли, но попробовать стоит.

— Даже если решить проблему со вторым вопросом, что насчёт четвёртого и остальных?

— Поменяй порядок вопросов.

— Что?

— Пока ведущий объявляет тему четвёртого вопроса, ты первым читай вопрос. Но не четвёртый, а под другим номером. Чхэ Досан не заметит подвоха и выдаст заученный ответ на четвёртый. А дальше — конец.

— Можно менять вопросы как захочу?

— А что тут такого? Это же прямой эфир, никто не сможет тебя остановить.

Неужели он говорит это так легкомысленно только потому, что это не его передача? Я, не скрывая подозрения, спросил:

— Но Чхэ Досан не дурак — он заметит, что ответ не совпадает с вопросом.

— Не заметит. Хочешь поспорим?

Раз уж зашёл спор, значит, он уверен в себе. Что ж, ладно. Как Чэ До Сан оказался трусоватее, чем я думал, так же он может быть и глупее, чем кажется, — и если вопрос поменять, он вполне способен ошибиться с ответом. Не он один меня разочаровал, вышел за рамки ожиданий.

— Что касается Чон Ый Чхоля... Не знаю насчёт Чэ До Сана, но этот парень, по-моему, должен был отказаться от предложения Продюсера Шина. Раньше ты с ним всерьёз и не связывался, но если мы теперь провернём ту же схему, что и со мной, у него появится шанс сразиться с тобой.

Но он же просто взял деньги и отдал ответы? Почему?

— Потому что он трус. У него в голове сейчас только один страх — как бы не проиграть. Ничего больше.

Да ладно. Это же викторина, если судить по способностям, то шансы Чэ До Сана на победу явно выше. И всё равно боится?

— В этом и разница между мной и этим парнем. Он не понимает самой важной вещи в победе. Из-за этого всю жизнь будет мне в подмётки не годиться.

Опять хвастается.

— Ну конечно, ты же с рождения всё знал.

— Нет, я понял это в университете.

Не ожидал, что он назовёт конкретное время.

— В институте учили?

Мой вопрос, видимо, показался ему забавным, и он усмехнулся.

— За пределами института. Ушло целых три месяца. Благодаря этому я и понял, что ходить на занятия вообще не обязательно.

Три месяца? Он что, осваивал какую-то технику? Мне было любопытно, но он сказал, что ему пора выходить, и подтолкнул меня в спину. Как раз в этот момент открылась дверь, и за мной пришёл сотрудник. До эфира семь минут, я стоял за кулисами. Надо бы прочитать всё без ошибок. Я взял карточку с вопросами, которую держал в руках, и проверил её. Придурок отдал мне свои вопросы только когда я уже стоял за кулисами, так что я даже не успел их прочитать. Надо было поскорее хотя бы раз пробежаться по ним, но тут появился помеха.

— Я думал, Юн Джей придумает что-то пооригинальнее. А тут стратегия «1:0». Разочарован.

Похоже, сейчас вошло в моду представляться?

— А красть ответы — это оригинально?

— Зато практично. В конце концов, это бизнес, а не личная вражда. Самое лучшее — добиться своего любыми средствами и получить выгоду. Но Юн Дже на это не способен. Он никогда не гнулся, всю жизнь только и делал, что выпячивал своё самолюбие. Ему такого не понять.

Мне стало интересно, чем же на самом деле закончится это противостояние. Ведь и Юн Джей, и Чон Ый Чхоль оба утверждают, что не знают друг друга.

— А вы знаете, что Юн Дже тоже говорил о вас?

Чон Ый Чхоль с любопытством улыбнулся.

— Он сказал, что вы не сможете победить Юн Джей. Потому что вы не знаете того, что знает он.

— Обычно те, кто громко говорит, на деле оказываются пустышками.

— Я тоже так думаю. Но если он действительно за три месяца вне университета постиг нечто такое, из-за чего учёба стала не нужна, — должно же в этом что-то быть.

Мне вовсе не хотелось вставать на сторону придурка. Скорее, в моём тоне звучала насмешка. Однако выражение лица Чон Ый Чхоля странно изменилось.

— В университете... три месяца?

— А что? Боитесь, что это были три месяца в трёхлетнем возрасте?

На этот раз я действительно съязвил. Но он, став серьёзным, спросил снова.

— И что же вы тогда делали и где? Почему бросили?

— Вы же сами сказали, что Юн Джей — пустышка, одни слова. А интерес у вас, однако, немалый.

Он наконец улыбнулся и отступил. Но когда повернулся, лицо у него было нахмуренное. Неужели придурок за три месяца успел стать каким-нибудь шулером?

— «Кэ сюэ чжи юй», «дривен клир», «Тано»...

Я услышал знакомые слова. Это были ответы на мои вопросы. За минуту до прямого эфира Чэ До Сан, стоявший рядом со мной, пробормотал все мои ответы и тихо вздохнул.

— Как можно составлять вопросы такие же придурковатые, как он сам? Даже отвечать на них стыдно, ей-богу.

Он говорил не мне. Это был монолог, обращённый вперёд. Правда, достаточно громкий, чтобы я всё отлично слышал. Впрочем, что бы он там ни бормотал, мне было всё равно. Раз уж мы встретились, я хотел кое-что проверить.

— А ты знаешь, что это значит?

— Что?

— «Кэ сюэ чжи юй».

— Ну, вода постоянно течёт, и всё.

Чэ До Сан запнулся, но всё же объяснил значение. Видимо, Чон Ый Чхоль, когда передавал ответы, вкратце пояснил и смысл.

— Если точно — это значит, что жадность, как текущая вода, не знает предела. Не можешь обуздать свою алчность, крадёшь и считаешь это нормальным — это как раз про тебя. Так что запомни хорошенько.

Едва я договорил, как со сцены раздались аплодисменты и заиграла сигнальная музыка. На этот раз ведущий-комик снова произнёс вступительные слова, потом снова хлопали и гремела музыка. А затем нас обоих пригласили на сцену.

Пол и стены, всё вокруг было залито ярким разноцветным освещением. Выглядело безвкусно. Каждый раз, когда ведущий произносил какую-нибудь фразу, свет начинал мигать, до смерти пугая зрителей в зале. Почему сцену так бездарно оформили, я узнал позже — оказалось, что это была площадка для трот-выступлений, которую поспешно арендовали. С ума сошли, что ли? Разве что решили специально ослепить всех трот-певцов.

— По результатам жеребьёвки, проведённой заранее, первым задавать вопросы будет Чэ До Сан. Итак, первый вопрос. Тема — ассоциативная викторина по трём подсказкам. Чэ До Сан, начинайте.

Чэ До Сан поднял в руке такую же карточку, как у меня.

— Третье место в рейтинге, глава, 1880 год.

На его лице расплылась улыбка. Мол, я знаю твой уровень, так что не стал заморачиваться — ну как тебе? Я поднял руку к ведущему.

— Я использую шанс.

— А, шанс! Сразу на первом вопросе.

Ведущий, хоть и растерялся, но не переставал улыбаться и спросил:

— Есть какая-то особая причина использовать шанс на первом же вопросе?

— Потому что не знаю.

— ...

Ведущий на миг забыл, что идёт прямой эфир, и замолчал, но быстро спохватился и продолжил:

— У вас есть выбор: интернет-поиск или звонок другу. Что будете использовать?

— Звонок.

— К кому вы хотите обратиться за помощью?

— К моему роуд-менеджеру.

На лице ведущего снова отразилось замешательство. Но мне всё равно передали мобильный телефон, подключённый к микрофону, и я набрал номер придурка. Пока шли гудки, я втайне надеялся: пусть Юн Дже не сможет ответить и опозорится в прямом эфире.

— [Да.]

Раздался голос придурка. Отсчёт пошёл — у меня было 60 секунд.

— Слушай задание: третье место в рейтинге, глава, 188...

— [Гокстад.]

Я не отреагировал. Во-первых, я не знал такого слова и сначала подумал, что он просто ляпнул что попало. Но, взглянув на Чэ До Сана, понял, что ошибся. Я повесил трубку и назвал ответ:

— Гокстад.

Чэ До Сан усмехнулся с ноткой удивления.

— Гокстад, верно.

Тут же замигала осветительная аппаратура, грозившая лишить меня зрения. На большом экране позади нас крупными буквами высветился ответ. Чэ До Сан принялся нудно объяснять, что Гокстад — это и название места, где был найден корабль викингов, и имя самого корабля, что раскопки начались в 1880 году, судно использовалось для захоронений, и так далее. Теперь настала моя очередь задавать вопрос.

— Бросать кости, работа Сай Томбли 1962 года, смерть в возрасте 55 лет.

Я с нетерпением ждал. Первый вопрос — тот самый, на который Чэ До Сан не знал ответа. Интересно, как он поступит. Может, как и я, использует шанс и позвонит Чон Ый Чхолю? Сможет ли тот сразу ответить на вопрос придурка? Хотя придурок-то ответил на вопрос Чэ До Сана на удивление легко.

— Чэ До Сан, время почти вышло... три, два, один. Так, ответа вы так и не дали.

Чэ До Сан не стал использовать шанс. Может, потому что знал целых восемь ответов и не видел в этом нужды?

— Ли Тхэ Мин, назовите ваш ответ.

— Не знаю.

— Что?

— А разве не на субтитрах появится?

Ведущий снова растерялся. Он неловко улыбнулся и протянул руку в сторону экрана.

— Давайте посмотрим ответ.

К счастью, ответ появился. Похоже, придурок всё-таки передал его.

«Юлий Цезарь».

Знакомое имя. Это что, не ночной клуб? Впрочем, сейчас не до того. Важно другое — теперь счёт 1:0. Осталось только удержать это преимущество. Я сам не заметил, как превратился в очередного придурка, который свято верит в план придурка.

— Второй вопрос — чэнъюй. Чэ До Сан, ваш ход.

— «Шило в мешке». Образное выражение: талантливый человек, даже скрываясь, всё равно привлекает к себе внимание. Хотя мне и неловко, но этот образ использовал профессор, который наблюдал за нашим первым поединком, говоря обо мне.

Сказав «мне неловко», этот парень довольно ухмыльнулся. Я пристально посмотрел на него.

— Вы говорите, это про вас, Чэ До Сан?

— Да.

Ведущий начал отсчёт. Когда осталась одна секунда, я назвал ответ:

— Чхираль ёмбён.

Повисла тишина. Видимо, это был не ответ. Но ничего страшного — улыбка с лица Чэ До Сана исчезла.

— А... Ли Тхэ Мин, это прямой эфир, так что, пожалуйста, используйте приличные выражения. Не могли бы вы назвать ответ ещё раз?

Неправильно? Тогда...

— Чхираль ёмбён.

Из зрительного зала донеслись сдерживаемые смешки. Ведущий в панике попытался исправить ситуацию, и на экране появился правильный ответ:

«Нанджун джи чу»

Я впервые слышал это выражение. По словам Чэ До Сана, я должен был слышать его ещё в прошлой игре, но оно казалось совершенно незнакомым. Даже если бы я услышал его в третий раз, вряд ли бы запомнил.

— Ли Тхэ Мин, задавайте свой вопрос.

Я опустил взгляд на вторую карточку, затем поднял глаза. Если я просто прочитаю как есть, этот парень, скорее всего, ответит правильно. Значит, нужно сделать так, как сказал придурок — вывести его из себя.

— Чэнъюй, который описывает воду, непрерывно текущую в горной долине, — и это как раз про вас, Чэ До Сан. Что же это? Только, для справки, это не «чхираль ёмбён».

Снова раздались чьи-то смешки, но они быстро стихли. Ведущий покосился на продюсера и снова сделал мне замечание, чтобы я объяснял нормально. Чэ До Сан на губах улыбался, но глазами сверлил меня. Отлично, чем больше злости — тем легче мне будет объяснять дальше.

— Чэ До Сан, вы себя очень хорошо знаете, так что, думаю, лишних пояснений не требуется.

Ведущий переводил взгляд с одного на другого, а затем спросил у Чэ До Сана. Будете отвечать? Тот посмотрел на меня и криво усмехнулся. Да, усмехайся. У тебя впереди ещё много вопросов, так что ошибайся спокойно, сукин ты сын.

— Ну не знаю... Может, «кунге ильхак»?

Я тоже посмотрел на него и усмехнулся в ответ. Мы так улыбались друг другу, но атмосфера в студии словно заледенела. Второй вопрос тоже закончился. Счёт всё ещё 1:0.

— Переходим к третьему вопросу. Тема — термины, связанные с симптомами и явлениями.

Чэ До Сан задал вопрос первым, и я снова ответил, что не знаю. Теперь мне было всё равно, какие вопросы он задаёт.

— Тогда ваш вопрос, Ли Тхэ Мин.

Я поднял карточку, которую придурок передал мне прямо перед эфиром. Читал нарочно медленно, боясь ошибиться, так как заранее не успел просмотреть.

— Один из народных методов лечения, передаваемых из поколения в поколение на протяжении тысяч лет. Обычно его характерная особенность — пить вот это, которое исходит из собственного тела.

Это?

— Считается, что если пить это, то помогает при различных видах рака, болевых синдромах и кожных заболеваниях. До сих пор многие следуют этому методу, но нужно быть осторожными с побочными эффектами. Особенно осторожным следует быть, когда пьёшь чужое. Иногда люди пьют чужое не с лечебной целью, а по другим причинам, и в таких случаях возникает много проблем. Это происходит потому, что компоненты принятых лекарств остаются в этом самом «этом» и могут повлиять на того, кто пьёт.

К тому моменту, как я дочитал до этого места, я уже почувствовал, что что-то не так. Я поспешно перешёл к следующей строке.

— Например, если пить «это» у пациента, принимающего лекарства от гипертонии, из-за компонентов этих препаратов у пьющего может временно нарушиться давление... возможен обморок из-за гипотонии, сопровождающейся головокружением... так что нужно быть осторожным.

Мой голос становился всё медленнее. Продюсер и помощник режиссёра подавали мне знаки, но я не мог оторвать глаз от карточки. Наконец я поднял взгляд. Я увидел Чэ До Сана. Он стоял бледнее меня, застывший как изваяние. Ах, ты знал. Ты знал. Я дочитал последнюю часть карточки:

— То, что также называют «жидким золотом», — что это?

«Я хочу каждый день пить твоё золото. Поэтому если любишь меня, если не хочешь сделать мне больно — не принимай лекарства».

Тайна, которую Хан Ри Ён пыталась скрыть ценой своей жизни, появилась на экране в виде ответа.

«Моча».

Вспыхнул свет. Ведущий что-то говорил, зрители хлопали. Но я видел только Чэ До Сана. Он больше не улыбался. Его зрачки метались, даже рука, сжимавшая карточку, казалось, дрожала. Последующие вопросы он читал тихо, голос срывался. Даже когда я отвечал «не знаю», он уже не радовался. Снова настала моя очередь задавать вопрос. Я посмотрел на свою карточку. А затем достал другую — ту, что лежала за ней.

— На суахили, языке, распространённом в Африке, как будет слово «пять»?

Ведущий нахмурился и заглянул в свою карточку. Тема четвёртого вопроса была «спортивные термины». То, что я только что прочитал, было пятым вопросом. Ведущий перелистывал свои записи, видимо, обнаружив несоответствие. Пока он растерянно мялся, я сам задал вопрос Чэ До Сану.

— Чэ До Сан, отвечайте.

От моего оклика он очнулся от своих мыслей и поспешно открыл рот:

— Дривен клир. Ответ — дривен клир.

Когда прозвучало английское слово, люди отреагировали с недоумением. Чэ До Сан, видимо, тоже почувствовал на себе их взгляды. Только тогда он растерянно огляделся по сторонам. А когда на экране появился правильный ответ, он застыл как вкопанный.

— Тано.

С этого момента, как только я зачитывал пятый вопрос, пророчество придурка начало сбываться.

— Одна из наступательных техник в бадминтоне, при которой волан летит на уровне, едва касающемся или не касающемся вытянутой ракетки соперника, и падает глубоко у линии, — что это за техника?

На экране высветился ответ: «Дривен клир», и в зале поднялся гул. Поединок в тот день завершился в точности по плану придурка. Чэ До Сан после этого не проронил ни слова. Счёт 1:0. Моя победа.

Несколько дней я был главной темой для разговоров. Правда, Чэ До Сан стал ещё более известным. Из-за этого прямого эфира доска объявлений кабельного канала была перегружена, а сама трансляция, по своему накалу приближавшаяся к техническому сбою, быстро разлетелась по интернету. Люди дошли до того, что вырезали и анализировали каждое выражение лица моё и Чэ До Сана в кадре.

Мнения разделились, но в итоге возобладала версия, что Чэ До Сан заранее раздобыл мои ответы на вопросы, начиная с четвёртого, а я, узнав об этом, вышел из себя.

Ещё забавнее было то, что сразу после окончания прямого эфира показали рекламу громкого фильма от K Agency, в котором снимался Чэ До Сан. Так что фильм ненадолго тоже стал темой обсуждения. Благодаря участию Чэ До Сана ему досталась бесплатная реклама на устах зрителей, однако у фильма, который ещё даже не вышел в прокат, уже сложилась дурная репутация.

До этого момента всё, что я рассказал, — это то, что поведал мне Хансу. Даже если я не хотел слушать, этот парень всё равно продолжал трепаться, так что мне волей-неволей пришлось узнать всю эту историю. Со стороны Чэ До Сана вышло опровержение — мол, слухи не соответствуют действительности, и распространителей клеветы будут привлекать к ответственности. Заявили жёстко.

Благодаря этому через несколько дней шум вроде бы поутих, но тут продюсер Син дал интервью, и огонь разгорелся снова. Он сказал, что в последнем выпуске остался ещё более ошеломляющий поворот, так что зрителям стоит ждать. Какой ещё поворот? Что, Чэ До Сан на самом деле инопланетянин?

Что бы он там ни готовил, после прямого эфира съёмок больше не было. Продюсер, которого я уже трижды отшивал, сам сказал мне, что монтаж последнего выпуска уже завершён. В любом случае, было ясно, что рейтинги финала, который покажут на этой неделе, оправдают ожидания канала. Как говорится в этом бизнесе, они сорвут джекпот.

Но мне до этого не было дела. Сразу после окончания прямого эфира меня буквально похитили — затолкали в машину и повезли в Канвондо. Только под утро я добрался до глубоко в горах расположенного пансионата. Там меня ждал режиссёр независимого фильма, в котором я раньше снимался.

Тот фильм, на который он потратил все свои сбережения, был приостановлен на середине из-за личных обстоятельств режиссёра. Но теперь вдруг бесплатно нашлась локация, а необходимое оборудование и съёмочная группа чудесным образом освободились именно в нужное время. Не хватало только актёра. Поэтому я гнал по ночной трассе, чтобы оказаться здесь.

Едва успев поспать два часа, с утра мы начали съёмки. Несколько дней пролетели как один миг. Я забыл обо всём, что связано с Чэ До Саном, — кроме разве что списка сообщений, который из-за Хансу за несколько мгновений заполнился до трёхсот. Вспоминать было просто некогда.

Режиссёр хотел персонажа, который становится ребёнком из-за страха и ужаса, испытываемого в одиночестве. Поэтому я каждый день катался по опавшим листьям и голосил что есть мочи, изображая человека, который заблудился в горах, храбрится, но внутри трусит. По-настоящему прочитать бесчисленные сообщения от Хансу я смог только, вернувшись в Сеул.

— Хён! Вы что, сдохли?! Умерли, что ли?! У нас в компании сейчас полный переполох! Вы ведь не подохли, не успев увидеть такое отличное зрелище?!

Последнее сообщение пришло час назад. «Отличное зрелище», значит. Если бы я отлупил этого парня прямо посреди фойе «Дрим», было бы куда более захватывающее зрелище. Но сейчас не время. Я несколько часов просидел за рулём и устал.

Вождение — дело моего роуд-менеджера, но в первый же съёмочный день начальник Пак лично приехал на площадку и забрал придурка. Я уловил краем уха, что тот отказывался двигаться с места, пока не найдёт кого-то, и что придурок должен был поехать сам.

В остальном же, судя по тому, как успешно продвигались американские дела, начальник Пак — сияющий от удовольствия — делал вид, что мы знакомы, но после того как босс раскрыл свою волшебную записную книжку, он даже не смотрел в мою сторону. А придурок уехал сразу же, не объяснив ровным счётом ничего.

Когда ты узнал тайну Хан Ри Ён? Ты специально спланировал, чтобы раскрыть её во время прямого эфира? Всё это — твой сценарий? Может, и к лучшему, что его нет рядом, — я не смог бы даже спросить. У меня уже возникли такие подозрения, будто он плетёт заговоры против всего мира. Возможно, это просто совпадение. Возможно, обстоятельства просто сложились в его пользу. Или просто... чёрт, возможно, он просто слишком умён.

— А, мы уже приехали?

Когда я заглушил двигатель, на заднем сиденье проснулся босс, который всю дорогу храпел. Управляющий, по крайней мере, менялся с водителем за рулём, а босс всё время в пути только и делал, что покупал еду на придорожных станциях, ел, спал, опять ел и опять спал. А затем сказал:

— Уф, как же я устал.

От чего? От того, что сидел на заднем сиденье и переваривал? От того, что слишком долго разлёживался?

— Тяжело, когда сразу после еды в машине засыпаешь.

Оказалось — и то, и другое. И ещё кое-что:

— Когда Джея нет, долгая дорога кажется одинокой.

Неужели от такой тоски он умял целых пять порций картошки на придорожной станции? Я уж думал, он подсел на неё.

— В следующий раз обязательно поезжайте с Джеем. Вы всё равно рядом со мной делать нечего...

Я уже собирался сделать ему замечание в открытую, но, взглянув на лицо босса, осёкся. Он сидел с безучастным выражением лица и смотрел прямо перед собой. Я тоже перевёл взгляд вперёд — перед его домом из припаркованной машины выходили двое мужчин в костюмах. Они сразу направились к нам.

— Босс, не выходите.

Подумав, что ситуация может быть опасной, я выставил руку, загораживая его, и хотел выйти первым. Но тут я услышал его бормотание:

— Похоже, Хан Ри Ён очень спешит.

— Что?

— Номерной знак той машины — от дистрибьюторской компании, где Хан Ри Ён числится директором.

Откуда он это узнал, только взглянув на номер? В отличие от меня, ошарашенного, он, похоже, уже оценил ситуацию и добавил:

— Раз Джей не хочет с ней встречаться, она пришла сюда.

Мысли спутались. Пытаясь сообразить, что происходит, я задал главный вопрос:

— Это всё из-за той тайны Хан Ри Ён, которая вскрылась во время прямого эфира?

— Конечно. Ей не до тебя — у неё свои дела, она не стала бы вызывать тебя, чтобы разбираться с племянником. Сейчас Чэ До Сану некому прикрыть спину, он не может даже залечь на дно и только ноет.

— Вы говорите так, будто сами это видели.

Босс никак не отреагировал. Что за чушь? Прямо как будто и правда видел.

— А когда вы узнали?

— Что именно?

— Тайну Хан Ри Ён.

— Узнал, когда посмотрел прямой эфир.

Но он не выглядел удивлённым. Всё это время, пока мы были на съёмках в провинции, я ни разу не видел, чтобы он обсуждал прямой эфир с управляющим. Наоборот, он был занят тем, что проводил встречи с участниками съёмочной группы, поскольку, по его словам, они не провели должного собеседования. Я как раз начинал подозревать, что они с управляющим заранее знали о Хан Ри Ён.

— Тогда что же вы знали?

Босс повернулся ко мне. В тёмном салоне машины, всего на мгновение, я забыл, на кого смотрю. Его внезапно сузившиеся глаза были леденящими.

— Зачем тебе знать, что у меня в голове?

— Хочу быть в курсе.

Ответ вырвался сам собой, но это была правда, которую я неосознанно выдал. К счастью, выражение его лица смягчилось.

— А я не хочу тебя впутывать.

— ...

— Ты сейчас мысленно меня обзывал?

— Мне тогда вслух сказать?

Мы на мгновение застыли в напряжённом взгляде друг на друга. Спустя некоторое время босс первым уступил:

— Только про себя.

Да, — ответил я покорно, но тут раздался стук в стекло. Двое мужчин в костюмах, ждавшие снаружи, не выдержали и постучали по окну. Босс спросил:

— Пойдёшь?

К Хан Ри Ён? Если пойти, можно было бы увидеть кое-что интересное. Наверняка она бы допытывалась, где Юн Джей, умоляла бы уговорить его встретиться, и всё в таком духе.

— Вы ведь Ли Тхэмин? Пройдёмте с нами...

— Не пойду. Передайте госпоже Хан Ри Ён, что уже поздно, так что пусть помоет ноги и ложится спать.

Похоже, её и правда прислали. Оставив остолбеневших мужчин позади, мы с боссом бок о бок вошли в дом. Проходя через сад, он спросил меня:

— Почему не пошёл?

— Чтобы помыть ноги и лечь спать.

Было темно, но я заметил, как дрогнули его губы.

Пропущенных звонков — семнадцать. Раз уж дошло до восемнадцатого, наверное, стоит ответить. Я взглянул на часы — уже девять. Я приехал на рассвете, сегодня никаких планов, только отдых. Тяжёлая неделя. Сложным в этих съёмках был не столько суровый быт независимого кино, сколько режиссёр, полный энтузиазма. Я столько раз катался по склонам, что всё тело было в синяках. От непрекращающегося телефонного звонка я открыл глаза, и каждая мышца закричала от боли.

— Алло...

— [Хён!!!!!!!]

Ах, как же громко. Я отодвинул телефон от уха.

— [Хён, вы вообще где? Всё ещё в Канвондо? Когда вернётесь в Сеул? У нас тут переполох, почему вы не приезжаете?]

От его голоса у меня загудело в голове.

— Эй, тише ты.

— [Здесь ещё громче! У нас сейчас у офиса толпа репортёров — настоящий переполох! Никто не знает, где твой новый кабинет, так что все журналисты привёрлись сюда и торчат здесь.]

Мне было любопытно другое, а не то, зачем они пришли и почему устроили скандал.

— Ты же знаешь. Почему им не сказал?

— [А? Можно было сказать? Я просто подумал, раз они сами не нашли, значит, это тайна... Ну, точнее, Чо Хён сказал не разбалтывать.]

Ну конечно.

— Не говори.

Если журналисты набегут в местный торговый центр, будут одни проблемы.

— [Хорошо, не скажу. Если честно, мне просто угарать смешно, когда вижу, как эти репортёры толпятся у «Дрима» и ищут тебя. Ты бы видел лица тех, кто раньше насмехался над тобой и директором Юном, когда вас выгнали, — они просто киснут! И ещё тут странные слухи ходят. По поводу фильма «Мэш»...]

— Если нет дела — отключаюсь.

— [Хён, подожди! А тебе не интересно, почему журналисты сбежались?]

Обязательно должно быть интересно? Как только я это сказал, Хансу принялся читать мне нотации — что я всегда такой безучастный, не проявляю профессионализма и так далее.

— [Со стороны Чэ До Сана вышла статья, где говорилось, что у него было много проблем во время съёмок. Тогда продюсер Син вчера ночью выложил пятиминутный тизер, и это просто бомба!]

По словам Хансу, сначала появился тот же трейлер, что был перед первым выпуском. А за ним — неотредактированные, настоящие кадры.

«С одной дубиной я выиграю».

-Продолжение следует-

День защиты детей на третий день обучения в младших классах средней школы

2026-07-21T21:35:32.594Z

Главы: 145, 146, 147, 148, 149

Глава 145 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (5)

Се Цзяхуа захлопнул дверцу, обошёл машину и сел за руль. Он уже потянулся к зажиганию, но рука замерла на ключе — он мельком глянул вправо.

Лу Гуанмин сидел, откинув голову на подголовник, лицо всё ещё бледное, но уголки губ чуть дрогнули в привычной полуулыбке. Рубашка, когда-то белая, превратилась в грязно-бурую тряпку, галстук Се Цзяхуа он всё ещё прижимал ко лбу, и сквозь ткань проступала свежая кровь.

— Включай кондиционер, — сказал он вдруг хрипловато. — У меня воняет от тебя, как от помойки.

— Сам ты помойка, — буркнул Се, но кондиционер включил.

Он тронулся с места и через пару минут тихо спросил, глядя на дорогу:

— Ты хоть понимаешь, что тебя за это могут из ICAC выгнать? Шантаж полицейского, провокация свидетеля, манипуляция материалами расследования…

— Ах ты ж, — Лу Гуанмин усмехнулся одними губами, не открывая глаз, — Се Сир, какой ты осведомлённый. Неужели проверил меня?

— Ты нарочно подставил Ван Сира, чтобы через него вытянуть личность моего агента. Связался с женой главаря Ся Люи… — голос Се стал жёстче. — А знаешь, что если твоё начальство узнает, тебя не просто уволят — засудят за разглашение гостайны и сговор с криминалом? Думаешь, это шутки?

Лу Гуанмин приоткрыл один глаз и скосил взгляд на профиль водителя:

— Ой, Се Сир беспокоится обо мне? Как трогательно.

— Не переводи тему. Я спрашиваю: ты отдаёшь себе отчёт, что переступил черту?

Повисла пауза. Машина мягко катилась по ночным улицам, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт — видимо, недавно прошёл дождь.

— Отдаю, — неожиданно просто ответил Лу Гуанмин. — Но ты знаешь, Се Сир, если бы я не переступал черту, я бы давно сдох в какой-нибудь канаве. А так… — он чуть повернул голову к окну, — я хотя бы иногда вижу, как ты краснеешь, когда злишься.

Се Цзяхуа резко нажал на тормоз. Машина вильнула и остановилась у обочины. Он повернулся к своему пассажиру, и в глазах его смешались злость, усталость и что-то ещё, чему он сам не мог дать названия.

— Ты… — начал он, но снова не нашёл слов.

— Я знаю, — перебил его Лу Гуанмин, наконец убрав руку с раны — кровь почти остановилась. — Я — гад, подлец, манипулятор. Пользуйся этими словами, не стесняйся. Только вот что я тебе скажу, Се Сир…

Он посмотрел ему прямо в глаза и впервые улыбнулся не с издёвкой, а как-то по-настоящему — устало и почти нежно.

— ...лучше бы ты меня не подвозил. Потому что теперь я точно знать буду, где ты живёшь.

Дверь захлопнулась, ключ повернулся — Се Цзяхуа запер его в машине, а сам простоял снаружи около пяти минут, прежде чем сесть за руль. Лу Гуанмин, не сумев открыть дверь, так и сидел на пассажирском сиденье, скорчившись от боли и промокая раны. Увидев, что тот вернулся, он тут же натянул на лицо привычную хулиганскую ухмылку:

— Се Сир, мне правда некогда ехать в участок. Завтра с утра совещание, я хочу поскорее домой и спать. Сделай милость, отпусти меня.

— Где ты живёшь?

— А?

— Я отвезу тебя домой.

— А?

…

Огни фонарей и неоновые вывески проплывали за окном одна за другой; машина постепенно отъезжала от центра, углубляясь в унылые, заброшенные улочки. Лу Гуанмин опустил стекло, но запах гнили и мусора в салоне всё равно не выветривался — он сам был перепачкан с ног до головы, на плече висели остатки разбитого яйца с кусочками скорлупы. Он искоса глянул на Се Цзяхуа — тот сидел с непроницаемым лицом, словно ничего не чувствовал, и спокойно вёл машину.

—Се Сир…

— Я не хочу тебя слушать. Заткнись, — отрезал Се.

Лу Гуанмин отвернулся к окну и в темноте ночи моргнул. Он знал, что Се Цзяхуа ненавидит его даже сильнее, чем тухлые яйца, — и всё равно, увидев, что он попал в беду, заставил себя перетерпеть и отвращение, и зловоние, чтобы довезти его до дома.

Он откинулся на сиденье, глядя в непроглядный мрак за окном, и моргнул снова. Подумал: вот почему брат Цзяци так любил этого человека.

Сначала Лу Гуанмин испытывал к Се Цзяхуа лишь ревность и подозрение, потом — желание подшутить и любопытство. После той безумной ночи, когда он убедился в том, насколько искренни чувства Се Цзяхуа к брату Цзяци, в нём примешалась ещё одна странная, неясная эмоция, которую он сам не мог определить.

Перед сном, иногда, он думал о Се Цзяхуа. В этом холодном, тёмном мире, если бы рядом спал такой человек — может быть, стало бы чуточку теплее?

…

— Вставай! — рявкнул Се Цзяхуа, пытаясь сбросить его с себя, но, наткнувшись на окровавленное плечо и глухой стон, замер. — Ты… идиот, у тебя ж рёбра треснули, ты что творишь?!

— А что мне остаётся? — Лу Гуанмин навалился на него, спрятав лицо у него в плече, так что голос звучал глухо. — Ты никогда не останешься, если я не сделаю что-то такое…

Се Цзяхуа замер. Тёплое тело на нём было жёстким от грязи и крови, пахло потом, мусором и ещё какой-то сладковатой горечью — он с трудом подавил желание оттолкнуть его.

— Ты пьян, — сказал он наконец, стараясь говорить ровно. — Или у тебя температура.

— Может быть, и то и другое, — слабо усмехнулся тот в его плечо. — Ты поэтому не уходишь?

— Я поэтому остался, чтобы обработать тебе раны, идиот. А ты… — он сжал зубы, — ты из всего делаешь грязь.

Лу Гуанмин на мгновение поднял голову и посмотрел на него сверху вниз — в тусклом свете единственной лампы его лицо казалось бледным, почти больным, но глаза улыбались той самой знакомой лисьей улыбкой.

— Се Сир, — тихо сказал он, — а ты знаешь, что я сейчас чувствую?

— Отвращение и боль?

— Нет. — Он чуть склонил голову набок, словно раздумывая, стоит ли говорить. — Я чувствую себя почти… счастливым.

Се Цзяхуа резко дёрнулся, сел, скинув его с себя, и, придерживая за плечи, усадил на кровати. Его лицо было багровым, хоть он и пытался сохранить невозмутимость.

— Сиди здесь, — сказал он сквозь зубы, поднимаясь с кровати и оглядывая комнату в поисках аптечки. — Где у тебя аптечка?

Лу Гуанмин тихо рассмеялся, но в смехе не было обычной колкости — скорее усталая благодарность.

— В ванной, под раковиной. Только не ищи там ничего, кроме бинтов.

Се Цзяхуа, не оборачиваясь, шагнул к двери в ванную, но на пороге остановился и, не поворачивая головы, спросил:

— Ты почему раньше не сказал, что из детдома?

Лу Гуанмин замолчал. Темнота за окном шумела ночным городом, и где-то вдалеке послышался одинокий гудок.

Се Цзяхуа сидел на переднем сиденье оперативной машины, сжимая в руке планшет, но не видя ни единой буквы. Голос подчинённых долетал до него будто из-под воды, и он с трудом подавил желание рявкнуть на весь салон, чтобы все заткнулись. Особенно когда услышал про «мешок».

— Заткнитесь все, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, как у человека, который не спал всю ночь. — Если вам так хочется пошуметь, выходите и бегайте за преступником пешком.

В машине мигом воцарилась тишина. Молодой полицейский, тот самый, что вчера спрашивал про сплетни, осторожно кашлянул:

— Ах, начальник, мы просто волнуемся за вас. Вы сегодня какой-то… тёмный.

— Я всегда тёмный, — буркнул Се, даже не повернув головы. — Следи за дорогой.

Машина свернула в переулок, и вскоре замаячила цель — заброшенный склад на окраине. Се Цзяхуа выдохнул, отложил планшет и на мгновение зажмурился. Перед глазами всё ещё стояла картина: голая, в синяках, фигура в тусклом свете лампы, смеющаяся ему вслед с окровавленным лицом.

— Чёртов псих, — прошептал он одними губами, потом взял рацию и отрывисто бросил: — Всем по местам. Через три минуты входим.

…

Операция прошла успешно. Преступника взяли с поличным, без потерь, и к полудню Се Цзяхуа уже сидел у себя в кабинете, заполняя рапорт. В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл тот же молодой полицейский — с чашкой кофе в руках и неловкой улыбкой на лице.

— Начальник, я тут это… — он поставил чашку на край стола, — вчера я не подумавши ляпнул. Про того Лу… Ну, чего он там про вас болтает — это всё бред, ясно. Я просто хотел сказать…

Се поднял на него тяжёлый взгляд.

— Ты пришёл обсуждать мою личную жизнь или у тебя есть реальное дело?

— Ну… — полицейский запнулся, но всё же продолжил: — Я просто хочу сказать, что, если тот Лу Гуанмин к вам пристаёт, мы его… ну, мы ему покажем, где раки зимуют, если что.

Се Цзяхуа на мгновение замер, потом медленно откинулся на спинку стула и с каким-то странным выражением посмотрел на подчинённого.

— Ты ещё вчера говорил, что он лжец и подлец.

— Так и есть! — горячо закивал тот. — Но если он вас достаёт, так это уже наше дело!

Се закрыл глаза и, помолчав, тихо сказал:

— Не трогайте его. Он уже вчера получил своё. Идите работайте.

Полицейский, чуть поколебавшись, вышел. Се Цзяхуа остался один. Он взял чашку с кофе, но так и не отпил — поставил обратно, уставился в стену и долго сидел неподвижно, пока в голове крутились обрывки ночных событий и одно короткое слово из письма, которое он увидел в коробке: «детдом».

Се Цзяхуа стоял у открытой двери машины, глядя, как Бэтмены рассаживаются по своим автомобилям. Только когда последняя дверь хлопнула, он поднял руку и мельком осмотрел пакет с носовым платком, прежде чем спрятать его во внутренний карман куртки.

Вечером, уже сидя в своём кабинете, он разложил на столе несколько фотографий, сделанных скрытой камерой на месте операции. На каждой из них Бэтмен — тот самый «А Хуан» — попадал в кадр с разных ракурсов: вот он поднимается по склону, вот разговаривает с напарником, вот поправляет экипировку. Но ни на одном снимке не было видно того, что видел Се своими глазами: как А Хуан незаметно отстал от группы в самом начале операции, как задержался у старого сарая, где позже были обнаружены следы второго тайника.

Се Цзяхуа откинулся на спинку стула и потёр переносицу. Усталость наваливалась, но где-то в груди закипал холодный гнев. Он достал телефон и набрал номер.

— Это Се. Проверьте Бэтмена из отдела. Полное досье — личные дела, выезды, связи, финансовые потоки. Быстро.

Он положил трубку и долго сидел неподвижно. За окном сгущались сумерки, и где-то вдалеке снова прозвучал тот же одинокий гудок, что и прошлой ночью.

Мысли на мгновение переключились. Грязная комната, бледное лицо, пустые стены. «Из детдома». Се тряхнул головой, прогоняя лишнее, и снова сосредоточился на фотографиях. Он знал: в его работе нет места сантиментам. Но что-то всё равно цепляло — может быть, усталость, может быть, ещё что-то, чему он пока не мог найти объяснения.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул дежурный:

— Се Сир, вам посылка. Только что принесли, без обратного адреса.

Он протянул конверт. Се Цзяхуа взял его, повертел в руках и аккуратно вскрыл. Внутри лежал листок бумаги с одним единственным словом, написанным знакомым размашистым почерком:

«Спасибо».

Глава 146 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (6)

Лу Гуанмин с головой ушёл в горы документации, сваленной в несколько картонных коробок, нахмурив брови, вспотевший, лихорадочно рылся в бумагах, бормоча что-то себе под нос. Один из коллег по группе, не выдержав этого шуршания, подошёл с чашкой кофе и спросил: «Санни, помочь?»

— Что, хочешь присвоить мою заслугу? — не поднимая головы, спросил Лу Гуанмин.

Коллега, сдержав желание выплеснуть ему кофе в лицо, развернулся и ушёл. Другой коллега тихо заметил: — Не обращай внимания, ты же знаешь его характер.

— Весь офис ходит тихо-мирно, а он один как бешеный пёс! — громко сказал коллега с чашкой кофе.

Лу Гуанмин выпрямился из-за горы бумаг, щёлкнул пальцем по тонкому листку в руке, прищурился и улыбнулся:

— Бешеный пёс мышей ловит, а ты — нет. У тебя есть свободное время попивать кофе да соблюдать мир и покой — лучше бы вышел да пару дел раскрыл.

Он развернулся и направился в кабинет их начальника, сэра Сюя:

— Сэр Сюй! Я нашёл!

Коллега за его спиной побелел от злости, губы дрожали:

— Ты…

— Ладно, ладно, — вмешался другой, — в расследованиях он самый без башенный, к тому же младший, сэр Сюй его балует, не связывайся с ним.

…

Лу Гуанмин вышел из кабинета сэра Сюя и снова нырнул в бумажную гору — работал с утра до вечера, даже не пообедал. Когда его только перевели в оперативную группу, коллеги поначалу заказывали еду и на него, но он не только не благодарил, но и не притрагивался, а денег, само собой, не сдавал. Со временем никто больше не проявлял к нему доброты. Лу Гуанмину было всё равно: он трудился до трёх-четырёх часов дня, пока не достал из рюкзака сухой хлеб и не принялся жевать его, продолжая сверять данные.

На столе зазвонил мобильник — «кирпич». Он скривился, глянул на экран, и в глазах внезапно вспыхнул огонёк!

— Хе-хе, — довольно усмехнулся он, схватил трубку, ещё раз внимательно всмотрелся — точно, звонит Се Цзяхуа.

Да это ж цветок на железном дереве!

Он радостно нажал кнопку ответа:

— BB, соскучилась? *[Примечание: BB — от «Baby», ласковое обращение на гонконгский манер, произносится примерно как «би-би».]*

На том конце — молчание. Три секунды спустя Се Цзяхуа просто сбросил звонок.

Лу Гуанмин окинул взглядом навостривших уши сослуживцев, поднялся, отошёл в тихий угол и принялся настойчиво перезванивать. На третий раз трубку наконец взяли. Мужчина должен уметь уступать — он поспешно признал ошибку:

— Сэр Се, я не подумал, простите. Я не знал, что вы такой стеснительный. По какому делу звонили?

Се Цзяхуа сдержался, с трудом подавил гнев и ответил:

— После работы сегодня зайди в полицейский участок.

— А? Вы меня арестовать хотите? Из-за того, что я предложил стать любовниками?

— Лу Гуанмин! Хватит болтать! Придёшь или нет?!

— Приду, приду, ну не надо так сердиться…

— Бип-бип-бип…

Как только Се Цзяхуа услышал, что тот согласился прийти, он сразу же повесил трубку. Лу Гуанмин так и не понял, зачем тот его звал, но, всё равно радостный, вернулся в офис — в конце концов, Се Цзяхуа не стал бы его обманывать и продавать, а сам тон собеседника показался ему просто ужасно милым.

По привычке он уселся на корточки на стуле, задрав задницу, и молниеносно доделал всю работу за вторую половину дня. Как только рабочий день закончился, он вприпрыжку помчался в полицейский участок. Се Цзяхуа отправил к воротам своего подчинённого, чтобы встретить его, и тот с порога провёл Лу Гуанмина прямиком… в допросную?

Подчинённый велел ему подождать, сказал, что шеф скоро подойдёт, и вышел. Лу Гуанмин в недоумении уселся на стул для задержанных — единственный стул в комнате — и повернул голову к большому зеркалу на стене.

Это что, его собираются допрашивать? А Се Цзяхуа стоит за зеркалом? При этой мысли он ухмыльнулся в своё отражение, стараясь придать лицу как можно более дьявольское выражение.

Дверь распахнулась — вошёл Се Цзяхуа и застал Лу Гуанмина в обнимку с зеркалом: тот кокетливо приглаживал себе ресницы.

— … — Се Цзяхуа сдержался, стиснув зубы. — За зеркалом никого нет.

Лу Гуанмин обернулся и хлопнул глазами:

— А? Жалко. А я думал, ты там.

— Это полицейский участок, будьте любезны вести себя прилично, — мрачно произнёс Се Цзяхуа. — Садись.

Лу Гуанмин послушно опустился обратно на стул для арестантов. И тут за спиной Се Цзяхуа вереницей вошли здоровенные мужики — все как на подбор, крепкие, в строгой полицейской форме, окружили допросный стул, точно горные громады, лица суровые и важные, на каждом написано: «Чистосердечное признание облегчает вину, запирательство — отягчает».

Лу Гуанмин от испуга захлопал ресницами: что это такое? Пытка с пристрастием? И на автомате выдал:

— Без адвоката я ничего не скажу…

— Внимание! — рявкнул Се Цзяхуа.

Мужики выпрямились, грудью вперёд, и замерли по стойке смирно.

— Извиняться!

И великаны, согнувшись под сорок пять градусов, гаркнули в один голос:

— Сэр Лу! Извините! Мы очень извините!

— А? — только и выдохнул сэр Лу.

Великаны отгремели своё и тут же сникли, жалко потупились и уставились кто в пол, кто в носки собственных ботинок.

— Это те, кто тебя тогда избил, — пояснил Се Цзяхуа. — Я собрал их ДНК, сравнил с кровью на кирпиче — подтвердилось, что они. А вы слушайте, — обратился он к полицейским. — Я связался с руководством ICAC, подтвердили, что сэр Ван действительно брал взятки и покрывал нарушения, сейчас он официально под арестом, на следующей неделе будет возбуждено уголовное дело. Действия сэра Лу по сбору доказательств полностью законны, улик достаточно, и сэр Ван не оговорён. Вы же, избив сотрудника ICAC при исполнении, прекрасно знаете, по какой статье закона и какому полицейскому уставу ответите! Спрашивайте у сэра Лу, что вам делать!

Главный из них, по прозвищу Ахуан, понуро взмолился:

— Сэр Лу, сэр Ван обычно ко всем хорошо относился, мы не знали, что он брал взятки, потому и не так поняли, и на вас набросились. Мы правда осознали свою ошибку. Ребятам уже не двадцать лет, у всех семьи, все мы любим свою работу, умоляем, простите нас.

Лу Гуанмин хлопнул глазами, ошарашенный. Чтобы полицейские извинялись перед сотрудником ICAC — такого за его недолгую карьеру ещё не случалось. Помедлив, он снова расплылся в улыбке:

— Да что вы, ребята? Я же и не придавал этому значения. К тому же вы меня тогда тоже нехило огрёб ли, правда?

При этих словах здоровяки позеленели — ещё бы! Сэр Лу бил исключительно по морде, кирпичом норовил заехать прямо в голову. В ту ночь у каждого на лице красовались такие фингалы, что сразу было видно — дрались, недаром сэр Се обо всём прознал.

— Ладно-ладно, принимаю ваши извинения, — миролюбиво сказал Лу Гуанмин. — Полиция и ICAC — одна семья, мы ж свои, чего церемониться. В следующий раз, когда приду кого-то брать, заранее приклею все улики на вашу доску объявлений, чтобы никто меня больше не недоразумение.

Мужики позеленели ещё пуще, но, к счастью, сэр Се выручил их — и они гуськом, пристыженные, выскользнули из комнаты. Се Цзяхуа закрыл дверь, скрестил руки на груди и сокрушённо вздохнул:

— Они искренне извинились, зачем ты ещё язвил?

— Это меня били, — улыбнулся Лу Гуанмин. — За нападение на сотрудника ICAC — в лучшем случае увольнение из полиции, в худшем — тюрьма. Сэр Се умно поступил, притащил их с повинной — хотел их защитить, верно? Думаешь, я злопамятный?

Се Цзяхуа снова вздохнул:

— Если бы ты был злопамятный, ты бы в ту ночь настоял на моём вмешательстве. Ты снимаешь такую дыру, после ранения пожалел денег на больницу — потому что все деньги откладываешь в приют, ведь так? Я проверил: ты спонсируешь трёх детей из приюта, оплачиваешь им учёбу в университете, и ещё купил приюту дорогущий рояль…

— Стоп-стоп-стоп, — Лу Гуанмин поспешно зажал уши ладонями. — Даже если сэр Се меня так хвалит, это не значит, что я не буду мстить вашим. Пусть все в вашем участке ходят настороже — не ровен час, следующим за взятки возьмут вас. Ваш любимый начальник, заместитель комиссара Лю, до сих пор сидит у нас.

— … — Се Цзяхуа тоже побелел и побагровел, сдержался с трудом и наконец выдавил: — Ты же на самом деле не такой плохой, зачем же нарочно ведёшь себя так, чтобы все от тебя шарахались? Ты что, боишься, что кто-то отнесётся к тебе по-хорошему?

Лу Гуанмин поднялся со стула для задержанных:

— Как скажете. Если у сэра Се больше нет дел, я пойду.

— Погоди. — Се Цзяхуа схватил его за запястье.

Лу Гуанмин глянул вниз:

— Что? Сэр Се передумал? Согласен быть любовником?

Се Цзяхуа тут же отдёрнул руку, но тут же понял, что среагировал слишком остро, и это выдаёт его с головой. Мрачно процедил:

— Я тебя из чёрного списка убрал, но ты не смей названивать мне круглые сутки. Если в следующий раз попадёшь в беду — не тащи всё на себе, ты… ты позвони мне.

Глава 147 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (7)

Лу Гуанмин два года осаждал Се Цзяхуа — то лестью, то обманом, то намёками, то откровенным нахальством, — пережил четыре пощёчины, две взбучки и бесчисленное количество разносов, но так и не смог пробить оборону сэра Се. А тут, сам того не ожидая, задействовал свою задницу — и добился невиданного успеха: услышал из уст Се Цзяхуа невероятное «позвони мне». У сэра Се язык острый, а сердце мягкое. В древние времена после такой ночи страстной любви старший сын рода Се непременно явился бы с мрачным лицом свататься к нему, «невинному цветку» по фамилии Лу, дабы «взять на себя ответственность».

А уж Лу Гуанмин-то умел пользоваться любой удачей — дай палец, всю руку откусит. Раз сэр Се сказал «позвони», он честно звонил ему три раза в неделю. В воскресенье вечером, когда Се Цзяхуа в третий раз за неделю вытаскивал его из мусорной кучи глубокой ночью, он наконец не выдержал и взорвался:

— Ты до того противный, что просто невыносим?! Какого чёрта тебя лупцуют каждый божий день?!

— Раньше столько не было, просто последнее время не везёт, — захлопал ресницами Лу Гуанмин. У него была повреждена лодыжка, и он передвигался, прихрамывая, прыгая на одной ноге. Се Цзяхуа поддерживал его, помогая добраться до машины, и на ходу спросил:

— Что за дело ты сейчас расследуешь? Кого успел обидеть?

— Тайна следствия, — хитро прищурился Лу Гуанмин. — Если сэр Се так обо мне беспокоится, одолжите мне своего осведомителя.

— Пошёл вон!

…

Се Цзяхуа силком отвёз Лу Гуанмина в больницу перевязать ногу. Врач замотал ему ступню так, что она стала похожа на рисовый клёцки. На эту клецку нацепили шлёпанцу, и Лу Гуанмин, словно белка, запрыгал в машину Се Цзяхуа. Автомобиль выехал из больницы, проехал мимо здания ICAC и направился в сторону шумного центра.

— Эй, вы не туда едете, это не в мою сторону.

— Как ты с такой ногой собираешься домой? Как по лестнице подниматься? А если на тебя снова нападут?

Лу Гуанмин растерянно моргнул:

— А куда мы тогда едем?

— Ко мне, — раздражённо бросил Се Цзяхуа.

Лу Гуанмин опешил, а потом расплылся в улыбке:

— А сэр Се у нас добрый.

Се Цзяхуа заранее скрипнул зубами и почувствовал головную боль — перед глазами всё ещё стояла сцена из больницы, где Лу Гуанмин вёл себя как избалованный господин: фрукты ему режь кубиками, чай подогрей ровно до семидесяти градусов, для обтирания подавай мягкое полотенце, а лицо мой только специальным мылом для геев марки «XX». Он прекрасно понимал, что сам впутал себя в огромные хлопоты, и морально приготовился к самому тяжёлому.

Но, вопреки ожиданиям, оказавшись у него дома, Лу Гуанмин совершенно преобразился. Постояв на пороге, он лишь тихо, с восхищением выдохнул:

— Ого, а у вас тут просторно.

И смирно забился в угол дивана, сложил руки на коленях, обеими ладонями обхватил кружку, попивал горячую воду и смотрел в одну точку — глаза вниз, мысли в себя — словно давая обещание никоим образом не мешать хозяину.

Се Цзяхуа проводил его в ванную, помог вытереться. Лу Гуанмин спокойно сидел на краю ванны, аккуратно приподняв больную ногу, и позволял Се Цзяхуа тереть себя мочалкой — не сопротивлялся, не паясничал и даже не пытался под шумок придвинуться к его уху и горячо дохнуть.

Так, без происшествий, они закончили обтирание, и Се Цзяхуа помог Лу Гуанмину добраться до кровати. Тот даже для приличия попытался отказаться, сказав, что он гость и должен спать на диване, но не успел договорить — как Се Цзяхуа без лишних слов засунул его под одеяло.

Лу Гуанмин двумя лапками ухватился за край одеяла, высунув из-под него раскрасневшееся от пара лицо, и прошептал:

— Я никогда не спал на такой удобной большой кровати, меня никогда так не баловали. Ты такой хороший, спасибо.

У Се Цзяхуа свело челюсть от этой слащавости, он с каменным лицом хмыкнул в ответ — «угу» — и выключил свет.

Весь в лёгком поту от усталости, он тихо притворил дверь спальни и отправился в ванную умываться. Под душем он яростно тёр себе руки, покрытые мурашками, — всё из-за этого противного «какой ты хороший, спасибо», которым его только что наградил Лу Гуанмин. Тот и так был молод, а вдобавок имел смазливое кукольное личико, и его притворно-милый тон действовал на нервы похлеще любого кошмара.

Стоп… притворно-милый?

Се Цзяхуа насторожился, мокрый выскочил из-под воды, босиком, бесшумно прошлёпал в гостиную — и увидел: дверь спальни открыта, дверь кабинета тоже открыта, а Лу Гуанмин, задрав задницу и вытянув больную ногу, сидит в весьма извращённой позе на стуле в его кабинете и прямо сейчас изучает пароль на его компьютере.

— ЛУ — ГУАН — МИН —!!

— Не бей, не бей, у меня нога болит, нога болит, и попа болит, не забывай, что это ты виноват…

— А ну пошёл вон —!!

— Как я с такой ногой отсюда уйду? Как по лестнице спускаться? А если на меня снова нападут?

…

Се Цзяхуа ссорился с Лу Гуанмином три раза в день: утром, вечером и ещё один раунд, когда среди ночи вставал по нужде и натыкался на него. Днём в участке он выслушивал отговорки бандитов, вечером ездил забирать Лу Гуанмина из ICAC, а дома его ждала очередная порция нахальных выходок. Он поставил на дверь кабинета два дополнительных замка — но Лу Гуанмин умудрялся взламывать их, отжимал отмычкой. Переспорить невозможно, ударить — рука не поднимается. Словно подобрал на помойке злую и паршивую раненую кошку: она и жрёт его, и спит на его постели, и каждый день метит все углы в доме, а как только схватишь её за шкирку, чтобы отшлёпать, — она напоминает тебе о законе о защите животных.

— Я же о тебе так забочусь, я даже трусы твои каждый день стираю в благодарность — я как та девушка-улитка из древней легенды, — с непоколебимой уверенностью и самолюбованием заявлял Лу Гуанмин.

— Не смей трогать мои трусы!!!

— Полиция и ICAC — одна семья. Твоё — моё, моё — моё, и всё ради расследований. Сэр Се, поделитесь-ка своими осведомителями или наводками, а?

— Даже не надейся!!!

— Смотрите, мы живём в одной комнате, едим за одним столом, по ночам вместе работаем — какая же у нас слаженность! Может, тогда и спать будем в одной постели, чтобы статус любовников наконец стал реальностью?

— Заткнись!!!

…

Обеденное время в полицейском участке — все наскоро жуют сэндвичи прямо на рабочих местах. В кабинете сэра Се пусто.

— Где наш начальник? Я принёс ему бургер, — оглядывается один из подчинённых.

— В тренажёрке, — отвечает другой. — Он сейчас занялся фитнесом, бургеры не ест, лучше сбегай, поменяй ему на салат с куриной грудкой.

— В последние дни он как свободная минутка — сразу туда, «хи-хи-ха-ха!», вид у него очень… зажатый. Эй, Бой, у тебя вон сколько красивых двоюродных сестёр, почему бы не познакомить с начальником?

— Ой, вы только на вид думаете, что он худой, а под рукавами — сплошные стальные мышцы. На днях в зале разнёс две груши в клочья! Как он рубашку снимет — все мускулы наружу, ну какую девушку такое не испугает?

— Но он правда выглядит очень… зажатым, прям жалко. Слушайте, может, кто-то из наших юных коллег согласится пожертвовать собой и стать ему женой? Посмотрите, какой же он красавчик!

— Красавчик-то красавчик, — отвечают девушки из соседнего отдела, — но и зверь-то зверь. Держать его в офисе для красоты — и то хватит.

Се Цзяхуа, великий закоренелый холостяк, понятия не имеет о всеобщей молве о нём и продолжает в поте лица колотить боксёрскую грушу в тренировочном зале.

После обеда он по привычке поехал забирать Лу Гуанмина с работы. Приехал чуть раньше обычного и увидел, как Лу Гуанмин вместе с несколькими коллегами выходит из машины ICAC. Малыш Лу, обогнав всех, бросился догонять начальника с документами — нёсся так, что ветер в ушах свистел, ноги мелькали.

«…»

Лу Гуанмин сдал бумаги, случайно скользнул взглядом по машине Се Цзяхуа — и тут же его нога «захромала». Он быстро растолкал коллег, загородивших проход, и вприпрыжку подбежал к машине:

— Сэр Се! А вы сегодня рано!

— Нога у тебя прошла? — мрачно спросил Се Цзяхуа.

— Ну как же?! — театрально вздохнул Лу Гуанмин. — Разве вы не видите — она всё ещё в бинтах? Вчера же вы меня на перевязку водили!

«…»

Се Цзяхуа нахмурился, погрузившись в раздумья: чем больше он вспоминал вчерашний визит к врачу, тем больше ему казалось, что Лу Гуанмин и доктор переглядывались как-то подозрительно. Пока он хмуро размышлял, Лу Гуанмин уже нагло открыл дверцу и плюхнулся на сиденье:

— Поехали! На ужин закажем жареного гуся, а?

«…»

Се Цзяхуа и правда позвонил и заказал жареного гуся.

Они оба не умели и не имели времени готовить, и за эти две недели, когда изредка ели дома, всё ограничивалось доставкой. Се Цзяхуа был суров с Лу Гуанмином, но в еде ему не отказывал — заказывал то, что тот попросит. Лу Гуанмин, ничуть не стесняясь, сидел на его шее и даже не заикался о деньгах.

Мало того, что не платил, — сытая жизнь ещё и будила в нём похоть. Съев гуся, он поплёлся за Се Цзяхуа в кабинет, уселся прямо на его письменный стол и принялся, как обычно, приставать с нежностями:

— Сэр Се, сколько бы вы обо мне ни заботились, я всё равно останусь вашим должником. Давайте я один раз вас «отодра́ю», и мы квиты. А если процесс доставит удовольствие, можно будет сделать это на постоянной основе — удобно ведь.

Се Цзяхуа, сохраняя каменное выражение лица, читал английское пособие по криминальной психологии. Он всё больше убеждался, что этот тип по фамилии Лу из-за нехватки любви в детстве проявляет антисоциальные наклонности и пограничное расстройство личности — лицемерный и извращённый субъект, которого давно пора упечь в психушку.

— Ну и зануда же ты, — не унимался Лу Гуанмин. — Жизнь коротка, надо ловить кайф. Даже если тебе не до кайфа, надо же хоть физиологические потребности удовлетворять. Прикинь сам, сколько лет у тебя не было совокупление? Я говорю про половой акт между двумя людьми, а не про «ты и твоя рука».

Болтая, он украдкой потянулся к ящику письменного стола, но Се Цзяхуа одним шлепком отбил его руку.

Тогда Лу Гуанмин переключился на самого Се Цзяхуа и начал шарить по нему:

— Посмотри, какую грудь накачал, а её никто не трогает — какое одиночество…

— Шлёп!

Се Цзяхуа отвесил ему ещё более крепкую оплеуху и наградил ледяным взглядом.

Лу Гуанмина такими взглядами резали уже сотни раз — ему хоть бы хны, он с улыбкой снова потянулся к нему. Но тут в гостиной зазвонил мобильник — «кирпич». Се Цзяхуа отпихнул Лу Гуанмина и вышел к телефону.

Звонили коллеги из другого района. Тех, кто избил Лу Гуанмина и вывихнул ему лодыжку, видел свидетель, по описанию составили фоторобот и разослали ориентировку. Коллеги из соседнего района, разбирая другое дело об умышленном причинении вреда, опознали по фотороботу того же преступника и установили его личность.

— Задержали? — спросил Се Цзяхуа.

— Сейчас выезжаем на задержание. Но он сейчас в ночном клубе «XX» в Цзюньдуне — это ваш район. Попросили бы ваших ребят взять его под контроль, чтобы не смылся, если запахнет жареным.

— Хорошо. Я выезжаю сам.

Се Цзяхуа повесил трубку, переоделся, обулся. Лу Гуанмин радостно запрыгал за ним:

— Я тоже! Гляну, что за гнида.

— А нога у тебя разве «не прошла»? — покосился на него Се Цзяхуа.

Лу Гуанмин молниеносно сделал выбор между «нога болит» и «я тоже еду», тут же схватился за колено и повалился на стену:

— Ой, правда, что-то резко заболело…

— … — Се Цзяхуа мысленно выругался, хлопнул дверью и ушёл.

В два часа ночи Се Цзяхуа, уставший до полусмерти, вернулся домой — задержал преступника, провёл допрос. В спальне свет уже был выключен, Лу Гуанмин свернулся калачиком под одеялом и тихонько посапывал. Се Цзяхуа приоткрыл дверь, взглянул на него, даже раздеваться не стал — достал из шкафа плед, повалился на диван и тут же уснул.

На рассвете его разбудил какой-то шорох прямо над ним. Он нахмурился, приоткрыл глаза — и увидел, что Лу Гуанмин, накинув на плечи плед, сидит на нём верхом, а на лице у него сияет самая наглая и мерзкая улыбка.

Се Цзяхуа озадаченно поднял голову и обнаружил, что его руки прикованы наручниками к спинке дивана, а рубашка задрана вверх и болтается на запястьях.

— Неплохо вы грудные мышцы накачали, на ощупь — загляденье, — лукаво прищурился Лу Гуанмин. — В народе говорят: за всё в этой жизни приходится платить. Сэр Се, вы, человек проницательный, думали ли когда-нибудь, что настанет и такой час?

Глава 148 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (8)

— Не думал, — бесстрастно ответил Се Цзяхуа. С тех пор как он привёл Лу Гуанмина в свой дом, ему такое и в голову не приходило.

— И не приходило, — это естественно, он нисколько не боялся, что сам подложит дровишек в костёр или вскормит тигра в своём доме. Неужели этот мелкий засранец Лу сможет его одолеть?

Се Цзяхуа скрестил руки за головой и одним движением колена упёрся в задницу Лу Гуанмина, легко перевернул его и придавил к дивану, мощными бёдрами, словно железными обручами, сжав его поясницу. Лу Гуанмин в три секунды оказался внизу, попытался вырваться, но куда там — даже дёргаться бесполезно. Он всё ещё ухмылялся, не сдаваясь:

— Сэр Се, хороши ножки, хороши, — и потянулся погладить их.

Се Цзяхуа ослабил хватку ног. Лу Гуанмин, как змейка, выскользнул из-под него — о какой боли в ноге речь, в несколько прыжков он уже был у двери спальни и попытался захлопнуть её за собой. Се Цзяхуа рванул следом и с размаху пнул дверь ногой! — «Бам!»

— Эй-эй-эй! Дверь-то твоя собственная, если сломаешь — сам и платить будешь! — Лу Гуанмин уже зарылся в одеяло, но всё равно пытался сэкономить ему деньги.

Се Цзяхуа одним прыжком взлетел на кровать, вытащил Лу Гуанмина из-под одеяла, как кролика, и крепко прижал к постели. Он упёрся руками по обе стороны от головы Лу Гуанмина, цепочка наручников нависла у того над горлом, и хищно уставился на него.

— Я больше так не буду! Не буду! — засмеялся Лу Гуанмин, сдаваясь. Утренний свет струился из окна, зажигая в его глазах искорки. В изгибе бровей и глаз пряталась хитрая, дьявольская усмешка — внезапный шторм в суровой, унылой, полной самоотречения и самонаказания жизни Се Цзяхуа, похожей на путь аскета.

В глазах Се Цзяхуа потемнело, в их яростном, ледяном блеске против его воли промелькнула тень нежности. Лу Гуанмин воспользовался моментом, протянул руки и обвил его шею.

Слабый свет падал на одеяло тёмно-синего цвета, отражая бурные, вздымающиеся волны. Борьба, переплетения, пальцы ног, вцепившиеся в простыню, руки в испарине и слюне, звон наручников, сбивчивые стоны и вздохи. Ядовитая змея скользила в тени густого леса, беззвучно проникла в райский сад и поднесла святому Адаму роковое яблоко. Попробуй его, сказала змея, видишь, как оно сочится соком, попробуй меня, погладь мою гладкую чешую, испей моей холодной крови — это сладчайший яд на свете.

…

Будильник у кровати зазвонил через два часа. Се Цзяхуа сидел на краю кровати, закутавшись в одеяло, и держался за голову в глубочайшем раскаянии. Лу Гуанмин развалился на животе, беззастенчиво голый, и напевал песенку. Услышав звонок, который всё трезвонил, он лениво толкнул Се Цзяхуа ногой:

— Выключи уже.

Се Цзяхуа не шелохнулся, держась за голову. Лу Гуанмин хитро усмехнулся, поднял ногу и снова пнул его — не сильно, но с чувством. Капля жидкости от этого движения соскользнула на простыню. Се Цзяхуа с каменным лицом обернулся, посмотрел — и вдруг вскочил!

— Эй-эй, ты куда? У меня нога болит, задница болит, тише, тише…

Се Цзяхуа обтёр Лу Гуанмина, натянул на него одежду, потом вместе с вещами упаковал его и выкинул обратно в его собственную развалюху. Лу Гуанмин стоял посреди комнаты, уперев руки в бока, и громко возмущался:

— Сожрал и сбежал! Гнилая ты картофелина!

Великая картофелина умчалась, даже не оглянувшись — ссориться с ним было лень, да и переспорить невозможно. Нога-то у него уже давно зажила, и преступника, который его избил, уже поймали, так зачем же держать эту беду в доме! Утренняя нелепость — это он сам виноват, нарывался всеми способами, так что жалеть себя нечего! Отныне — раз и навсегда, и не видеться больше!

«Ага, не видеться! Хрен там! Погоди у меня!» — Лу Гуанмин, уперев руки в бока, злобно скрипнул зубами, глядя на захлопнутую дверь. Подумав, он нашёл реакцию Се Цзяхуа ужасно забавной, и, хихикая, пошлёпал враскорячку к кровати и плюхнулся на неё.

Задница горела и была распухшей от неустанной работы «сваебойной машины» — он скрючился на боку, оседлав одеяло и свернувшись клубком. Вспоминая, как Се Цзяхуа, нахмурившись, тяжело дышал над ним, Лу Гуанмин покраснел до ушей, довольно хмыкнул и сунул голову под подушку — да, инспектор Се, не зря был круглым отличником, на сей раз не поленился с прелюдией, и технику показал вполне приличную!

…

Лу Гуанмин взял отгул на полдня, проспал до полудня, наскоро зевнул и, прихрамывая, вышел на работу. На углу улицы по отражению в стекле припаркованной машины он заметил слежку. Кто-то крался за ним до работы, а вечером так же крался обратно. Перед сном Лу Гуанмин сунул под подушку пистолет, который предусмотрительно оформил днём, — осторожность не помешает, но страха он не чувствовал.

Из дел, которые он расследовал в последнее время, два были официальными, а всё остальное — его частные изыскания по старым делам, связанным с отцом Се Цзяхуа, Се Инцзе. Нынешний начальник Се Цзяхуа, сэр Лю, много лет назад был подчинённым Се Инцзе, а теперь возглавлял Отдел по особо тяжким преступлениям западного Коулуна. Лу Гуанмин подозревал, что в тёмных делах Се Инцзе сэр Лю тоже незримо помогал — просто не так нагло, как когда-то бывший главный детектив Хуа. То, что сэра Лю пригласили в ICAC «на чай», было делом рук самого Лу Гуанмина: он наткнулся на одно из нарушений сэра Лю, случившееся несколько лет назад, и отправил анонимное письмо начальству ICAC, те поручили проверку другим сотрудникам, а сам он разыгрывал перед Се Цзяхуа полную невиновность.

Он понимал, что копает всё глубже и уже задел больное место Се Инцзе — тот и его люди уже начали подозревать о существовании некоего таинственного сыщика, а два года назойливых приставаний к Се Цзяхуа явно привлекли к нему внимание старика Се. Что ж, тем лучше — он решил плыть по течению, да ещё и нарочно впутаться с Се Цзяхуа в «отношения любовников», чтобы слежка доложила наверх. Хех, это не только заставит старого Се Инцзе задохнуться от злости, но и заставит его колебаться: если он уберёт любовника сына, то Се Цзяхуа не успокоится, а если тот в запале начнёт расследование и выйдет на собственного отца — чем это кончится?

Лу Гуанмин неторопливо сеял отравленные семена в разных местах, терпеливо ожидая, пока они прорастут и пустят корни. Четвёртого февраля по григорианскому календарю, в день смерти Тан Цзяци, он задержался в ICAC допоздна, а затем пешком отправился к дому, где жил Се Цзяхуа. Он остановился внизу, поднял голову и увидел в окне квартиры Се Цзяхуа слабый огонёк — свет свечи, которая горела всю ночь напролёт.

Весенний ночной ветер всё ещё был прохладным. Лу Гуанмин запахнул воротник, слегка поёжился, прислонившись к фонарю. Достав из кармана старый носовой платок, когда-то пропитанный кровью с его лба, он опустил взгляд и провёл пальцами по складкам ткани, думая: даже если ты так же, как и я, день за днём, год за годом скорбишь о том человеке, но когда истина откроется, кого ты будешь ненавидеть — своего отца-виновника, самого себя, обманутого судьбой, или меня, использующего тебя для мести любыми средствами?

Если наступит тот день, когда правда восторжествует и пыль уляжется, — захочешь ли ты тогда подарить мне эту крошечную каплю тепла?

…

В один из мартовских вечеров Лу Гуанмин остался один в офисе ICAC, склонившись над бумагами. На столе зазвонил мобильник. Он взял трубку, и с того конца раздался осторожный, серьёзный голос:

— Сэр Лу? Это Хэ Чусань. Я хотел бы встретиться и поговорить с вами.

Хэ Чусань назначил ему встречу на кладбище, где покоились родители Лу Гуанмина. Тот догадался, что Хэ Чусань досконально изучил его биографию, но не ожидал, что тот сумеет разыскать даже ту старую фотографию, которая много лет считалась потерянной.

В тот вечер они проговорили очень и очень долго. Хэ Чусань рассказал ему о своих отношениях с Ся Люи и обо всей подоплёке дела, а Лу Гуанмин впервые в жизни снял маску и поведал о событиях тех лет. Хэ Чусань твёрдо сказал ему:

— Если вы хотите, чтобы Се Инцзе потерял репутацию и заплатил кровью за кровь, у меня есть другие способы.

Честно говоря, тогда Лу Гуанмин хоть и доверял Хэ Чусаню, но не очень верил в его слова. Хэ Чусань был человеком интересным — в некотором смысле не уступал по занимательности самому Се Цзяхуа, — но интересность не гарантирует успеха. Се Цзяхуа десять лет бился лбом о стену, но так и не докопался до правды о гибели Тан Цзяци; он сам тоже десять лет искал и не сумел добыть доказательств, чтобы предъявить их Се Цзяхуа.

Но он был готов рискнуть и попробовать вместе с Хэ Чусанем тот самый «другой способ». За столько лет он сделал всё, что мог, и ему захотелось увидеть, насколько высоким деревом может вырасти семя, брошенное Хэ Чусанем.

Как только Лу Гуанмин дал согласие, Хэ Чусань развернулся вовсю и обрисовал ему целый план мести — включающий в себя взрывы, убийства, захват власти, доведение до смертельной вражды, пытки и заточение, смертельную любовь…

— Подождите-ка, — прервал он этот грандиозный план. — Господин Хэ, вы случайно не сценарист на TVB?

— Господин Лу, раз уж мы теперь друзья, связанные одной судьбой, можете называть меня Асань.

— О, тогда называйте меня Амин. Асань, не слишком ли у вас сценарий перекручен?

— Есть немного. Амину не нравится?

— Ещё как нравится!! Как же я раньше с тобой не познакомился!!! У тебя в голове столько коварства, как же ты умудрился притворяться паинькой и охмурить Ся Люи?? Научи меня, а!!!

Глава 149 Бонусная глава 2: История Сяо Лу (9)

Вернувшись домой, Лу Гуанмин долго сидел, обнимая подушку и размышляя, и никак не мог понять, как это Хэ Чусань умудряется с таким невинно-чистым лицом произносить бесстыдные слова вроде: «Я не притворяюсь, я и правда такой послушный».

Будь на его месте кто-то другой — и попробуй он с такой же физиономией прийти к Се Цзяхуа и прикинуться паинькой, — его бы точно избили, скрутили, увезли в горы и закопали, и с тех пор никто бы его больше не видел.

Даже сейчас он уже много дней не видел Се Цзяхуа. Интересно, вспоминал ли его Се Цзяхуа.

Этот Се Сэр, праведный муж, чуждый плотских желаний, наверняка всё это время ни с кем не «чмокался». Интересно, когда он ночью дрочит, вспоминает ли он, как Лу Гуанмин парил над ним, сидя на «самолёте».

Вскоре настал час их новой встречи. В тот день, под вечер, личный помощник Хэ Чусаня Кевин позвонил ему и сообщил: «Действуй по плану». На следующее утро он сначала явился в ICAC[1] как обычно, а затем, под предлогом расследования, вышел, арендовал на чёрном рынке автомобиль анонимно и направился к вилле, где когда-то жил Хао Чэнцин.

По пути он попал в аварию — затор задержал его надолго. Он нервно поглядывал на часы, с трудом выбрался из пробки и свернул на горную дорогу. Время уже близилось к полудню, когда он, нажимая на газ, внезапно услышал оглушительный грохот!

Он резко нажал на тормоз и остановился у обочины. Земля всё ещё мелко дрожала, гул не умолкал. Он поспешно выскочил из машины, забрался на крышу и посмотрел в сторону далёкой горной виллы — от трёхэтажного особняка поднимался густой чёрный дым, а само здание было сровнено с землёй.

Он опоздал.

Он быстро спрыгнул, снова сел за руль и нажал на газ до упора, мчась вверх по горе. Объехал виллу с тыла по боковой дороге — у главного входа полицейские уже суетились, как в переполненном котле с кашей, носилки выносили раненых. Он наспех бросил взгляд сверху со склона и поспешил к задней части горы.

Остановив машину, он углубился в лес, нашёл отмеченное место, с усилием отодвинул тяжёлые искусственные кусты и камни, прикрывавшие тайный выход, а затем, приложив все силы, ломом вскрыл железный люк под ними. Включив фонарик, он полез в подземный ход и тут же почувствовал едкий запах гари от взрыва.

Он надел маску, луч фонаря неверно заскользил впереди, и он быстро пошёл пригнувшись. Не успел он сделать и нескольких шагов, как услышал с той стороны хриплый, истошный крик Цуй Дундуна: «Есть кто?! Скорее сюда!»

«Иду!» — крикнул он в ответ.

Задыхаясь, он добежал до конца хода и увидел, что противоположный вход полностью разрушен взрывом: стены завалило песком и землёй. Старший управляющий «Клуба Быстрых Мечей» Цуй Дундун, вся в крови, сидела на земле — ноги е придавило камнем. Рядом неподвижно лежала миниатюрная девушка, половина её юбки была залита кровью.

Лу Гуанмин бросился к ней и изо всех сил попытался сдвинуть камень. «Не трогай меня! Спаси её! Спаси её!» — закричала Цуй Дундун, отталкивая его.

───────•••───────

[1] *ICAC* — Независимая комиссия по борьбе с коррупцией (Гонконг).

───────•••───────

Лу Гуанмин выдержал несколько ударов, но всё же сдвинул камень. Он обернулся, опустился на колени и поднял другую девушку. Он увидел, что у неё ранение в грудь, похожее на пулевое, задето лёгкое, кровь всё ещё хлещет наружу, дышать ей стало очень тяжело. Он быстро снял с себя рубашку, зажал рану, затем подхватил девушку на руки и бросился к выходу из тайного хода. Цуй Дундун, хромая и спотыкаясь, ковыляла следом.

Усадив Цуй Дундун и раненую девушку на заднее сиденье, он развернул машину и направился вниз с горы, одновременно поспешно набирая номер по-своему «старшему брату» — мобильному телефону.

Трубку взял Кевин, говорил он осторожно, будто отошёл в угол, и тихо спросил: «Мистер Лу? Как дела? Забрали людей?»

Из динамика также смутно доносился громкий голос Хэ Чусаня: «Печать компании у меня! Пока старший брат и старшая сестра не вернутся, никто не смейте устраивать проблем! Иначе с этим человеком будет то же самое, всем ясно?!»

«Забрал, но одна ранена!» — тяжело дыша, сказал Лу Гуанмин. — «Передайте господину Хэ, что в такой ситуации нельзя в безопасный дом, их нужно срочно везти в больницу!»

«Мистер Лу, не волнуйтесь, подождите немного», — быстро ответил Кевин. С той стороны послышался какой-то шорох, и через некоторое время голос Хэ Чусаня раздался снова: «Амин, я знаю обстановку, вези их прямо в частную больницу „Цзюлун XX“ у подножия горы. Я организую встречу там...»

«Хэ Чусань, ты, гнилой! Это всё из-за твоих дурацких идей!! Если с Сяо Ло что-то случится, я с тебя шкуру спущу!» — заорала Цуй Дундун с заднего сиденья, услышав голос Хэ Чусаня.

Лу Гуанмин от её крика оглох на мгновение и, скривившись, отодвинул трубку от уха. Голос Хэ Чусаня, тяжёлый и твёрдый, доносился из динамика и разносился по всей машине: «Дундунцзе, если с Лоцзе что-то случится, я отвечу жизнью. А сейчас успокойся, позаботься о Лоцзе, я велю врачам немедленно готовить операцию.»

Лу Гуанмин повесил трубку и, ведя машину, включил подслушивающее радио, чтобы услышать внутреннюю сводку полиции с места событий. Но оттуда тоже доносился хаос: «Вызывайте «скорую»! Ранен полицейский!» «Расступись! Расступись! Огнетушитель несут!» «Уф, уф! Сэр Се, сэр Се всё ещё внутри, его завалило, спасите его скорее...»

Лу Гуанмин резко нажал на тормоз! Цуй Дундун на заднем сиденье поспешно прижала к себе Сяо Ло и сильно ударилась спиной о спинку сиденья!

«Что случилось?!» — спросила Цуй Дундун.

Лу Гуанмин слегка дрожал руками, сжимая руль. Он торопливо взглянул в окно, затем обернулся на Сяо Ло, чья одежда наполовину пропиталась кровью! Поколебавшись две секунды, он отпустил тормоз и всё же продолжил спуск с горы…

…

Спустя час, устроив Цуй Дундун и Сяо Ло, он поспешно выехал на машине и припарковался на подземной парковке ближайшей к месту происшествия государственной больницы. Не дожидаясь лифта, он взбежал по аварийной лестнице в холл больницы. Едва войдя, он увидел нескольких полицейских в форме, столпившихся вокруг залитых кровью носилок. Человек на носилках был с головы до ног накрыт пропитанной кровью белой тканью, из-под которой виднелись перепачканные кровавой грязью ботинки.

У Лу Гуанмина подкосились ноги, он, шатаясь, бросился вперёд: «Он умер?! Он умер?!»

Из толпы вышел один симпатичный парень в гражданской одежде и настороженно преградил ему путь: «Вы что делаете? Кто вы такой?»

«Отпустите меня! Се Цзяхуа! Се Цзяхуа, ты, балда! Ты не смеешь умирать!» — закричал Лу Гуанмин, наливаясь кровью, и начал вырываться из рук парня, отчаянно пытаясь дёрнуть ткань, закрывавшую тело. Однако парень по боевым навыкам ничуть не уступал Се Цзяхуа — одним движением он заломил руки Лу Гуанмину за спину и прижал его к стене: «Вы что делаете?! Успокойтесь!»

Из толпы выбежал ещё один полицейский в форме, лицом немного похожий на Се Цзяхуа — только выглядел он куда простодушнее — и тоже помог парню удерживать его: «Эй-эй, умер не мой двоюродный брат, вы не волнуйтесь, вы вообще кто? Мой брат лежит в палате внутри.»

Лу Гуанмин, прижатый ими вдвоём к стене, перемазал лицо известкой и ошарашенно вытаращил глаза: «Не Се Цзяхуа?!»

«Нет», — ответил двоюродный брат Се Цзяхуа.

«А кто тогда? Почему вы столпились вокруг него? В том взрыве на горе погиб ещё кто-то из полицейских?»

«При чём здесь взрыв?» — сказал двоюродный брат Се Цзяхуа. — «Это только что привезли жертву другого ДТП, мы сначала подумали, что это раненая подруга Цуй Дундун, поэтому и обступили.»

Симпатичный парень в гражданской одежде отпустил Лу Гуанмина и вместо этого преградил путь глуповатому двоюродному брату Се Цзяхуа, не давая тому разбалтывать лишние детали дела. «Гражданин, кто вы? Какое отношение имеете к инспектору Се Цзяхуа?»

Лу Гуанмин растерянно стёр с лица пыль. Сердце его только что вернулось на место, но всё ещё колотилось где-то в горле: «Я, я...»

Он наконец вспомнил, что нужно обшарить себя в поисках удостоверения, и вытащил его: «Я детектив из Независимой комиссии по борьбе с коррупцией, меня зовут Лу Гуанмин, я друг Се Цзяхуа... друг. Как он? С ним всё в порядке? Он в сознании? Могу я его увидеть?»

Симпатичный парень в гражданской одежде — позже Лу Гуанмин узнал, что его зовут Цинь Хао, и вспомнил, что это и есть тот самый внедрённый в банду «Сяоцитан» полицейский, которого оставил там Се Цзяхуа — провёл его в палату навестить Се Цзяхуа. Во время взрыва Се Цзяхуа шёл впереди всех, и его завалило обрушившейся кирпичной стеной, но по счастливой случайности, а также благодаря крепкому телосложению, он отделался лишь лёгкими ссадинами. После кучи обследований его перевезли в палату, и из-за удара по голове он пока находился без сознания.

Лу Гуанмин обессиленно опустился на корточки у кровати Се Цзяхуа. За это утро он вымотался до смерти и перепугался до полусмерти.

Прислонившись головой к краю койки, он прошептал так тихо, что слышал только сам: «Ты, гнилой балда, в свои годы чего полез вперёд всех? Если бы с тобой что-то случилось, мне бы тоже пришлось отвечать жизнью.»

«И какого чёрта этот Асань придумал такую авантюру!» — зло подумал он про себя. — «Уже по тому, какого парня он себе нашёл, ясно, что на него нельзя положиться!»

Войти в роль • Deep In

2026-07-20T20:53:44.072Z

Главы: 58, 59, 60, 61, 62

ГЛАВА 58

Гао Чжун тяжело дышал, на коже выступила тонкая испарина. Хотя всё уже закончилось, Фан Чжи всё ещё обнимал его со спины, словно не добившись своего, сжимал его плечи и целовал мягко и настойчиво. Они лежали на полу в гостиной, по телевизору откровенно крутили порнофильм — двое волосатых белых мужчин сплетались воедино и мычали. Гао Чжун чувствительно поджимал пальцы ног, весь красный, съёжившись в комок.

— Мы так... — Фан Чжи спустился поцелуями к его подмышке: — Кто мы друг другу?

Гао Чжун дрожал от его прикосновений, легонько отталкивал его лицо. Фан Чжи тут же поймал его пальцы зубами, тёр их клыками: — Я... кто тебе?

Гао Чжун невнятно пробормотал что-то. Фан Чжи не расслышал, повернул его подбородок к себе и увидел, как спадает с него только что пережитая страсть, — он выглядел особенно холодно-прекрасным, когда сказал:

— Ты уже разобрался с теми, на стороне?

— На стороне? — Фан Чжи даже не задумался: — У меня вообще никого нет на стороне.

Гао Чжун промолчал, попытался выскользнуть из его объятий, но Фан Чжи упрямо тянул его к себе. В этот момент на диване зазвонил телефон: *Goodbye my almost lover, goodbye my hopeless dream*...

Гао Чжун слышал эту песню слишком много раз: «Прощай, моя почти любимая, прощай, моя безнадёжная мечта», — но никогда она не была ему так противна, как в эту минуту. Фан Чжи схватил трубку, и Гао Чжун краем глаза увидел номер — очень знакомый, звонили из его дома.

Фан Чжи отпустил его и пошёл на кухню:

— Алло?

На том конце провода плакала Цзо Линьлинь:

— Чарльз, ты занят? Можешь приехать?

Фан Чжи явно не хотел:

— Что случилось? Скажи по телефону.

— Нет, приезжай, приезжай сейчас же! — она закричала истерично: — Я сойду с ума, я не могу так больше жить!

— Эти слова ты не должна говорить мне, — Фан Чжи вздохнул: — Не звони больше. Он хотел повесить трубку, но Цзо Линьлинь вдруг успокоилась и сказала раздельно, по слогам:

— Если не приедешь, я вскрою себе вены.

Эти два слова заставили Фан Чжи вздрогнуть. Только спустя мгновение он смог выговорить:

— Успокойся...

— Я не могу успокоиться! — Цзо Линьлинь знала, что уже одержала победу. — Чарльз, через полчаса, если ты не приедешь, я покончу с собой!

Связь оборвалась. Фан Чжи растерянно покрутил телефон в руках, затем вернулся в гостиную:

— Мне нужно выйти.

Гао Чжун уже выключил телевизор, голый, откинулся на диван, выглядел расслабленным и курил:

— Что случилось?

— Ничего, скоро вернусь.

Фан Чжи начал одеваться. Сигарета медленно догорала у Гао Чжуна в пальцах, вот-вот должна была погаснуть. Гао Чжун сказал:

— Если ты не уйдёшь, я могу пообещать тебе одно желание. — Фан Чжи не заметил бы, но рука, держащая сигарету, дрожала: — Что угодно, что ты попросишь.

Фан Чжи оделся и покачал головой:

— Одолжи мне машину.

Гао Чжун недавно купил новый «Ягуар», тонировку на стёкла ещё не успели наклеить.

— Хорошо, — сказал он. — Поезжай помедленнее.

Фан Чжи ушёл. Гао Чжун закурил ещё одну сигарету, курил и вытирал тыльной стороной ладони под носом — туда стекали и слёзы, и сопли, всё липкое. Выкурив три-четыре сигареты, он накурился, пошёл в ванную, открыл кран и стал плескать в лицо ледяную воду.

Песня крутилась в голове: «Прощай, мой почти возлюбленный, прощай, моя безнадёжная мечта». Ему казалось, что он больше не выдержит. Кровавую дыру в груди не заполнить бесконечным сексом днём и ночью. Он хотел просто уйти, как в той песне: «Я стараюсь не думать о тебе, не мог бы ты просто оставить меня в покое?»

Он уже почти принял решение, как вдруг резко обернулся и увидел на белоснежной раковине несколько капель чего-то очень знакомого, плотного телесного цвета. Похоже, пролилось случайно. Он проследил взглядом за направлением влажной дорожки — она вела к шкафчику за зеркалом.

Он не имел привычки что-либо хранить в шкафчике за зеркалом, но знал, что многие, кто вернулся из Европы или Америки, там держат вещи. С тревогой он резко открыл его, взглянул всего на мгновение и зажал рот ладонью.

Минут через двадцать Фан Чжи уже был на месте. Цзо Линьлинь открыла ему дверь и с порога бросилась к нему в объятия, откровенно говоря что-то вроде «я скучала», «я люблю тебя». Фан Чжи отталкивал её и одновременно оглядывал комнату — кругом было чисто и аккуратно, ничего не похожего на проблемы.

— Всё выглядит нормально. Что именно ты не выносишь?

— Я не выношу одиночества, — она мягко прижалась к его груди, явно подкрасившись. — Ты же знаешь, я избалована, мне тяжело без внимания.

Фан Чжи знал: она всегда хотела получить всё без труда — и в духовном, и в материальном плане.

— Раз всё в порядке, я пошёл.

Он развернулся, но Цзо Линьлинь тут же обогнала его и встала перед ним:

— Я жалею, Чарльз, очень жалею!

Фан Чжи попытался отодвинуть её, но она отступила назад и загородила собой весь проём:

— Дай мне ещё один шанс, — она действительно заплакала, слёзы были такими настоящими: — В этот раз я обязательно буду ценить!

Фан Чжи стоял в растерянности:

— Я тебя больше не люблю.

— Не может быть! — она покачала головой: — Ты всё ещё злишься на меня. Я признаю свою вину, разве этого недостаточно? — Она приблизилась, пытаясь взять его за руку, но Фан Чжи резко отдёрнул ладонь. Ей стало немного неловко: — Меня обманул Гао Чжун, я не думала, что он такой бессовестный…

— Не смей клеветать на него! — Фан Чжи не мог позволить ей говорить такое — это был его самый дорогой человек.

— Я клевещу? — Цзо Линьлинь широко раскрыла глаза, не веря в такую «несправедливость» со стороны Фан Чжи: — Ты его не знаешь, нет никого жестокосерднее его! — Она повысила голос: — Он никого не любит, только себя!

Где-то глубоко внутри Фан Чжи кольнуло, он словно поколебался, на лице появилась растерянность:

— Всё не так, как ты говоришь…

— Именно так, как я говорю! — Напротив, Цзо Линьлинь стала более напористой: — Он всегда свысока, все носят его на руках, а он когда-нибудь относился к кому-то всерьёз? Думаешь, он считает тебя другом? Если бы не болезнь, ему бы и дела до тебя не было!

Фан Чжи стало трудно дышать. Он подошёл к ней, пытаясь отодвинуть её и уйти, но Цзо Линьлинь воспользовалась моментом и бросилась к нему, покачивая изящным станом, с нежной, как вода, грацией, отчаянно прижимаясь к нему и целуя его сухие губы. Бывшая девушка пылала страстью, но Фан Чжи чувствовал только отвращение — неверная возлюбленная, лицемерная и корыстная женщина, но это было неважно. Важно было то, что она была не тем человеком, который жил в его сердце.

— Отпусти меня! — закричал он и легко вырвался. Цзо Линьлинь не сдавалась, снова прильнула к нему, продолжая цепляться — это было похоже скорее на борьбу, чем на ласки. Они почти дрались. Фан Чжи, доведённый до крайности, выпалил:

— У меня есть любимый человек!

Цзо Линьлинь опешила, затем холодно усмехнулась:

— Кого ты обманываешь? — с той насмешливой интонацией, которую она так часто использовала с ним раньше: — Кроме меня, ты вообще видишь других женщин?

Фан Чжи на мгновение потерял дар речи, затем вздохнул:

— Ты слишком самоуверенна.

— У меня есть основания быть самоуверенной, — она гордо вскинула подбородок, и линия шеи стала ещё более изящной. — Ты думаешь, я не понимаю, почему ты поставил именно эту мелодию на звонок?

Фан Чжи молчал. Она решила, что попала в точку, и самодовольно продолжила:

— Стоит мне пальцем поманить, и ты…

— Я гей, — Фан Чжи не дал ей договорить. — Я люблю мужчину.

Цзо Линьлинь, казалось, не поняла. Она наклонила голову и странно посмотрела на него.

— Мы уже живём вместе, — добавил Фан Чжи.

Цзо Линьлинь побледнела, но всё ещё улыбалась:

— Какая нелепая отговорка!

— Это правда, — Фан Чжи теперь не спешил уходить, расслабленно прислонился к стене в прихожей. — На всю жизнь.

«На всю жизнь» — Цзо Линьлинь почти поверила ему. Никто не станет шутить своей ориентацией.

— Это из-за меня? — спросила она дрожащим голосом. — Потому что я тебя ранила?

— Нет, — лицо Фан Чжи было таким нежным, что в этой нежности совсем не осталось места для неё. — Только встретив его, я понял, что такое любовь. Это не ужины, не прогулки и не кино. Это жизнь и смерть, это разрывающее сердце!

Только тогда Цзо Линьлинь заплакала по-настоящему — не оттого, что бывший возлюбленный охладел, а от унижения её попыток добиться его расположения и от осознания тупика, в который завели её собственные поступки. Она отчаянно цеплялась за последнюю надежду:

— Ты ошибаешься, — она начала расстёгивать пуговицы на ночной рубашке. Под ней не было бюстгальтера — она обнажила две белые груди. — Я покажу тебе, как выглядит мужская любовь!

Фан Чжи взглянул лишь мельком и отвернулся. Цзо Линьлинь, полуголая, попыталась схватить его за ремень. Фан Чжи сильно оттолкнул её. Она не могла приблизиться к нему, но вцепилась в его руку и со всей силы укусила за основание большого пальца. Как обезумевший зверь, она с красными от ярости глазами не разжимала челюстей, сжимая запястье Фан Чжи обеими руками, но оно было каким-то скользким, и она с трудом удерживала его. Что-то было не так. Она поднесла руку к глазам — на ладони остался липкий слой тонального крема.

— Что это… — удивлённо пробормотала она и посмотрела на запястье Фан Чжи — там, наполовину скрытые рукавом, пересекались несколько шрамов.

***

Гао Чжун зажимал рот ладонью. В шкафчике были одни лекарства — тёмно-коричневые пластиковые бутылки с разноцветными широкими этикетками. Некоторые из них он хорошо знал — в самые тревожные и тяжёлые моменты Фан Чжи прописывал их ему. Они снимали депрессию и подавляли склонность к саморазрушению.

Слёзы хлынули внезапно. Он в панике хватал бутылочки, ставил их обратно, пытался разобрать английские надписи на этикетках, руки так сильно тряслись, что несколько штук упало на пол. Взгляд скользнул вниз, и на самой нижней полке он заметил маленький флакончик, похожий на косметическое средство. Он прочитал описание — это был консилер.

Слёзы хлынули снова. Он в панике хватал бутылочки, ставил их обратно, пытался разобрать английские надписи, руки тряслись, несколько штук упало. Взгляд скользнул вниз, и на самой нижней полке он заметил маленький флакончик, похожий на косметическое средство. Он прочитал описание — это был консилер.

В голове раздался глухой гул, хрупкие нервы перегорели, как предохранители, искрили и никак не могли соединиться снова. Гао Чжун стоял перед раковиной как бестолковый дурак — тупой, неподвижный. Где-то на грани слышался мужской плач. Он провёл рукой по лицу — слёзы уже высохли. Так кто же плачет?

Выйдя из ванной, он прислушался — звук доносился не из окна и не от соседей. Резко обернувшись, он понял: это плакал тот, кто был внутри него. Слёз он пролил слишком много — когда по ночам сжимался в углу, когда жадничал тепла Фан Чжи, когда раздвигал ноги перед чужими мужчинами. Он плакал так мучительно много раз, но оказалось, что сейчас — больнее всего. Боль настолько острая, что не вырвалось ни звука.

Он принялся искать телефон, чтобы позвонить Фан Чжи. Достал его с журнального столика, куда бросил во время недавней близости, уже собирался набрать номер, как вдруг хлопнула входная дверь. Фан Чжи вошёл, снимая пальто, и с удивлением посмотрел на него:

— Ты до сих пор не оделся?

Он направился прямиком в ванную. Гао Чжун поспешно окликнул его:

— Ты…

Внезапно завибрировал телефон. Гао Чжун вообще не собирался отвечать, но, взглянув на определитель номера, приподнял бровь и нажал на громкую связь.

— Гао Чжун, — голос Цзо Линьлинь раздался в комнате. Фан Чжи тут же остановился у двери ванной и с тревогой посмотрел на него. Гао Чжун молчал, слушая, как она медленно говорит: — По идее, после расставания я не должна тебе звонить, но это… я считаю, что должна сказать. — Она замялась. — Фан Чжи… держись от него подальше.

— Почему. — Голос Гао Чжуна звучал бесстрастно, но глаза были влажными, он мягко, с оттенком насмешки смотрел на Фан Чжи. Тот стоял тихо, слушал, слегка смущённо покачивая плечами.

— Он гей, — голос Цзо Линьлинь звучал с пренебрежением. — Когда я знакомила вас, я правда не знала. И, говорят, он уже живёт с мужчиной. Только представь…

Она продолжала что-то говорить, но Гао Чжун неожиданно перебил её:

— Ах, я знаю.

Цзо Линьлинь замолчала на мгновение — видимо, удивилась. Её тон сразу изменился:

— Я… просто переживаю за тебя. Мы были вместе так долго, между нами ведь что-то было…

Гао Чжун, казалось, не слушал её. Он небрежно прервал:

— Этот мужчина — я.

Цзо Линьлинь не поняла:

— А?

Фан Чжи перестал покачиваться, выпрямился, поправил очки и пристально посмотрел на Гао Чжуна. Тот встретил его взгляд и легко, раскованно улыбнулся:

— Тот, с кем он живёт, — это я.

С этими словами он сбросил вызов и направился к Фан Чжи. Тот смотрел на него как на радугу, как на луч света — заворожённо, с застывшими скулами, весь напряжённый и взбудораженный. Чем ближе подходил Гао Чжун, тем сильнее дрожал Фан Чжи. Он незаметно втянул носом воздух — от Гао Чжуна пахло никотином. Для него этот слабый запах был как афродизиак. Он протянул руку и осторожно коснулся трепещущих ресниц.

— Куда ты ходил? — спросил Гао Чжун, пока телефон в руке продолжал вибрировать.

— Ты всё знаешь, — ответил Фан Чжи, влюблённо вглядываясь в его губы.

— Говори, — Гао Чжун послушно потянулся к нему губами.

Фан Чжи не сдержался и поцеловал его. Один раз — мало, он целовал снова и снова, коротко и жадно:

— У неё нестабильное состояние, я…

Внезапно Гао Чжун втянул его губы в поцелуй, встав на цыпочки, с усилием потянул его за плечи. Фан Чжи тут же поддержал его за талию, прижал крепко — они стояли, сплетённые, как два скованных узника, готовые упасть, поддерживая друг друга в этом тесном пространстве.

— М-м-м… — Фан Чжи что-то промычал, слов было не разобрать, но Гао Чжун знал — он говорил: «Я люблю тебя». С первого раза невнятно, Фан Чжи повторил. Чем больше он говорил, тем яростнее Гао Чжун целовал его. И в тот момент, когда Фан Чжи совсем потерял голову от чувств, Гао Чжун отстранился, отбросил телефон, схватил его левую руку и резко поднёс к своим глазам.

Сначала он увидел кровавый след от зубов на основании большого пальца. На мгновение он отвлёкся, и Фан Чжи уже выдернул руку. Гао Чжун потянулся за ней во второй раз — они перехватывали друг друга, а слёзы градом катились по щекам. Увидев его слёзы, Фан Чжи тоже покраснел глазами. Постепенно их борьба утихла, словно между ними исчезла всякая преграда, они стали единым целым. Гао Чжун осторожно закатал рукав его рубашки — на самом опасном месте, над артерией, виднелись три-четыре уродливых шрама. Очевидно, он пытался не единожды.

Гао Чжун бросился в объятия Фан Чжи, и тот крепко обнял его в ответ. Два согбенных тела, поддерживающих друг друга, словно два человека, обречённых жить только друг для друга.

— Будь со мной, — Гао Чжун больше не мог позволить себе терять время, прижимаясь к его бьющемуся сердцу, спросил: — Хорошо?

— Хорошо, — Фан Чжи снова и снова целовал его волосы. — Хорошо, — повторил он, а затем вспомнил о чём-то: — Бросишь курить? Хорошо?

Гао Чжун рассмеялся:

— Хорошо, — ответил он серьёзно. — Хорошо!

На полу горел экран телефона, который упорно вибрировал.

ГЛАВА 59

Оставшиеся сцены — это досъёмки. Группу привезли в частный музей современного искусства, довольно большой, в три-четыре этажа, с современными работами. Снова разделились на две группы: Чжэнь Синь и Цинь Сюньэр — в одной, Чжан Чжунь — в другой. Всё это разрозненные сцены, локации уже утверждены, обе группы снимают на третьем этаже: Чжэнь Синь — в восточном крыле, Чжан Чжунь — в западном.

Группа «Б» запускается первой: от сдержанного пустого кадра — наплыв на лицо Чжан Чжуня, профессиональное, чуткое, изысканное. На заднем плане — современная национальная живопись и каллиграфия в стиле «дацаошу» в центральном свитке, вокруг толпятся несколько статистов, играющих роли подчинённых.

Лицо у Чжан Чжуня неважное. Сегодня утром в газетах появилась «новая сплетня» про Чжэнь Синь: заголовок — «Первая звезда и первая актриса тайно встретились в отеле в Шанхае». Фотография снята великолепно: свет, ракурс, кадр — всё идеально, видно, что готовились заранее. На ней они с Цинь Сюньэр выходят плечом к плечу из «Шангри-Ла», оба выглядят слегка захмелевшими.

Чжан Чжунь вздыхает и произносит текст: «Кто вёл этот заказ?»

Статист «А» делает шаг вперёд. Чжан Чжунь показывает на целую стену: «Паспарту слишком крикливое, всё заменить».

«Стоп!» — кричит Чжоу Чжэн.

Чжан Чжунь ослабляет галстук и смотрит в сторону атриума: группа «А» всё ещё снимает — Чжэнь Синь и Цинь Сюньэр стоят плечом к плечу перед картиной с кубистическим обнажённым телом, перебрасываются репликами, и от этого словно шило вонзается в самое сердце. Чжан Чжунь отводит взгляд, заставляя себя глубоко дышать. Чтобы отвлечься, достаёт телефон. В WeChat больше двадцати непрочитанных сообщений — все от Чжэнь Синь: «Меня подставила Ли Линли».

«Я думал, что еду по работе, так оно и было — там среди партнёров была она, я потому и не насторожился».

И так далее. Отправлены минут десять—пятнадцать назад. Чжан Чжунь и так всё знает. Он знает — и от этого ещё больнее. По сравнению с этим ему кажется, что важнее было бы объясниться по поводу той фотографии. В голове мелькает последний кадр сегодняшнего утра, по позвоночнику пробегает непроизвольная дрожь. Он закрывает WeChat, открывает Weibo — новости о романе кинозвезды и кинозвезды уже заполонили ленту. Он думал, что его имя должно было отойти на второй план, но нет — оно словно привязано к Чжэнь Синь, не отделить: «Чжан Чжунь — пощёчина самому себе!»

«Щекотливый момент — а где же Чжан Чжунь?»

— «М-м… Я, конечно, не верила в эти слухи про „киношную тень“, но после этой серии фото я, ребята, как раз поверила. Такое явное перекладывание вины и отмывание репутации — мне аж не по себе…»

Скоро следующая сцена. Сяо Дэн зовёт Чжан Чжуня на место. Сцена примерно та же. Как раз в это время группа «А» заканчивает дубль, и издалека подходит Чжэнь Синь. Он закуривает, встаёт с краю и молча смотрит в сторону съёмочной площадки. Работники группы тактично расступаются. Чжан Чжунь появляется в поле зрения: пиджак бежевого цвета расстёгнут, он стоит перед двухметровым свитком с размашистой чёрной каллиграфией — такой же вечный, как произведение искусства.

Чжоу Чжэн кричит «Стоп!» — и Чжэнь Синь тут же двигается вперёд. Чжан Чжунь знает, что он здесь, оборачивается, с каким-то страхом и в то же время надеждой ждёт. Но тут Сяо Ван выбегает в атриум и машет рукой: «Чжэнь-лаоши, следующая сцена!»

Чжэнь Синь отделяет от Чжан Чжуня всего один шаг. И этот один шаг она не может переступить. Он тушит сигарету и с досадой возвращается обратно.

Группы снимают с перерывами. Только к полудню у Чжэнь Синь появляется возможность увести Чжан Чжуня в уединённый туалет на краю здания. Зайдя внутрь и закрыв дверь, он торопливо шарит по карманам пиджака, долго ищет и наконец достаёт кольцо. Чжан Чжунь только теперь замечает, что на безымянном пальце левой руки у неё уже красуется другое.

Чжэнь Синь благоговейно поднимает кольцо перед его лицом. Чжан Чжунь смотрит на этот маленький кружок драгоценного металла, но не протягивает руки: «Тебе не кажется, что ты должен хоть что-то сказать?» — ему нужно лишь объяснение, и тогда у него будет повод простить: «Та фотография?»

Чжэнь Синь немного смущен, но ещё больше раздражен: «Что тут говорить…»

Чжан Чжуня выводит из себя эта его небрежность. Он таращит глаза, наблюдая, как он осторожно открывает одну за другой двери кабинок, заглядывает внутрь и будто бы невзначай бросает: «Ну полюбил — и полюбил, какая разница, с чего всё началось?»

«А мне есть разница!» — рявкает Чжан Чжунь. Чжэнь Синь вздрагивает от неожиданности и ошарашенно смотрит на него.

«Ты знаешь, каково это — когда мужчина в тебе внутри?» — Чжан Чжунь подходит к ней и толкает обеими руками: «Знаешь, каково это — когда тебя, как бабу, прижимают к кровати и имеют туда-сюда?!»

Чжэнь Синь опешил от его крика, но не сдаётся и орёт в ответ: «Думаешь, обидно? Ну и ладно, раз так, я дам тебе трахнуть меня один раз!»

«Да не в том дело, кто кого трахает!» — Чжан Чжунь уже дошёл до предела ярости, голос его срывается на всхлип: «Девушка, жалкое подобие достоинства, моя мать — я всё бросил, хотел только быть с тобой по-настоящему, а ты, блин, меня обманул!»

Чжэнь Синь смотрит на него с выражением полного непонимания: «Ну неужели всё так серьёзно? Та фотография…» — он думает-думает и с невозмутимым видом говорит: — «Маленькая мужская шалость, не говори, что не в курсе!»

Чжан Чжунь впился взглядом в его шевелящиеся губы, не веря своим ушам: «Всё, что можно и нельзя, мы уже сделали, а ты теперь заморачиваешься об этом…» Чжэнь Синь, кажется, превратно понял его: «Ты серьёзно? Как баба, право слово!» — он раздражённо встряхнул головой: «Я же в WeChat всё объяснил — мы с ней просто по работе разошлись, должны были закончить рано, а вернулись в три-четыре утра, потому что продюсеры потащили петь…»

— Замолчи! — Чжан Чжуню казалось, что он не знает этого человека, — от него веяло незнакомостью с ног до головы. Он сцепил руки в замок, чтобы унять дрожь: — Это я раздул из мухи слона.

Чжэнь Синь выказал выражение «правильно, что ты так думаешь», вполне довольный, с лёгкой улыбкой, с тем снисходительным мужским тоном, которым обычно успокаивают женщин: «Ну не то чтобы, главное, чтоб ты не капризничал».

Она заискивающе улыбнулась, потянулась к его руке, чтобы надеть кольцо, но Чжан Чжунь отмахнулся, кольцо упало на пол. Чжэнь Синь поспешил поднять, а он сказал:

— Давай расстанемся.

Голос был спокоен, настолько по-настоящему спокоен, что Чжэнь Синь, присев на корточки, поднял голову. Лицо Чжан Чжуня было в контровом свете, и он слышал только равнодушное:

— Если бы я знал, что та ночь была настоящей… я бы тебя не полюбил.

Чжэнь Синь явно сдерживала гнев:

— Ты что, всё время себя накручиваешь?!

— Мне кажется, я тебя не люблю, — полуденное солнце согревало, но Чжан Чжунь оставался холодным и упрямым, как камень: — Всё это — пузыри, которые мы сами придумали. Та любовь, за которой нет возврата, — всего лишь отголосок чувств Фан Чжи и Гао Чжунь.

Чжэнь Синь сжал кулак, ободок кольца больно врезался в палец:

— Да какая разница эта фотография! — он встал, теперь уже сдерживая голос, оглядываясь: — И без неё я тебя трогаю — ты весь млеешь, шепчу на ухо — ты горишь, прижимаешься ко мне…

Чжан Чжунь дал ему пощёчину. В пустом туалете отчётливо прозвучал звонкий удар. Чжэнь Синь с яростью уставилась на него, терпение лопнуло:

— Ты любишь меня. Не меньше, чем я тебя. Так и знай!

— Ты любишь меня? — тихо возразил Чжан Чжунь. Вот так они и жили — даже ссориться боялись в голос: — А почему тогда, когда ты узнал, что я принял ту ночь за сон, — ты ничего не сказал?!

Чжэнь Синь нечего было ответить. Да, он промолчал, да, скрыл.

— Ладно, ты прав, всё по-твоему, — он безразлично махнула рукой: — С меня хватит. Расстались, так расстались!

Он развернулся и пошёл прочь, одновременно с силой швырнув кольцо — оно ударилось об пол и со звоном подскочило. Чжан Чжунь даже не успел среагировать, как дверь туалета уже захлопнулась с дребезжащим стуком.

Он постоял в оцепенении. Одиночество нахлынуло на него. Мыльный пузырь лопнул, безумная, выходящая за все рамки мечта наконец закончилась. Дыхание становилось всё чаще, слёзы начали выступать на глазах. Чжан Чжунь в панике закрыл лицо руками, покружился на месте, шатаясь, выбежал наружу. Длинный коридор уходил в обе стороны. Он слепо бросился в одну, добежал до конца — там была бетонная лестница. Он понёсся вниз, имя Чжэнь Синь застряло в горле — он не смел его выкрикивать. Таким робким, таким ничтожным он чувствовал себя, словно заблудший раб.

Добежав до первого этажа, он оказался в полуоткрытой зоне отдыха. Весенний ветерок тихо веял, на ветках уже пробивались первые почки. Он стоял, не зная, куда податься, как вдруг издалека донёсся призрачный мотив:

*Goodbye my almost lover,

Goodbye my hopeless dream…*

Это был звонок телефона Чжэнь Синь. Он мгновенно бросился туда, и ту радость невозможно было передать словами — казалось, сердце вот-вот разорвётся, кости рассыплются в прах и разлетятся по белу свету…

*I’m trying not to think about you,

Can’t you just let me be?*

Ближе, ещё ближе. Последний поворот, отделяющий внутреннее пространство от улицы. Он нетерпеливо шагнул за угол —

Но там была не Чжэнь Синь. На старой деревянной скамье сидела молодая парочка: девушка лениво положила голову на плечо парня, слушая его любимую музыку с телефона. Они подняли головы, увидели Чжан Чжуня — лишь на мгновение, и тут же этот несчастный, залитый слезами человек развернулся и убежал.

Он отбежал далеко, но жестокие строки песни всё ещё преследовали его сзади:

* Прощай, моя несчастная любовь,

Я отвернулась от тебя,

Надо было знать, что ты принесешь мне боль в сердце,

Почти все влюбленные так делают …*

После съёмок группа разделилась и разъехалась по отелям. В машине Цинь Сюньэр в шутку, между прочим, предложила встретиться, и Чжэнь Синь неожиданно для всех согласился. В караоке-баре напротив отеля они сняли малый зал, сидели вдвоём на диване вплотную. Официант принёс две корзины с пивом, быстро открыл бутылку за бутылкой и аккуратно выставил их в три ряда.

Цинь Сюньэр естественно взяла Чжэнь Синь под руку, прильнула к ней и спросила:

— Что будешь петь?

— Пой ты, — Чжэнь Синь взяла бутылку и начала пить прямо с горла, ему явно было не до Цинь Сюньэр, но её близость не смущала. Та стала петь сама — голос у неё был хороший, в молодости она даже выпускала альбом, и манера исполнения отличалась своеобразием. Она с намёком спела *Young and Beautiful*, затем подняла бутылку в сторону Чжэнь Синь:

— Скоро съёмки заканчиваются. Жду следующего сотрудничества.

Чжэнь Синь чокнулся с ней, но ничего не сказал — только пил с какой-то отчаянной, смертельной жадностью. Цинь Сюньэр почувствовала, что с нем что-то не так. Она прижалась мягкой грудью к её плечу, заговорила, просто чтобы заполнить тишину: «Этот Чэнь — нехороший человек, вырезал мне кучу сцен». Она игриво тёрлась о Чжэнь Синь, но тот лишь безучастно мыкнул. Цинь Сюньэр обиделась: «Что это значит? Не хотел идти — не шёл бы. Кому нужна твоя кислая мина?»

Чжэнь Синь покосился на неё, глядя сквозь длинное горлышко бутылки на золотистую жидкость: «Расстался, понятно?»

«Ты? Расстался?» — Цинь Сюньэр не выдержала, фыркнула: — «Этот приём давно устарел. Да и к тому же…» — она многозначительно облизнула губы: — «Меня не надо так утруждать…» — рука скользнула по бедру Чжэнь Синь, потянулась между ног. Чжэнь Синь не реагировал, бессмысленно уставившись на экран. Пустые бутылки — штук семь или восемь — ровно громоздились у ног.

«Мне кажется, я тебя не люблю…»

Голос Чжан Чжуня врезался в память. Чем больше он пыталась забыть, тем упрямее он лез наружу.

«Всё это — пузыри, которые мы сами придумали…»

«Та любовь, за которой нет возврата, — всего лишь отголосок чувств Фан Чжи и Гао Чжунь…»

По щеке потекла слеза. Чжэнь Синь обиженно вытер её рукавом. Цинь Сюньэр с изумлением смотрел на него — на этого наивного, глуповатого парня, на его сопли и слёзы, на то, как он яростно заливает в себя водку.

«Хватит пить!» — она попыталась отнять бутылку, но Чжэнь Синь всхлипывал и одновременно боролся с ней. Бутылка перевернулась, больше половины вылилось на пол. Цинь Сюньэр отшатнулась, но Чжэнь Синь вдруг крепко обнял её — так сильно, что сердце любой женщины дрогнуло бы.

Она замерла, ожидая. В этой тесной комнате могло бы произойти что угодно. Но Чжэнь Синь просто уткнулся в неё, словно невинный ребёнок, и навзрыд зарыдал.

Именно навзрыд — взрослый человек, жалкий до неприличия. Цинь Сюньэр нетерпеливо оттолкнула его пару раз, но безуспешно. Наверное, в каждой женщине всё же есть что-то материнское. Она потихоньку, неуверенно погладила его по голове — волосы были пушистые, от выпитого отдавали теплом. Она обняла её обеими руками, как непослушную большую собаку, наклонилась и услышала сквозь сбивчивый шёпот: «Не надо заканчивать… Я хочу сниматься с тобой всю жизнь…»

Но фильм всё же должен был закончиться. Последняя сцена по графику — в доме Фан Чжи, в том красивом голубом доме. Чжэнь Синь и Чжан Чжунь стояли рядом у кухонной стойки. Средний план — сзади. Камера крутилась. Чэнь Чжэнсэнь, не отрываясь, смотрел в видоискатель.

В руке нож, на разделочной доске — спелые помидоры. Чжан Чжунь режет их, и сок вытекает, густой, как кровь. Чжэнь Синь подходит ближе, шепчет ему на ухо пошлости. Чжан Чжунь смеётся — раздражённо, почти зло, отталкивает его мокрыми руками. Чжэнь Синь льнёт снова, прижимается к его уху с наглым видом, а Чжан Чжунь, краснея, уворачивается.

«Стоп!»

Чэнь Чжэнсэнь несколько дней не мыл голову — волосы сальные, он беспрестанно чешет затылок: «Почему я снимаю средний план со спины? Потому что у моих двух главных героев глаза распухли от слёз! Но даже в этом плане со спины вы не можете нормально сыграть — стоите как зомби, это просто ужасно!»

Как только камера выключается, Чжэнь Синь и Чжан Чжунь незаметно отстраняются друг от друга. Чжан Чжунь по-прежнему сжимает нож, не двигаясь, Чжэнь Синь поворачивается и опирается на стойку, слушая, как режиссёр объясняет сцену. Лезвие ножа наклонено под тридцать градусов — в его длинном, узком зеркальном отблеске видно смутное отражение. Чжэнь Синь слушает, слушает, и вдруг резко оборачивается — Чжан Чжунь в испуге с силой опускает нож на доску, раздаётся резкий хлопок.

Чжэнь Синь, конечно, заметил это. Он стоит, ошеломлённый. Чжан Чжунь не поднимает головы. В этот момент достаточно одного тихого слова — шутки, подкола, даже насмешки, — и они бы ещё могли вернуться. Чжан Чжунь втайне ждёт, ждёт, что «его Чжэнь Синь» сделает этот шаг, как бывало всегда. Но на этот раз Чжэнь Синь отступает: «Режиссёр», — у неё краснеют глаза, она почти сквозь зубы выкрикивает: — «Дайте мне пять минут».

«Эй? А?» — Чэнь Чжэнсэнь в недоумении. Главные актёры уходят, члены съёмочной группы расслабляются. Никто не обращает внимания на Чжан Чжуня. Он один, спиной ко всем, торопливо открывает кран и позволяет дешёвым слезам уноситься потоком воды.

ГЛАВА 60

В выходные Фан Чжи составил компанию Гао Чжуню, чтобы тот «прогнал» машину на трассе. Дорога заняла больше двух часов — как раз доехали до стрелкового клуба под Уси, где можно было пострелять по тарелочкам. Фан Чжи отлично обращался с двуствольным дробовиком. Гао Чжунь не торопился обратно; уже стемнело, и он позвонил своему приятелю-трейдеру, чтобы остановиться в его элитном загородном клубе.

Нашли место, заселились, поужинали — была уже глубокая ночь. Гао Чжунь был так возбуждён, что не хотел возвращаться в номер. Фан Чжи взял его за руку и легонько потянул: «Ну что ты такой дикий?»

Гао Чжунь огляделся — вокруг ни души, слишком поздно — привстал на цыпочки и крепко поцеловал его прямо в губы: «Давай ещё приедем пострелять, когда будет время, хорошо?»

Фан Чжи нежно ответил на поцелуй: «Тебе так нравится? А сегодня ты, вроде, почти не стрелял».

Гао Чжунь не сказал, что Фан Чжи в оранжевых защитных очках и ярко-жёлтых наушниках выглядел потрясающе: как он поднимал ружьё, прицеливался, стрелял — каждый выстрел попадал прямо в сердце Гао Чжуня, и всё тело его содрогалось.

Они так и липли друг к другу, проходя мимо крытого бассейна. Гао Чжунь непременно потащил Фан Чжи внутрь, купил в автомате плавки, и они, дурачась, переоделись в раздевалке. Обычный плавательный бассейн — стены и потолок были зеркальными, отчего пространство казалось очень просторным. Вдоль чаши горели ночные светильники; тёмно-синяя вода колыхалась, отражаясь в ослепительно ярких зеркалах, — в этом была какая-то завораживающая красота.

Гао Чжунь бросил телефон на шезлонг, свистнул, зажал нос и прыгнул в воду — брызги взлетели высоко, окатив Фан Чжи с ног до головы. Тот уже собрался нырять следом, но тут на телефон пришло сообщение. Он глянул — от Янь, супервайзера из реабилитационного центра. Фан Чжи присел на край бассейна, свесив ноги в воду — температура была самая приятная, — и расслабленно болтал ими.

«Собеседование тебе назначили, в четверг утром, третий этаж психологического факультета, кабинет декана».

Гао Чжунь плыл стремительно — скорее похожий не на рыбу, а на порыв ветра, остро рассекающий воду. Он легко коснулся стенки на пятидесятиметровой дорожке, развернулся и стрелой поплыл обратно к Фан Чжи. Подплыв, он легко поцеловал его в левое колено и снова развернулся.

Фан Чжи улыбнулся, словно украдкой съел мёд, и ответил ей: «Хорошо, Янь, спасибо».

Ночной свет мерцал, освещая белоснежное тело Гао Чжуня — плечи, руки, щиколотки — иногда он мелькал над водой, и этого мимолётного проблеска было достаточно, чтобы у Фан Чжи захватило дух. Вскоре пришёл ответ: «Не стоит благодарности, мы же коллеги по университету. Готовься как следует; в твоём нынешнем положении работать преподавателем в университете — самое подходящее».

На втором заплыве Гао Чжунь поцеловал Фан Чжи в правое колено — холодными губами — и вмиг уплыл прочь. Фан Чжи убрал телефон и молча смотрел, как тот касается стенки. Он не мог поверить, что это происходит наяву: Гао Чжунь не сдался, он плыл к нему, всё время к нему, только к нему. Между ними была нить, которую нельзя разорвать или перерезать, — словно Гао Чжунь чувствовал это. Он подплыл и остановился у ног Фан Чжи, чёлка намокла и струилась по изгибу лица, губы блестели от воды, переливаясь в свете. Он моргнул своими влажными, полными нежности глазами, раздвинул колени Фан Чжи руками, протиснулся между ними и опустил голову.

Фан Чжи поспешно опёрся на руки, удерживая отклонённое назад тело. Язык Гао Чжуня безжалостно дразнил через ткань плавок. Фан Чжи нервно косился на вход — и в этот миг рассеянности Гао Чжунь оттолкнулся ногой и отплыл назад, озорно улыбаясь и вызывающе показывая ему язык.

— Иди сюда! — хрипло окликнул Фан Чжи. Было видно, что он очень взволнован. Гао Чжунь довольно засмеялся, опустил руки под воду и покачал бёдрами. Фан Чжи мгновенно расширил глаза — тот снял плавки.

Словно заворожённый, Фан Чжи последовал за ним в воду. Гао Чжунь, увидев, что он приближается, плеснул в него водой, взвизгнул и поплыл к противоположному берегу. Фан Чжи бросился за ним — конечно, сразу же поймал, прижал к стенке бассейна. Гао Чжунь смотрел на него горячо, дрожа, словно ожидая, что он что-то сделает. Фан Чжи не разочаровал его: задержал дыхание, нырнул — и мгновение спустя заставил его издать неистовый стон.

Звук был громким и до неприличия откровенным. Гао Чжунь вцепился руками в край бассейна, не в силах сдерживаться, его тело судорожно поднималось и опускалось. Примерно через полминуты Фан Чжи вынырнул перевести дух, едва переведя дыхание, снова нырнул и продолжил. Этот мучительный ритм сводил Гао Чжуня с ума; он полубессознательно уставился в потолок и увидел себя — бесстыдно разведённые ноги, приподнятое за счёт воды естество.

Возможно, из-за его слишком откровенных стонов, а возможно, из-за ночной уборки, в бассейн с шваброй вошёл парень в рабочей форме. Увидев эту сцену, он остолбенел от неожиданности. Гао Чжунь тоже испугался и смущённо толкнул Фан Чжи под водой.

— Э-это... это самое, — пробормотал парень, механически цитируя правила: — Уважаемый гость, это общественное место, здесь нельзя заниматься развратом...

Фан Чжи резко вынырнул из воды:

— Что случилось?

Он, ничего не подозревая, неторопливо стёр воду с лица и, проследив за взглядом Гао Чжуня, обернулся — и увидел молодую спину, поспешно убегающую прочь.

Фан Чжи слегка растерялся и тупо уставился на Гао Чжуня. Он думал, что, если кто-то застанет их за таким занятием, он ужасно испугается, но оказалось, что нет. Когда ты с тем, кого любишь, страх действительно уходит. Он фыркнул от смеха, положил руку на плечо Гао Чжуня: «Пойдём, хватит плавать».

Улыбка заразительна — как только Фан Чжи улыбнулся, Гао Чжунь тоже расслабился и, немного смущаясь, сказал: «Ты иди первым».

Фан Чжи нарочно ждал его. Гао Чжунь, покраснев, поплыл обратно за плавками, но надевать не стал — прикрылся ими, выходя на берег. Они друг за другом направились в душ; свет не зажигали, стояли спиной друг к другу под струями воды. Шум воды, полумрак, лишь тусклый свет ночников из коридора просачивался внутрь. Вдруг Гао Чжунь спросил: «Он ушёл?»

Фан Чжи снова и снова полоскал голову под водой: «Не знаю».

Помолчав, Гао Чжунь добавил: «Мне кажется, он ушёл».

Только тогда Фан Чжи уловил скрытый смысл. Он обернулся и увидел Гао Чжуня, стоящего под водяной завесой, руки его слегка двигались за спиной.

«Не шали», — сказал Фан Чжи, глядя на дверь, явно опасаясь, но на губах его играла улыбка. — «Здесь… некультурно так».

Но ноги сами собой понесли его под душ Гао Чжуня, их лица оказались совсем близко. Почти без лишних прелюдий Гао Чжунь придвинулся бёдрами к нему, правую ногу поднял как можно выше, касаясь ею руки Фан Чжи.

Фан Чжи не стал поддерживать его — рука скользнула в промежуток между ягодицами, глубоко, два пальца. Гао Чжунь тут же застонал — так, будто хотел, чтобы весь мир услышал. Фан Чжи, проделав это всего раз десять, словно в забытьи, лизнул его лицо: «Тише…»

«А ты зайди внутрь», — Гао Чжунь вздрагивал всем телом, подавая бёдра вперёд и назад. — «Не надо пальцев…»

«Ты такой…» — Фан Чжи возбуждённо вращал запястьем, широко двигая рукой взад-вперёд, снова и снова впиваясь в его беззащитные губы. — «Я боюсь, что ты не выдержишь…»

Неизвестно, какой момент или какое слово сработало, но Гао Чжунь издал звук, похожий на предсмертный вздох, крепко обнял его, дрожа влажными от пота ягодицами, и безотчётно кончил.

Фан Чжи поспешно поддержал его, словно успокаивая расшалившегося котёнка или щенка, нежно гладил по спине, целовал и ждал, пока он придёт в себя: «Ты такой возбуждённый на людях», — он подхватил его на руки. — «В следующий раз так нельзя».

Фан Чжи сам помог Гао Чжуню одеться. Тот был весь мягкий, в пояснице слабый, держался за него, выходя наружу. У выхода они снова столкнулись с тем парнем — было очевидно, что они всё это время провели не за благовидным занятием. Парень смущённо опустил голову, то и дело украдкой поглядывая на них.

Когда они отошли далеко и зашли в лифт, Гао Чжунь с некоторой обидой проворчал: «Чего он там высматривает?»

Фан Чжи успокаивал его: «Он не в том смысле. Это дело... даже если мужчина с женщиной — тоже нехорошо».

Двери лифта открылись. Гао Чжунь, слегка потянув его за воротник рубашки, вытолкнул его вперёд: «Это ты к чему? Заступаешься за чужих?»

Вопрос прозвучал шутливо, и Фан Чжи тут же поднял руки, улыбаясь, сдался: «Нет-нет, ты всегда права!»

С коротким писком дверь номера открылась. Гао Чжунь отпустил его и стрельнул глазами: «Вот так-то лучше». Он скинул обувь и снял куртку: «Жди, будет тебе награда».

Это был большой люкс, обставленный с невероятной роскошью. В углу спальни стоял старый проигрыватель. Фан Чжи попробовал включить — звук оказался неплохим. В проигрывателе был диск Lana Del Rey — «West Coast». Он сделал громче, открыл бар, налил шампанского в бокалы-флейты и пошёл с ними в гардеробную. Гардеробная была открытой, и, остановившись на входе, он изумлённо открыл рот.

Гао Чжунь стоял к нему спиной, на нём свободно висело тёмно-серое меховое пальто — под ним ничего не было, обнажённая спина виднелась почти до самого низа. Левая нога была втиснута в чёрную туфлю на тонкой высокой шпильке, правая была поднята — он как раз надевал вторую, и была видна ярко-красная подошва.

«Хей», — Фан Чжи прислонился к стене, окликнув его так, будто перед ним была девушка. Гао Чжунь немного растерялся, покраснел и пояснил: «Когда заселялись... увидел в шкафчике. Наверное, какая-то «светская львица» забыла...»

Фан Чжи осторожно приблизился, хотел обнять его, но заколебался: «Как странно, — сказал он, — это правда сюрприз».

«Тебе всё же больше нравятся женщины?» — спросил Гао Чжунь с самоистязающей ноткой, но тут же пожалел, что испортил настроение, и добавил: «Если нравится, есть ещё бельё и чулки...»

Фан Чжи с восхищением смотрел на него, запустил руку под мех и погладил. Гао Чжунь вздрогнул и попытался увернуться. Фан Чжи поставил бокал на ближайшую поверхность, подхватил Гао Чжуня вместе с меховым пальто на руки, отнёс в спальню и осторожно опустил на край широкой копи. Наклонился над ним, провёл ладонью по бедру вниз и ловко снял одну туфлю. Гао Чжунь тоже был опытен в таких играх: «Чарльз», — пропищал он, подражая Цзо Линьлинь, — «Чарльз!»

«Holy mama!» — выпалил Фан Чжи какую-то английскую фразу и, в исступлении, раздвинул скользкий мех, торопливо расстёгивая ремень. Вдруг из рукава Гао Чжуня что-то выплеснулось и окатило его прямо в лицо.

Гао Чжунь заливисто рассмеялся, у края кровати скинул вторую туфлю и, словно убегая, отстранился от него. Фан Чжи вытер лицо, понюхал — сладкий аромат, женские духи. Он притворно рассердился, но в глазах горел огонь желания, он не сводил взгляда с Гао Чжуня. Тот в другом рукаве тоже что-то припрятал — теперь достал: это оказалась помада, ярко-красная. Он с некоторым кокетством провёл ею перед собой, показывая Фан Чжи.

Фан Чжи бросился на него, схватил, тяжело дыша, даже не слушая мольбы Гао Чжуня, прижал его и принялся целовать. Помада размазалась повсюду: на подбородке, на щеках, на ушах — алыми полосками.

Только к трём часам ночи они закончили. Фан Чжи вышел из ванной, лениво рухнул на кровать и глупо улыбался. Гао Чжунь всё ещё мылся — его серый силуэт проступал на матовом стекле двери. Вдруг зазвонил его телефон. Фан Чжи взглянул — местный номер, незнакомый, и не стал брать. Там сбросили и перезвонили снова, раза четыре-пять. Наконец он поднял трубку: «Алло?»

На том конце молчали. Фан Чжи уже хотел повесить трубку, решив, что это спам, но тут заговорила женщина — голос немолодой: «Ты, что ли, этот самый Фан Чжи?»

Фан Чжи опешил: «Вы...»

«Ты подлец!» — хоть она и ругалась, но в голосе слышалась дрожь, как у жертвы, даже с нотками слёз: «У тебя совесть есть?!»

Фан Чжи быстро встал с кровати, постучал в дверь ванной и протянул телефон Гао Чжуню. Тот лишь мельком глянул на определитель номера, и выражение его лица изменилось. Он вышел мокрый, глубоко вздохнул и, приложив трубку к уху, сказал: «Мама».

Фан Чжи поспешно схватил полотенце, вытирая ему голову и тело, и ходил за ним следом, пока тот метался по комнате, слушая, как он раздражённо говорит: «Тебе Линьлинь сказала?» — в голосе сквозила и тревога: «Ты же её терпеть не можешь».

А потом наступила тишина — молчание Гао Чжуня, а его мать на том конце провода взволнованно кричала сквозь слёзы. Гао Чжунь тяжело шмыгнул носом, собрался было пойти в гардеробную, но оглянулся и увидел Фан Чжи, который сидел на краю кровати, скомкав полотенце в руках, и напряжённо смотрел на него. Тогда он вернулся и жестом показал ему лечь на кровать.

«Да, я с ним», — сказал он, когда свет был погашен. Фан Чжи прислонился к подушке, а Гао Чжунь лежал у него на груди, их руки тесно переплелись. — «Я сам за ним ухаживал».

Фан Чжи молча слушал, медленно поглаживая его по волосам. Мать становилась всё взволнованнее; он чувствовал, как мышцы Гао Чжуня напряжены, он готов был взорваться. Фан Чжи поцеловал его в макушку, в самый центр завитка волос: «Не злись на маму. Как бы она тебя ни ругала, она тебя любит».

Гао Чжунь послушал его, но напряжённые мышцы не расслабились, а, наоборот, стали ещё более тугими: «Мама, ты слишком властная, иногда... я тебя очень боюсь», — говорил он сбивчиво, тяжело дыша, в нерешительности мучаясь, и наконец сказал: — «Я кое-что тебе так и не решился сказать...»

По всему телу Фан Чжи побежали мурашки. Он не смел даже догадываться, что Гао Чжунь собирается сказать. Они лежали так близко, что чувствовали малейшие изменения в настроении друг друга. Гао Чжунь ещё не успел открыть рта, как по его лицу потекли слёзы: «Меня изнасиловали. Мужчина...»

Это была долгая история, подумал Фан Чжи, приподнял одеяло и пошёл к маленькому холодильнику за бутылкой воды для Гао Чжуня.

Четверг, 11:40. Гао Чжунь стоял на первом перекрёстке налево от южных ворот Университета Пуцзян. Когда он утром выходил из дома, Фан Чжи сказал, что освободится к половине одиннадцатого, но сейчас было явно позже. Он нервно закурил — вокруг было негде припарковаться, поэтому он приехал на метро. Солнце слепило, и он спрятался в тени соседнего здания. Через узкую улицу находился военный городок, у ворот стоял часовой с ружьём — высокий, в отутюженной военной форме. Гао Чжунь невольно задержал на нём взгляд.

Солдат тоже смотрел на него. В этом районе редко встречались люди, одетые так изысканно: аккуратная причёска, тёмно-синий пиджак, при повороте воротник отливал нежно-лиловым блеском. Невысокий, но с какой-то утончённой, даже рафинированной привлекательностью.

На одно мгновение их взгляды встретились — так обыденно, что почти незаметно. В этот момент из-за угла вышла женщина, рано сменившая наряд на платье; длинные волосы развевались, бёдра плавно покачивались — в ней чувствовалась зрелая женственность. Она, словно яркие ножницы, разрезала пространство между их взглядами, прошла мимо, но скоро вернулась и остановилась перед Гао Чжунем. Она покачивалась, разглядывая его, достала из сумочки пачку сигарет, взяла одну в рот: «Огонёк найдётся?»

Гао Чжунь никогда не считал себя джентльменом. «Нет», — ответил он, не дав ей ни малейшей поблажки. Женщина была поражена такой откровенной ложью, злобно уставилась на него, но пошла своей дорогой.

Солдат удивился — кто бы отказался приударить за такой женщиной? Но этот человек был равнодушен. Вскоре он понял почему. Гао Чжунь торопливо докурил, не бросил окурок под ноги, а затушил его и аккуратно выбросил в решётку ливнёвки в нескольких метрах. Затем он расстегнул пиджак и принялся энергично обмахиваться руками. Солдат невольно улыбнулся — он ждал девушку.

Гао Чжунь порылся в сумке, ища жвачку. С другой стороны угла снова кто-то появился — человек ещё не вышел, а уже зазвонил телефон: *Blue hydrangea, cold cash, divine, cashimire, cologne, and white sunshine…*

Какое совпадение, подумал Гао Чжунь — это же Lana Del Rey, *Old Money*. На прошлых выходных он как раз слушал её, лёжа с Фан Чжи в постели, когда они слились в экстазе... Телефон взяли: «Янь, да-да... Всё прошло хорошо. Спасибо».

Это был голос Фан Чжи. Гао Чжунь мгновенно обернулся — очки без оправы, тёплая улыбка. Это был он.

Солдат с изумлением смотрел на них: как Гао Чжуня обхватили за талию, как он приподнялся на цыпочки, изгибаясь всем телом, и, словно потеряв голову, сам потянулся губами навстречу. Только что звонивший телефон заиграл снова, но они не брали трубку — они самозабвенно ласкали друг друга.

Винтовка за спиной вдруг показалась тяжелее. Солдат поспешно отвёл взгляд — и его мир снова стал прежним. Лишь английская песня, смысл которой был ему неведом, тихо звучала через узкую улицу:

*«Но если ты пошлёшь за мной, ты знаешь, я приду,

И если ты позовёшь меня, ты знаешь, я прибегу,

Я прибегу к тебе, я прибегу к тебе,

Я буду бежать, бежать, бежать,

Я приду к тебе, я приду к тебе,

Я приду, приду, приду…»*

ГЛАВА 61

Чэнь Чжэнсэнь решил добавить сцену.

— Последняя сцена, все соберитесь, — сказал Чэнь Чжэнсэнь у окна, залитого солнечным светом, в «Голубом доме» Фан Чи, поглядывая на расположение камер. — Добавляем эту сцену, чтобы подчеркнуть чувства между главными героями, ведь они наконец прошли через все трудности, так что пусть будет по-нежному, по-глупому, не бойтесь слащавости, можно дать покрупнее.

Чжэнь Синь стоял слева от него, Чжан Чжунь — справа, оба с очень серьёзными лицами. Чэнь Чжэнсэнь почувствовал это и похлопал их по плечам:

— Следите за бытовой естественностью.

Чжэнь Синю нужно было сначала пройти сцену — раньше такого не было, потому что он не был уверен в себе. Оба были в рубашках и брюках, Чжэнь Синь накинул галстук на шею, блестя взглядом, и ждал, пока Чжан Чжунь медленно приблизится к нему.

Всего несколько шагов, но словно испытание. У Чжан Чжуня даже кончики пальцев онемели, внутри всё рвалось на части — он не знал, он ли Чжан Чжунь или Гао Чжунь, тот ли напротив — Чжэнь Синь или Фан Чи, и вообще, он в сцене или вне её:

— Начинаем, — сказал он. Чжэнь Синь лениво кивнул и сделал жест рукой: — Давай.

«Давай», — но Чжан Чжунь почувствовал в нём отстранённость. Опустив голову, он настроился, встал перед ним и взял обеими руками концы галстука:

— Этот цвет тебе очень идёт, — он попытался улыбнуться, но уголки губ дернулись натянуто. Шёлковый галстук был слишком скользким, руки дрожали, он обматывал его несколько раз, но узел всё распускался. Тогда он, словно сдавшись, упёрся ладонью в грудь Чжэнь Синя и сухо проговорил реплику: — Твой любимый узел «Виндзор».

Чжэнь Синю пришлось завязывать узел самому. Наклонившись, он обхватил его за талию и, как требовал сценарий, провел кончиком носа по его волосам. Приближаясь, он был сдержан и осторожен, Чжан Чжунь инстинктивно тоже чуть отстранился:

— Почему обязательно я должен завязывать, ты же умеешь...

— Если завяжешь ты, мне будет везти, — губы Чжэнь Синя скользили по его щекам. Чжан Чжунь выглядел трепетным, как только что выпущенный из клетки щегол. — Я пойду с тобой? Буду ждать.

Следуя за изгибом его подбородка, Чжэнь Синь свернул язык и одновременно взял руку Чжан Чжуня, положив её на узел галстука:

— Для собеседования в университете этот цвет не слишком вызывающий?

Чжан Чжунь уже собирался подхватить его слова, но Чэнь Чжэнсэнь вздохнул:

— Всё, всё не так, — он швырнул сценарий на режиссёрский стул. — Можете не репетировать, давайте сразу в кадр, — он с досадой уселся за монитор. — Всё равно репетировать бесполезно!

Тогда все отделы заняли свои места, две камеры включились одновременно. Чжэнь Синь распустил галстук и стоял в бледно-розовом утреннем свете. Режиссёр крикнул «Мотор», Чжан Чжунь вошёл в кадр — чёрная чёлка влажными прядями, от него веяло свежей домашней уютностью.

— Этот цвет тебе очень идёт, — Чжан Чжунь взял галстук и, чтобы не ошибиться, медленно сворачивал его, голос слегка дрожал, поэтому он говорил тише: — Твой любимый узел «Виндзор».

Чжэнь Синь внезапно обнял его — очень резко и сильно. Чэнь Чжэнсэнь не крикнул «Стоп», они продолжили. Чжан Чжунь растерянно смотрел на него, на это знакомое лицо, которое медленно приближалось:

— Почему обязательно я должен завязывать, ты же умеешь...

Губы Чжэнь Синя приблизились, не коснувшись, но почти касаясь, скользнули по волоскам на коже:

— Если завяжешь ты, мне будет везти.

Чжан Чжунь от волнения закрыл глаза:

— Я... — галстук был завязан, он дрожал, чувствуя, как глаза жжёт от острой боли. — Я пойду с тобой...

Это действительно была последняя сцена. После сегодняшнего дня они разойдутся в разные стороны. Чжан Чжунь никогда ещё так сильно не хотел, чтобы Чжэнь Синь остался, остался в его бесцветной жизни. Отчаяние перед расставанием сдавило горло:

— Буду ждать тебя!

Чжэнь Синь, должно быть, понял его — исступлённо, снова и снова покусывал его подбородок. Поцелуй изменился, уже не походил на небрежный утренний флирт, скорее на последнюю нежность перед разлукой влюблённых. Чжэнь Синь тяжело дышал, торопливо спросил:

— Для собеседования в университете этот цвет не слишком вызывающий?

— Мой мужчина... — Чжан Чжунь открыл глаза и посмотрел на него взглядом, полным слёз, — должен быть самым красивым.

Чжэнь Синь наконец поцеловал его — жадно, страстно, снова и снова. Чжан Чжунь обнял его в ответ, слёзы текли из глаз. Такой дубль точно не примут, Чжан Чжунь знал это, но не мог себя сдержать. Чжэнь Синь схватил висевшую рядом тяжёлую штору и высоко поднял, накрывая их обоих. В оранжевой полутьме он оторвался от губ, взял лицо Чжан Чжуня в ладони и мягко вытер его слёзы.

Они прижались друг к другу, сердцебиение слышалось отчётливо. Чжан Чжунь сам собой потёрся головой о кудри Чжэнь Синя, они плакали, уткнувшись в плечи друг другу. Времени оставалось мало, всему положено кончаться. Короткий взгляд друг на друга — Чжэнь Синь отпустил штору и снова наклонился для поцелуя. Ткань скользнула по его спине и медленно упала, ещё мгновение покачиваясь на свету, а затем затихла.

— Стоп! — Чэнь Чжэнсэнь ничего не сказал, молча снял наушники — дубль засчитан.

Чжан Чжунь и Чжэнь Синь не двигались. Их губы и языки разъединялись медленно, горячее дыхание оседало на лицах друг друга. Каждый хотел ещё раз взглянуть на другого, но взгляды почему-то одновременно отводились в сторону.

Банкет по случаю завершения съёмок проходил в том же KTV напротив отеля, и снова сняли две комнаты, как назло, те самые.

— Видели сегодня, как они плакали, когда досняли последнюю сцену?

— Видели, странно, правда? Два мужика!

— Чего странного? Вжились в роли, вот и всё. Столько времени вместе, каждый день целовались — даже у собаки чувства бы появились.

— Да они не просто целовались, раздевались догола и так вживались, что та атмосфера... В интернете кое-что поговаривают, я вам скажу, это точно не пиар...

Тут вошёл Сяо Дэн в сопровождении Чжан Чжуня, и персонал тут же обступил его с тостами — «Чжан, вы так устали», «Чжан, этот фильм точно будет хитом» и всё в таком роде. Чжан Чжуню, наверное, было приятно это слышать, и он, должно быть, действительно переживал за судьбу картины, даже должен был бы чувствовать уверенность в своих силах, но в этот момент его мысли были совсем не о том — всё его существо было устремлено за стену.

С трудом обойдя всех с бокалом, Сяо Дэн предложил зайти в соседнюю комнату. Чжан Чжунь, слегка захмелевший, поднялся и невольно обронил:

— Пора прощаться...

Сяо Дэн посмотрел на него со сложным выражением лица, но ничего не сказал. Толпа окружила его и ввалилась в соседний зал — там было ещё шумнее. Чэнь Чжэнсэнь, явно перебравший, обнимал двух девушек из реквизиторского отдела и во всё горло пел «Печальный Тихий океан». Чжэнь Синь рядом с Сяо Ваном соревновался, кто больше выпьет, — мешали пиво с водкой, лица раскраснелись.

Чжан Чжунь сначала подошёл к режиссёру, потом к Чжоу Чжэну, а когда оказался перед Чжэнь Синем, в груди у него всё разрывалось на части.

— Эти несколько месяцев... — он поднял бокал, — спасибо за заботу.

Чжэнь Синь обернулся, взял бутылку и с видом полного спокойствия, почти величественным, ответил:

— Взаимно.

Звякнули бокалы, рука дрогнула. И вдруг Чжан Чжунь вспомнил, как в самом начале съёмок, тоже в этой комнате, они с Се Даньи стояли у дверей и слушали, как Чжэнь Синь в исступлении кричал: «Да я хочу залезть в постель к Чжан Чжуню, и плевать!»

Его захлестнуло. Он торопливо допил вино, Сяо Дэн хотел его поддержать, но Чжан оттолкнул его и бросился вон. Выйдя, он увидел бесконечный коридор KTV, и его накрыло волной забытья. Он не пошёл обратно в свою комнату, а двинулся в противоположную сторону. По тому же самому длинному коридору его однажды обхватили сзади широкой грудью и, сбив с толку, затолкали в мужской туалет.

«МУЖСКОЙ ТУАЛЕТ» — он уставился на эти слова и медленно толкнул дверь. Раковины, зеркало, ряд белых унитазов — казалось, ничего не изменилось. Щелчок — словно до сих пор слышен звук замка, который Чжэнь Синь нажал тогда. Он прижал его к раковине, заставил смотреть в глаза, смотрел с одержимостью и пьяным голосом шептал: «Прости».

Сзади скрипнула дверь — кто-то вошёл. Чжан Чжунь испуганно опустил голову и уже хотел уйти, но краем глаза заметил знакомые мужские туфли. Он удивлённо поднял лицо — Чжэнь Синь прошёл мимо, не сказав ни слова, и направился к писсуару. Чжан должен был немедленно уйти, но не ушёл. Он смотрел широко раскрытыми глазами, изо всех сил сдерживая слёзы:

— Уходишь... не хочешь в последний раз?

Чжэнь Синь как будто уже слышал эти слова, но не мог вспомнить. Он не смел показать, что ждёт, и тем более не хотел выдавать тоску. Он притворился беззаботным, делая вид, что не ранен:

— Давай.

Голос звучал легко, и Чжан Чжунь вдруг возненавидел его — за эту лёгкость, за эту свободу, за то, что ему всё нипочём. Он наугад зашёл в одну из кабинок, Чжэнь Синь последовал за ним. Как обычно, сначала поцелуй — но всё было не так, горько, до боли в сердце. Чжан Чжунь, махнув на всё рукой, расстегнул ремень и спустил штаны до щиколоток. На душе было пусто и мертво, но тело горело желанием:

— Быстрее... — он прижался к груди Чжэнь Синя, запустил руку ему в штаны, дразня. Чжэнь Синь смотрел на его неуклюжую распущенность, и в голове у него был хаос:

— Нельзя, ты не готов...

— Всё нормально, — Чжан Чжунь резко развернулся спиной, кое-как ухватился за крючок на стене, прогнулся в пояснице и выставил бёдра. — Правда, всё хорошо.

— Нет, — Чжэнь Синь покачал головой. Он хотел этого, очень хотел, но не мог позволить себе: — Я не хочу, чтобы в последний раз была кровь.

Чжану стало как-то неловко, даже стыдно. Он смущённо повернулся обратно, не зная, что делать, как угодить этому мужчине. Ему так хотелось доставить ему хоть мгновение радости. В отчаянии он опустился на колени, взял в рот возбуждённую плоть Чжэнь Синя и проглотил глубоко, почти издеваясь над собой. Чжэнь Синь не выдержал, обессиленно откинулся на дверцу кабинки, опустил глаза и снова и снова очерчивал взглядом его контуры, грубо теребил его волосы — ему хотелось выжечь этот миг как шрам.

Чжан Чжунь давился от рвотных позывов, но даже в этом состоянии он хотел сказать: не расставайся, останемся так, без объяснений, просто будем вместе. Но разум ещё теплился: съёмки кончились, прилипать дальше было бы смешно. Время сотрёт всё, жар утихнет, болезнь пройдёт, они забудут и пойдут каждый своей дорогой.

Вкус расставания бывает разным: кислым — когда вложенное даром пропало; сладким — когда впереди кто-то другой ждёт. У Чжан Чжуня он был терпким — горьковатый привкус плоти долго оставался на языке, будто обретя ноги, полз по каплям в самую душу. Они вышли из туалета по отдельности. Чжан Чжунь, не попрощавшись, сразу пошёл в отель. 3705. Ворвавшись в номер, он как одержимый принялся собирать вещи — обувь, разные мелочи — один чемодан наполнился, остальное решил отправить через Сяо Дэна почтой.

В прикроватной тумбочке лежали важные личные вещи: удостоверение личности, банковские карты и немного наличных. Он выдвинул ящик и выгреб всё разом. «Дзынь» — что-то соскользнуло и упало на крышку тумбочки, покрутилось и замерло. Он взглянул, и у него резко защипало в носу — это было платиновое кольцо.

*Tiger in my love*. В тот день в музее, в том уединённом туалете, он ползал по полу и искал его по кусочкам — такое маленькое колечко среди белых кафельных унитазов, чуть зазеваешься — и не заметишь.

Он сел на край кровати и осторожно взял кольцо в руки. У Чжэнь Синя был отличный вкус — сдержанный, благородный дизайн. Чжан Чжунь ни разу не решался его надеть. Теперь он робко примерил его на палец, но тут же, словно вор, испугавшись, снял. Долго вертел в руках, разглядывая со всех сторон, и наконец набрался смелости — надел на безымянный палец левой руки. Сидело идеально, будто литое по его мерке.

Чжан Чжунь задумался: между ними осталось только это. Слёзы хлынули мгновенно, быстрее, чем он ожидал. Он всегда был плаксивым, Чжэнь Синь ещё раньше подшучивал над этим. Он вспомнил те дни — даже мельчайшая картинка кружила ему голову от счастья. Он благоговейно поцеловал кольцо, поднялся и достал телефон.

Набрал номер Се Даньи. После двух коротких гудков она ответила, в дыхании слышалась едва скрытая радость:

— Ну что, съёмки закончились?

Она спросила нетерпеливо. Чжан Чжунь сжал губы:

— Да, только что отгуляли прощальный банкет.

— А я сегодня была на цветочном рынке, там такие красивые мандариновые деревья, я купила...

— Я хотел сказать... — перебил он её. — Ты правда не жди меня.

На том конце повисла тишина, долго никто не отвечал. А когда заговорили снова, голос стал резким, почти агрессивным:

— Двое мужчин вместе? Не будь дураком!

— Мы не вместе, — тихо сказал Чжан. — Просто... даже если не с ним, я уже не смогу быть ни с кем другим.

Гудок — трубку бросили резко. Чжан Чжунь смотрел на угасающий экран телефона, поправил волосы, взял чемодан и подошёл к двери. Мельком оглянулся, выключил свет в номере.

«Вжиться в роль» закончилось. Чжан Чжунь попрощался и со своей старой жизнью. Он переехал из Гуандуна и снял квартиру в доме недалеко от «Океанской звезды». Жизнь в одиночестве текла размеренно: в дни без работы он каждое утро спускался на пробежку, бежал по аллее до самого здания «Океанской звезды». В наушниках неизменно играла песня Румер — *Slow*. Под эту музыку он сбавлял шаг, поднимал голову навстречу утреннему солнцу и смотрел вверх. Он смотрел так много раз, что сразу находил 37-й и 38-й этажи — стёкла окон, как старые знакомые, чуть заметно поблёскивали ему в ответ.

Иногда он заходил внутрь, садился в лифт и поднимался на 38-й этаж. Постояв немного у двери 3834, от нечего делать доставал телефон, открывал WeChat, листал ленту друзей — кто-то женился, у кого-то родился второй ребёнок. Только от одного человека — ни слуху ни духу. Прошёл год, боль понемногу притупилась, то безумие улеглось, превратившись в дурную привычку, вроде никотиновой зависимости, — от которой не избавиться. «Ну и ладно», — думал он.

Так продолжалось до конца сентября, когда ему позвонил Чжоу Чжэн и сказал, что фильм скоро выходит и нужно записать песню для промо. В записи значились двое — он и Чжэнь Синь. И в тот миг он понял: никакого спокойствия в душе у него не было и в помине. Всё это время он жил надеждой и жаждой — ждал, когда услышит это имя, жаждал встречи.

Запись проходила в Шанхае. Он приехал рано утром — в новой одежде, с уложенными волосами. Сидя в комнате ожидания, он не переставал дрожать. Пока не вошёл звукорежиссёр, протянул ему тонкий листок и небрежно бросил:

— Партию Чжэнь Синя записали на Тайване, ты подложишь под неё свой голос — текст и диалоги.

Это была старая песня, дуэт Лесли Чуна и Энтони Вона — *Так далеко, так близко*. Чжэнь Синь пел на путунхуа, было слышно, что голос сильно обработан на постпродакшне. Чжан Чжунь горько усмехнулся — ему достались лишь несколько строчек текста.

Молча войдя в студийную кабину, он надел наушники и встал перед микрофоном. В последнюю минуту подготовки на телефон пришло сообщение от съёмочной группы «Вжиться в роль»: «Уважаемый Чжан Чжунь! 14 февраля, в День святого Валентина, состоится мировая премьера фильма „Вжиться в роль". Просим вас присутствовать. Время и место — ниже...»

Звукорежиссёр подал сигнал готовности. За толстым стеклом загорелся зелёный свет. Чжан Чжунь заговорил низким, проникновенным голосом, с ноткой глубокой нежности:

— Выйдя из книжного магазина, я оставил зонтик. Надеюсь, что тот, кто возьмёт его и понесёт домой, — это будешь ты.

ГЛАВА 62

Утро, солнечный свет струится в окно. Фан Чжи снял со стойки галстук Чжун Чжуня — шёлковый, — накинул его на шею и, застёгивая часы на ходу, подошёл к окну:

— Давай быстрее, я опаздываю!

Гао Чжунь отставил стакан с молоком, подошёл к нему. Чёлка ещё влажная, он встряхнул головой, взял в руки оба конца галстука, поднял взгляд и слегка смущённо улыбнулся:

— Этот цвет тебе очень идёт. — Ловкие пальцы задвигались, затягивая узел, подтягивая и расправляя ткань. Он нарочно придвинулся ближе, с лёгким вызовом: — Твой любимый Виндзорский узел.

Фан Чжи рывком обнял его, прижав рукой к талии, и кончиком носа стал тереться о тёмные короткие волосы. Гао Чжунь погладил его плечо — вид у него был такой, будто он привык к такой ласке:

— Ну зачем тебе обязательно я? Ты же сам умеешь...

Губы Фан Чжи блуждали по его щекам, почти касаясь:

— Когда ты завязываешь — мне везёт.

— Я... — Гао Чжунь чуть склонил голову, чёлка упала на лицо, пальцы бессознательно теребили складки на плече рубашки Фан Чжи. — Мне пойти с тобой? — Он поднял глаза снизу вверх, с капризной ноткой: — Буду ждать тебя.

Фан Чжи широко развёл руки и принялся сильно мять его спину, дыхание участилось. Он то и дело наклонял голову, покусывая подбородок Гао Чжуня:

— Для собеседования в университет... этот цвет не слишком вызывающий?

Гао Чжунь уворачивался от щекотки:

— Мой мужчина... — он, словно сытая кошка, получившая ласку хозяина, горделиво отстранил пальцами губы Фан Чжи, запрокинул голову и прямо посмотрел на него: — должен быть самым красивым.

В этих словах был мёд, в его глазах — звёзды. Фан Чжи крепко сжал его в объятиях и страстно поцеловал. Гао Чжунь с наслаждением отдавался этой властной одержимости, обвил его руками в ответ, позволяя тянуть и тереться друг о друга.

Вот-вот Фан Чжи схватит висящую рядом тяжёлую штору, накинет её на них обоих — со стороны это будет выглядеть как нежный, полный неги поцелуй. Но Чжан Чжунь знал: в оранжевой тени под шторой, в этой душной полутьме, Чжэнь Синь тайком, с чувством вины, смахивает слезу с его уголка глаза.

И правда — Фан Чжи дёрнул штору. По залу прокатился восхищённый гул. Это был последний эпизод фильма, последний кадр съёмок. Чжан Чжунь смотрел на огромный экран, залитый ярким светом, — и огрубевшая стена вокруг его сердца, казалось, вот-вот рухнет. Он поднялся с места и зашагал к аварийному выходу туда, где горел зелёный указатель.

Выйдя из тёмного зала, он почувствовал, что давящая тяжесть в груди немного отпустила. В конце коридора была курилка. Подумав о предстоящей сессии вопросов и ответов, он решил, что не помешает выкурить сигарету.

Мировая премьера «Вжиться в роль» — как громко это звучало. Он зажёг сигарету, ослабил галстук-бабочку, провёл вспотевшей ладонью по дорогим брюкам и медленно выпустил первый клуб дыма. Это было похоже на сон — коллеги с материка, из Гонконга и с Тайваня, бесчисленные камеры. Когда он только вошёл в зал и стоял в толпе, ему не верилось, что он один из главных героев. Пока кто-то не хлопнул его по плечу — он очнулся и с радостным возгласом обернулся:

— Шигэ!

У Жун тепло улыбнулся, обнял его и повёл в толпу. Чэнь Чжэнсэнь, Чжоу Чжэн, Цинь Сюньэр — со всеми он обменялся рукопожатиями и парой фраз. За год с лишним каждый изменился: Чэнь Чжэнсэнь похудел, у Чжоу Чжэна линия волос отступила заметно назад, Цинь Сюньэр, как всегда, без устали меняла имидж. Чжан Чжунь болтал с ними, смеялся, но случайно в глубине толпы разглядел нарядно одетого Чжэнь Синя.

Чжэнь Синь тоже увидел его. Сначала он смотрел с отсутствующим видом, будто не сразу узнал, а потом — будто в голове пронеслось тысяча мыслей, он не решался встретиться взглядом. У Жун бесцеремонно окликнул его, и тот с трудом подошёл, вежливо протянул руку:

— Чжан Лаоши, давно не виделись.

Это было почти как в том сне. Чжан Чжунь вздрогнул бровями, слегка пожал его руку, стараясь держаться как старый друг при встрече:

— Давно не виделись.

Чжэнь Синь, казалось, не знал, что сказать, сухо бросил:

— Мм, давно.

И повисла неловкая тишина. Чжан Чжунь смущённо убрал руку, Чжэнь Синь отвернулся в сторону. Год — всего год — и они стали чужими друг другу.

Чжан Чжунь глубоко затянулся, сигарета ярко вспыхнула. Никотин наполнил лёгкие, притупляя хрупкие нервы. После премьеры должны были начаться промо-туры и показы. Втайне он надеялся — надеялся, что они снова смогут побыть «влюблённой парой», пусть на семь дней, может, на десять. Даже если на миг — положить руку на плечо, случайно коснуться пальцев — и то было бы счастьем.

Он затушил сигарету в пепельнице, поправил бабочку и уже собрался выйти, как из коридора донеслись знакомые строки:

*Goodbye my almost lover, goodbye my hopeless dream…*

Рука Чжан Чжуня сильно дрогнула. Прошёл год, но он всё ещё не мог слушать эту песню. Каждый раз, когда она звучала, он вспоминал тихий полдень в музее, как бежал по длинному коридору, безумно преследуя следы Чжэнь Синя, и в итоге, разбившись, нашёл лишь пустоту — только холодный весенний ветер ударил в грудь.

Песня становилась всё ближе — наверное, это был кто-то из зрителей, слишком проникшийся фильмом. От такого не уберечься. Когда фильм выйдет на экраны, обрывки этой песни, наверное, будут звучать повсюду. Чжан Чжунь с горечью подумал: и как же ему тогда жить?

— Алло, — песня оборвалась — это был рингтон. Голос, ответивший на звонок, был до боли знаком. Нет, не знаком — выжжен в памяти: — Да, в ближайшее время в Тайбэй не вернусь... После промо-тура, наверное...

Он собирался зайти внутрь. Чжан Чжунь в панике отвернулся, судорожно сжав кулаки.

— Я сколько раз говорил, мне не нужна девуш... — Чжэнь Синь запнулся на полуслове. На том конце провода что-то говорили, доносились обрывки жалоб. И среди этого шума они застыли неподвижно.

Фильм вот-вот закончится, времени у них почти нет. Чем больше он торопился, тем сильнее боялся обернуться. Казалось, кровь в его теле потекла вспять — жгучей волной ударила в глаза и уши. Он не поворачивался. Чжэнь Синь тоже не уходил — не мог заставить себя уйти. Уйти — значит поставить точку, раз и навсегда. Но Чжэнь Синь не хотел обрывать, не хотел, чтобы всё стало окончательным.

— Мама, — продолжал он разговор, — не трать силы. У меня есть тот, кого я люблю.

Спросили, наверное, «где же он». Чжэнь Синь, не колеблясь, ответил твёрдо:

— В сердце.

«В сердце» — Чжан Чжунь задрожал. В его сердце всё ещё есть он. Он даже рингтон не сменил. Они одинаковые — оба дураки, оба не изменились!

Он повернулся — и первым, что он увидел, было не лицо Чжэнь Синя, которого он так долго не видел, не его тоскливый, полный боли взгляд, а маленький металлический брелок, свисающий с телефона. Маленькое кольцо. Чжан Чжунь узнал его — на внутренней стороне была выгравирована надпись: *tiger in my love*.

Эта любовь оказалась не просто чьей-то мимолётной страстью, не просто игрой двух людей, плывущих по течению.

Он шагнул вперёд, уже собираясь заговорить, как из зала донеслись оглушительные аплодисменты. Фильм кончился. Их «сну» тоже пора было положить конец. Чжэнь Синь горько усмехнулся и развернулся, чтобы уйти.

— Не уходи... — вдруг сказал Чжан Чжунь. — Не уходи!

Чжэнь Синь удивлённо обернулся. Взгляд у него был прежний — тот самый, что манил и влек. Чжан Чжунь широкими шагами направился к нему — онемевшие руки и ноги, голова в огне, и только сердце бешено колотилось, рвалось из груди. Оно было как натянутая струна, как стрела, готовая сорваться с тетивы, трепетно стремящаяся к своей цели. И тут в коридоре поднялся шум — кто-то громко восхищался, кто-то бурно обсуждал сюжет. Начался антракт, зрители выходили.

Трое-пятеро человек вошли в курилку — у них на груди висели камеры, это были журналисты. Завидев двух главных героев, они даже не стали прикуривать, а сразу принялись настраивать диафрагму и щёлкать затворами. Следом подошли другие — среди них несколько известных кинокритиков, они приветливо пожимали руку Чжэнь Синю и перебрасывались с ним парой фраз. Чжан Чжунь и не ожидал, что, в отличие от признанного актёра, они проявят больше интереса именно к нему. Один за другим они подходили здороваться, не скупясь на похвалы:

— Чжан Лаоши, это было великолепно! Вы — самый большой сюрприз китайского кино в этом году!

Чжан Чжунь всё ещё был в растерянности, ошеломлённо стоял в окружении — сквозь плечи разной высоты, сквозь шевелящиеся губы он видел, как Чжэнь Синь едва заметно улыбнулся, заложил руки за спину, достал сигарету и собрался уходить.

— Не уходи! — неловко выкрикнул Чжан Чжунь. В курилке мгновенно воцарилась тишина.

Чжэнь Синь обернулся, недоумённо глядя на него. Вокруг было так много людей, что он вынужден был держаться отстранённо:

— Ты пока занимайся, потом на своих местах поговорим.

Он снова собрался уйти. Чжан Чжунь оттолкнул обступивших его «экспертов» и дрожащим голосом окликнул:

— Чжэнь Синь! — Он сорвал с себя бабочку и резко дёрнул за шею что-то висящее. Высоко подняв это, он сдавленно спросил, запинаясь: — Поздно?

Это была платиновая цепочка, она раскачивалась, как маятник. Маленький блестящий кулон серебристо мерцал. Чжэнь Синь узнал его — он сам выбирал. На внутренней стороне кольца была выгравирована вязь: *tiger in my love*.

«Поздно?» — переспросил Чжан Чжунь, в голосе звучало отчаяние. Чжэнь Синь изумлённо смотрел на него, как слёзы скатываются по его робким, широко раскрытым глазам — так живо, так пронзительно. Это было почти самоубийством! Чжэнь Синь в смятении оглядел толпу. Надо было уйти от ответа, надо было перевести разговор в шутку. Но он сглотнул и вдруг сказал:

— Не поздно, — с трепетным волнением, будто исполнилось заветное желание: — Совсем не поздно!

Чжан Чжунь сразу шагнул к нему, схватил за галстук-бабочку и резко притянул к себе, грубо — губы столкнулись. Больно. А потом боль сменилась терпко-сладкой влагой. Чжэнь Синь, не веря своему счастью, прижимал к себе это сокровище — как слепой, как глухой, кроме голоса и образа любимого, он ничего не слышал и не видел. Только вспышки фотокамер ослепительно били, словно белый день. Мир кружился, вселенная вращалась, а они стояли в объятиях, недвижимые. Из кинозала доносилась финальная музыка — элегантные, сдержанные аккорды оркестра.

На экране бежали титры: продюсеры, благодарности, копирование и печать. И в конце — два крупных слова в стиле немого кино: **THE END**.

Фан Чжи закрыл книгу. Глаза у него были влажные — то ли от волнения, то ли от боли. Он опустил взгляд: татуировщик из Латинской Америки умело управлялся с электрической машинкой, аккуратно выводя узор внизу его живота, возле линии лобковых волос.

— Дочитал? — Гао Чжунь лежал на соседней тату-кровати, держа в руках ту же книгу. Штаны были спущены до самой высокой точки ягодиц, у верхнего края межъягодичной складки работал белый татуировщик, равномерно водя иглой.

Фан Чжи кивнул:

— А ты на чём остановился?

— Почти закончил, — Гао Чжунь нахмурился — кожа у копчика болезненно покалывала, капельки крови проступали вдоль яркого рисунка. Тату-машинка жужжала, в воздухе чувствовался слабый запах гари. — Чжан Чжунь слишком малодушный.

— Дочитаешь до конца — передумаешь, — Фан Чжи скользнул взглядом вдоль линии его талии. Ему больше всего нравилась эта поза Гао Чжуня — лениво распластанный, мягко прогнувшийся в пояснице, с чуть приподнятыми ягодицами. — Он мне очень нравится.

— А мне кажется, Чжэнь Синь лучше, — Гао Чжунь заметил его взгляд, покосился на двух татуировщиков и сказал: — Чего уставился... похотливый.

— Я похотливый? — Фан Чжи изогнул губы в улыбке и спросил тихо.

Гао Чжуню стало неловко:

— Передай своей подруге — она тебя совсем нереалистично описала.

— Потому что все чернила она потратила на тебя, — Фан Чжи нежно посмотрел на него. — Я рассказывал ей наши истории, она много раз плакала посередине — всё из-за тебя.

Гао Чжунь слегка моргнул. Было в этом что-то слишком тяжёлое, к чему он не смел прикасаться:

— Всё-таки здорово, что на Тайване такие книги можно издавать, — он быстро перелистывал страницы. — Эти детали... ты всё ей рассказал?

Фан Чжи явно чувствовал себя виноватым, виновато улыбнулся:

— Нет, это её художественный вымысел.

Вдруг больно кольнуло в ягодицу. Гао Чжунь тихо всхлипнул, глаза увлажнились, он обернулся и зло покосился на татуировщика. Вид у него был как у разбитого лотоса, как у разлетающегося мелкого снега — Фан Чжи смотрел на него с волнением.

— Hey man! — латиноамериканец остановил машинку, беспомощно вскинул руки, поднялся с низкого стульчика и сказал: — Cool down, ok?

У него встал — белое стерильное полотенце в паху приподнялось.

Латиноамериканец решил пока сделать перерыв, подошёл к длинному столу у стены, налил себе кофе и стал медленно потягивать, облокотившись на край стола.

Фан Чжи густо покраснел, смущённо посмотрел на Гао Чжуня. Тот тоже чувствовал себя неловко, прикусил губу, сдерживая смех.

На мгновение воцарилась неловкая тишина. Белый татуировщик, сосредоточенно работавший, даже не поднял головы и рассмеялся:

— This is an open world, my friends, don't be shy!

Don't be shy. Фан Чжи и Гао Чжунь переглянулись — невозможно было понять, кто из них подал знак первым. Они одновременно потянулись друг к другу. Через метр с лишним, опершись на тату-кровати, они наклонились друг к другу, их губы встретились в долгом, нежном поцелуе.

Рисунки на их телах, ещё не завершённые, растягивались от движения — но цветной набросок был хорошо виден: у Фан Чжи было выведено «Чжунь», у Гао Чжуня — «Чжи».

Книга соскользнула с края кровати и с тихим стуком упала на пол. Простая, лаконичная обложка была обращена вверх. В окно подул лёгкий ветерок, зашелестел страницами, приподнял титульный лист. На бледно-голубой мелованной бумаге вертикально было напечатано название романа —

«Вжиться в роль».

— КОНЕЦ —

Расплата • (PAYBACK) • Возмездие

2026-07-23T03:56:46.648Z

Том 7, часть 2

Мне сказали, что придётся жить в новом месте, но я не возражал. Наоборот, я даже обрадовался, что съехал от Юн Джея. Там было просторно, уютно, комфортно. Так что даже если бы пришлось вернуться в общежитие для экзаменующихся, меня бы это не смутило. Возможно, из-за такого моего отношения мне и определили жильё похуже, хоть и не такое убогое, как-то общежитие.

— Я и подумать не мог, что здесь кто-то будет жить, так что пришлось наспех всё убрать...

Жена директора, которую я видел на корпоративной вечеринке, с виноватым видом снова и снова спрашивала:

— Тебе точно здесь нормально? Здесь же тесно, холодно, да и раньше это был склад.

Я и представить не мог, что моим новым жильём окажется мансарда в доме директора, поначалу я растерялся, но хозяйка выглядела даже более смущённой, чем я.

— Не понимаю, зачем ему это нужно, дом же большой, а он настоял, чтобы ты жил именно здесь. Прости, я сколько раз говорила, что это совершенно не вариант, но он упёрся, сказал, что только тут.

— Всё правда хорошо.

Я говорил искренне. По сравнению с общежитием, где я жил раньше, здесь даже маленькая ванная и довольно большая комната были настоящим дворцом. Похоже, ради меня быстро всё убрали и даже принесли мебель — на матрасе кровати всё ещё была плёнка. Я заметил книжный шкаф у одной из стен, доверху заполненный книгами. Видимо, когда убирали, шкаф решили не трогать. В основном там были мужские боевики и комиксы, а также книги в жанре уся. Заметив мой взгляд, хозяйка сказала.

— Раз вы актёр, то, может, книги и пригодятся, — сказал он, чтобы я их не выбрасывала. Так что смотри что хочешь, не стесняйся.

— Это книги директора?

— Нет, мои.

— ...Понятно.

— Ах да, раз книгам не нужен запах табака, здесь курить запрещено.

— Хорошо.

— Можешь читать любые книги, но изменять — запрещено.

Я послушно кивнул, но на последних словах застыл и уставился на неё.

— Муж сказал, что женщин можно приводить только с восемьюдесятью восемью годами и старше, а мужчин — в любом возрасте, но категорически нельзя.

— ...Понял.

Она перечислила ещё несколько правил и пристально посмотрела на меня. Мне показалось, что я знаю, что она хочет сказать, и я решил опередить её:

— Я не изменяю.

— Если не хочешь умереть от ножа, это само собой разумеется, — улыбнувшись, согласилась она.

Я совсем не мог улыбнуться в ответ, а госпожа, похоже, всё ещё колебалась, не решаясь сказать что-то ещё.

— У вас есть что сказать?

— Отец нашего ребёнка действительно очень любит Джей.

Я лишь кивнул, подумав, что раз это известно всему миру, то у неё должна быть причина сообщать об этом так, будто это новость.

— Иногда мне кажется, что, если бы в воде оказались наш ребёнок и Джей, он спас бы Джей.

— Да ну.

— Ну, если бы это случилось на самом деле, я бы заживо закопала отца ребёнка в цемент.

— ……

— Это просто означает, что он настолько дорожит Джей. Вы понимаете?

— Да.

— Я беспокоюсь, что с Джей может что-то случиться. Отец ребёнка, вне всяких сомнений, бросится мстить за Джей, не оглядываясь по сторонам. Конечно, Джей очень способный и прекрасно справляется со своей работой, так что проблем быть не должно, но в этом деле меня что-то настораживает. Отец ребёнка твёрдо убеждён, что Тхэмин перешёл из компании в безымянное место только потому, что Джей хотел поручить ему следить за собой. Следить за изменами.

— Это…

— Я знаю. Звучит немного нелепо.

Немного?

— Мне кажется, что Тхэмин ушёл из «Дрима» не просто так, а потому что у Джей возникли проблемы. Ведь всем известно, что Тхэмин — человек Джей. Если с Джей что-то случится, Тхэмин уволят в первую очередь. Я права?

— Почти.

Когда я коротко добавил пояснение, лицо госпожи помрачнело.

— У меня к вам просьба. Пожалуйста, не дайте отцу ребёнка узнать о положении Джей. Если он узнает, то, возможно, бросит бомбу в «Дрим».

Её беспокойство, хоть и было преувеличенным, в какой-то мере казалось понятным. Вряд ли бомбу, но камень он мог бы и бросить. Всё-таки он тот ещё дядя, обожающий своего племянника. «Джею повезло», — пробормотал я про себя и лёг на кровать, пахнущую новой мебелью.

Усталость навалилась с опозданием. Весь день меня допрашивал президент под видом расследования, и я вымотался так, словно снимался несколько ночей подряд. Внезапно меня выгнали из агентства, вряд ли теперь я получу нормальную работу, и теперь придётся жить в мансарде, пропахшей книгами.

В этой ситуации нет ничего страшного. Скорее, головная боль — новый менеджер, который, словно свекровь, будет торчать рядом. Но если особых причин для беспокойства нет, почему я не могу уснуть? Сейчас всё идёт так, как я хотел. Я временно лишился работы, которую люблю, потерял удобное место для сна, расстался с дорогим человеком.

Неужели этого мало? Может, нужно бросить всё окончательно, упасть на самое дно, чтобы наконец заснуть? Леденящий страх окутал меня туманом. Когда я один, я не вижу дороги. Мне тяжело сделать даже шаг, но при этом я отчаянно цепляюсь за то, что не хочу выпускать из рук. Я, который должен страдать от чувства вины, но жадность к жизни держит меня за ноги.

Сейчас я растерян. Правильно ли я поступаю, не отказываясь от своих желаний? Что, если мне придётся бросить даже Юн Джея? В темноте мелькнул маленький огонёк. В тесной мансарде, отрезанной от мира, будто открылась дверь наружу — это засветился экран телефона. Как всегда, это был он. С экрана размером с ладонь он заговорил со мной, вытаскивая наружу.

— Бля, я жрать хочу.

Ах ты, придурок. Внутри вырвалось ругательство, но губы сами растянулись в улыбку. Я представил, как этот парень, внешне сохраняя бесстрастное лицо, внутри злится от голода.

— Закажи что-нибудь на ужин.

— Уже заказал.

— Тогда поешь и работай.

— Не хочу.

Я снова рассмеялся. Сотрудники, которые сейчас работают допоздна вместе с ним, и представить себе не могли бы, что великий директор Юн, прославленный своим совершенством, может так не хотеть работать. Впрочем, он ведь тоже человек. Из-за того, что он вёл себя несвойственно ему, мне захотелось его утешить, но прежде я должен был кое-что выяснить.

— Что ты задумал? Почему президент стал моим менеджером?

— Угадай. Подсказка: сегодня у меня настроение — полная жопа.

Что за чушь? Какое отношение имеет то, что у этого типа настроение растянутое, как жвачка, к тому, что президент стал моим менеджером? Пока я не успел допечатать ругательство, на экране снова появились слова:

— Как ты собираешься меня разрядить?

С чего это я должен тебя разряжать? Я снова вспылил, но тут меня осенило. Подожди-ка, я уже чувствовал что-то подобное раньше. Тогда я, кажется, ходил в «Элис» к НайнТину… Бля, значит, он сегодня всё слышал. Президент уже успел ему рассказать. Мне стало по-настоящему обидно. Я не мог выразить всё медленным набором текста и сразу нажал кнопку вызова. И как только услышал голос собеседника, собирался быстро выпалить всё, что накипело, но гудки шли долго. В тот момент, когда я уже хотел сбросить, раздалось моё имя:

— [Да, Ю Хан.]

В тот миг, когда я услышал своё имя, слова вдруг застряли в горле. Говорит, что настроение — полная жопа, но почему моё имя произносит так нежно?

— Ты, почему… ответил так поздно?

Я прицепился к нему без причины, и в ответ услышал долгий выдох, будто он расслаблялся от напряжения.

[Пока я смотрел на твоё имя, высветившееся на экране. Ведь ты редко пишешь мне первым.]

— Ах, правда? Ну да, всегда в основном Юн Джей писал первым.

— Ты вечно занят. И если бы я написал без особой причины, ты бы точно разозлился.

[Если ты напишешь, я не разозлюсь.]

— ……

[Тронут?]

— Какое там тронут.

Пробормотал я про себя и провёл рукой по волосам. Почему так жарко?

— Ты же вроде был в плохом настроении?

[Раз ты позвонил без особой причины, настроение поднялось.]

— Да какое там без причины!

Я встрепенулся и быстро выпалил с обидой в голосе:

— Не знаю, что там сказал начальник, но этого типа, то ли Гэвина, то ли Гэбаба, обругали и выгнали.

[Кевин.]

— Сейчас не до имени!

Я резко вскочил и сел прямо, скрипя зубами.

— Начальник тебе что, не рассказывал? После того как выгнали Гэбаба, он несколько часов допрашивал меня, как преступника. Блин, если бы я хоть тысячу вон получил от Гэбаба, мне бы не было так обидно.

[Кевин.]

Он твёрдо повторил имя.

— Я сегодня чуть кровью из ушей не пошёл, а какое мне дело до имени этого ублюдка?

[Важно. Потому что мне не нравится, когда ты называешь прозвищем того, кто не взял у тебя ни тысячи вон.]

Я отнял телефон от уха и с недоумением уставился на него. И только спустя долгое время ответил:

— Ты реально ненормальный.

Раздался короткий смешок. После этого я снова лёг на кровать и ещё немного послушал его бредовые речи. Так этот бессмысленный разговор затянулся. Но ни он, ни я не предлагали первыми повесить трубку. Когда уже начала наваливаться сонливость, я закрыл глаза и слушал его голос. Но уснуть не мог. Мне было немного жаль, что это бессмысленное время проходит.

[Директор Элис — твой менеджер?!]

— Да.

[Повезло. Повезло.]

— Какое там повезло. Она в нашей работе ничего не смыслит. И мне кажется, он пришёл не менеджером, а следить за мной.

[Ха-ха, тогда тем более повезло! Если бы менеджер работал лучше меня, тебя бы у меня увели — а так хорошо!]

— Увели? Я что, вещь?

[Хм-хм… Кстати, ты слышал новости о директоре Юне?!]

Он резко сменил тему и повысил голос. Я на мгновение отодвинул трубку от уха и нахмурился:

— Какие новости?

[Говорят, окончательно решено, что директор Юн уходит с поста директора. Прямо с сегодняшнего дня в кабинет директора никто не выходит на работу.]

— Разве это уже не было решено раньше?

Когда я переспросил, менеджер ответил серьёзно.

[Ты что, не слышал, куда уезжает директор Юн?]

— А куда?

[Пошли слухи, что он возвращается обратно в Америку, где работал раньше.]

— ……

[Говорят, что команда директора Юна и начальник Пак уже полностью уехали в Америку. Так что все считают, что директор Юн тоже скоро поедет следом. Ты с ним связывался? Он не намекал, что уезжает далеко?]

— Нет.

Послушав ещё пару слов беспокойства от менеджера, я повесил трубку. И на мгновение уставился на телефон. Америка. Может, даже лучше, если этот парень спокойно уедет в Америку. Если останется в Корее, он же начнёт вытворять глупости, пытаясь отомстить.

— Что делаешь? Пора бы уже собираться выходить?

Как только голос бывшего менеджера стих, послышался голос нынешнего менеджера. Опять поход в горы? Последние несколько дней он только и делал, что водила меня в горы, говоря, что нужно закалять тело и дух. Я поднялся, надеясь, что сегодня не будет Бухансана, и замер. Выражения лиц у двух человек были разными. Нет, даже одежда различалась. На костюме — стрелки, как лезвия, ботинки блестели, как зеркало.

— Куда это мы?

— Как куда? На работу.

— У меня сегодня нет расписания.

— Нет, есть.

— Что за дела?

— Похоже, ты удивлён. Ну да, ведь я уже притащил тебе работу — теперь ты, наверное, проникся ко мне уважением.

Я чуть не испугался, но при слове «уважение» сразу успокоился.

— Что тут может быть нового в уважении?

— Да, нового в уважении… Что?

— Скажите мне, в чём дело. Чтобы я мог заранее подготовиться.

— Тебе готовиться нечего. Просто поедешь, улыбнёшься, поздравишь — и всё.

— Поздравить?

— Ага. Один мой знакомый открыл магазин в том районе. Я сказал, что приведу тебя. Чего у тебя лицо такое?

— А какое у меня лицо?

— Ну, будто ты растроган. Ладно, хватит. Мне тоже неловко, когда ты каждый раз восхищаешься моими способностями.

Выходя за ним из кабинета, я спросил себя: небесная ли это кара для того, кому не суждено умереть?

Бывший менеджер всегда повторял: «Остерегайся журналистов. Никогда не расслабляйся перед ними, не говори лишнего. Даже если сойдёшься лично — никогда не выкладывай всё, что на душе. Общаться с прессой буду я, так что по возможности вообще избегай контактов с журналистами». До сих пор у меня не было повода привлекать их внимание, и слова менеджера не казались мне реальностью.

Но когда впервые пришлось попасть в объективы камер перед журналистами, даже я невольно напрягся. Говорили — открытие магазина в квартале, а за пресс-линией толпились репортёры, которые вовсю щёлкали знаменитостей. Я припарковал машину неподалёку и обернулся. Менеджер и стилист, взбудораженные первым мероприятием, с восторгом глазели по сторонам.

— Журналистов очень много… хм-хм, сколько же их пришло.

— Шеф, это разве не та знаменитая айдол-группа вон там?

— А? Где? Где?

— Вон там, рядом с местом, где фотографируются, ждут своей очереди.

— О-о — вон там стоят в очереди, а потом по очереди подходят к той стене и позируют.

— Им что, выдают номерки?

— Наверное?

Мне самому хотелось раздать им номерки и отправить восвояси. Неужели сейчас самое время этим двоим прилипнуть к маленькому окошку и ворковать между собой?

— Это точно тот самый магазин в квартале, который открыл ваш знакомый?

Даже на мой вопрос они не оторвали взгляда от окна.

— Ага, точно. Дизайнер этого места раньше поставлял одежду для нашего магазина. Ого, кто бы мог подумать, что Хабон так крупно выбьется.

— А я знал, что Хабон добьётся успеха. Редко встретишь такого старательного и надёжного парня. И к тому же застенчивого.

— Да, он был очень застенчивым.

Они только и делали, что хвалили его, но выходить из машины даже не думали. К счастью, нас вытащили снаружи.

— Дамас, отгоните машину!

Ко мне подошёл охранник, который наводил порядок вокруг площадки, и крикнул это. Водительские обязанности они переложили на меня, сказав, что управление машиной — это дело роуд-менеджера, а не их. Я опустил стекло и попросил:

— Мы тоже собираемся войти, так что откройте, пожалуйста, въезд на парковку.

— У вас есть приглашение?

Я повернул голову и посмотрел на шефа. А приглашение?

— Нет такого. Хабон сказал просто прийти.

Ну, значит, так и есть. Я обернулся к охраннику. Тот бесстрастно открыл рот:

— Уберите машину, пока я не вызвал полицию.

...

Час спустя нам наконец удалось дозвониться до Хабона, и мы с трудом попали внутрь. К тому моменту прошло уже довольно много времени, журналисты почти все разошлись, и, к счастью, нас никто не снимал. Да и если бы остались — кому интересно фотографировать тех, на кого нет спроса. Однако нашёлся тот, кто пожалел, что мы не попали в объективы.

— Снаружи ещё остались репортёры, а мы просто так заходим? Это же неуважение к прессе!

Шеф спросил меня. Я уже собрался подойти ко входу в зал, но остановился и обернулся. Двое мужчин в строгих костюмах навострили уши, ожидая моего ответа.

— Нам не в том положении, чтобы соблюдать этикет с журналистами. Да и вообще, мы зашли через чёрный ход.

Верно, мы вошли через заднюю дверь, пробрались мимо штабелей коробок с одеждой в подсобке и как раз добрались до входа в зал. Но войти туда всё ещё не могли.

— Стой, подожди!

Опять что?

— Надо подготовиться, прежде чем входить.

— Что за подготовка?

Спрашивать было не нужно. Управляющий достал из сумки какие-то вещи. Затем они вдвоём надели солнцезащитные очки, по очереди посмотрелись в большое ручное зеркало, расческой привели в порядок волосы и даже нанесли бальзам для губ. После этого уставились на меня, стоящего с отсутствующим видом, и спросили:

— А ты не готовишься?

— Мне нечего делать.

— Есть.

— Что именно?

— Моральная подготовка. Твёрдое обещание — что бы ты ни увидел внутри, даже если там будут толпы красивых и шикарных мужчин, ни за что не изменять. Иначе в твоём животе появится дыра, похожая на созвездие Большой Медведицы.

— ...

— Ха-ха, шучу. Чего ты так нахмурился?

— Это звучало слишком похоже на правду.

— Не может быть. Подумаешь, продырявить кому-то живот. Это же так сложно. От силы можно сделать три дырочки. Правда, стилист?

— Именно. Мне тоже больше трёх уже трудно.

Управляющий мягко улыбнулся. Иногда этот дядя пугал меня даже больше.

— Ну что, подготовка закончена, заходим?

Какая подготовка? Подготовка шампура, который проткнёт мой живот? Я хотел ответить, но развернулся. Однако, сделав шаг вперёд, я не услышал, чтобы кто-то шёл за мной следом. Оглянувшись, увидел, что оба стоят как вкопанные. Почему не идёте? От моего взгляда шеф кашлянул в кулак:

— Да, кстати, говорят, сегодня приходит новый роуд-менеджер. Хорошо бы, если это был старый, некрасивый и бесплодный мужик.

— ...И такой человек, надо полагать, отлично водит машину.

— А ты ведь сам хорошо водишь, так какая разница?

Тогда зачем вообще роуд-менеджер? Чтобы возить вас и устраивать экскурсии?

— Я вообще ничего не слышал о новом роуд-менеджере.

— И я нет. И, шеф, если вы нервничаете, просто подождите снаружи. Хватит задавать бессмысленные вопросы.

— Бессмысленные?! И кто, по-твоему, нервничает? Я просто хотел тебя подбодрить, чтобы ты не волновался. Раз уж зашла речь — внутри будет много известных знаменитостей, но ты не робей и не бойся.

Сейчас это говорил человек, у которого тряслись руки. Мне хотелось много чего сказать, но, чтобы не напрягать ещё больше этих двоих взволнованных дядек, я шагнул внутрь. К счастью, на этот раз мы легко прошли. Я впервые был в таком месте, но подумал: «Ну и что тут особенного?» Знаменитых актёров я и раньше видел на съёмках, так что ничего нового меня не поразит. На самом деле поразиться было чему — но совсем другому. Я отцепил от себя двух дядек, глазеющих по сторонам, поднялся на второй этаж, нашёл тихий уголок и отправил сообщение психованному:

— Это правда, что ты уезжаешь в Америку?

Как только я отправил сообщение, тишина исчезла.

— Ух ты, бывший ростовщик!

От этого бойкого голоса я поднял глаза. Это был Чхэ Досан — человек, который всего за две встречи умудрялся вызывать во мне желание выругаться.

— Ты чего сюда пришёл? Деньги выбивать? Кто-то занял у тебя?

Я посмотрел на него и вспомнил самый распространённый вопрос, который корейцы задают во время ссоры: «Почему этот ублюдок говорит мне на „ты“?»

— Ага, сейчас ты подумал: «Почему этот ублюдок говорит мне на „ты“?» Но мы уже третий раз встречаемся, так что вполне можно на «ты».

— Нельзя.

— О, сейчас ты сказал мне «ты».

— Мы не настолько близки, но ты меня бесишь настолько, что я перешёл на «ты».

— Тогда и я буду так же. Буду говорить на «ты», потому что ты меня бесишь. Договорились?

Что значит «договорились»? Я не хотел с ним разговаривать и попытался уйти, но он не отпускал меня.

— Говорят, Юн Джей тоже уходит из агентства. А ты не уйдёшь?

Я же не рядовой сотрудник, куда мне уходить?

— Ты ведь всё равно не горишь желанием заниматься актёрством. Тот, кто мог бы прикрыть тебя, потерял влияние — зачем же держаться?

— Что ты вообще обо мне знаешь, чтобы так разглагольствовать?

— Одно знаю точно: ты реально плохо играешь. Настолько, что зрителям становится стыдно.

Правда это или нет — я проигнорировал, потому что он явно пытался меня задеть. Но следующие его слова оказались неожиданными:

— Если ты действительно хочешь играть, иди сейчас же в нормальную школу и получай образование. Телевизор — не тренировочная площадка, разве не бессовестно выходить с таким уровнем? Хотя, если подготовишься года три, может, тебя и можно будет терпеть.

Слова были наглыми, но совет был дельным. К тому же он во многом совпадал с моими собственными мыслями. Хотя это не значит, что я испытываю к этому парню благодарность.

— Но если у тебя нет даже такой страсти — уходи. Мне тошно смотреть, как такой тип, как ты, появляется на телеэкране в роли праведника и отмывает своё прошлое. Ты ведь всё равно не ради денег это делаешь. Ты уже достиг своей цели.

— Какая у меня цель?

— Что за вопрос. Ты же выспрашивал у директора Юна. Он был настолько влюблён в тебя, что готов был на любые жертвы. Благодаря этому мы легко получили то, что хотели.

Легко получили — вот как он это видит.

— Вы так и не поверили моим словам.

— Каким?

— Я же говорил: тот ублюдок — псих.

— Пф-ха-ха-ха!

Внезапно он громко расхохотался. Он смеялся так, что согнулся до пояса, и все вокруг обратили на нас внимание. Один из них подошёл и положил руку на плечо Чхэ Досана. Я тоже узнал это лицо. Не суперзвезда, но время от времени исполнял главные роли — мужчина-актёр лет тридцати.

— Что случилось? Рассказываешь что-то смешное?

— Ха-ха. Хён, ты знаешь этого человека? Это Ли Тхэмин.

Ли Тхэмин? Мужчина-актёр пробормотал моё имя, пристально посмотрел на меня и, видимо, вспомнив, спросил:

— А, ты, случайно, не связан с директором Юном из Dream?

— Да. Он любовник Юн Джея, бывшего теперь уже директора.

Его голос был негромким, но, видимо, это была тема, привлекающая внимание. Несколько человек уже открыто смотрели в нашу сторону, глазея на нас.

— Бывший директор?

— Из-за неправильного выбора любовника он потерял своё место. Я думал, в Dream его будут до конца удерживать, но, видимо, нет.

Мужчина-актёр, похоже, заинтересовался предысторией, но уточнил только одно:

— То есть из-за этого парня директор Юн из Dream ушёл с должности?

Он указал на меня большим пальцем и, словно вспомнив, спросил:

— Кстати, о нём недавно не выходила какая-то статья?

— Да, хён. Вы видели ту статью? О том, как он, занимаясь бандитскими делами и работая на ростовщика, стал актёром. Впрочем, он настолько ноунейм, что реакции почти не было — мало кто его знает. Вот чему я действительно завидую. Правда ведь?

С этими словами Чхэ Досан снова хихикнул. Моё прошлое кому-то доставляет удовольствие — значит, я жил не так уж плохо.

— Ну, если только не убийство, трудно стать громкой темой. Кстати, а директор Юн случайно не брал у него деньги? Может, он его просто подкупил. Ха-ха.

Плевать я хотел на их перешёптывания за моей спиной и уставился в телефон. Пришло сообщение. От бывшего менеджера.

— Ты говорил, что директор Юн расследовал Хан Рён? Я тоже кое-что разузнал. Есть один человек, который хорошо знает Хан Рён, так вот он говорит, что та никогда не изменяла мужу во время брака. Это информация от очень близкого окружения, так что должно быть правдой. Он сказал, что если бы она изменяла, он бы знал — они же каждый день были вместе. И ещё: Хан Рён очень гордилась своим браком, и даже из-за чувства собственного достоинства она бы не стала изменять.

Если это не измена, значит, та записка действительно была адресована мужу. Я вспомнил новости о судебном процессе, которые передавал мне Юн Джей, когда приезжал из Америки. Он говорил, что она так старалась скрыть ту записку в тяжбе за наследство с детьми покойного мужа. Какой же секрет она пыталась утаить? Я снова вспомнил содержание записки:

«Я хочу каждый день пить золото, которое ты даёшь. Так что если любишь меня…»

— Может, и так. Человек, который бегал выбивать долги у ростовщиков, а потом ещё и брат у него умер.

Я остановил свои мысли и поднял глаза. Чхэ Досан, который продолжал смеяться, встретился со мной взглядом и перестал улыбаться.

— Что? Разве нет?

— Ты что, влюблён в меня?

— С чего ты взял?

— Ты же меня преследовал. Хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Вокруг внезапно стало тихо. Чхэ Досан, в отличие от своего прежнего лёгкого тона, напрягся и, похоже, разозлился:

— Я знал о тебе ещё с тех пор, как ты раздвигал ноги перед директором компании, но ты реально жуткий тип. С чего бы мне тебя преследовать?

— А иначе откуда тебе знать моё прошлое, если о нём не было статей?

Он вздрогнул и нахмурился.

— Не смеши. Думаешь, твоё прошлое — государственная тайна?

— Тогда скажи, от кого ты слышал?

— Не знаю. Разве я запоминаю, что услышал где-то мимоходом? Твой менеджер или кто-то из твоего окружения распускал слухи...

— Никто из моего окружения не знает.

— ...

Я сделал шаг к нему.

— Кто это был? Кто сказал тебе, что моего брата убили?

Глаза Чхэ Досана широко раскрылись.

— Убили? Я не знаю про убийство. Я слышал только, что из-за тебя брат погиб...

— Да, моего брата зарезали ножом из-за меня. Убили.

— ...

— Хочешь, расскажу подробно, как он истекал кровью и умирал?

Я сделал ещё шаг вперёд, и он отступил. Я посмотрел ему прямо в глаза и снова шагнул. Он знал, что на этот раз не сможет двинуться. Испуганные твари всегда так делают.

— Досан, ты ведь ещё не поздоровался с дизайнером?

Актёр, стоявший рядом с Чхэ Досаном, внезапно дёрнул его за плечо. Тот отступил, и будто чары рассеялись — его глаза вернулись в норму. Но лицо раскраснелось, он сглотнул слюну. Ему, видимо, стало стыдно, что он только что испугался меня, и, отходя, он бросил на меня хмурый взгляд.

Я почувствовал на себе взгляды и огляделся. Те, кто наблюдал за этой сценой, при моём взгляде резко отвернулись и поспешили уйти. Я остался один посреди зала, как островок, и вдруг рассмеялся. Ничего смешного не было — просто смех сам вырвался. Я направился к аварийному выходу, который увидел в поле зрения.

План был такой: посидеть около тридцати минут в узком коридоре аварийной лестницы, а потом найти шефа и увести его. Но с самого начала возникла проблема. Ещё до того, как я успел сесть, сверху послышался чей-то звук, и я снова выпрямился.

— ...Возьми себя в руки. ...Дурак, идиот. Если ты продолжишь здесь так сидеть, ты действительно станешь идиотом.

Сверху донёсся тихий бормочущий голос. Что это? Кто кому это говорит? Если это чей-то разговор, я не хотел мешать и собрался выйти. Я тихо направился к двери, но человек, сидевший на верхней лестнице, вздрогнул и узнал меня.

— Ох! Вы... вы сейчас уйдёте?!

Что за ерунда? Я поднял голову и увидел худого мужчину лет тридцати в очках, который смотрел на меня сверху через перила лестницы. С первого взгляда было видно, что он в плохом состоянии. Лицо белое как мел, лоб мокрый от холодного пота — чёлка прилипла ко лбу. И главное — он был один. Значит, он говорил это сам себе?

— Ещё пять минут, всего пять минут — и я выйду. Передайте им, пожалуйста.

Видимо, он подумал, что меня послали за ним. Что бы там ни было, судя по его состоянию, пять минут — это нереально.

— Я просто зашёл сюда передохнуть. Не обращайте на меня внимания.

— Так они не послали вас за мной?

— А вы кто?

Клянусь, я не считал свой вопрос странным. Но худой мужчина в очках, услышав мой вопрос, схватился за голову обеими руками и рухнул на пол.

— У-ух, я... кто я вообще такой?

Этого я не знал, но то, что он сумасшедший, — понял. Я снова взялся за дверную ручку, чтобы дать ему время насладиться безумием в одиночестве. Но тут до меня донеслось его мучительное бормотание:

— Я не могу выйти к людям. Я не знал, что соберётся столько народу. В голове пусто, я не знаю, что говорить...

В этот момент я вспомнил Хансу и не смог просто уйти. Тот парень, который превращался в каменную статую и трясся перед камерой, наложился на этого мужчину.

— Хотите, расскажу, как снять напряжение?

От моего неожиданного вопроса он моргнул.

— Есть способ?

— Да. Забудьте о нём, думая о другом.

— О чём, например?

Вариантов много. Но самый эффективный — вот этот. Я подошёл к нему и протянул руку. Он вздрогнул и отдёрнул плечо назад.

— Что, что вы делаете?

— Дайте вашу руку.

Но он, видимо, был недоверчивым — наоборот, сжал руку в кулак. Если ждать, пока он сам её протянет, можно провести здесь весь день, так что я вытянул руку и крепко схватил его за кисть.

— Ах, ах, что вы собираетесь делать с моей рукой?!

— Теперь запомните только это ощущение.

Какое ощущение? Я посмотрел ему прямо в глаза, в которых читался вопрос, и сильно сжал его руку.

— А-а-а! М-м...!

Он сам вскрикнул, сам испугался и зажал себе рот рукой. Видимо, было очень больно — лицо и шея покраснели, а на глазах выступили слёзы. Я отпустил его руку и отступил, но он ещё долго не убирал ладонь ото рта. Наконец он ответил на мой вопрос:

— Больно?

— Очень... очень больно! Я думал, кости сломаются!

— Да ладно. Я не настолько сильно сжал.

— Нет, я серьёзно, мне показалось, что кости сломались!

Он поднял свою руку и принялся ею трясти, словно безжизненной костью без суставов. Я спокойно спросил:

— Кроме боли, ничего не чувствуете?

— А что ещё я должен чувствовать?!

— Вы всё ещё нервничаете?

— А, ну конечно, нервнич... Что?

Он перестал трясти рукой, посмотрел на неё, потом снова на меня. Так несколько раз повторил, и его глаза медленно расширились.

— Я совсем не трясусь!

— Если почувствуете, что снова начинаете дрожать, просто вспомните боль в руке.

— Ах, да!

— Тогда идите.

— Да!

И вот человек, который ещё минуту назад был на грани смерти, выбежал прочь, словно самый воодушевлённый человек на свете. Как послушно он слушается. Подумав это, я опустился на лестницу, и тут на экране телефона загорелось имя психованного. Он без предисловий спросил:

[Где ты?]

— Ты уезжаешь в Америку?

[Я первый спросил.]

— А я первый спросил в сообщении.

[Да, уезжаю.]

От неожиданного ответа я просто тупо уставился на телефон. Он дважды переспросил, где я, прежде чем я наконец разомкнул рот:

— Мероприятие в квартальном магазине, который открыл знакомый шефа «Алисы». Ты когда уезжаешь и когда вернёшься?

[Что ты видишь перед собой?]

— Перед собой? Лестницу и аварийную дверь. Так ты когда вернёшься из Америк...

Я не успел договорить, как железная дверь с грохотом распахнулась. Тот самый мужчина в очках, который вышел недавно, просунул голову и крикнул:

— Кстати! Я забыл сказать спасибо!

[Кто это?]

С двух сторон доносились голоса — голова шла кругом. Я махнул мужчине в очках, мол, всё нормально, но он, всё ещё взволнованный, громко спросил:

— Вы разговариваете по телефону... А можно узнать ваше имя?

[Не говори ему.]

— Что? Ты о чём?

На этот раз я ответил собеседнику:

— А, он просто хочет узнать моё имя. У него нет плохих намерений!

— Нет-нет, я это ему говорил...

— А, тогда скажите мне ваше имя!

[Скажи ему, чтобы отвалил.]

— У меня правда нет никаких плохих намерений!

[Козёл.]

С обеих сторон шум, голова кругом, и всё это до абсурда нелепо. Из-за того, что кто-то спросил имя, сразу обзываться? В пику психованному я открыл рот и ответил мужчине в очках:

— Я скажу вам своё имя.

— Да!

[Ты...]

— Юн Джей.

[……]

— А-а, да.

Услышав имя, он покраснел и тут же исчез. Наконец-то один шумный исчез, и я обрушил на оставшегося всё невысказанное недовольство:

— То, что тот человек спросил имя у того, с кем я говорю по телефону, уже странно, но ты-то чего так прячешь своё имя? Оно что, государственная тайна?

[Иногда ты ведёшь себя настолько глупо, что мне становится спокойно.]

— Что?

[Не двигайся.]

Бах — трубку положили. Я с недоумением уставился на телефон. Он не знает, где я, но по телефону приказывает, а я должен слушаться? Так я просидел пять минут. Подождал ещё около двух, а потом встал. Ладно, хватит. Вряд ли он сейчас распахнёт дверь и проверит, двигался я или нет...! Скрип — дверь открылась.

— О? Мне сказали, что здесь Юн Джей, но я вижу кое-кого, кому рад даже больше.

Это был Чон Ыйчхоль. Совсем не рад. Сначала Чхэ Досан ушёл, теперь этот. Что за открытие магазина — все нежеланные люди собрались? Так и покойный председатель Ким может явиться живой.

— Вы кого-то ждали? У вас удивлённое лицо при виде меня.

— У меня всегда такое лицо.

Он усмехнулся и встал передо мной, скрестив руки на груди. Загородил проход — и что дальше?

— Зачем вы здесь?

— Не обращайте внимания.

— Давайте будем дружить. Тогда сможем делиться интересными историями. У нас есть общие темы для разговора.

— Ничего такого нет, так что идите.

— О? Вам разве не интересно, что я хочу узнать о Юн Джее? Или почему я им интересуюсь?

— Нет. Не интересно.

От моего решительного ответа он не смог сдержать улыбку — губы широко растянулись.

— Вам правда не интересно, насколько ниже может упасть Юн Джей, теперь, когда он ушёл с поста директора?

Этот человек умел смеяться так же, как тот псих. Оба смеялись ненастоящим смехом, но этот был противнее.

— Чон Ыйчхоль.

Я посмотрел ему прямо в глаза и спросил:

— Вы что, влюблены в Юн Джея?

— Почему? Ревнуете, потому что я проявляю интерес к Юн Джею?

— Если вы только при мысли о том, чтобы раздвинуть ноги перед Юн Джеем, уже обтекаете, тогда, наверное, да, я бы приревновал.

— Ха-ха, я об этом ещё не думал, но может, попробовать?

— Даже не смей. Не думал он. Наверное, каждую ночь представляешь, как сосёшь член Юн Джея, и дрочишь на это. Ах, да, он же слишком маленький, так что даже дрочить не на что?

— Ха-ха, не такой уж он и маленький. Хотя я никогда не использовал Юн Джея как материал для мастурбации, но раз уж вы так говорите, Ли Тхэмин, мне вдруг стало интересно.

Ха-ха, ха-ха. Он всё так же бодро смеялся. Когда я не отреагировал, он наконец перестал смеяться.

— Почему вы так на меня смотрите?

— Не знаю, в чём ваша цель, но одно мне кажется ясным.

— И что же?

— Вы хорошо подготовились. Выглядите как человек, который давно готовился делать вид, что ему всё равно, что бы ни услышал. Я знаю одного такого. Он завидовал тем, кто лучше него, но при этом хотел стать таким же, как они — ходячий комплекс неполноценности. Сейчас он в положении хуже собаки.

Он впервые не ответил, только улыбнулся. Я улыбнулся в ответ и охарактеризовал его одной фразой:

— Ты — собака Юн Джея.

— Нужно прояснить недоразумение. Я просто случайно получил возможность появиться перед Юн Джеем.

— Какую возможность?

— У Юн Джея появилась слабость. Это вы.

Я хмыкнул.

— Вы — слабость Юн Джея. Даже если это не любовь, вы всё равно его слабость. Вы наверняка заметили: Юн Джей не способен любить кого-то по-настоящему. То, что другим кажется любовью, на самом деле — просто собственничество. Навязчивость, которую принимают за любовь. Поэтому если вы умрёте, он, возможно, даже сделает из вас чучело.

— ....

— Вам противно? Или вы уже ожидали этого и чувствуете опустошение? Почему вы улыбаетесь?

Я улыбнулся? Ну конечно, потому что это смешно.

— Может, вы и хорошо знаете Юн Джея, но обо мне вы не знаете ничего.

— А что я должен о вас знать?

— Мне плевать, какие чувства Юн Джей испытывает ко мне. Я считаю его чувства любовью. Важно то, что чувствую я. Так что мне не может быть противно или пусто от ваших слов.

— ...

— Ах, вы сейчас совершили ошибку.

— Ошибку?

Я указал пальцем на его лицо:

— Вы только что показали на лице ревность. Так, будто вас бесит, что кто-то так сильно любит такого типа, как Юн Джей.

Из-за моего замечания он на мгновение стал бесстрастным, но затем снова улыбнулся:

— Теперь я понимаю, почему Юн Джей запал на Ли Тхэмина. Вы обаятельны. Может, бросите Юн Джея и встретитесь со мной? С вами я бы даже мужчину рассмотрел.

— Лучше приставайте к тому, за кем вы сами следите — к Юн Джею.

— К Юн Джею я испытываю интерес, но сексуального влечения нет совершенно. А вот в вас есть что-то.

Что-то?

— У вас, Ли Тхэмин, сексуальный взгляд. В нём есть что-то, от чего сердце начинает биться чаще.

Сексуальный? Да ёба... Я уже хотел выругаться, но сдержался. Заметив, что моё лицо окаменело, он удивлённо посмотрел на меня, а потом повернул голову. И тут же увидел причину, по которой я посерьёзнел. Псих стоял на середине лестницы, поднимающейся наверх. Конечно же, он смотрел на нас.

С чего вдруг этот парень здесь? Вопрос промелькнул в голове, но это было неважно. У психа было обычное лицо — никакого безумного блеска в глазах, как когда он вытворяет свои психованные штуки. И всё же моё сердце ёкнуло. Блядь, я же не изменял, с чего мне бояться? Я изо всех сил старался скрыть растерянность и сохранить невозмутимое выражение лица.

— А, так Ли Тхэмин ждал тебя здесь. Очень романтично. Ждать любимого в аварийной лестнице на мероприятии.

Не знаю, почему мне вдруг показалось, что псих сейчас достанет нож и убьёт его. Просто на мгновение меня охватил такой страх. Но псих, увидев Чон Ыйчхоля, легко улыбнулся, как обычно:

— Такого мало.

— Чего мало?

— Чтобы разозлить меня, придумай что-нибудь посерьёзнее. Тогда у меня появится желание отнестись к тебе серьёзно.

Чон Ыйчхоль с интересом улыбнулся в ответ:

— У меня не было намерения тебя злить, но что бы это ни было — я уже преуспел. Ты уже обратил на меня внимание.

— Всего лишь? Постарайся сильнее. Изо всех сил напряги свои мозги. Если ты будешь довольно хихикать от того, что я просто посмотрел на тебя, я покончу с тобой прямо сейчас.

— Покончу? И что ты можешь сделать?

— Не у тебя одного есть козыри в рукаве.

Улыбка Чон Ыйчхоля померкла, но он тут же ответил любезным тоном:

— Мне очень интересно, что это за козыри, но, по-моему, ты слишком блефуешь. В прошлый раз ты назвал меня благодетелем? Благодетелем — и что же я такого сделал?

— А, то самое. Благодаря тебе я узнал, что за деньги не купишь жизнь.

— Узнал? Что именно?

Голос Чон Ыйчхоля стал резче. Похоже, этот парень действительно испытывал комплекс неполноценности перед психом — в его словах проступили эмоции. А когда псих усмехнулся, он тоже улыбнулся в ответ. На мой взгляд, это была натянутая, неестественная улыбка.

— Не знал, что ты такой пустозвон. Это шок от ухода с поста директора? Ах да, тебя же на самом деле выгнали, верно?

— Брось эти детские выпады, придумай что-нибудь посерьёзнее. Я уже начинаю скучать.

Чон Ыйчхоль с недоумением усмехнулся и кивнул.

— Тогда как насчёт такого? Фильм, в который твоя компания вкладывает силы, не выйдет в прокат в запланированный срок. Как ты, наверное, догадался, дистрибьютор решил продвигать сначала фильм агентства K. Ты ведь знаешь, что у фильмов агентства K и вашей компании, по совпадению, похожие жанры и сюжеты, так что все считают: победит тот, кто выйдет первым. Ущерб для твоей компании будет огромным. Что скажешь на это?

— Ты же сам сказал, что меня выгнали из компании. Если Dream понесёт убытки, для меня это будет только в радость.

Чон Ыйчхоль, видимо, не нашёл что ответить, и на мгновение замолчал. Он всё ещё держал свою кривую улыбку, желая казаться невозмутимым, но челюсть его нервно двигалась, будто он скрипел зубами. Юн Джей посмотрел на него и с раздражением добавил:

— Но в отличие от меня, если фильм агентства K провалится, ты не сможешь радоваться.

— Мы провалимся? Ты, видимо, не понял моих слов. Фильм Dream — всего лишь подражание нашему...

— Мы выйдем в прокат одновременно.

Чон Ыйчхоль, не переставая улыбаться, пристально посмотрел на психа.

— Невозможно. Мы уже заняли все места, которые могли занять. Даже если ваш фильм выйдет, по количеству сеансов вы уступите нам.

— Это ещё посмотрим.

— Посмотрим?

— Я посмотрел фильм заранее, и он очень интересный.

Чон Ыйчхоль с недоумением наклонил голову.

— Я же говорил: блеф не пройдёт. Ты не единственный, кто видел ваш фильм. Все, кто его смотрел, придерживаются противоположного твоего мнения.

— Ты ведь сам не смотрел.

— Верно. Не смотрел.

Он улыбнулся и поднял руки, словно сдаваясь.

— Тогда придётся подождать результата. Ах да, и я тоже приложу больше усилий, как ты и советовал.

— Да, тебе стоит постараться. Покажи свою страсть — как одержимый, бегай за мной по пятам и пытайся мне помешать.

— Ха-ха, если бы я знал, что ты такой забавный, я бы подружился с тобой ещё в университете.

— Ты был невыносимо скучен тогда, и сейчас ты такой же. Я не хочу с тобой дружить.

Он с недоумением наклонил голову набок.

— Звучит так, будто ты знал меня тогда.

— Я же говорил: ты мой благодетель.

На этот раз слово «блеф» не прозвучало. Услышав это уже несколько раз, Чон Ыйчхоль, видимо, начал сомневаться, правда ли это. Правда или нет, но в ловушку психа он точно попался.

— Я с тобой в университете ни разу не разговаривал...

— Тебе придётся следовать за мной, так что я заранее скажу тебе важные пункты нашего расписания. И Чхэ Досана тоже приводите — разберусь с вами обоими сразу.

— Нашего расписания?

Я тоже хотел спросить: «Нашего» — это что значит?

— Ах да, и Хан Рён всегда будет желанным гостем. Она даже книгу о натуральном питании написала, но как же ей, наверное, тяжело скрывать свои проблемы с давлением? Скажите ей, чтобы обязательно приносила с собой таблетки от давления, когда придёт — я сохраню её тайну.

— За здоровье госпожи Хан можете не беспокоиться. То, что случилось в прошлый раз, было временной проблемой, впервые возникшей. Обычно у неё давление абсолютно нормальное.

— Не надо скрывать. Когда она жила в Америке в браке, её ведь тоже внезапно госпитализировали. Ты должен помнить. Именно ты тогда разбирался с больницей. Занимался делами второго мужа Хан Рён, а после того случая стал её самым приближённым человеком, верно?

На одно лишь мгновение — и Чон Ыйчхоль впервые показал растерянность. Но тут же улыбнулся и указал на несколько вещей:

— Ты плохо провёл расследование. Тогда госпожа Хан обращалась в больницу не из-за давления, а по другой, лёгкой причине. И вообще, я изначально занимался личными делами председателя Муна. Просто по его просьбе, потому что он любил свою жену, меня перевели к госпоже Хан.

На этот раз взгляд сумасшедшего изменился. Но острый блеск исчез так быстро, что, возможно, его заметил только я.

— Тогда вы можете просто прийти отдохнуть без лекарств.

— Я не настолько свободен, чтобы таскаться за твоим графиком. Но если ты хочешь, я приду посмотреть.

— Посмотреть? Это тебе не детские игры. Если не готов устроить здесь переполох — не приходи.

Сумасшедший, может, и правда сдвинулся умом после того, как его выгнали из компании? Меня начал одолевать лёгкий страх. Может, как все говорят, он привык только к успеху, а когда попробовал неудачу — совсем рехнулся? Чон Ыйчхоль, видимо, тоже нашёл реакцию сумасшедшего забавной — не скрывая улыбки, он развернулся.

— Ха-ха, я приду с должной решимостью. Только обязательно пришли мне своё расписание.

Хлоп — дверь закрылась, и на несколько секунд повисла тишина. Я смотрел на парня, а он смотрел на закрытую дверь, о чём-то задумавшись. Когда он наконец обернулся ко мне, я задал вопрос, который сдерживал всё это время.

— Что тебя так радует?

Судя по его выражению лица, мой вопрос мог показаться странным. Он ведь не смеялся во весь голос, глаза не блестели, да и взволнованным он не выглядел. И, как я и думал, он не стал отрицать.

— Кажется, если ещё чуть-чуть, я смогу поймать.

— Что поймать?

— Тайну Хан Риён.

Я снова вспомнил письмо, которое, как говорят, написала Хан Риён. В нём говорилось, что есть тайна, которую она пытается скрыть, но по одним словам Чон Ыйчхоля я ничего не мог понять. Однако кое-что я уже догадывался.

— Ты думаешь, что Чон Ыйчхоль стал приближённым Хан Риён именно потому, что узнал её тайну?

— Вероятность велика.

— Значит, тайна кроется в болезни Хан Риён?

— Но раз говорят, что она здорова, придётся поверить.

Его глаза, произносившие это с улыбкой, зловеще блеснули. Прямо как у злодея из мультфильма, когда тот строит козни и испускает злобные взгляды. Вот почему я не могу переживать за этого парня. Кто бы ни посмотрел — он же финальный босс.

— Ты же говорил, что уезжаешь в Америку?

— Ага.

— Когда?

— Когда-нибудь.

Мне захотелось поддержать Чон Ыйчхоля, чтобы тот одолел этого типа.

— Говорят, все из твоей команды уже уехали в Америку? А ты чего не валишь сразу?

— Взять тебя с собой прямо сейчас — тоже неплохой вариант. Там ты ни с кем не сможешь говорить, так что не придётся болтать с другими на лестнице.

— Ты же сам сказал не двигаться.

— А тот, кого я встретил до этого?

— ...Я не знал, что на лестнице будет так людно.

Скрип. В этот момент дверь открылась, и вошёл ещё один человек. Мои слова о том, что на лестнице людно, подтвердились. Надо было давно убраться с этой лестницы. В этой ситуации это был человек, которого я меньше всего хотела видеть.

— Тхэмин, ты здесь... Эй?! Д-Джей!

Директор Алисы, удивлённо войдя, остановился у входа. "Ты как здесь?" — спросил он у сумасшедшего, а затем сразу же перевёл взгляд на меня. Нет, он атаковал меня пылающим взглядом. Как посмела встретиться с Джеем наедине, без меня! Если бы управляющий, вошедший следом, не удержал его, он бы, кажется, запустил в меня кулаком. К счастью, голос сумасшедшего остановил его.

— Пришёл по работе.

— По работе? А, ты пришёл как директор «Дрима»? Ха-ха, Хабон преуспел, преуспел!

Глядя на его горделивое лицо, я вспомнил совет госпожи — не дать ему узнать правду. Он не должен знать, что его гордость — директор Юн — стал простым сотрудником.

— Я ушёл с должности директора.

Сумасшедший выпалил это как ни в чём не бывало. Чёрт.

— К-как ушёл?

Голос директора задрожал. Я испугался, что сумасшедший выложит всё, и быстро шагнул вперёд.

— Директор, не стоит так волноваться.

— Отойди! Ушёл с должности? Это значит... что? Что?!

Он грубо оттолкнул меня и уставился на Юн Джея широко раскрытыми глазами.

— Ты наконец-то стал директором?! Кха-ха-ха! Я знал, что этого приторного директора «Дрима» выгонят, а ты займёшь его место!

— Я не стал директором.

Смех директора мгновенно угас. Вот в чём состояла одна из немногих причин существования этого сумасшедшего.

— Жаль, что не директор. Тогда какую должность ты получил?

— Роуд-менеджер.

...Что? Какую чушь ты несёшь. Но вскоре все трое расширили глаза. Подожди-ка, сегодня должен был прийти роуд-менеджер.

— А?

— Неужели?

Пока я и директор обменялись лишь односложными возгласами, управляющий подвёл итог:

— Значит, директор Юн стал роуд-менеджером Тхэмина.

Видели этого безумца?!

Дрожавший до этого «Дамас» наконец успокоился, когда заглох двигатель.

— Это здесь?

Сумасшедший посмотрел на дом за окном и спросил у директора.

— Да, да. Это наш дом. Ты ведь впервые здесь? А вообще, водить было не трудно? Механика, да ещё без усилителя руля — тяжеловато, наверное?

А мне он говорил — благодари, что мышцы на руках от руля накачаешь.

— Эта машина — временная, завтра же сдам её в утиль, так что больше не придётся её водить.

А раньше он велел мне благодарить за возможность ездить на такой машине и беречь её как родную. И вот, родную машину ждала разлука уже через день.

— Нет, машина хорошая.

Лицо директора исказилось. Я изо всех сил сдерживал улыбку, так что моё лицо тоже перекосилось.

— Ты, наверное, устал? Заходи, поешь и ступай. Сегодня как раз жена пожарила мясо.

Директор, говоря это, украдкой покосился на сумасшедшего — мол, а вдруг тот откажется.

— Мне нужно идти по делам.

Плечи директора поникли. Я сделал сумасшедшему замечание:

— Поешь и иди. Даже если работа, есть-то надо.

— Твоё общежитие здесь?

— Ага.

— Хорошо.

Ответив, он вышел из машины. Я снова посмотрел на директора. Он изо всех сил старался сохранить невозмутимое лицо, но было видно, что он готов лопнуть от радости. А потом наши взгляды встретились. Его глаза хитро прищурились.

— У Джея мясо не отбирай.

Да, конечно, директор, я непременно отберу у вас кусок. С такой решимостью я вошёл в дом, где, как было сказано, случайно пожарили мясо. На аккуратном газонном дворике был накрыт выездной фуршет.

На этом месте я насторожился. Что значит "в будущем"? Что за чушь он несёт?

— Хансу, ты о чём?

[А? Ты не знаешь? Ну, этот ублюдок Чхэ Досан всем раззванивает, что ты — падающая звезда, и что он тебя ещё прижмёт, и что твоё место внизу, и что ты вообще никуда не денешься, и что...]

— Да я понял, понял. Дальше не надо.

[Но как ты можешь такое терпеть?! Ты же всегда был круче всех, а теперь...]

Я вздохнул. Хансу был пьян в стельку, и его голос дрожал от злости, смешанной с перегаром. Похоже, он на самом деле переживал за меня, и от этого стало немного не по себе.

— Послушай, Хансу. Я не пропал. Всё нормально.

[Нормально?! Да как это может быть нормально?! Ты — лучший менеджер, какого я знал, а теперь тебя понизили до того, чтобы таскаться за этим придурком!]

— Я сам так решил, понял? И вообще, ты пьян. Иди спать.

С минуту в трубке было слышно только его тяжелое дыхание, а затем он выдавил:

[Ты... правда в порядке?]

— Правда. Теперь давай, отбой.

Я повесил трубку, чувствуя, что усталость навалилась с новой силой. Слова Хансу засели в голове: "в будущем", "прижмёт"... Что задумал Чхэ Досан? Неужели у этого ублюдка есть что-то ещё против меня?

Но больше всего меня беспокоило не это. А то, что сумасшедший — теперь мой роуд-менеджер, как будто и не заметил, что произошло. Он вёл себя слишком спокойно. Слишком по-деловому. И от этого становилось не по себе. Почему он так легко согласился? Что у него на уме? И почему он не удивился, когда узнал, что я буду таскаться за ним?

Ответа не было. Только ночная тишина и смутное предчувствие, что всё это только начало.

— [Да. Он сказал, что будет мешать всему, что ты будешь делать. Сегодня я зашёл на встречу актёров по приглашению одного старшего знакомого, и там оказался этот ублюдок Чхэ Досан. Он увидел меня и велел передать тебе, чтобы ты впредь поосторожнее... А, чёрт, меня рядом оттащили, и я даже слова сказать не смог. Я просто идиот. Мне лучше сдохнуть. Ты столько для меня сделал, а я даже обосрать этого гада не сумел...]

— Эй.

— [Да?]

— Заткнись и спи.

— [Да. Но, хён, можно один вопрос? Тебе разве не тяжело в такой ситуации? Как ты вообще держишься?]

Я не понял его вопроса. Поэтому даже усмехнулся.

— Заткнись и клади трубку.

Я первым сбросил вызов и усмехнулся в темноте. Как держусь? Да никак. Тяжело ли мне? Вовсе нет. Хансу говорит, что я провалился, но я всё ещё занимаюсь тем, что люблю, а теперь рядом со мной ещё и сумасшедший. Если выражаться пафосными словами из детских мультиков — у меня есть надежда и любовь. Надежда и любовь — фу, даже вслух не произносил, а мурашки по коже.

— Бля, надежда и любовь.

Бормоча себе под нос, я снова усмехнулся. Может, я тоже свихнулся, как этот сумасшедший? Всего несколько дней назад я утешал себя, что уход из хорошего дома и хорошей компании избавит меня от чувства вины, а теперь, через несколько дней, уже адаптировался к ситуации и несу какую-то чушь про надежду и любовь.

Может быть, даже если я упаду ещё ниже в этой ситуации, всё будет примерно так же. Мне всё равно, как изменится ситуация. Потому что изменился я сам. И теперь я способен думать о таких идиотских словах, как «надежда» и «любовь».

Я выдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Этот ублюдок стоял у окна в сером предрассветном свете и смотрел на меня так, будто я был преступником, которого он поймал с поличным.

— Как я на тебя смотрю? — переспросил он.

— Как на идиота, который что-то сделал не так. Как на того, кого нужно контролировать. Как на...

Я запнулся. Сказать это вслух было слишком глупо. Но он, как всегда, всё понял без слов. Его губы чуть дрогнули — это не было улыбкой, скорее насмешкой.

— Ты храпел.

— Что?

— Храпел. И ругался во сне. Я не стал тебя будить — ты выглядел так, будто тебе снится что-то важное.

Я опешил. В груди ещё колотился страх от неожиданного пробуждения, но теперь к нему примешивалось что-то другое. Он стоял здесь неизвестно сколько и просто... смотрел? Слушал, как я бормочу во сне?

— Ты поэтому здесь? Чтобы посмотреть, как я сплю?

— Нет. Я пришёл сказать, что сегодня начинаем в шесть утра. Ты не отвечал на звонки, а дверь была не заперта.

Я оглянулся на тумбочку — телефон был отключён. Я вырубил его после звонка Хансу. Вдохнув поглубже, я провёл ладонью по лицу и попытался взять себя в руки.

— И ты решил, что лучший способ разбудить меня — это просто стоять и пялиться, пока я сплю?

— Я ждал, пока ты проснёшься сам.

— Зачем?

Он пожал плечами, но его взгляд на мгновение задержался на моём лице чуть дольше, чем нужно.

— Просто хотел увидеть, каким ты бываешь, когда не притворяешься.

От этих слов меня прошиб холод. Я вдруг остро осознал, что в комнате темно, он стоит у окна, и никто из нас не двигается. В груди снова заворочалось странное чувство — смесь раздражения и... чего-то ещё, чему я не хотел давать названия.

— Ты пришёл за этим? В шесть утра?

— Я пришёл напомнить тебе, что сегодня у нас съёмка. И что ты обещал быть.

Я усмехнулся.

— Я не обещал. Это ты мне приказал.

— Какая разница? Одевайся. Я буду ждать внизу.

Он развернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. А я остался сидеть на кровати, чувствуя, как бешено колотится сердце — то ли от испуга, то ли от странного волнения, которому я не находил объяснения.

— Сумасшедший ублюдок, — прошептал я в пустоту.

Но голос прозвучал как-то неуверенно. Надежда и любовь, блин. С этими словами я наконец встал с кровати, чтобы начать новый день с самым непредсказуемым человеком на свете.

Я застыл, глядя, как он невозмутимо стягивает рубашку через голову и отбрасывает её в сторону. Утренний свет падал на его плечи, и я вдруг почувствовал, что в комнате стало слишком тесно.

— Что значит "делать"? — переспросил я, чувствуя, как голос предательски дрогнул.

Он бросил на меня короткий взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Спать, — ответил он таким тоном, будто это было очевидно. — Ты у себя дома, но кровати здесь две. Значит, я сплю на второй.

Я оглянулся на вторую кровать у противоположной стены, которую до этого и не замечал. Проклятие. Она действительно стояла там, аккуратно застеленная, как будто ждала гостя.

— Зачем ты вообще сюда пришёл? Не мог у себя переночевать?

— У меня там сейчас шумно. А здесь тихо.

Он уже ложился, устроившись на боку и даже не глядя в мою сторону. Я чувствовал себя полным идиотом. Сначала вскочил с постели, как ненормальный, потом устроил сцену, а теперь выясняется, что у него и правда есть причина оказаться здесь, и она гораздо проще, чем я придумал.

— Ты бы хоть предупредил.

— Я попытался. Но ты орал во сне.

Я прикусил язык. Ну разве с этим поспоришь? Я лёг обратно, натянув одеяло до подбородка, и уставился в потолок. В комнате стояла тишина, но теперь она казалась иной — не враждебной, как раньше, а просто... присутствующей.

— Ты видел какой-то сон, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Там было страшно?

Я не сразу нашёлся с ответом. Что ответить этому сумасшедшему? Правду? Или очередную шутку?

— Всегда страшно, когда ты теряешь всё, что у тебя есть.

Он замолчал. Я ждал, что он скажет что-то острое, съязвит. Но вместо этого он тихо произнёс:

— Тогда нам обоим нужен один и тот же сон.

Я не понял, что это значит, и не стал спрашивать. Только отвернулся к стене и закрыл глаза, чувствуя, как странный холодок пробежал по спине. В этом проклятом доме с этим проклятым человеком всё было не так, как должно. И всё же я чувствовал себя чуть менее одиноким, чем несколько часов назад. От этой мысли мне снова стало не по себе. Но она была честной.

Я дёрнулся, пытаясь высвободить руки, но он уже затянул что-то на запястьях — мягкое, но прочное. Ремень? Я скосил глаза, пытаясь понять, что за херня происходит, и в голове пронеслась шальная мысль: он реально снял с себя ремень, чтобы связать меня? Меня душила злость, но одновременно где-то внизу живота загоралось то самое чувство, которое я пытался игнорировать с самой лестницы.

— С ума сошёл?! Отпусти, придурок!

Я рванулся, но он придавил меня коленом к кровати — достаточно сильно, чтобы я не мог подняться, но недостаточно больно, чтобы у меня не осталось сил сопротивляться. Его голос звучал спокойно и как-то даже ласково.

— Я же сказал: хочу сделать это с того самого момента, как увидел тебя на лестнице. И я устал ждать.

Его рука скользнула по моей спине вниз, заставляя меня замереть от неожиданности. Я почувствовал, как его дыхание коснулось моего уха, и внутри всё перевернулось. Этот человек изводил меня с самого первого дня. Каждая его фраза, каждый взгляд — всё это было игрой. И теперь он просто взял то, что хотел. А я — я мог бы сопротивляться. Мог бы вывернуться, укусить, ударить. Но вместо этого я просто выдохнул, уткнувшись лбом в простыню, и услышал, как он тихо усмехнулся.

— Мне нравится, что ты не сопротивляешься.

— Я просто хочу, чтобы ты побыстрее кончил и отвалил.

Он хмыкнул — на этот раз в голосе было что-то тёплое.

— Не дождёшься.

Он провёл рукой по моему бедру, потом немного сжал — и я на секунду забыл, что собирался злиться. Чёрт, когда всё это закончится, я убью его. Или нет. Но сейчас я просто зажмурился и позволил ему делать всё, что он хочет, потому что в этом безумном мире, где я потерял всё, у меня осталось только это — странное, опасное, неправильное чувство, что меня не бросят.

Он шепнул мне на ухо:

— Знаешь, я ведь не шутил насчёт того, что мне нравится смотреть, как ты спишь. Потому что ты единственный, кто не притворяется, когда не видит меня.

Я хотел ответить, но вместо этого просто выдохнул в подушку. Может быть, я и правда свихнулся. Но сейчас мне было всё равно.

Я стиснул зубы, чувствуя, как он медленно выходит из меня. Внизу живота всё ещё пульсировало, и это противное, липкое тепло разливалось по спине, заставляя меня ненавидеть себя за то, что я не мог контролировать собственное тело. Я всё ещё лежал лицом вниз, связанный, униженный, и в груди клокотала злость, смешанная с чем-то ещё, чему я отказывался давать название.

— Ну что, доволен? — выплюнул я в подушку, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал.

Он не ответил сразу. Я услышал, как он откинулся на кровати, лёг рядом, и его дыхание постепенно выравнивалось. Когда он заговорил, в голосе не было ни торжества, ни насмешки — только усталое спокойствие.

— Ты дрожал.

— Заткнись.

— И кончил, даже не прикасаясь к себе.

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он прав. Это была самая отвратительная часть. Я ненавидел его за то, что он заметил. За то, что он сказал это вслух. За то, что я не мог отрицать очевидное.

— Отвяжи меня, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он потянулся и расстегнул ремень на моих запястьях. Я тут же сел, растирая покрасневшую кожу, и бросил на него взгляд. Он лежал на спине, глядя в потолок, ни капли не смущённый. Лицо у него было расслабленное, почти спокойное. Как будто это не он только что трахал меня в темноте, не слушая никаких "нет".

— Ты реально ненормальный, — процедил я сквозь зубы.

— Я знаю, — ответил он, даже не повернув головы. — Но ты всё равно дал мне это сделать. И не делай вид, что тебе не понравилось. Я чувствовал, как ты сжимался вокруг меня.

Я замер, не зная, что ответить. Он снова попал в точку. Я ненавидел его за это. Ненавидел себя за то, что он прав. Но больше всего я ненавидел то странное чувство внутри, которое не давало мне просто встать и уйти. Оно шептало, что это ещё не конец. Что я хочу повторить. И это пугало меня сильнее, чем весь его бред про лестницу и опасность.

— У тебя на лбу написано, что ты всё ещё думаешь об этом, — сказал он вдруг, и в его голосе мелькнула едва заметная усмешка.

— Отвали, — буркнул я, отворачиваясь, чтобы он не видел моего лица.

Но он уже смеялся — тихо, глухо, где-то на грани кашля. И в этом смехе слышалось нечто большее, чем просто насмешка. Что-то похожее на облегчение. Или на признание.

— Пойдём завтракать, — сказал он, поднимаясь и натягивая джинсы. — И не переживай. Твоя семья ничего не узнает. По крайней мере от меня.

Я проводил его взглядом до двери, и только когда он вышел, позволил себе выдохнуть. Какого чёрта только что произошло? Почему я чувствую себя не раздавленным, а... живым? Это неправильно. Всё это неправильно. Но я не мог отрицать, что впервые за долгое время я проснулся не с пустотой внутри. И эта мысль была страшнее, чем всё, что он мог бы сделать со мной.

Я смотрел на него в сером утреннем свете, чувствуя, как каждое его движение — слишком медленное, слишком нарочитое — сводит меня с ума. Он прекрасно знал, что делал. И наслаждался каждым мгновением моей пытки.

— Что, хочешь попросить? — спросил он, и в голосе послышалась издевательская нежность.

Я сжал зубы, отказываясь произносить ни слова. Он не дождётся. Я скорее сдохну, чем буду умолять этого психопата.

— Отвали, — прохрипел я, но голос предательски дрогнул.

Он усмехнулся и снова ввёл один палец, потом второй, двигаясь ещё медленнее, чем раньше, словно проверяя мою выдержку на прочность. Я зажмурился, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме этих ощущений. На звуке собственного дыхания. На шорохе простыней. Но его рука двигалась с дьявольской точностью, и каждый раз, когда я думал, что не выдержу, он замедлялся, отступал и начинал сначала.

— Ты такой упрямый, — сказал он будто сам себе. — Мне это нравится. Но сегодня я хочу услышать, как ты меня попросишь.

— Пошёл нахер.

— Не хочешь? — он убрал пальцы и сел на кровати. — Тогда я завтракаю. Может, остынешь, пока меня не будет.

Я дёрнулся — он отвязал меня? — и перевернулся на спину, чтобы увидеть, как он действительно встаёт, потягивается, и направляется к двери. Внутри всё взорвалось.

— Эй! — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.

Он остановился в дверях, не оборачиваясь.

— Слушаю.

Я молчал. В груди клокотало унижение, злость, желание — всё перемешалось в комок. Я знал, что он не обернётся, пока я не скажу то, что он хочет. И я знал, что чёртов сумасшедший получит своё, потому что я не мог терпеть это адское напряжение ни секунды дольше.

— ...пожалуйста.

Слово вылетело тихо, почти шёпотом. Но он услышал. Медленно повернулся и посмотрел на меня. В его глазах не было торжества — только тёмное, спокойное удовлетворение.

— Что «пожалуйста»? — он шагнул назад.

Я выдохнул, чувствуя, как горят щёки.

— Пожалуйста... продолжай.

Он вернулся к кровати, наклонился и почти касаясь губами моего уха, спросил:

— И что ты хочешь, чтобы я продолжал?

Я закрыл глаза, сдаваясь окончательно.

— Чтобы ты меня трахнул. Медленно. Или быстро. Мне всё равно. Просто делай что-нибудь, только не останавливайся.

Он тихо засмеялся, и в этом смехе уже не было насмешки — только теплота, от которой у меня сжалось сердце.

— Хорошо, — сказал он, и его руки снова легли на мои бёдра. — Но в этот раз я хочу видеть твоё лицо.

Он перевернул меня на спину, раздвинул ноги и вошёл внутрь медленно, почти нежно, глядя мне прямо в глаза. И я не мог отвести взгляда — потому что в его взгляде не было зла. Только странная, пугающая нежность, от которой я забыл, как дышать.

Я замер, чувствуя, как его пальцы сжимают мою талию, не давая мне двинуться. Его член касался входа, но он не продвигался дальше. Просто ждал. Смотрел на меня снизу-вверх, и в его взгляде не было ни тени насмешки — только требовательное терпение, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

Я ненавидел его в эту секунду. Ненавидел за то, что он ставил меня в такое положение, заставлял просить, ждать, сдаваться. Я хотел сказать ему, что он может проваливать к чёртовой матери со своими играми. Я хотел, чтобы всё закончилось. Но я также хотел, чтобы он не останавливался. И в этом разрыве я понял, что уже давно проиграл.

— Ну? — он снова слегка сжал мои бёдра, не торопя, но напоминая о себе.

Я сделал глубокий вдох, зажмурился и, не раздумывая больше, наклонился вперёд. Мои губы коснулись его — сухо, коротко, почти по касательной — и я уже хотел отстраниться, когда его рука легла на затылок и удержала меня на месте.

— Нет, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Не так.

Я сглотнул. Он хотел, чтобы я сделал это по-настоящему. Чтобы я перестал притворяться, что мне всё равно. Я почувствовал, как злость пульсирует где-то под рёбрами, но вместе с ней — странное облегчение. Он уже видел меня насквозь. С самого начала. И я больше не мог прятаться.

Я снова наклонился, на этот раз медленно. Коснулся его губ, чувствуя, как они сухие и тёплые. Провёл языком по нижней губе, и он чуть приоткрыл рот, впуская меня. Я целовал его так, будто пытался найти ответ на все вопросы, которые не решался задать. А он просто принимал, не торопил, не давил. И это было хуже всего — я сам хотел продолжать.

Когда я отстранился, его рука всё ещё лежала у меня на затылке. Он смотрел на меня, и его глаза потемнели, стали глубже, тяжелее. Он ничего не сказал. Просто приподнял бёдра, медленно входя в меня, и я почувствовал, как тело выгибается навстречу, подчиняясь этому движению, как будто оно знало то, что я пытался отрицать.

Я застонал, уткнувшись лицом в его плечо, и он обхватил меня за спину, притягивая ближе. В этот раз он не торопился. Не дразнил. Просто двигался глубоко и плавно, позволяя мне привыкнуть, расслабиться, раствориться. И я не знал, как назвать то, что чувствовал: стыд? желание? облегчение? Может быть, всё сразу.

Когда я кончил, дрожа и выдыхая его имя в пустоту, он обнял меня крепче и замер внутри, не выходя, не отпуская. Мы сидели в тишине, и моё дыхание постепенно замедлялось, а его рука скользила по моей спине — не требуя, не оценивая. Просто была.

— Ты как? — спросил он через некоторое время.

Я не знал, что ответить. Слишком много всего накопилось в груди — злости, стыда, странной благодарности. Вместо этого я просто уткнулся носом в его шею и сказал:

— Не знаю.

И он не стал требовать ответа. Просто сидел, обнимая меня, и ждал, пока я сам решу, что делать дальше.

Я на мгновение растерялась и замешкалась. Он обвил рукой мою талию и снова приказал:

— Целуй.

Я отвернул голову в сторону и опустил губы. Мы целовались уже бесчисленное множество раз, но каждый раз было словно впервые. Положение, в котором я сидел на нём верхом со связанными за спиной руками, по-прежнему было унизительным, но поцелуй был до безумия хорош. Горячий язык ворочался у меня во рту, всасывал плоть.

Слюна смешивалась, мы обменивались дыханием. И тогда он обеими руками крепко схватил меня за талию и насадил вниз. Возможно, потому что моё тело стало слишком чувствительным, — даже когда я принял в себя его большой член целиком, боль не была первой, первой была услада. Возможно, всё дело в том, что тело никогда прежде не было так возбуждено. Из-за того что я не мог толком пошевелить руками, моё тело безжалостно сотрясалось от каждого его толчка вверх.

Член, вбивавшийся в меня с глухим стуком, задевал и давил на ту самую точку, которую я так жаждал. Я задыхался, горло саднило. Несколько раз из члена уже вытекала сперма. В какой-то момент верёвки на руках развязались, но я даже не заметил этого — мы продолжали, до самого рассвета, бесконечно двигались и кончали.

Завтрак в этом доме уже несколько дней был одним и тем же. Тосты, яичница-глазунья, стакан сока. На три приёма пищи подавали только сто пятидесятиблюдный корейский стол[1], но завтрак был простым. Причина тоже была проста: завтрак готовил сам начальник. Однако в это утро всё было иначе. Я провела несколько часов, валяясь с этим психом, принял душ и вышел, как вдруг дверь резко распахнулась и вошёл начальник.

— Сегодня у тебя нет расписания, так что для укрепления физической формы — восхождение на Пукхансан... О-ох!

Он словно увидел привидение, уставился на Юн Джея в изумлении.

— Что, Джей! Когда ты приехал?

Вопрос был обращён к психопату, но глазами он метал в меня лазеры. В них читался укор: почему ты мне не сказал? А как я, скажите на милость, должен был сказать, что этот ублюдок набросился на меня на рассвете?

───────•••───────

[1] — *Пансан* (반상) — традиционный корейский стол с множеством закусок (панчханов); «100-блюдный пансан» — гипербола, означающая очень обильную трапезу.

───────•••───────

— Если позавтракаете и у вас будет время, я хотел бы обсудить дальнейшие планы, — равнодушно бросил псих.

Глаза начальника расширились.

— Я... со мной?

— Да. Всё-таки вы мой менеджер, дядя.

В словах психа было три момента, способных обрадовать начальника. Во-первых, он назвал его «дядей». Во-вторых, признал менеджером и попросил о деле. И в-третьих... вот это:

— Хм-хм, верно. Я же менеджер. Но сначала — давай позавтракаем?

Похоже, последним пунктом была именно возможность позавтракать вместе. Начальник просиял, велел спускаться через полчаса и бодрой походкой ушёл вниз. А я вместо него спросил о том, что менеджера, судя по всему, не интересовало, — о самом деле.

— Что за дела?

— Интересные.

— ...

— Разве не любопытно?

— Совсем нет.

— Можешь ждать с интересом. Дальше будет весело.

Я нахмурился и искоса посмотрел на него.

— Ты правда собираешься быть моим роуд-менеджером?

— Я уже им стал со вчерашнего дня.

— Да зачем тебе всё это вообще?

Я не понимал. Может, он специально так делает, чтобы показать людям, что и на такое способен? Или чтобы выразить протест против того, что начальник не отпускает его? В голову лезли самые разные причины, но ответ, который он дал, оказался совсем неожиданным.

— Чтобы быть рядом с тобой.

Я так и застыл с мокрым полотенцем в руках, глядя на него. Его волосы тоже были влажными. Вопреки моему представлению о нём как о человеке, который тщательно сушит и укладывает волосы, он лишь небрежно провёл по ним рукой, откидывая назад.

— Съёмок в ближайшее время не будет. Но тренировки я оставил, так что занятия у тебя каждый день.

— ...

— Почему не отвечаешь?

— Хорошо.

Я отвернулся, оделся, снова зашёл в ванную, постоял там без дела, вернулся в тесную однокомнатную квартиру и уставился в сценарий. Просидел полчаса, стараясь не смотреть на его лицо, а когда пришло время, поспешил вниз. Мне было не слишком приятно, что начальник — мой менеджер, но в такие моменты я был рада, что рядом есть он — человек, который умеет заставить забыть о посторонних мыслях и сосредоточиться. Начальник уже с половины седьмого утра жарил на углях говядину хану.

Когда человек по-настоящему ощущает провал? Головой он уже понимает, что потерпел неудачу, но, когда сталкивается с этим в реальности, приходит вторая волна шока. Так бывает у всех. Внезапно начинаешь заниматься непривычным делом, тело выбивается из сил, и только тогда доходит. Потому что меняются взгляды и поведение людей вокруг. Кое-кто относится по-прежнему, но, к сожалению, таких немного.

— Роуд-менеджер? То есть сейчас господин Юн исполняет обязанности роуд-менеджера?

Режиссёр Чон, хорошо знавший психа, приоткрыл рот и переспросил снова. Мы только что прибыли на съёмочную площадку в провинции Кёнгидо — сказали, что будут дополнительные съёмки. Возможно, именно потому, что он когда-то поднялся благодаря помощи психа, в глазах режиссёра Чона читалась жалость.

Он отвёл психа в сторону и, словно утешая, похлопал его по плечу. За этим наблюдало множество людей, перешёптываясь между собой. «Кто это? Говорят, это Юн из «Дрима». Тот самый, что ушёл с поста директора из-за Хан Риён? Говорят, он сделал огромное пожертвование, а теперь стал нищим? И поэтому работает роуд-менеджером? Ничего себе, вот это да». Кое-где слышались и хихиканья.

Поскольку продюсером этой дорамы был «Дрим», внимание привлекалось ещё больше. В прошлый раз, когда в разгар съёмок приезжал высокопоставленный сотрудник «Дрима» с поддержкой, атмосфера была совершенно иной. Тогда на площадке было много актёров из «Дрима», и сотрудники компании, включая менеджеров, ходили за начальником, как детсадовцы за воспитателем.

Но сейчас над психом только посмеивались. Те, кто в начале съёмок старался мне понравиться, теперь особенно громко хохотали и тыкали пальцами. Я был не меньшим зрелищем, чем он. Вокруг меня образовался круг радиусом в несколько метров, никто не приближался. До меня доносился шёпот моего менеджера и стилиста:

— Раз приехал такой влиятельный человек из компании, все напряглись.

— Господин Юн намеренно сложил с себя полномочия и пришёл как роуд-менеджер, но все ведь знают, что это просто маскировка, верно?

— Хе-хе, даже если алмаз посыпать землёй, он всё равно будет сиять.

Мне захотелось посыпать землёй глаза начальника. Впрочем, возможно, это даже к лучшему, что эти двое ушли в свой собственный мир. В этот момент помощник режиссёра, нахмурившись, поманил меня рукой.

— Ли Тхэмин, вы не получали уведомление? Сказали же, что ваши сцены вырезаны и теперь вам больше не нужно приходить?

— Не получал.

— Не получали? Нам же чётко подтвердили, что связались с вашим менеджером или роуд-менеджером — кем он там вам приходится?

Псих? Подтвердил, а сам зачем сюда приехал?

— Ну, мы своё уведомление отправили, так что сегодня можете просто уйти.

«Просто уйти» — значит, надо было уйти, но я вспомнил сценарий с последней сценой. Пусть моя роль была не главной, но последние слова, которые я произносил, играли важную роль в сюжете. Даже в оригинале эта фраза считалась одной из культовых. Я несколько дней репетировал только её, до одури.

— Мою последнюю сцену вырезают?

— Нет, эта сцена остаётся. Убирают только Ли Тхэмина.

— Тогда кто её будет играть?

Помощник режиссёра не ответил, отвернулся и крикнул что-то сотрудникам. Я ждал рядом, чтобы услышать ответ, но он снова нахмурился и обернулся ко мне:

— Другой актёр.

Он поспешно ушёл, словно уклоняясь от меня, а у меня за спиной раздались пояснения:

— Говорят, давление оказало агентство «К». Раз господин Юн теперь не может использовать свою власть, телеканал, видимо, дал добро. Режиссёр сегодня утром бесновался, но причина была в том, что сторона «Дрима» велела действовать по указанию агентства «К».

Это был Чо Хён, приятель Хан Су. Он подошёл ко мне и пожал плечами.

— Похоже, противники господина Юна из «Дрима» решили, что сейчас самый подходящий момент, и радуются. Даже если господин Юн сейчас попросит режиссёра, уже ничего не изменится.

Псих никогда бы не стал о таком просить.

— Вы, кажется, так не думаете? — усмехнулся Чо Хён.

— Ага.

Я так легко согласилась, что он, видимо, удивился, и на его лице появилась улыбка.

— Но вы же сами, старший, не думали, что господин Юн станет вашим роуд-менеджером, правда?

— ...

— Я ещё с того момента задумался, когда господин Юн пожертвовал всё своё состояние. Может, на самом деле у него не так уж велика жажда власти, и он вовсе не безупречный человек. Вы ведь знаете, что фильм, где он столкнулся с агентством «К», так и не вышел в прокат? Господин Юн на поверхности ушёл в отставку, взяв на себя ответственность. Честно говоря, его вины в этом не было, но раз он сам ушёл, вышло так, будто всё списали на него. Если бы господин Юн держался, ему бы не пришлось нести ответственность, но он так легко сдал позиции — это уже неожиданно. А теперь ещё возвращается в качестве вашего роуд-менеджера. Вау, это просто феноменально. Может быть, господин Юн относится к тому типу людей, о которых никто и не догадывается.

— К какому типу?

— К тем, кто готов поставить на кон жизнь ради любви.

Из всего, что я когда-либо слышала, это был самый большой бред. Однако этот парень с серьёзным видом излагал свою теорию.

— Возможно, он бросил всё и пришёл к вам, чтобы лично управлять любимым человеком и вырастить его в большую звезду.

— ...

— Хотя, конечно, это вряд ли. Ха-ха, даже мне самому это кажется чушью.

— Знаешь — молчи.

— Старший. Если так на это смотреть, это и пугает, но и чертовски привлекательно, правда?

— Эй.

Я окликнул его с предупреждающей, почти тревожной ноткой. Он, видимо, почувствовал что-то неладное и повернул голову в ту сторону, куда был устремлён мой взгляд. Но поворачиваться до конца не понадобилось — начальник, который уже следил за нами пронзительным взглядом, стремительно приближался. В его взгляде, устремлённом на меня, читалось ясно: «ты что, изменяешь мне?»

— Менеджер-ним, этот человек просто… просто мы работали вместе…

Он поднял руку, останавливая мои объяснения. Затем окинул Чо Хёна с ног до головы и спросил:

— Кто это?

Ответил управляющий, стоявший прямо за ним. Он достал блокнот и зачитал что-то:

— Чо Хён, 22 года, не служил, новичок в «Дриме», работает меньше года.

Чо Хён смотрел на моего нового менеджера с таким видом, будто разглядывал диковинку.

— Здравствуйте, я Чо Хён.

Начальник не ответил и лишь подал знак управляющему. Тот быстро затараторил:

— Учится на экономическом факультете вуза выше среднего уровня, несколько раз использовали это для пиар-кампаний как «актёра с хорошим образованием». Однако последняя сессия перед академическим отпуском — средний балл 1.7[1]. Полный провал.

Студент-отпускник с провальной успеваемостью слегка растерялся.

— До того, как попасть в «Дрим», сначала пытался дебютировать как айдол, но, поскольку мечтал стать актёром, перешёл в «Дрим». …Это официальная версия, а на самом деле — прогулял один день танцевальной тренировки, ушёл в клуб и развлекался, за что получил нагоняй от директора своего агентства, разозлился, закатил скандал с рукоприкладством, в итоге расторг контракт и сменил агентство.

Лицо прогульщика с провальной успеваемостью, закатившего скандал, окаменело. Он попытался было что-то сказать, но у управляющего оставалось ещё кое-что на уме.

───────•••───────

[1] — Средний балл 1.7 из 4.0 — очень низкий показатель.

───────•••───────

— Несколько месяцев назад он получил главную роль в одноактной драме и стал известен, но затем, появившись на кабельном развлекательном шоу, ляпнул, что «женщины с толстыми лодыжками — это полный отстой», и, не успев взлететь, восстановил против себя женскую аудиторию. Даже если в будущем ему достанутся хорошие роли, в ближайшее время вряд ли он сможет подняться до статуса звезды. Как видно из этого случая с болтовнёй, он обычно жёстко оценивает внешность женщин и, не разбирая, встречается со всеми подряд, поэтому, несмотря на юный возраст, велика вероятность, что в поисках более острых ощущений он не откажется и от мужчин.

Когда управляющий закончил доклад, начальник подвёл итог:

— Подозрительная личность.

— С какой стати вы меня расследовали?

Начальник даже не удостоил Чо Хёна ответом, снова кивнул управляющему. Блокнот управляющего вновь раскрылся.

— Он считает, что тщательно следит за своей репутацией и удалил все записи о своём прошлом до дебюта, однако в интернете до сих пор гуляют несколько постыдных материалов, и если они всплывут, когда он наберёт популярность, набрать миллион антифанатов будет проще простого. Я сам видел — читая, даже мне стало стыдно.

Чо Хён плотно сжал губы. Начальник махнул ему рукой — проваливай. Чо Хён сглотнул слюну, развернулся и исчез. Я просто смотрел на эту сцену с изумлением, а затем увидел, как начальник что-то вычёркивает в своём блокноте.

— Одного уладили.

Одного?

— А кто же тогда тот «просто коллега по работе»?

Начальник переводил взгляд с блокнота на меня и обратно. Да что вообще в этом блокноте? Вместо меня, остолбеневшей, управляющий, видимо, заметивший что-то, хищно блеснул глазами.

— Менеджер-ним, в трёх часах, мужчина в хаки-футболке.

В трёх часах? Я резко повернул голову. Там стоял руководитель трюковой группы, с которым я был дружен.

— Менеджер-ним... то есть начальник, я не знаю, что вы задумали, но...

— Хм, так вот он, что ли?

Мои слова снова проигнорировали. Я смотрел, как начальник решительно шагает вперёд, и тут меня осенило. Я попытался запоздало догнать его, но чья-то рука остановила меня, схватив за локоть. Обернувшись, я увидел, что сзади, неизвестно, когда появившись, стоял псих.

— Куда собралась?

— Эй, отпусти. Начальник сейчас вытворяет что-то странное.

— Что именно?

— Он ходит и разыскивает моих знакомых... ну, просто коллег по работе, да.

— Он просто общительный.

— Дело не в этом. Он не просто разговаривает, он копается в их прошлом, выведывает...

— Если ему интересно, он имеет право спрашивать.

— Что?

— Это ты странный. Почему тебя волнует, о чём твой менеджер разговаривает с людьми, которые тебе просто коллеги по работе?

Что за чушь? Почему это я вдруг стал странный? Я нахмурился и уже открыл рот, чтобы возразить, но псих тихо добавил:

— Или у тебя есть кто-то особенно важный среди них?

— ...

— Кто?

— Никого, блядь.

— Ну и хорошо.

Псих кивнул и взглянул на часы. Я смотрел на него исподлобья, краем глаза замечая, что вокруг нас всё ещё наблюдают. Я спросил:

— Ты знал, что мои съёмки сегодня отменили?

— Ага.

— Тогда зачем приехал?

— Проверить.

— Что?

— Кто с тобой работает и кто с тобой разговаривает.

Что за чушь? Начальник — тот ничего не знает, так что его поведение ещё можно понять, но этот парень... Слова Чо Хёна вдруг показались не такими уж бредовыми: казалось, он и правда ушёл с поста ради меня. Правда, не ради моего успеха, а чтобы контролировать всех вокруг. Но разве станет кто-то бросать должность директора из-за такой простой причины? Это же бессмыслица. Что у него на уме?

— Через два часа выезжаем. За это время попрощайся со всеми, с кем нужно. Никого не пропускай.

***

Большинство новичков или малоизвестных актёров тяжелее всего переносят отсутствие работы. Почти все, кого я встречал из второстепенных актёров, называли это самым трудным моментом. Проходишь сотни прослушиваний, участвуешь в пробах, встречаешься с режиссёрами, и всё равно годами не получаешь ни одной нормальной роли, ради которой стоило бы по-настоящему работать.

Нет, даже возможности пройти прослушивание не даётся. Говорят, что в такие моменты люди просто бросают эту профессию. Чтобы не уходить и оставаться в этой сфере, приходится заниматься чем угодно, только не актёрством, и это тоже непросто. Я сам хочу заниматься именно актёрской игрой, и если мне предлагают делать что-то другое — это не радует.

Однако я не считаю это трудным. Как я уже говорил, если есть хоть какая-то связь с этой сферой, есть надежда, что когда-нибудь снова получится играть. К счастью, за последнюю неделю мне удалось пройти прослушивание дважды. Одно из них было на второстепенную роль в фильме с Ю Кансу, актёром, которого называют национальным.

Говорили, что из-за большого бюджета и ожиданий вокруг этого проекта выстроилась очередь из желающих сняться. Роль, которую мне предложили, была небольшой, но с яркими диалогами и ситуацией, которые сразу бросались в глаза. Я три дня репетировал по нескольким страницам сценария, пока буквы на страницах почти не стёрлись.

Перед кастинг-директором я показывала подготовку всего лишь около минуты-двух. Услышал «хорошо, спасибо», вернулся, и после этого никаких вестей не было. Второе прослушивание было с коротким сроком подготовки. Это была второстепенная роль в специальной одноактной драме от региональной телестанции, о которой я раньше не слышал, — съёмок было больше, чем в фильме.

Я репетировал около двух дней, ночью четыре часа ехал на машине в провинцию, а там мне просто ответили, что исполнитель уже утверждён. Ответственного продюсера я даже не увидел. Такие вещи случаются сплошь и рядом, и расстраиваться из-за этого не стоило. Единственное, что было неловко, — из-за меня со мной ездили ещё трое.

Впрочем, чувство вины быстро сменилось раздражением. Начальник, управляющий и псих останавливались на каждой парковке у придорожных кафе, поедали всё подряд, разглядывали окрестности и даже заезжали в ближайшие туристические места, так что дорога заняла семь часов.

Мне даже начало казаться, что они нарочно использовали моё прослушивание как предлог для собственной прогулки. И не зря — меня высадили у телестанции, а начальник с управляющим отправились на экскурсию и вернулись с полными руками местных деликатесов. Хорошо, что они по-своему наслаждаются ролью моих менеджеров, но проблема в том, что мне от этого не легче. Вот и сейчас то же самое.

«Интересные дела», — подумал я.

Не может быть, чтобы «интересное» у психа действительно оказалось интересным. К тому же он говорил, что это не связано с актёрской игрой. Мне следовало заранее подготовиться. Я ожидала, что будет трудно, но подготовки оказалось недостаточно. Я самонадеянно успокаивала себя тем, что проходила через множество тяжёлых испытаний и справлюсь.

Я думал, что меня не удивить ни физическими, ни моральными трудностями. Но я ошибался. То, что развернулось передо мной, было несравнимо ни с чем из того, что я пережил. За столом сидели восемь пятилетних детей, которые смотрели на меня снизу вверх ясными глазами и спрашивали: «Дядя[1], а что ты нам покажешь весёлого?»

— Детям надо давать перекус через два часа, так что постарайтесь закончить до этого, если получится, — объяснил мне женщина-продюсер лет сорока, вручая график съёмок.

Съёмочная группа состояла всего из пяти человек. Названия я не знал, но это была программа для детского кабельного канала, производимая сторонней студией. Шоу, в котором знаменитости приходят в детский сад и проводят время с детьми. Судя по тому, что пригласили такого ноунейма, как я, передачу, по-видимому, никто не смотрит.

Впрочем, это неважно. Проблема была в том, что я узнал о задании только в день съёмок и, взглянув на краткий график, понятия не имел, что именно я должен делать. В нём было просто написано: «Приглашённая знаменитость демонстрирует свои таланты». А если у меня нет никаких талантов? Что мне показывать? Не объяснять же детям в детском саду, как сортировать коробки на складе доставки?

— Вы же актёр, так что постарайтесь читать сказки выразительно. Певец, который был до вас, показывал номера с песнями, но я от вас такого не требую — просто делайте движения по шире, — голос женщины-продюсера звучал резко. Как и большинство продюсеров, она выглядела уставшей, но у этой цвет лица был особенно плохим.

— Есть вопросы?

───────•••───────

[1] — В корейском языке детей младшего возраста часто обращаются к незнакомым мужчинам со словом «аджосси» (дядя/господин), независимо от возраста. Это просто вежливое обращение к взрослому.

───────•••───────

Вопросов было много. Психа, который без объяснений высадил меня в детском саду, под предлогом работы роуд-менеджера отослали в сторону, и он просто стоял, сложив руки, и наблюдал. Мой менеджер (настоящий) суетился рядом, пытаясь перекинуться с психом хоть словом, стилист хоть как-то заботился о моей одежде, но, услышав от психа расписание на завтра, заявил, что ему нужно изучить материалы, и срочно исчез. Я уже не понимал, стилист он или сыщик из частного агентства. Впрочем, не до чужих забот. Я посмотрел в график, который дала продюсер, и изучил первый пункт.

«Прочитать сказку, донести мораль, ответить на вопросы»

Название сказки было «Бабушка Холле»[1]. Какой ещё Холле? Что за имя такое, как у одуванчика? Оказалось, это иностранная бабушка. Сюжет: добрая и красивая девушка терпит притеснения от мачехи, выполняет разную работу, и однажды падает в колодец. Очнувшись, она попадает в другой мир. По пути она помогает печи с хлебом — достаёт готовый хлеб, помогает яблоне — собирает яблоки, и наконец приходит к дому бабушки по имени Холле.

Бабушка предлагает ей работать у неё в обмен на безбедную жизнь. Добрая девушка соглашается и в итоге получает золото, с которым возвращается домой. Увидев это, мачеха отправляет в колодец свою родную, но некрасивую и ленивую дочь, но та в итоге вымазывается в чёрной смоле и навсегда остаётся такой. Мораль была очевидной:

— Кто хорошо живёт — тот получает награду, кто плохо — того ждёт наказание.

Наверное, из-за того, что моё чтение было пресным, дети, которые всё это время отвлекались, наконец посмотрели на меня. Как я узнал позже, их сосредоточила воспитательница, стоявшая в стороне. Дети просто уставились на меня. Я взглянул на продюсера. Она усталым жестом обвела рукой — мол, продолжай. Мне нечего было сказать, и я решил переложить вопрос на детей:

— Есть вопросы?

Снова молчание. Я уже подумывал придумать какую-нибудь мораль на ходу, как вдруг один ребёнок заёрзал и заговорил:

— Она получила золото не потому, что была доброй, а потому, что была красивой. А плохая девочка была некрасивой, поэтому ничего не получила.

— Что?

— Она получила золото, потому что красивая. Плохая девочка была уродливой, поэтому не получила.

───────•••───────

[1] — *«Бабушка Холле»* (Frau Holle) — известная немецкая сказка братьев Гримм. В корейском переводе имя Frau Holle часто транслитерируют как Холле (홀레).

───────•••───────

— Нет, потому что добрая.

Я хотел возразить, но опустил взгляд на книгу. Действительно, добрая — это понятно, но зачем тогда написано, что она красивая? А если плохая девочка некрасивая, то это только создаёт предрассудки о внешности. В этот момент художница написала что-то на блокноте и подняла его:

«Пожалуйста, ответьте, что „красивая“ в этой сказке означает не внешность, а красоту души».

— Здесь «красивая» и «некрасивая» относятся не к внешности, а к душе. Это значит, что душа красивая или уродливая.

— А как выглядит красивая душа?

— Это значит быть добрым.

— Но этого же не видно глазами.

— Видно. Это можно понять по поступкам и словам.

— А наша бабушка говорила: «Не дай себя обмануть добрым людям».

Ну и бабушка, хорошо внука воспитала. Я снова посмотрела на художницу. Она о чём-то говорила с воспитательницей, а затем снова написала на блокноте:

«Есть люди, которые улыбаются и обманывают, двуличные — их, конечно, стоит остерегаться. Но в этом мире гораздо больше тех, в ком видна красивая душа. Вы тоже должны стать такими людьми».

— Есть люди, которые улыбаются и обманывают, двуличные — их, конечно, стоит остерегаться. Но...

— А как тогда понять, что у человека красивая душа?

Опять этот ребёнок.

— Нужно с ним столкнуться. С первого взгляда не видно.

— А зачем ломать[1] человека?

— Не ломать, а столкнуться. Это значит — побыть с этим человеком...

───────•••───────

[1] — Игра слов: в корейском языке глагол *«ккокда»* (꺾다) означает «ломать, сгибать», а *«ккоккда»* (겪다) — «переживать, испытывать, сталкиваться». Ребёнок перепутал похожие по звучанию слова.

───────•••───────

— Наш дедушка попал в больницу, потому что его обманул друг, с которым они дружили 30 лет, и он сильно заболел. Поэтому бабушка сказала: даже если 30 лет дружишь, не узнаешь, что у человека на душе.

Так, я так и знал, что это не обычная семья.

— Наш дедушка дружил с другом 30 лет, почему же он не увидел, что у того уродливая душа?

— Потому что не видел. Для твоего дедушки этот друг все 30 лет показывал только красивую душу. Но, видимо, за 30 лет друг изменился и у него стала уродливая душа.

— Значит, и я могу дружить с кем-то, а потом этот друг вдруг станет уродливым душой? А если он вдруг начнёт отбирать у меня деньги, врать мне — что тогда делать?

— Что делать — придётся пострадать.

Я видел растерянные лица художницы и воспитательницы, но проигнорировал их и добавил, обращаясь к детям:

— Но не бойтесь этого. Если кто-то вас обманет — отомстите. Верните вдвойне. Тогда хотя бы один человек с уродливой душой исчезнет из вашего окружения. Понимаете?

Ответа я не услышал. Съёмку прервали, и воспитательница подбежала ко мне. Пока она успокаивала детей и объяснял им что-то заново, меня отчитала художница: «Нельзя так говорить детям! Месть — это нехорошо. А если дети подерутся и, думая о мести, откажутся мириться — вы будете нести ответственность?» И так далее. Меня отчитали, как детсадовца, после чего съёмки возобновились. Дети, которым явно надоело сидеть на месте, ёрзали и не могли сосредоточиться. Мне было их жаль, но я повторил сказанное:

— Кто хорошо живёт — получает награду, кто плохо — того ждёт наказание.

Донеся мораль, я снова спросил:

— Есть вопросы?

Один ребёнок тут же поднял руку. Тот самый, которого хорошо воспитала бабушка.

176

«Главный герой не только добрый, но и у него прекрасная душа, поэтому он и получил золото?»

Она не только хорошо воспитана, но и отлично разбирается в телевидении. Она заранее произнесла мои реплики.

— Можно сказать и так.

— А как узнать, что у человека красивая душа?

Ситуация повторилась, как и совсем недавно. Я видел, как напряглись сотрудники.

— Надо пожить с этим человеком. С первого взгляда этого не увидишь.

— Наш дедушка говорил, что 30 лет знал друга...

— Конечно, бывает и так, что друг, которого ты хорошо знал 30 лет, внезапно предаёт, и ты от шока падаешь в обморок и попадаешь в больницу.

— Наша бабушка говорила, что людей...

— Поэтому нельзя принимать внешнюю видимость за внутреннюю суть. Потому что человеческое сердце меняется.

Ребёнок откровенно скривился. То ли потому что я сказал то, что хотела сказать она, то ли нет — но она даже уставилась на меня с вызовом.

— Но ведь бывают люди, внутри которых сидит большой змей! (удав/полоз)

— Большой змей есть в каждом.

— Нет! Во мне нет! И в маме нет, и в папе нет...

— Нет, есть. И в тебе есть большой змей, и в твоих маме с папой — тоже. И вон у того учителя с открытым ртом — тоже, и у писателя, который размахивает руками, — тоже, и у твоего друга рядом — тоже. У каждого есть свой большой змей.

Девочка хотела заплакать, но замерла.

— У всех людей бывает некрасивая душа. Поэтому она может быть и прекрасной, и уродливой. Вас ведь ругали родители или учителя? Вы ведь делали то, чего не следовало делать?

Дети закивали.

— Вот тогда ваша душа становится некрасивой. Настолько некрасивой, что превращается в большого змея. Но сейчас-то этого нет, правда?

— Сейчас нет! — заорали дети в один голос. Ах, как звонко — аж уши заложило.

— На самом деле, красивая у тебя душа или уродливая — это видишь только ты сам. Поэтому важнее смотреть на свою душу — насколько она красива или уродлива, — чем на чужую.

Девочка застенчиво подняла руку:

— Тогда, если я вчера поссорилась с братиком, я всё это время была некрасивой?

— Помирилась с братиком?

— Да.

— Ну вот, значит, снова стала красивой. Вы извинились друг перед другом и осознали свои ошибки, так что теперь ты стала даже красивее, чем раньше.

Послышался ещё один вопрос:

— А если раньше душа была некрасивой, но человек осознал это и раскаялся — она снова становится красивой?

Все обернулись на того, кто задал вопрос. Дети тоже обернулись. Я один уставился на него в упор. Ах ты придурок. Зачем ты вообще вмешиваешься и руку поднимаешь? Я проигнорировал его и снова посмотрел на детей, но этот придурок снова поднял руку и переспросил:

— Я спрашиваю, если достаточно осознать и раскаяться — станет ли душа снова красивой?

У меня аж душа похолодела от злости, так и хотелось врезать ему. Но, взглянув на растерянные лица сотрудников, я вынужден был открыть рот.

— Становится красивой.

— А если сам человек не знает, что стал красивым?

— ...

— Если даже окружающие говорят, что он стал красивее, а он всё равно продолжает твердить, что он уродлив, — что тогда?

— А ничего. Оставьте его.

Придурок скривил губы, глядя на меня.

— А я не хочу.

— Вот именно, сколько раз я вам говорила. Сейчас «Чтение сказок» вообще не годится для эфира. Все сцены, где Ли Тхэмин читает книгу, придётся вырезать, и если в диалогах с детьми, которые хоть как-то можно использовать, вы будете вести себя подобным образом — это просто недопустимо.

В её голосе слышалось раздражение. Ах, вот почему у всех на протяжении съёмок были такие напряжённые лица. Бабушка Холле — я ведь сегодня впервые узнал эту историю, поэтому читал с трудом, не мог прочувствовать. К тому же снимали сразу, без времени на репетицию.

Позже выяснилось, что сегодня меня пригласили как замену — знаменитость, которая должна была прийти, в последний момент отказалась. Я мог бы оправдываться, но то, что я не смог выразительно прочитать незнакомую сказку, — это была моя собственная неспособность. Я лишь молча кивал, выслушивая упрёки сценаристки. Однако взгляд мой был устремлён в сторону.

Режиссёр вместе с придурком смотрел отснятый материал. Похоже, они обменивались короткими репликами, но лицо режиссёра было серьёзным. Она, казалось, перематывала какой-то кадр и пересматривала его снова и снова. Потом убрала руки от монитора и пристально уставилась на запись. Что такое? Кроме этого, я что-то ещё сделал не так? В этот момент наши взгляды встретились с придурком — он тоже смотрел в мою сторону. Как только он увидел меня, он медленно, беззвучно прошептал три слова одними губами:

«А я не хочу».

— Он дразнит меня даже детский, чем детсадовцы. И это — директор? Я расстроился, а он, фыркнув, явно наслаждался этим. Ах, чтоб тебя. Я тоже хотел беззвучно выругаться одними губами, но его уже позвал режиссёр, и он отвернулся. А до меня снова донёсся резкий голос сценаристки:

— И ещё: передайте вашему роуд-менеджеру, чтобы больше не вмешивался. Дружит он с режиссёром или нет — но внезапно встревать в съёмки — это верх неприличия. Он ведь не впервые на съёмочной площадке, правда?

Я энергично закивал.

— Конечно, не впервые. Он лучше многих знает, как делается телевидение. Это не просто невежливо — это совершеннейшее безумие.

— Ну, до безумия, пожалуй, не совсем...

— Ещё как! Он что, детсадовец? С какой стати он руку поднимает и выделывается? Если ему так хочется — пусть идёт обратно в детский сад, а не ходит за мной и не мучает меня! Вы так не считаете?

— Ну, не знаю...

— ...

Меня внезапно накрыло чувство предательства. Что за ерунда? Я думал, мы вместе будем ругать этого придурка. Но я знал, что перечить уставшим съёмочным работникам бесполезно, и промолчал.

— Если у вас нет других номеров, заменим это пением. На него у вас будет время подготовиться — пока дети едят, поработайте в соседней комнате.

— А нельзя сделать что-то другое, кроме пения?

— У нас ничего другого не заготовлено. Просто пойте. Чтение сказки у вас вышло, как чтение учебника — всё равно придётся вырезать. Хоть песню оставим, чтобы набрать хронометраж. Петь-то вы умеете? Или, может, вы играете на каком-нибудь инструменте?

— На бубне.

— ...Тогда попросим преподавателя по фортепиано. Но если вы, не дай бог, фальшивите или не попадаете в такт — скажите сразу. Чтобы мы могли придумать другой номер.

— Тогда я придумаю сам.

— Вы, Ли Тхэмин? Но у вас же ничего не заготовлено.

— Заготовленного нет, но кое-какой талант у меня есть.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— И что же это за талант?

— Бок...

— Абсолютно исключено.

Я даже не успел договорить «бокс», а меня уже отвергли.

— Вы хотите учить детей боксу и подстрекать их к мести? Я слышала, что Ли Тхэмин в прошлом вёл разгульную жизнь, так что... хм-хм, простите.

— Ничего страшного.

Мне и правда было всё равно. Это ведь правда. Просто удивительно, сколько людей прочитали ту статью обо мне.

— Но бокс всё равно нельзя.

— Тогда сделаем базовые упражнения, которые делают перед боксом.

Я быстро добавил:

— Это точно не те упражнения, которые можно использовать для мести, так что не волнуйтесь.

Место съёмок перенесли на детскую площадку перед детским садом. Перед съёмкой нужно было многое подготовить, но больше всего во мне нуждался директор. Он отвёл меня в уединённое место и положил руку мне на плечо.

— Ты вроде бы близко сошёлся со сценаристкой?

— С чего вы взяли?

— Вы же разговаривали отдельно от всех целых 3 минуты 25 секунд, разве нет?

— Мы просто обсуждали съёмочный процесс.

Меня от неё только ругали. С чего он взял, что мы близки?

— Но тогда почему у тебя было такое мечтательное лицо?

От того, что меня ругали? Чёрт возьми, какое ещё мечтательное?

— Директор, вам правда не о чем беспокоиться...

— Но теперь уже не о чем — я ясно дал ей понять.

— Что именно?

— Что ты теперь человек, который принадлежит только одному мужчине, — прекрасная новость.

— ...

— Она, как и положено сценаристке, очень понятливая. Сразу всё осознала и поддержала твою любовь.

Я отвернулся. Недолго искал взглядом сценаристку — она была неподалёку от съёмочной группы. Как раз в этот момент она посмотрела в мою сторону. Вздрогнула, неловко улыбнулась и сразу отвела взгляд. Да, похоже, она всё поняла. Поняла просто превосходно, чёрт бы всё побрал.

Сценаристка, видимо, обладала хорошим воображением — она отправила другого сотрудника объявить о начале съёмок. Я вышел вперёд, к детям, которые уже сидели на своих местах. «Вытяните хоть немного хронометража», — просила сценаристка, но для моего коронного номера — прыжков через скакалку — не требовалось долгих объяснений.

— Легко прыгайте. И быстро вращайте руками.

Я взял ручки скакалки и приготовился показать всё на деле. В этот момент один ребёнок выкрикнул:

— Мы тоже умеем прыгать через скакалку!

Это была та самая девочка, которую хорошо воспитала бабушка. Да, я так и знал, что это ты.

— А это вы не сможете.

С этими словами я начал прыгать двойным прыжком — так называемый «свист-свист». Вжух, вжух — свист скакалки громко разнёсся по площадке. Я прыгал двойным, затем перешёл на поочерёдный шаг каждой ногой. Скакалка для меня — как в боксёрском зале на завтрак, могу даже с закрытыми глазами. Я показал короткую демонстрацию, но режиссёр попросила продолжить.

— А тройной прыжок вы умеете?

А то нет. Я несколько раз размялся двойным, затем высоко поднял колени, подпрыгивая так, будто тело взлетало в воздух. С ещё более громким свистом, чем при двойном, я сделал несколько тройных прыжков. Затем снова перешёл на лёгкий шаг и остановился. Хотел спросить «достаточно?», но увидел детей. Почему они все так вытянули шеи и смотрят на меня?

— Кто хочет попробовать?

— Я!

Я чуть не подскочил от неожиданности. Дети одновременно вскинули руки и встали. Присмотревшись, я понял, что среди них была не одна — та самая девочка, которую воспитала бабушка. Я велел детям перед прыжками через скакалку сначала немного попрыгать на месте.

— Легко, как мячик. Если бросить мяч на землю, что с ним происходит?

— Он подпрыгивает!

— Верно. Подпрыгивает, правда? Вы теперь — мячи. Ты — баскетбольный мяч, ты — волейбольный. Какие ещё есть мячи?

Дети подняли руки и наперебой закричали:

— Настольный!

— Бейсбольный!

— Чхунмугон! (прим. игра слов: «мяч Чхунмугона» — историческая личность, звучит похоже на «чхунму-гон»)

— Футбольный!

Один ребёнок был немного глуповат, но подавал большие надежды.

— Тогда представьте, что вы тот мяч, который сами назвали, и попрыгайте. Просто, да?

Просто прыжки на месте, а дети чему-то радовались, заливисто хохоча. Им что, слишком легко и смешно? После того как дети набегались и нахохотались, мы начали полноценные прыжки через скакалку. Большинство умели прыгать, но это было просто перешагивание через верёвку — до двойных прыжков им было далеко. Я знал это, но ждал, пока среди тренирующихся появятся первые сдавшиеся.

— Не получается, да? Хотите, научу, как делать как я?

— Да!

— Нужно просто тренироваться. Каждый день по триста прыжков через скакалку...

Сценаристка и воспитательница бешено закачали головами. А ведь я ещё сократил до трёхсот.

— Сто...

Взгляд воспитательницы стал угрожающим.

— Пять...десят...восемь...

Кивок-кивок. Едва разрешили.

— ...прыжков каждый день в течение месяца — и всё получится.

Услышав про месяц, лица детей помрачнели.

— Если чего-то хотите, нужно тренироваться и прилагать усилия, чтобы это получить. Но сейчас вы можете попробовать это на себе прямо сейчас. Хотите?

— Да!

— Постройтесь в очередь и подходите по одному.

Дети с радостью выстроились, но съёмку остановили. Подбежала сценаристка.

— Что значит «попробовать»? Что вы собираетесь делать?

— Хочу поднять их на спину и попрыгать.

— Нельзя. Это абсолютно исключено. В эфир нельзя выпускать ничего, что связано с риском для безопасности.

— Тогда не выпускайте в эфир.

— Что?

— Мы ведь уже наснимали материал со скакалкой, разве нет? Я недавно смотрел эту передачу в свободное время — там, когда выходит знаменитость и играет с детьми, этот хронометраж всё равно занимает всего несколько минут.

— Это не ваше дело, Ли Тхэмин. Вздох... Подождите минутку.

Она подошла к воспитательнице и передала мои слова. Я думал, воспитательница, конечно же, будет против, но она разрешила — при условии, что будут приняты меры безопасности. Её беспокоил я.

— Вы хотите по очереди посадить всех детей на спину и прыгать через скакалку? Даже если наша группа — это пятилетки, это всё равно тяжело. И к тому же — двойные прыжки.

— Ну, попробуем.

Воспитательница всё ещё с сомнением смотрела на меня, но принесла приспособление для безопасности. Я уставился на него с недоверием. Это — меры безопасности?

— Это же для младенцев, разве нет?

— Да, это слинг.

— Но они же уже большие, как в слинге их понесёшь...

— Можно.

— Ну, как бы то ни было...

— Что бы вы ни говорили, вы обязательно должны прыгать с детьми именно в этом слинге. Вы ведь не отказываетесь просто потому что боитесь, что в слинге будете выглядеть нелепо?

— ...

— Если не хотите — можете прямо сейчас сказать детям, что не сможете это сделать.

Я взял слинг. И, словно мать из 50-х, которая стирала в речке с ребёнком за спиной, взвалил на себя дошкольника и начал прыгать двойным прыжком. Реакция превзошла все ожидания. Дети визжали от восторга, будто катались на аттракционе.

Я посадил на спину всех детей, кто стоял в очереди, и попрыгал через скакалку — ноги подкашивались от усталости. Чёрт, совсем потерял форму. Надо бы подружиться с Северной горой (прим.: имеется в виду гора Пукхансан, популярное место для походов в Сеуле), — подумал я, но тут заметил в углу одиноко стоящего ребёнка. Ту самую девочку, которую воспитала бабушка. Точно ведь — я её не сажал на спину. Ребёнок встретился со мной взглядом, но не двигался с места, только смотрел. Злопамятная какая.

— Чего стоишь? Иди скорее, садись на спину.

Я помахал ей рукой, и девочка наконец нерешительно подошла. Когда я повернулся к ней спиной, почувствовал, как её руки крепко обхватили мою шею. Дышать стало тяжело. Она что, специально мне мстит? Я поднялся с девочкой на спине и начал прыгать. Вжух, вжух, вжух — как только я сделал двойной прыжок, сзади раздался тихий возглас восхищения.

— Ух ты... ух ты!

Съёмки в детском саду были для меня непривычным делом, но ничего особенно запоминающегося не случилось. Однако на следующий день одна фраза всё не выходила у меня из головы. Женщина-режиссёр, которая всё время выглядела уставшей во время съёмок, не сказала мне ни единого слова, кроме рабочих указаний. Но когда съёмки закончились, и я уже собирался уходить, она сообщила мне график трансляций и мимоходом спросила:

— Вы, похоже, из тех, кто мстит до конца?

Я подумал, что она язвит из-за моих слов детям. Я извинился, но она устало посмотрела на меня.

— Так вы и себе за ошибки мстите до конца?

Не знаю, может быть, я тогда на неё уставился. Я не ответил, явно показывая, что мне неприятно, но режиссёра это не волновало.

— Впрочем, разве обязательно быть строгим к себе, если ты строг к другим? Так почему же к своим ошибкам вы относитесь строго? Какая-то особая причина?

— Не знаю, почему вы задаёте мне такие вопросы, но отвечать на них я не хочу.

— Тогда расскажете позже.

Она бросила эти слова с таким видом, будто ей было лень, и исчезла. «Потом»? Это значит, что будут повторные съёмки? Меня это пугало даже больше, чем вопрос о том, откуда она так много обо мне знает. Я решил спросить сидящего рядом роуд-менеджера, который ехал со мной.

— Вчерашняя режиссёрша с детской программы.

— Она замужем.

— ...

Стук колёс поезда заглушил моё молчание. Я уставился на этого придурка, но он лишь пристально разглядывал схему метро в своих руках.

— Какое мне дело до того, замужем она или нет?

— Это значит, что у вас с ней не будет никаких эмоциональных отношений в будущем.

Он всё ещё не отрываясь смотрел на схему и добавил:

— У неё есть шарм.

В моей голове воцарилась буквально пустота.

— Ты серьёзно?

Он мельком взглянул на меня.

— Ревнуешь?

Когда двое мужчин сидят рядом и один спрашивает другого, не ревнует ли он, сидящая рядом тётушка уставилась на нас в упор. Придурок, не чувствуя неловкости, спросил ещё раз:

— Я спрашиваю, ревнуешь?

— Ты совсем с ума сошёл?

Я растерянно переспросил, а затем просто уставился вперёд. Придурок тем временем, видимо, уже изучил всю схему и аккуратно сложил её. Что же в той режиссёрше такого привлекательного? Я совсем забыл, о чём хотел спросить изначально. Этот парень вообще когда-нибудь говорил, что кто-то привлекателен? А сам он хоть кого-то считает привлекательным? Я с трудом сдержался, чтобы не спросить, и, глядя на схему метро, съязвил:

— Это так интересно?

— Интересно. Если посмотреть на районы со сгущёнными линиями, можно сделать простые прогнозы по О/Д.

— Что такое О/Д?

— Корреспонденция. Обследование корреспонденций.

Вроде по-корейски сказано, а я ещё меньше понял.

— Это такой анализ — цели поездок людей, транспорта или грузов, пункты отправления и назначения, используемые виды транспорта.

Я снова посмотрел на схему.

— Там, где линии пересекаются, значит, людей перемещается много?

— Верно. Соответственно, и машин много, а так как расширять дороги сложно, то добавили линии метро как вид транспорта.

— И это интересно?

— Это основа для поиска интереса.

— Что?

— Взять, к примеру, рекламу. Статистика в любом случае используется для потребления. Одно из самых эффективных применений статистики — это реклама. Как только мы входим в метро, мы буквально попадаем в ловушку рекламы.

— Я рекламу не смотрю. И большинство людей тоже — только в телефоны утыкаются.

Он фыркнул:

— Помнишь, какая реклама была на экране в вагоне, когда ты заходил в метро?

— Кажется, реклама игры.

— Верно. В метро все смотрят в телефоны, поэтому лучшей рекламы и не придумаешь. Даже не замечая, ты постепенно привыкаешь к этой игре, и это становится ключевым фактором при выборе. Привычка — вот что является целью рекламы. Но люди почти не осознают, что попали под её влияние. Они тщательно анализируют, между какими станциями перемещается больше всего людей, на какой станции активнее всего используют Wi-Fi, в какое время пассажиропоток выше — и вешают один рекламный щит. Результат зависит от того, сколько данных использовано для одной рекламы. Вокруг нас уже полно рекламы, которая пронизывает наши вкусы насквозь, но мало кто считает это страшным.

— Разве это должно быть страшно?

— Потому что это управление. Собирают твои данные и направляют тебя покупать товары так, как выгодно им. Но мы даже не думаем о том, что нас контролируют, раз мы платим деньги. Всё ещё глубоко укоренилось старое мышление — «потребитель — король». Рекламодатели тоже продолжают внушать вам, что вы короли. Но на самом деле вы рабы, а если внушать, что вы короли, вы не сможете увидеть реальность как следует. Как только поймёшь принципы управления в информационном обществе, управлять людьми становится легко.

— Разве то, о чём ты говоришь, не очевидно, если чуть подумать?

— Знать — бесполезно.

— Почему?

— Если вокруг тебя один-два рекламных щита, за которыми надо следить, ты можешь что-то изменить. Но когда их тысячи и десятки тысяч — люди меняют свои убеждения. Мол, я был неправ, никакого управления нет, я по-прежнему король.

— ...

«Если бы у меня была только информация о короле, я бы мог заставить его покупать то, что я хочу, и любить тех, кого я хочу. И наоборот — я мог бы заставить его ненавидеть тех, кого я хочу».

Тётушка рядом с нами вышла на предыдущей остановке, так что места по бокам опустели, и его слова были слышны только мне.

«Поэтому мне очень нравится это общество».

Может, из-за похолодевшей погоды, но меня пробрал озноб. Он встал рядом и спросил:

— Разве это не твоя остановка?

Я медленно посмотрел в окно замирающего поезда. Это действительно была моя остановка. Я встал у дверей, дожидаясь, пока поезд остановится. Чудак иногда рассказывает такие скучные истории. Шумно, мне неинтересно. Я сдерживаюсь, чтобы не ответить, — это цена за то, чтобы увидеть другие стороны этого парня.

Даже если речь идёт о незнакомых вещах, я думаю: «Ах, вот он о чём думает», — и меня удовлетворяет осознание того, что я узнал о нём ещё что-то. Только и всего. Из-за тщеславия — желания знать о нём больше, чем другие. Мне всё равно, управляет ли мир мной, собирая обо мне информацию.

В мире, где каждый занят выживанием, и просто прокормиться — уже подвиг. Однако до самой остановки я не мог оторвать взгляд от рекламного щита у дверей. На фоне красивого пейзажа сидела женщина с закрытыми глазами и сложенными в молитвенном жесте руками. Её мягкая улыбка казалась такой же умиротворённой и безмятежной, как и сам пейзаж. Рекламный слоган звучал так, будто она шептала эти слова:

«Исцелитесь на лоне природы».

Я оставил Хан Риён позади и вышел из метро.

Погода была замечательная для прогулки. И всё же не скажу, что был безмерно рад снова оказаться в старом районе, куда не наведывался двадцать лет, да ещё и на метро. Сегодня у меня не было никаких планов, я просто вышел так. Хотя мы с Юн Джеи прожили вместе несколько месяцев, по выходным мы почти никогда не гуляли вместе.

У нас обоих выходных почти не бывает, так что если выпадает свободное время — мы проводим его дома. Сегодня утром я открыл глаза и увидел, что Юн Джеи сидит в моей мансарде и читает комиксы. Юн Джеи — и комиксы. Этот парень, у которого вечно трезвонит телефон и который смотрит только деловые материалы и видео. Я подумал, что ещё не до конца проснулся, и протёр глаза.

— Когда ты пришёл?

— Пойдём.

С чего вдруг? Куда? Я только умылся и вышел следом, а он говорит, что место выбирать мне. А я-то почему?

— Я не знаю мест.

— А куда мы идём?

— В баню.

В какую ещё баню... И тут меня осенило. Та самая баня с фреской обезьяны? И ради чего в выходной, тратя время, тащиться в баню смотреть на рисунок обезьяны? Тогда он ответил: у нас теперь времени полно. А, точно. Раз у меня нет дел, то и у этого парня теперь дел нет.

Чувство было странным. Юн Джеи, который каждый день в костюме спешил на работу, теперь в джинсах и рубашке в будний день с утра пришёл ко мне, потому что ему нечем заняться. Но, конечно, это не значило, что мне хотелось в ту баню с обезьяной. Категорически нет. Тогда он предложил:

— Тогда я отведу тебя в место из моего детства.

Я поддался на это предложение и согласился на сделку. Мне было любопытно, был ли Юн Джеи чудаком с детства. И вот сейчас я стою перед баней с обезьяной спустя двадцать лет, но её уже нет. Естественно — за это время страна изменилась дважды. Хотя это и не было местом, по которому я особенно скучал, всё равно немного обидно, что места из памяти больше не существует.

— Жаль, — сказал я.

Юн Джеи пробормотал себе под нос. Он смотрел на ресторан, занявший место бывшей бани, с выражением ещё более разочарованным, чем у меня. Его вид тронул меня. Неужели ему так хотелось узнать обо мне?

«Надо было сфотографировать ту фреску с обезьяной, — сказал он. — Тогда, даже когда тебе стукнет сто лет и память начнёт подводить, я бы всё равно мог тебя дразнить».

Чудак пожелал мне дожить до ста лет. Чёртов урод.

«Когда мне будет сто, я, может, и забуду всё остальное, но то, что тебя надо отлупить, — это я точно не забуду».

Он фыркнул. Так, словно насмехался: мол, даже в сто лет ты сможешь меня одолеть? Меня это задело. ...А ведь он, наверное, и правда сможет?

«Раз с баней не вышло, есть ещё какие-нибудь места, которых ты боялся в детстве?»

«А если есть?»

«Надо их сохранить, чтобы они не исчезли».

«Кто бы тебя услышал — подумал бы, что ты у меня президент фан-клуба».

«Так и есть».

Я уставился на него с недоумением. Похоже, после увольнения он пережил сильный стресс. Неужели это он создал тот дурацкий сайт фан-клуба... Хм? Я остановился, наклонил голову, но, увидев, что он ждёт меня впереди, поспешил следом. Да нет, не может быть. Разве стал бы Юн Джеи, такой занятой человек, тратить время на какой-то бесполезный сайт?

Всегда в дорогих костюмах, за рулём дорогой машины, с телефоном и планшетом в руках, вечно в звонках и в бешеном ритме работы — таким был его обычный день. А теперь он, как бездельник из нашего квартала, в будний день среди бела дня расхаживает в лёгкой одежде по окрестностям. Я и сам к этому ещё не привык.

«Знаешь тут поблизости какой-нибудь хороший ресторан?»

Услышав его слова, я понял, что обеденное время уже прошло.

— А что ты хочешь поесть?

— То, что ты ел, когда жил здесь.

— Я здесь жил только до средней школы. Всё, что я здесь ел, — это снеки и гамбургеры.

Он понимающе кивнул, развернулся и зашагал впереди.

— Куда мы идём?

— Если гамбургеры — то ты имеешь в виду ту сетевую забегаловку на большой улице, до поворота в переулок.

Верно. Она всё ещё была там. Вывеска и интерьер, похоже, обновились, но это была та же самая сеть. Откуда же этот парень знал, что заведение всё ещё существует? Я спросил его, когда мы зашли внутрь. Откуда ты знаешь? Он дал ответ, который я не мог понять.

— Я же объяснял в метро. Мне нравится это общество.

— Это ты про то, что реклама управляет людьми?

— Нет. Информация управляет людьми.

Если речь об информации... Неужели он узнавал обо мне и даже проверил все заведения в этом районе? Бред.

— У тебя что, времени совсем не было, чтобы забивать голову такой ерундой?

— Времени было хоть отбавляй. У моего подопечного не было работы.

— Может, тогда устроишь меня на какой-нибудь сейнер для ловли анчоусов, где работают без сна?

Съязвил я, но он, к моему раздражению, поблагодарил меня за идею.

— А это неплохо. Посреди океана никто не узнает, что бы я с тобой ни сделал.

С этим парнем надо даже близко к морю не подходить. Я дал себе обещание, глядя на его спину, пока он стоял в очереди, чтобы сделать заказ. Пока он заказывал, я огляделся по сторонам. В будний день днём в пустующем зале на первом этаже были только мы. Интерьер внутри изменился, но планировка осталась прежней.

Лестница на второй этаж, по которой мы поднялись с подносами после заказа, — это была та самая, по которой я лет десять назад носился чуть ли не каждый день. Я поставил поднос перед Юн Джеи, который устроился у окна, и сел напротив. Он, видимо, проголодался — схватил гамбургер ещё до того, как я опустил поднос на стол.

— Ты сегодня решил устроить себе экскурсию в жизнь простых людей?

Он откусил большой кусок и взглянул на меня.

— Это свидание.

Я замер. Пока Юн Джеи успел откусить два раза, я даже не сдвинулся с места и не снял обёртку.

— С каких это пор это свидание?

— А что это ещё, по-твоему, если я пришёл с тобой в значимое для тебя место и ем ту еду, которую ты любил?

— Чтобы покопаться в моём прошлом.

— Всё это я уже давно выяснил.

Вот как... И когда же?

— Когда?

— Ни одна компания не станет продавать товар, не проверив, исправен ли он.

Товар, значит. Я снял обёртку и откусил гамбургер. Меня не злит, что меня воспринимают как продукт и выясняют моё прошлое. Ведь то, что я не хочу раскрывать, — это не те поверхностные вещи, которые можно выяснить проверкой.

— Если ты уже проверил моё прошлое и знаешь, чем я занимался, почему компания не уволила меня заранее?

— Ты же не совершал ничего выдающегося, с чего бы тебя увольнять?

— Я был байкером, работал на ростовщиков...

Он скривил губы, и мой хвастливый перечень оборвался, не успев закончиться. Он отправил в рот последний кусок и скомкал обёртку в ладони.

— По сравнению с прошлым самой популярной актрисы «Дрима» ты просто отличник.

Но ведь глава «Дрима» попрекал меня моим прошлым?

— Чем грязнее прошлое, тем лучше. Тем больше рычагов, чтобы держать человека в руках и манипулировать им. В конце концов, образ актёра создаём мы, и даже если прошлое всплывёт — публика всё равно больше верит образу, который создаёт телевидение, так что это не страшно. Куда опаснее то, что человек действительно хочет скрыть.

— И что же это?

— Страх, комплексы неполноценности, слабость. Внутренние проблемы, которые мешают растоптать соперника и подняться наверх в нужный момент. Это компания не может исправить за тебя. Так что если в прошлом были грязные делишки — компания даже смотрит на это положительно. По крайней мере, совесть не станет помехой.

Я жевал гамбургер и пристально смотрел на парня, попивающего напиток.

— У тебя самого есть что скрывать по-настоящему?

Он взял картошку фри и в упор посмотрел на меня.

— Хочешь узнать?

Я хотел. Но когда дело дошло до ответа, я заколебался. Если бы я попросил рассказать, он, казалось, кивнул бы и открыл рот. Даже если бы это была самая тёмная, самая постыдная тайна — он выложил бы её так же легко, как жевал гамбургер. По крайней мере, мне. И поэтому мне стало страшно. Это было похоже на то чувство, когда он вкладывает мне в руку нож и сам пронзает себе руку. Я подавил этот леденящий ужас и ответил, как можно легкомысленнее.

— Рассказывай. Я продам твою слабость твоим врагам за хорошую цену.

— Тогда мне придётся заранее убить всех твоих врагов ради тебя.

— С чего это ради меня?

— Чтобы ты не чувствовал вины за то, что предал меня.

Юн Джеи схватил сразу две картофелины фри и отправил их в рот. Рядом стоял кетчуп, но он не макал их в него. Он не любил кетчуп. У него дома его вообще не было. Зато он любил майонез. Однажды он выдавил майонез на жареный рис, и я чуть не поперхнулся от удивления. Вкусы у него чёткие — значит, кетчуп на столе он положил для меня.

И всё равно он — чёртов ублюдок. Я не мог ни нахмуриться при упомянутом им слове «вина», ни сделать безразличное лицо. В первом случае я бы признал, что меня действительно гложет чувство вины, а во втором — пауза затянулась слишком надолго, чтобы притворяться, будто мне всё равно. И хуже всего — я не выносил, что он так открыто давит на моё слабое место.

— А как насчёт этого? Может, я лучше убью тебя и просто приму эту вину как помеху, с которой придётся жить?

— Ты не сможешь этого сделать, пока не узнаешь мой секрет. Потому что тебе будет любопытно.

Не любопытно мне, твою мать! Я хотел огрызнуться, но не смог соврать. Вместо этого я скрипнул зубами.

— Тебе хорошо. Ты знаешь мои секреты и можешь открыто дразнить меня в лицо.

— Даже без этого у меня полно поводов тебя подкалывать. Но на ближайшее время мне пригодится твоё чувство вины.

Он с довольным видом посмотрел на меня и равнодушно добавил:

— Если тебе обидно — преодолей свою слабость.

— Это не та проблема, которую можно преодолеть. То, из-за чего я чувствую вину...

— Это искупление. Я должен нагрузить свою душу тяжестью и мучить себя в отместку. Был прав тот продюсер с детской программы: нужно мстить себе даже более жестоко, чем другим. Но если я преодолею это — какой же это будет искупление?

— Это моя проблема. Не лезь, мне неприятно.

— Это и моя проблема тоже. Ты отказываешься от всего дорогого и хорошего. В моём доме ты спишь скрючившись на диване, при малейшем намёке на финансовую помощь с моей стороны ты начинаешь ругаться как резаный, и даже на свидания мы ходим в такие забегаловки — и то ты едва получаешь удовольствие.

— Я тебя не просил опускаться до моего уровня.

— Да, ты вообще ничего не просишь.

— ...

— Ну и ладно. Просить буду я. Но ты даже моих просьб принимать не умеешь. Так что твоё чувство вины неизбежно становится моей проблемой. И это чертовски раздражает.

Говорит, что раздражён, а на губах кривая ухмылка. Но глаза смотрят жёстко. В моих глазах, наверное, не меньше злобы. На этот раз я не собирался отступать. Даже если бы нам пришлось устроить драку на втором этаже пустого бургерного — мне было бы всё равно.

В голове всплыли слова одного преподавателя по актёрскому мастерству. Он говорил, что участвовал в ролевых играх, помогающих людям в психотерапии — когда они заново проживают тяжёлые моменты из прошлого, чтобы преодолеть травмы. И вдруг меня осенило, зачем этот парень привёл меня сюда. Свидание, говорит? Чёртов ублюдок.

— Значит, ты притащил меня в мои старые края, чтобы решить свою проблему с раздражением? Думал, я преодолею прошлое, если встречусь с ним лицом к лицу? Если хочешь притворяться психиатром — иди в другое место.

— Если бы я хотел притворяться психиатром, я бы уже давно запихнул тебе в рот таблетки и сделал послушной куклой.

— Чудак холодно добавил:

— А ведь это тоже неплохой вариант.

— Давай, суй прямо сейчас. А я тебе в рот нож засуну.

— Попробуй. Чем больше ты бесишься, тем больше я становлюсь собой.

— Думаешь, я испугаюсь, если ты станешь собой? Я сколько раз говорил: не лезь в мои дела. Своё раздражение решай сам.

— Так я и решаю.

Он подался корпусом вперёд, растянув губы в ещё более широкой усмешке.

— Я терплю раздражение, наслаждаюсь с тобой свиданием, и благодаря этому я сейчас на взводе.

Только тогда я заметил в его глазах мерцающее желание. Опасно. Когда он смотрит так, он набрасывается как бешеный, и я с ним не справляюсь. Но почему сейчас? Я напряг челюсть, не желая уступать.

— Сволочь, заткнись.

— Так и сделаю. В туалете, куда я тебя утащу, слова ни к чему — я буду трахать тебя как собаку.

Скрип. Он отодвинул стул назад. Он точно собирался утащить меня в туалет. Я сжал кулаки и впился в него взглядом. Атмосфера накалилась — как будто мы идём по лезвию ножа. Даже если мы подерёмся, я не мог отступить. Всё равно нет способа заставить этого чудака отступить. Так я думал. Пока не произнёс эти слова.

— Клянусь: я прицеплюсь к тебе до самой смерти и сделаю твою жизнь жалкой. Ты умрёшь, раздражённый мной, который будет торчать рядом до твоего последнего вздоха, ублюдок.

Это было проклятие. Проклятие, которое я бросил, укрепляя боевой дух перед дракой. Настолько сильная клятва, что я будто поставил себе новую цель в жизни — довести этого ублюдка до белого каления до самой его смерти. Так в чём же была проблема? Может, я выразился слишком слабо? Надо было добавить больше ругательств до и после?

Не понимая причины, я увидел перед собой неожиданную картину. Его лицо медленно менялось. Он сидел, прислонившись к спинке стула, с безучастным видом, а потом усмехнулся. Это была совсем не та усмешка, что мгновение назад. Но эта улыбка была ещё более отвратительной. Из-за неё ледяная, промозглая стужа, как в метель посреди зимы, в одно мгновение превратилась в тёплый весенний день. Что же я такого сказал, что он так обрадовался?

[«Он обрадовался, потому что я сказал, что он всю жизнь будет раздражённым?»]

Да. Я советовался со своим менеджером, с которым не разговаривал давно. Какая именно часть тех слов так подняла настроение этому чудаку, я не мог понять даже спустя несколько дней. Точно было только одно: с тех пор он уже явно давал понять, что он в хорошем настроении.

[А может, он в хорошем настроении из-за чего-то другого?]

— Нет, это из-за этих слов.

[...Почему же?]

Это был вопрос, над которым я ломал голову несколько дней. Видимо, и другим людям это тоже непонятно.

[А, может, ты говорил такие слова, но тоном как бы «ну ты это, всю жызнь будеш раздражонным так и помрёш» — как-то так? Хе-хе.]

[...]

[...Хм-хм, ладно, за всю жизнь до такого не дойдёт. А может, он мазохист?!]

— Мазохист?

[Мазохист — это тот, кому нравится, когда с ним грубо разговаривают, такая склонность.]

— Это точно не про него. Скорее наоборот.

[Ну да, я так и думал, что наоборот. Хе-хе... А?]

За его смехом последовала долгая пауза.

— И о чём же вы там фантазируете?

[Фантазирую? Ты что, считаешь меня бессовестным типом, который лезет в чужую постельную жизнь?!]

— От вас ещё противнее стало.

[Эй, это обидно. Я просто никогда не видел, чтобы директор Юн сильно злился, вот и стало любопытно, какой он в гневе.]

Менеджер смущённо поспешил добавить:

[Ты же знаешь, когда директор Юн злится, он наоборот улыбается.]

Знаю, как не знать. Эта улыбка часто бесит до чёртиков.

[Кстати, есть ещё один человек, похожий на директора Юна.]

Я, даже не услышав имени, сразу вспомнил Чон Ыйчхоля.

[Чон Ыйчхоль, ты его раньше в компании видел. Так вот, он теперь ходит менеджером Чхэ Досана. Я пару раз с ними сталкивался по работе, и Чхэ Досан, зная, что Хансу с тобой близок, каждый раз обязательно спрашивал, как у тебя дела. Ну, это ещё можно понять, раз у вас были тёрки. Но и Чон Ыйчхоль тоже спросил меня о тебе. Я сказал, что после твоего ухода я тебя ни разу не видел, а он улыбнулся и сказал странную вещь.]

— Что именно?

[Сказал, что сам передаст тебе привет. Я спросил, что это значит, а он просто улыбнулся и не ответил. Сказал только, что рад, что благодаря твоему роуд-менеджеру у него будет возможность сблизиться с тобой в будущем. А роуд-менеджер — это ведь директор Юн? Вы же вроде говорили, что они с ним одноклассники?]

— Да, — ответил я и снова прокрутил в голове слова Чон Ыйчхоля. «Сблизиться в будущем»?

[Они уже и в кино победили, и директора Юна оттеснили, всё идёт по их плану. Зачем им продолжать следить за тобой? Особенно Чхэ Досан — он же явно тебя опасается. Что у вас там произошло?]

Кое-что вспомнилось. На открытии одной знакомой лавки в моём районе мы повздорили, и в тот момент на его лице было написано унижение. Видимо, ему было ужасно стыдно, что при всех он показал свой страх передо мной. Ну и плевать. Он пока напрямую мне не навредил.

[Чхэ Досан хвастался Хансу, что его взяли в большой фильм с Ю Гансу и ещё в специальную драму местного телеканала. Зачем ему так беспокоиться о тебе — ума не приложу.]

— В фильм с Ю Гансу?

[Да, говорят, сценарий у этого фильма отличный. У Чхэ Досана роль небольшая, эпизодическая, но, по слухам, очень эффектная — в кульминационный момент сюжета.]

Это была та самая роль, которую предлагали мне. На всякий случай я спросил:

— А местный телеканал — какой именно?

Он назвал знакомое название. Тот самый, куда я ездил за несколько часов и даже не увидел режиссёра. Я усмехнулся. Вот оно что? Но даже если Чхэ Досан намеренно перехватывает роли, на которые я проходил пробы, я не злился. Такие ребяческие выходки не стоят внимания. Меня беспокоило кое-что другое.

[Но, знаешь, несмотря на то, как он хвастается перед Хансу, играет он вполне сносно.]

— ...

[Алло? Тхэмин?]

— «Сносно»? — переспросил я.

[В целом база у него есть. Говорят, он учился актёрскому мастерству за границей и ещё занимался у Хан Риён — видно, что не зря время потратил.]

Это была не такая уж великая похвала, но мне стало неприятно.

[А, и ещё: говорят, он снимается в новом фильме компании K. Роль не главная, но раз уж дата выхода назначена, видимо, будет ездить на промо. Агентство, похоже, вкладывается в него. Статей уже много вышло. С учётом того, что за ним стоит Хан Риён, это было предсказуемо, но по крайней мере у него есть реальный талант, так что не всё ограничивается одними слухами.]

Закончив разговор с менеджером, я уставился на телефон. Ах, вот значит как — теперь Чхэ Досан мне вдруг резко стал неприятен.

— У тебя что, с телефоном связана какая-то печальная история? Что ты на него так смотришь?

Я поднял голову на голос сбоку. Ко мне подошёл босс, широко распахнув глаза. Я едва сдержался, чтобы не сказать, что наша встреча и есть начало печальной истории. Он выглядел на удивление оживлённым. По опыту я знал — это значит, что появилась работа. Когда приходят пробы, мы можем работать вместе с этим чудаком, и он жаждет этого даже больше моего. И действительно, он приподнял подбородок и сказал:

— Я раздобыл работу.

Ты? Всё, что он до этого приносил, — это открытие какого-то знакомого в районе. Он не из этой индустрии, так что мне было скорее тревожно.

— Что за работа?

— Забавная.

Предчувствие было плохим. Именно с такими словами — «забавная» — этот чудак затащил меня в тот детский сад.

— Что за... — начал я.

— Ну, сам режиссёр лично мне позвонил. Говорят, если это не важный кастинг, то обычно звонят помощники режиссёра или сценаристы? А тут — раз, и сам режиссёр связался со мной. Я ведь даже месяца не работаю в этой сфере, а уже обо мне знают? Ха-ха-ха!

Посреди этого монолога были моменты, которые меня раздражали, но даже если бы я начал ругаться, это не остановило бы его смех. Рядом нашёлся тот, кто подливал масло в огонь.

— Присутствие нашего директора сияет даже в космосе!

Управляющий откровенно льстил. Но прежде чем я успел бросить на него осуждающий взгляд, моё внимание привлекло кое-что другое. Управляющий держал в руках несколько предметов одежды. Когда я задержал на них взгляд, он слегка приподнял их.

— Это одежда на сегодня.

Что? Неужели это дело такое серьёзное? Управляющий числился моим стилистом, но всё, что он до сих пор делал, — это копал информацию о людях вокруг меня. А тут вдруг принёс одежду. Директор, похоже, знал об этом и проявил интерес.

— А, это та самая вещь?

— Да, Хабон позаботился и прислал.

Хабон — это тот самый, кто открывал ту лавку в нашем районе. Я не знал, но, оказывается, в последнее время он стал довольно известным дизайнером. Управляющий поднял одну из рубашек — с чёрными линиями по краям рукавов и спереди.

— Думаю, эта вещь вам пойдёт.

Не знаю, пойдёт ли мне, но выглядит аккуратно, и мне понравилось. Однако кое-что смущало.

— Рубашка кажется великоватой.

Услышав мои слова, оба посмотрели на одежду. И одновременно покачали головами.

— Нет, мне кажется, на Джеи сидит идеально.

— Да, это как раз размер директора Юна.

......

Внезапно я вспомнил одну детскую книжку, которую видел в том садике. У Золушки, Конджи и многих других героев были причины, по которым они получали благословение. А я при таком неравенстве хочу уже схватиться за нож, а они молча терпят все испытания и унижения. Если бы эти персонажи не были героями сказок, их бы точно сделали Буддами и поставили в храме.

— Видимо, Хабон видел директора Юна на открытии. Он специально упомянул ваше имя и сказал, что очень хочет, чтобы вы надели именно его вещи.

— На том мероприятии было столько известных знаменитостей, а он выбрал именно Джеи. Ха-ха, вот это да, ты даже заметнее, чем звезды! А?

И он ткнул в меня пальцем, намекая, что я как раз та «незаметная знаменитость». Мне всё равно, влюбится ли этот Хабон-Бонбон в чудака или нет. Меня волнует только одно:

— А моя одежда?

— Одежда? На тебе уже есть.

Есть. Джинсы и футболка, которые я ношу через день. Да, ну, это тоже одежда. Я уже почти смирился, как вдруг вошёл тот самый, кто, по словам директора, «заметнее знаменитостей». Как только появился чудак, директор тут же подбежал к нему и принялся оживлённо рассказывать, показывая одежду, которую принёс управляющий. Но тот лишь мельком взглянул и направился прямо ко мне.

— Ты слышал? У нас интервью с режиссёром.

Я покосился в сторону — плечи проигнорированного директора поникли. Раньше я бы специально втянул его в разговор, но в этот раз я просто пропустил это мимо ушей.

— Это не пробы на роль?

— Это развлекательное шоу.

— Надеюсь, на этот раз не придётся учить детей прыгать через скакалку?

— Может, и придётся.

Что? Я знал, что этот парень не шутит, когда речь идёт о работе, поэтому пристально посмотрел на него. Что это значит? Не успел я спросить, как вмешался проигнорированный директор.

— Ну да, похоже, ты умеешь только прыгать через скакалку, так что, возможно, придётся этим и заниматься.

— Директор, это не так. Тхэмин умеет и другое.

Управляющий попытался заступиться за меня.

— Судя по прошлым поступкам Тхэмина, он явно преуспел в угрозах, запугивании, поножовщине, а также в отборной ругани и оскорблениях.

Ну, это уже слишком. Наверное, именно из-за таких людей вокруг я и не ценил своего бывшего менеджера, который относился ко мне по-человечески. Самое обидное, что даже тот, кто должен быть на моей стороне, активно включился в этот разговор.

— Верно подмечено. Навыки, наработанные при взыскании долгов, вполне могут стать твоей фишкой. Если ты расскажешь об этом режиссёру, ему наверняка понравится.

Да какой сумасшедший режиссёр обрадуется такому? Это же не шоу, где хвастаются мерзким характером.

«Чем подлее, мерзостнее и гаже характер — тем лучше. Мы ищем именно такого участника, и, по-моему, Ли Тхэмин подходит идеально».

Тот, кто представился как режиссёр Син, оказался мужчиной лет сорока с небольшим. Яркая рубашка, жирная кожа с маслянистым блеском — и даже глаза, казалось, лоснились, так что смотреть на него было неприятно. Местом встречи была популярная кабельная телестанция, а режиссёр Син, как выяснилось, работал по аутсорсингу.

— Я читал статьи. В прошлом ты был тем ещё оторвой? Ха-ха. Наверное, жилось весело, зачем же ты вообще влез в эту сферу? Всё равно будешь бегать по эпизодическим ролям.

Он нагло ухмылялся, отвечая на свои же вопросы.

— Ах, да! Твой парень — бывший директор «Дрима», Юн. Но его же выгнали? Значит, теперь вы расстанетесь?

— ...

— Ну что, расскажи мне. Ты ведь ради выгоды ухватился за директора Юна, так ведь? Я прав? Никому не скажу.

Он наклонился ко мне ухом. Резкий запах духов ударил в нос. И этот человек — режиссёр? Я перевёл взгляд за его спину, сквозь стекло. Чудак, который затащил меня сюда, беседовал с пожилым мужчиной. Судя по тому, как прохожие здоровались с этим мужчиной, он явно был высокопоставленным лицом. В этот момент — щёлк — на стекло опустились жалюзи. Перед ними стоял режиссёр Син, держащий шнур от жалюзи, с масляной улыбкой.

— Как бы ты ни любил своего парня, давай сначала поговорим о деле.

— До сих пор мы говорили только о моей личной жизни, а не о работе, не так ли?

— Эй, это же реалити-шоу на выбывание. Личная жизнь здесь и есть работа.

Реалити-шоу на выбывание. Я понятия не имел, что это за программа. Будь я хоть главным героем развлекательного шоу — даже эпизодическая роль без слов в фильме или сериале была бы лучше.

— Изначально проект должен был стартовать через пару месяцев, но внезапно возникла проблема. Освободилось место. Ты слышал? Ведущий, комик xxx, попался на интернет-азартных играх. Можно было бы заменить ведущего, но...

Он внезапно понизил голос.

— На самом деле в эту историю оказались втянуты и другие участники того шоу. Тому xxx просто не повезло — его поймали, а остальным повезло, они отделались. Но продолжать программу, зная, что они сами вышли сухими из воды, было бы неловко. Особенно учитывая, что один из них как раз и втянул xxx в азартные игры. В итоге все участники покинули проект, и нам, готовившимся к запуску программы несколько месяцев, выпал шанс.

Он закончил на самолюбовании. До этого момента я думал о нём лишь как о болтливом и приторном типе, но дальше моё впечатление изменилось.

— Все говорят, что мне чертовски везёт, но честно говоря, меня это бесит. Удачу ведь нужно создавать самому, разве нет? Вы знаете, каково это — быть внешним продюсером, работать на грани, как по канату? Ты никогда не знаешь, когда появится работа, а если и появится — то рейтинг может оказаться дерьмовым, и тебя сократят. Но нельзя полагаться на одну только удачу. Чтобы впихнуть свою программу на канал, я должен сам создать себе место. То, что xxx попался на азартных играх, — печально, но кто заставлял его так глупо светиться? Не так ли? Использовать чужие слабости — это человеческая природа. А?

Этот тип был ненормальным. То есть он хочет сказать, что сам сдал полиции азартные игры? Режиссёр Син, произнёсший пламенную речь, заметил моё выражение лица и снова расплылся в масляной улыбке.

— Я верю, что такая природа есть у каждого. Вопрос лишь в том, насколько хорошо человек умеет её подавлять. Моя программа через соревнования будет естественно выявлять эту природу и показывать её зрителям. В реальности слишком много ограничений, и трудно проявить свою истинную сущность, правда? Это даст зрителям чувство заместительного удовлетворения.

— Вы думаете, я легко раскрою свою сущность?

Он энергично закивал. Я холодно посмотрел на него и сказал:

— Вы ошиблись. Вы выбрали меня, судя по моему прошлому, но я больше не веду такую жизнь. В отличие от того меня, нынешний я умею сдерживать свои инстинкты.

— Да нет же.

— Что?

— На открытии бренда Ли Хабон, когда ты наседал на Чхэ Досана, ты всё ещё выглядел неспособным себя контролировать.

Он что, был там? Он ухмылялся, а глаза хитро поблёскивали.

— Соперником Ли Тхэмина в этой программе будет как раз Чхэ Досан. Он уже подписал контракт, сказав, что с радостью примет участие, если выйдешь ты. А, ну и конечно, со стороны Ли Тхэмина тоже поставили подпись.

Би-би-би-би... Пальцы, нажимавшие кнопки на дверном замке, дрожали. Может, поэтому дверь не открылась с первого раза. Хотя я давно не приходил, я не думал, что пароль сменили. Я стиснул зубы, успокоился и набрал код снова. На этот раз раздался щелчок, и дверь открылась. Как только я переступил порог, я вбежал в дом чудака. Долго искать не пришлось — он работал в кабинете.

— Какого чёрта ты решаешь за меня мои дела?! Кто сказал, что я хочу участвовать в такой программе?!

Когда я вышел от режиссёра Сина, ошарашенный услышанным, чудака уже не было на месте. Встречали меня только директор, в восторге от экскурсии по телестанции, и управляющий, высматривающий орлиным взглядом, за кем бы ещё проследить. Но решение явно принимал чудак, так что злиться на них было бесполезно. Всё это — дело рук Юн Джеи.

— Если хочешь отомстить Чон Ыйчхолю или Хан Риён — делай это сам. Не впутывай меня, ублюдок!

Не обращая внимания на мои ругательства, чудак поднял палец, веля подождать, и взял вибрирующий телефон. И начал разговор на английском, которого я не понимал. И довольно долгий. Прошла минута, три, пять. Моё тяжёлое дыхание постепенно улеглось.

Гневный жар спал. Где-то через семь минут я даже успокоился настолько, что смог наблюдать за чудаком. О чём бы он ни говорил, перед тем как повесить трубку, на его лице промелькнула лёгкая улыбка. Похоже, дела шли хорошо. Это тоже бесило. Как только он убрал телефон от уха, я открыл рот:

— Я не буду участвовать в этой программе.

— У тебя нет выбора.

— Почему это нет? Заплачу неустойку, пусть подают в суд — разорву контракт и выйду.

— Нет, не выйдешь.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня снизу-вверх.

— Я использую твоё чувство вины, чтобы заставить тебя участвовать в этой программе.

Чувство вины. Это слово уже начало меня бесить.

— Блядь, не заблуждайся. Моё чувство вины касается только младшего брата...

— Если ты откажешься, я позабочусь о том, чтобы твой бывший менеджер и Хансу были вышвырнуты из этой индустрии и больше никогда не смогли в неё вернуться. Директор «Элис» будет отрезан от меня навсегда. Управляющий получит уголовное дело и окажется в тюрьме. А тот пункт доставки, где ты раньше работал, закроется. Я брошу всё своё имущество, все свои позиции и, как идиот, буду преследовать только тебя. А, может, мне воткнуть нож себе в руку ещё раз?

В его голосе слышалась лёгкая усмешка. Я должен был разозлиться, но по затылку пробежал ледяной холод. Внезапно перед глазами всплыла картина — его рука с воткнутым ножом, и я застыл. Сразу же навалилось чувство поражения. Этот парень будет продолжать держать меня за слабые места и трясти, леденить мне кровь. Это не вопрос любви. Это вопрос врождённой природы. Я должен был признать, что я не такой жестокий, как он.

— Зачем тебе именно эта программа?

— Чтобы использовать тебя для мести Чон Ыйчхолю и Хан Риён.

«Я не в настроении шутить. А почему — потому что, блядь».

Он посмотрел на меня бесстрастно и переспросил:

— А ты почему не хочешь?

— Я хочу заниматься только актёрской игрой.

— В детский сад ты послушно пошёл.

— Это разовая акция, а тут говорят, целый месяц будет идти? Да и вообще, мне работа не нравится. Терпеть не могу этого продюсера Шина, и связываться с Чхэ Досаном и Чон Ыйчхолем тоже не хочу.

— С каких это пор ты разбираешь, что тебе нравится, а что нет?

— ……

— Думаешь, раз тебе повезло немного прославиться на второстепенной роли в дораме, так теперь сможешь делать только то, что хочешь?

Он встал и направился ко мне.

— Или, может, хочешь пользоваться моей силой, чтобы заниматься только тем, что по душе?

Ни за что. Я хотела возразить, но это прозвучало бы как жалкое оправдание. Он присел на край стола, сравнявшись со мной взглядом.

— В агентстве K помешаны на раскрутке Чхэ Досана. Сейчас про этого парня выходит по несколько статей в день. Проекты с его участием агентство, само собой, будет пиарить и освещать в СМИ. Ты сможешь, не прилагая ни малейших усилий, вписаться в этот тренд. Для такой ничем не примечательной второстепенной актёра, как ты, лучшего шанса заявить о себе не найти. Тем более что продюсер ты ей приглянулась.

Он, видя, что я всё ещё молчу, добил меня:

— Да и с твоим нынешним актёрским уровнем на нормальную роль всё равно не возьмут.

— Именно поэтому я и хочу учиться актёрскому мастерству и готовиться постепенно.

— Сколько ни гний в репетиционных залах годами, ситуация не изменится. Ты скорее вообще не получишь шанса показать свою отточенную технику. Тогда, чтобы хоть раз мелькнуть на экране, придётся идти не в детский сад, а в ясли — менять детские подгузники с какашками.

Насмешки не было. Его голос звучал легко, будто твоё будущее настолько очевидно, что даже не стоит глумиться. Но мне такие слова нипочём. Даже если моё будущее окажется ещё хуже — мне не страшно. Похоже, парень и сам понимал, что такими словами меня не пронять. Настоящая издёвка прозвучала только сейчас.

— Конечно, такой человек, как ты, который должен мучить себя из чувства вины, не боится самого худшего будущего. Но это-то и есть лицемерие. Ты только на словах говоришь о чувстве вины, а в итоге всё равно делаешь только то, что хочешь сама. Если ты действительно хочешь наказать себя — делай то, что тебе НЕ нравится. А не актёрскую игру.

Значит, предлагает пойти на развлекательное шоу? Я снова в упор уставилась на него.

— Ты так заботишься о моём чувстве вины, что мне, наверное, стоит поклониться тебе в благодарность?

— Стоит. Ведь ты же не делаешь того, чего хочу я.

— А чего хочешь ты?

— Чтобы ты ничего не делала и просто сидела здесь как чучело.

Ну и наглец! Я аж рассмеялась от абсурда.

— Что, не хочешь снова сказать, что вырвешь мне глаза и будешь катать их в кармане? Или засунешь их в уши?

— Не влезут.

В отличие от меня, пышущей гневом, он был настолько спокоен, что у меня кровь вскипела до макушки. Чуть ли не обезумев, я выплеснула на него всё.

— Влезут, да? Тогда засунь их лучше в ноздри, чтоб ты задохнулся, блядь.

Я увидела, как он приподнял уголок губ, и выпалила грубо:

— И не говори, что в ноздри тоже не влезут. Блядь, ноздри хорошо растягиваются, так что запихнуть можно. Засунь мои глазные яблоки в обе ноздри и попробуй побегать, как бешеный Ёнгу[1], урод. Люди тебе аплодировать будут.

В тот миг его губы, готовые было растянуться в улыбке, застыли. Затем он отвёл взгляд и внезапно глубоко вздохнул. Я уже хотела спросить, что это с ним, как услышала бормотание:

— А, чёрт. Уязвили самолюбие.

Самолюбие? У меня-то самолюбие не то что уязвлено — оно сгнило, а этот ещё и нагло переворачивает всё с ног на голову? Пока я стояла в изумлении, придурок серьёзно выдал:

— Ты только что была смешной.

— В смысле? Из-за ноздрей?

Он снова сжал челюсть и даже зажмурился. Только тогда я поняла, что он сдерживает смех. И от этого мне стало ещё непонятнее.

— И что тут смешного, скажи на милость? Тебя смешит мысль, что мои глазные яблоки окажутся у тебя в ноздрях?

— Прекрати.

— Это ты прекрати. Похоже, ты всерьёз планируешь превратить меня в чучело, но знай: в тот миг, когда мои глаза застрянут у тебя в ноздрях, ты задохнёшься насмерть? Я серьёзно предупреждаю. Пока ты не стал бешеным Ёнгу.

Однако эффекта от моего серьёзного предупреждения не было совсем. Напротив — этого придурка прорвало на смех. Как будто и не было моей злости, он схватился за живот и залился хохотом. Глядя на этого хохочущего типа, я ничего не могла поделать.

───────•••───────

[1] *Ёнгу* — персонаж корейского фольклора, глуповатый и неуклюжий герой народных сказок, часто попадающий в нелепые ситуации. Здесь используется как оскорбительное сравнение.

───────•••───────

— Режиссёр Шин? Шин Сеён?

Мой бывший менеджер, которого я не видел целую вечность, широко раскрыл глаза от удивления. Сегодня был день закрытой вечеринки по случаю завершения съёмок дорамы, в которой я снимался. Из-за того, что рейтинги сериала оказались выше ожидаемых, телеканал раскошелился даже на банкетный зал в отеле — устроил шикарный приём.

Всё выглядело так, будто отмечают день рождения какого-нибудь престарелого председателя: в центре огромная ледяная скульптура, известный комик ведёт мероприятие, представляет каждого по очереди, все хлопают, атмосфера тёплая и уютная. Да, я всё это только слышал.

В банкетный зал отеля пригласили только исполнителей главных ролей, высокопоставленных лиц с телеканала и от продюсерской компании, да опытных съёмочных работников. Остальные оказались здесь, в этой забегаловке с жаренными свиными кишками — макчаном. И то статистов и внештатников даже сюда не позвали.

Забавно, что актёры примерно моего уровня получили приглашения в отель, а мне скинули адрес этой закусочной. Да и чёрт с ним, макчанг всё равно вкуснее. Мой бывший менеджер, пришедший сюда специально, чтобы увидеть меня, едва усевшись, даже не дал мне рта раскрыть — сразу вывалил всё, что хотел сказать.

Хансу вот-вот подойдёт, в компании за это время столько всего произошло, с уходом директора Юна эти выскочки совсем распоясались, и так далее. Вывалив кучу абсолютно неинтересных мне новостей, он наконец спросил: «Ну а ты как?» Но я снова не успел ответить — в нашу компанию, сидевшую в углу в изгнании и попивающую алкоголь, внезапно кто-то вклинился.

— У вас тут самое свободное местечко?

Это был Чо Хён. Этот тип, усаживаясь, всё время оглядывался по сторонам. Похоже, Чо Хёна тоже не пригласили в отель — у него было не так много экранного времени.

— Вы тут один? А директора Юна не видно?

Его нет. Этот придурок куда-то уехал по каким-то важным делам, связанным с Америкой. Я посмотрел снизу-вверх на него, собиравшегося сесть рядом со мной. Ты-то чего встреваешь? Сообразительный парень быстро понял мой намёк и усмехнулся:

— Ну, твоего жуткого нового менеджера и стилиста здесь нет, так что я могу и присесть, разве нет?

Верно, их двоих тоже не было. Сначала они точно были здесь, но в какой-то момент исчезли. Похоже, бывшему менеджеру тоже стало любопытно.

— Кстати, а куда они делись?

Ответ дал Чо Хён.

— Они в банкетном зале отеля. Эти двое были очень довольны, знаете ли?

Сообщив эту ошеломительную новость, он собрался было сесть на стул. Я посмотрел на него и произнёс достаточно громко, чтобы все слышали:

— Вот оно что. Значит, они специально велели нам пить только на этом месте, которое лучше всего видно на камерах наблюдения.

Чо Хён мгновенно вскочил и пересел за столик по диагонали, подальше от меня.

— Ах, да я к старшему Ли Тхэмину ни на йоту не интересуюсь, так что сяду-ка я здесь!

Пока этот парень нёс чушь, глядя на камеры, я спросил у бывшего менеджера о режиссёре Шине, и он отреагировал неожиданно.

— Ты точно имеешь в виду режиссёра Шин Сеёна? А-а, он же ушёл на внешнюю продакшн-студию. Впрочем, с тех пор как он покинул телеканал, прошло уже несколько лет. Но всё равно вернуться к работе на телевидении было, наверное, нелегко.

Почему нелег…

— А почему нелегко? Кто такой режиссёр Шин Сеён?

Влез Чо Хён. Этот гад спросил то, что я сам собирался спросить

— Раньше он ушёл с канала из-за одной неприятной истории.

— Что, и он тоже тайком шатался по клубам, его застукали и он крупно поругался с каким-нибудь начальником?

Как только я спросил, корпус Чо Хёна, только что подавшегося вперёд, резко откинулся назад. Менеджер, не понявший, что я имею в виду, недоумённо покачал головой.

— Да нет, скорее не поругался, а его выгнали. Талант у него действительно большой был, но была одна проблема… Вы знаете программу «XXX» или «XXXX»? Это режиссёр Шин её делал.

— А? Ну конечно знаю. Это же выходные развлекательные шоу, которые шли несколько лет назад. Рейтинги у них были хорошие.

Программу, о которой говорил бывший менеджер, я тоже слышал. Хотя в то время я вообще не смотрел телевизор, но раз название мне знакомо — значит, популярная была.

— Но если он такой талантливый, почему его выгнали? И почему он несколько лет не работал?

Ну… Бывший менеджер оглянулся по сторонам и понизил голос.

— Его поймали на наркотиках.

Наркотиках? Он же сам, имея такие проблемы, открыто смеялся над каким-то комиком, который ушёл из программы из-за азартных игр?

— Насколько я помню, он получил реальный срок. Подавал апелляцию, и ему дали условный срок с испытательным сроком, так что в тюрьме он пробыл всего несколько месяцев.

— Ух ты, я за время работы в этой среде слышал много всего, но чтобы продюсер на общедоступном канале получил реальный срок за наркотики — такое слышу впервые.

Бывший менеджер сделал замечание Чо Хёну, мол, тот слишком громко говорит, и сделал глоток.

— Талант у него действительно выдающийся. Хоть в прошлом и была неприятная история, но на самом деле…

— Да какая там «неприятная»! Это же наркотики. Самое главное предостережение, которое я слышал, когда только пришёл в эту сферу, — это то, что наркотики — самое страшное. А страшны они тем, что это никогда не ограничивается одним разом.

— Да, проблема в том, что это не разовое дело. Но редко, правда, встречаются люди, которые завязывают и больше не прикасаются.

Бывший менеджер сказал это и мельком глянул на меня.

— У режиссёра Шина, как ни крути, талант — высший класс. Конечно, прошлое может всплыть, но у него, говорят, были свои обстоятельства…

— Меня это не волнует. Моё прошлое тоже не такое уж славное.

— Тогда ты согласишься?

Бывший менеджер с воодушевлением спросил. Я уставился на него, и он неловко улыбнулся.

— Тебе, конечно, не по душе это, но, на мой взгляд, это отличный шанс. Разумеется, ты актёр, и неплохо было бы появляться только в ролях. Начинать с эпизодических и постепенно наращивать опыт — это классика. Однако не все другие пути — это халтура. Чтобы получить роль, где можно накопить опыт, важно сначала стать узнаваемым лицом.

Он говорил почти то же, что и тот придурок. Конечно, тот выражался гораздо наглее. Слушавший до этого молча Чо Хён вставил тихим голосом:

— Я против. Ведь его противником будет Чхэ Досан, так ведь? Я слышал, в последнее время агентство K его бешено раскручивает. Значит, он станет главным героем, а старший Тхэмин окажется на вторых ролях. Если главной темой станет противостояние, в худшем случае старший может получить роль злодея. Пусть это и реалити, но всё равно всё постановка — люди же примут это за ваше реальное лицо и испортят вам репутацию.

Он серьёзно смотрел то на меня, то на бывшего менеджера, но мы оба как ни в чём не бывало отвернулись и принялись орудовать палочками над едой.

— А? Что? Я не прав?

Растерянно спросил Чо Хён, но я взял ещё потрошков, а бывший менеджер лишь опрокинул стопку. Мне не хотелось отвечать, а менеджеру — утруждать себя. Слишком очевидный вопрос. Пока Чо Хён ныл рядом: «Ну? Ну?», менеджеру пришлось разлепить губы.

— Ты прав. Всё будет строиться вокруг Чхэ Досана, и у Тхэмина может сложиться негативный образ злодея. Но даже так участие принесёт больше пользы.

— Почему?

— Потому что это проект, который ведёт директор Юн.

— ……

Немного спустя Чо Хён тоже присоединился к нам за столом. Какое-то время мы молча ели, а потом он вдруг бросил:

— Раз вы оба так доверяете ему, значит, директор Юн — впечатляющий человек.

— Ага, так и есть.

— Да ни за что.

Мы с бывшим менеджером ответили одновременно и обменялись острыми взглядами. Менеджер атаковал первым:

— Чо Хён прав. Ты ведь доверяешь ему из-за тех способностей, что директор Юн демонстрировал до сих пор.

— Нет. Не из-за способностей, а потому что директор Юн — конченый псих. Если этот гад во что-то ввязывается, это дело наверняка пойдёт не так, как все ожидают. Да и вы, менеджер, частично согласны со мной, разве нет?

Он вздрогнул и отвёл взгляд. Празднуя победу, я подцепил палочками закуску и наткнулся на взгляд, полный живейшего интереса. Чо Хён улыбнулся, глядя на меня:

— Я не знал, что слово «псих» может звучать так привлекательно.

— Если тебе так нравится, становись психом сам.

— Этого ни в коем случае нельзя делать!

Внезапно бывший менеджер громко запротестовал. Нет, если ему самому нравится, чего его отговаривать?

— Тхэмин, ты слишком беспечен.

— Что?

Бывший менеджер лишь пожал плечами.

— Я уже говорил. Это проект, который ведёт директор Юн. Если уж он взялся, значит, так надо.

— Да что вы все заладили с этим директором Юном! — вспылил Хансу. — Я понимаю, он способный человек, но в этот раз всё слишком очевидно. Чхэ Досан и его агентство уже всё продумали. Они используют это шоу, чтобы поднять его наверх, а нашего хёна — утопить. Мы что, позволим им просто так растоптать его репутацию?

— А ты предлагаешь отказаться? — спокойно спросил я.

— Конечно! — Хансу горячо закивал. — Хён, у тебя сейчас как раз начинается подъём. После этой дорамы тебя заметили, появились первые предложения. Зачем тебе рисковать и ввязываться в эту грязную историю?

Я посмотрел на него. Такой искренний, такой переживающий. Похоже, он действительно думает о моём благе. Но он не знал главного.

— А если я не откажусь?

— Тогда… — Хансу на мгновение замялся, но потом решительно выпалил: — Тогда я пойду к директору Юну и лично попрошу его отменить это!

Вокруг повисла тишина. А потом раздался смех — сухой, почти беззвучный. Смеялся я.

— Ты правда думаешь, что он послушает тебя?

Хансу растерянно моргнул.

— Я… я попробую. В конце концов, я твой менеджер. У меня есть обязанность заботиться о твоей карьере.

— А если он не послушает?

На этот раз ответа не было. Хансу лишь виновато опустил голову. Я хлопнул его по плечу и взял ещё одну бутылку воды.

— Не переживай. Я справлюсь.

— Но хён…

— Хватит. Ешь давай, пока мясо не остыло.

Я перевёл взгляд на сцену, где продолжался этот странный банкет на макчанге. Где-то там, в другом конце города, в шикарном отеле, праздновали другие. А здесь, в этой забегаловке, мне снова пришлось напоминать себе, что на самом деле я не могу выбирать. По крайней мере, пока.

И, судя по всему, не мог выбрать никто из нас.

Бывший менеджер молча пил и то и дело поглядывал на меня. Хансу, не в силах успокоиться, повторял одно и то же, но тут вмешался Чо Хён:

— Это дело ведёт директор Юн.

— Директор Юн? Да что толку, сейчас у него нет прежней власти. Чхэ Досан опирается на Ханриён, и агентство K его бешено пиарит. От этого шоу хёну не будет никакой выгоды, ниче…

— Если выгода будет, тогда согласишься?

Неожиданно раздался голос этого психа — и реакция у всех была разной. Чо Хён беззвучно выдохнул: «Вау». Хансу так и застыл с открытым ртом от удивления. А бывший менеджер всё-таки подал голос:

— Кашель! Кх-кх! Кашель, кашель!

Он поперхнулся соджу. Побывав на грани смерти, он едва ожил и тут же вскочил на ноги.

— Можно мне присоединиться?

На вопрос психа Хансу и бывший менеджер поспешно пододвинули стулья и столы с соседних мест, даже освободив лишние. Чо Хён, явно забавляясь, наблюдал за этой суетой.

— Всё-таки должность директора — это великая сила. Даже после увольнения всех заставляет нервничать и получает такое уважение. Завидно.

Только теперь я заметил, что шум в забегаловке с макчангом поутих. Все смотрели в нашу сторону.

— Вы ошибаетесь.

Псих сел рядом со мной и небрежно ответил. Чо Хён, мол, как же так, указал глазами по сторонам.

— Посмотрите. Все глазеют на бывшего директора Юна, так и смотрят в нашу сторону.

Услышав это, псих повернулся и открыто окинул взглядом людей. Те, кто встретился с ним глазами, испуганно отвернулись и с показным безразличием засуетились.

— Это вы ошибаетесь. Никто на меня не смотрит. Если уж на то пошло — смотрят на Чо Хёна.

— На меня? А почему на меня?

— Подумайте хорошенько. Не выкладывали ли вы в интернет что-то, что могло привлечь людское внимание?

Чо Хён мгновенно закрыл рот. Мне даже стало любопытно, что же он там такое постил в прошлом. Хансу и бывший менеджер, не понимающие ситуации, просто сидели перед психом смиренно сложив руки и хлопая глазами. Повисла неловкая тишина. Хотя псих больше не был их начальником, и можно было бы не напрягаться, эти двое даже не смели встретиться с ним взглядом. Спрашивать пришлось мне.

— Что значит «если выгода будет — тогда согласишься»?

— Буквально. Если будет выгода.

— Но!

Встрепенувшийся Хансу, сам удивившись своему голосу, прокашлялся и продолжил:

— Это же шоу, где будут раскручивать одного Чхэ Досана!

— Сколько ни раскручивай, есть вещи, которые невозможно подделать.

— Какие?

— Результат противостояния.

Он коротко бросил эту фразу, затем взял мою рюмку с соджу — я лишь для приличия взял её, но не пил — и одним глотком осушил. Бросил одну фразу, выпил — и что дальше? В отличие от меня, нахмурившегося, все остальные смотрели только на психа. По идее, на телевидение должен идти он — так умело привлекать к себе внимание. Он и под нашими взглядами неторопливо проговорил, лишь после того, как проглотил:

— Люди лучше запоминают победителей. Даже если победитель — полное дерьмо, в момент победы он сияет.

Побеждающее дерьмо. Никто мне этого не приказывал, но перед началом первых съёмок в голове у меня снова и снова всплывали эти слова. Из-за того, что сказал псих за столом, трое остальных тоже загорелись желанием победить Чхэ Досана. Особенно решающим был его намёк на то, что в процессе съёмок может понадобиться помощь окружения. Говорят, в противостоянии есть моменты, где окружающие могут помочь? Хансу, будто он сам был главным героем, точил зубы, полный решимости победить любой ценой.

Я, конечно, не настолько рьяно, но стать «побеждающим дерьмом» был не против. Однако не более того — рисковать жизнью ради победы я не собирался. По крайней мере, до того как за 30 минут до первых съёмок… В тот день я приехал на кабельный канал за несколько часов до начала, чтобы подготовиться. И тут мне передали, что меня зовёт режиссёр. Я пошёл за сотрудником по коридору и остановился перед одной дверью.

— Подождите в этой комнате, режиссёр скоро подойдёт.

Сотрудник оставил эти слова и быстро ушёл. Что за срочность, с чего это режиссёру понадобилось вызывать меня отдельно? С недоумением я вошёл в пустую комнату и сел. Ждать пришлось недолго — буквально через пару минут дверь открылась. Я привстал было из вежливости, но замер на месте. Вошедший посмотрел на меня и усмехнулся:

— Давно не виделись?

Чон Ыйчхоль закрыл дверь и направился ко мне. Похоже, моё раздражение отразилось на лице — он решил пояснить сам:

— Вы ведь договорились встретиться с режиссёром? Но перед этим я хотел кое-что сказать — лучше без вашего менеджера, чтобы не возникло неловкости.

— Мне нечего вам сказать.

— Придётся. Разговор касается съёмок. Режиссёр скоро придёт говорить о том же. Садитесь.

Он указал рукой на стул. Я посмотрел на него пару мгновений, затем сел. Если он скажет какую-нибудь чушь — я просто возьму этот стул и ударю его.

— Первое состязание предложит сторона Ли Тхэмина, верно? Сегодня как раз день объявления. Могу я спросить, какой вид вы выбрали?

— Спрашивайте. Но я не отвечу.

Ха-ха. Он рассмеялся вслух. Глядя на меня, даже прищурился.

— Тогда попробую угадать. Тхэмин силён в физических упражнениях, значит, выбрал что-то спортивное. Но вряд ли игровые виды. Может, единоборства, в которых он хорош? Бокс? Тхэквондо?

— Сколько ни спрашивай…

— А, прыжки через скакалку.

— ……

— Я угадал?

Угадал. Я действительно собирался делать прыжки через скакалку. Откуда этот гад узнал? Это знали только несколько наших, ответственный режиссёр и сценарист… Ах, да. Режиссёр. Сказали же, что меня вызвал сюда режиссёр. Ещё до начала проекта было ясно, как всё пойдёт. Чон Ыйчхоль подтвердил мои мысли:

— Но прыжки через скакалку — слишком скучно. Из них трудно выжать интересный контент. Как насчёт того, чтобы подумать над другим видом? Может, режиссёр тоже так считает.

— Но вы ведь не режиссёр. Если у вас есть что сказать — скажете режиссёру.

— Спорт — это хорошо, но вы, Ли Тхэмин, тоже актёр, и Досан тоже актёр. Как насчёт состязания, связанного с актёрским мастерством? Например, заучивание сценария — неплохой вариант.

Он проигнорировал мои слова и решил за меня. Настроение испортилось окончательно. Как ни крути, это явно была не его собственная идея.

— А режиссёру нравится идея с заучиванием сценария?

Он не ответил, лишь улыбнулся. Я знал, что в телевизионном мире сплошные подставы, но когда сам попадаешься — улыбаться в ответ не хочется.

— У режиссёра тоже есть своя позиция, так что вам лучше самому предложить заменить на заучивание сценария.

— Не ходите вокруг да около. У вас наверняка припасена какая-то карта на случай, если я не соглашусь.

— Всё-таки вы догадливы. Мне это очень нравится.

— Словесный понос у вас ещё тот.

Я выругался грубо, но это не подействовало. Он, напротив, словно ещё больше обрадовался, глаза заблестели.

— Мне просто хочется поговорить с вами подольше. Поэтому извиняюсь за ту историю. Я слышал, что Досан допустил оплошность на мероприятии по случаю запуска бренда Ли Хабон.

— Никакой оплошности не было.

— Нет, была. И по сути, это моя вина. Я не дал Досану правильных указаний, поэтому он заговорил о вашем младшем брате.

Не дал правильных указаний? Я подозревал, что Чхэ Досан узнал о моём брате не из статей, но не ожидал, что источником окажется этот человек.

— Вы что, наводили обо мне справки?

— Назовём это сбором информации. Разве не естественно собирать побольше сведений о человеке, который тебе интересен?

Мне вспомнился кое-кто, кто тоже любил собирать информацию. Тот тип говорил о «власти информации» и какой-то рекламе. Это что, отличительная черта всех мерзких типов?

— Но даже я не решился рассказать Досану о том, что Ли Хансу был убит. Он говорил, не зная этого, так что поймите его.

Как же забавно устроено время. Он произнёс имя моего брата, но первой в голове всплыла не та боль, а Хансу — тот, кто сейчас болтал рядом со мной.

— Чтобы рассказать об убийстве Ли Хансу, пришлось бы объяснять причины, а это значило бы коснуться того, что вы, Ли Тхэмин, не хотели бы раскрывать. Поэтому я не стал.

— Чего именно я не хочу раскрывать?

— Того, что ваш брат, невинно погибший из-за вас, даже не мог нормально платить за учёбу и собирался бросить школу?

— ……

— А, видимо, вы и этого не знали. Я встречался с его классным руководителем — говорили, что он не мог заплатить даже за питание, и учитель платил за него. Денег было так мало, что друзей почти не было, а поскольку официально работать в таком возрасте нельзя, он после уроков брался за любую работу, лишь бы заплатили. Я также пообщался с одноклассником. Тот парень помнил Ли Хансу как почти незаметное существо, но у него было прозвище — «нищеброд».

Он улыбнулся и повторил это слово.

— И этого вы не знали? Ого, для меня честь — передать вам драгоценные воспоминания о брате, которых даже у вас нет. Ещё один факт: по словам того же одноклассника, одноклассники, чтобы подразнить его, клали на его парту мусор — мол, возьми, — а он благодарил. После этого у него появилось прозвище «мусорная корзина». Но оно продержалось всего несколько дней. Потому что он умер.

Я так и не мог вымолвить ни слова. Но и не хмурился, не злился, не отворачивался.

— Для твоего брата жизнь была жалкой. Школьная жизнь не в радость, дома ни гроша, мать внезапно заболевает, старший брат, который должен помочь — никудышный. Будущего он не видел. Так что тебе, Ли Тхэмин, необязательно испытывать чувство вины.

Чон Ыйчхоль мягко улыбнулся.

— Твоему брату было бы даже спокойнее умереть.

Не знаю, как я удержался и не убил его на месте. Может, потому что тело всё ещё было сковано. А может, меня так часто задевали за живое этим психом, что какая-то часть закалилась.

— Какое отношение имеет мой брат к тому, что я должен сменить дисциплину?

— Самое прямое. Один телеканал готовит специальную программу о неблагополучных подростках. Хотят показать душераздирающие истории тех, кто не получает государственной помощи, чтобы осветить пробелы в законодательстве и необходимость социальной поддержки. Не приходит ли тебе на ум подходящий случай? С трагической смертью в придачу — идеальный герой для драматического сюжета, который они ищут. Твой брат.

Моя оцепеневшая голова стала ледяной. Похоже, моё лицо изменилось — его глаза засверкали ещё ярче, когда он продолжил:

— Режиссёр хочет взять эту историю и облечь её в сценарий, добавить деталей. Чтобы тронуть сердца зрителей, нужны хотя бы травля в школе, верно? А если приплюсовать выдумку о домашнем насилии — якобы старший брат-бандит избивал его, — то за один вечер это взлетит в топ поисковых запросов. Тогда твой брат станет даже известнее тебя, а?

В его голосе послышался тихий смех. Как скрежет металла — мурашки по коже.

— Не трогай моего брата.

— Это значит, что вы согласны выполнить мою просьбу?

— Неужели заучивание сценария так важно?

— Нет. Важно то, что вы достаточно пошатнулись и ранены, чтобы двигаться так, как я хочу.

Значит, он так глубоко копал историю моего брата только для того, чтобы сделать мне больно. Услышав причину, я, напротив, остыл — гнев сменился ледяным спокойствием.

— Не поймите неправильно. У меня к вам нет личной неприязни. Но я хочу, чтобы вы были раздавлены, чтобы вы падали в отчаяние, когда не в силах подняться.

— Зачем?

— Потому что вы — слабое место Юн Джея.

Ах, вот оно что. Юн Джей. Не знаю, каким было моё лицо, но Чон Ыйчхоль пожал плечами и стал оправдываться:

— Можете называть это трусостью, ничего не могу поделать. Честно говоря, мне самому не нравится так вас шантажировать. Я даже был против. Можете не верить, но вы, Ли Тхэмин, мне действительно симпатичны. Но с нашей стороны никак не удавалось найти других слабых мест у Юн Джея. Он ушёл с должности, но живёт ещё более яркой жизнью, следуя за вами, и мы никак не могли ухватить зацепку. Поэтому начальство приняло решение: нужно, чтобы вы рухнули в жалком состоянии.

— Не оправдывайся.

— Попался? Да, я тоже присоединился, потому что хотел увидеть, как отреагирует Юн Джей, когда вы сломаетесь.

Мне стало любопытно. Слова, которые этот человек сказал в день нашей первой встречи — что ему будет интересно, — стали реальностью.

— Почему ты так одержим Юн Джеем?

— Как приятно, что вы наконец заинтересовались мной.

Я не привык к такому типу людей. К тем, кого не задевают чужие слова, кто живёт только в угоду своему настроению. Этот парень явно хорошо подготовился. Я подумал, что победить его будет трудно. И от этого ещё больше захотелось раздавить его.

— Если будешь тянуть — не говори. Всё равно причина какая-то незначительная.

— Верно. На самом деле причина незначительная. Простое любопытство. Назовём это маленьким экспериментом над человеком.

Эксперимент? Чушь собачья. Я пристально посмотрел на него и усмехнулся.

— Свежая причина, достойная спасителя Юн Джея. Кстати, ваша роль спасителя тоже была довольно оригинальной.

— ……

— А, вы до сих пор не знаете, в чём дело?

Его бесстрастное лицо через мгновение снова сложилось в улыбку.

— Что ни говори, а «спаситель» — приманка, которая каждый раз срабатывает. Похоже, общаясь с Юн Джеем, вы переняли его блеф.

— Блеф там или блуза — мне всё равно, но мне вас жаль. Пока вы ставите свои эксперименты, Юн Джей уже усвоил от вас кое-что важное. И вы даже не догадываетесь, что именно.

Увидев, что его лицо снова стало бесстрастным, я поднялся.

— Я сам зайду к режиссёру и скажу ему. Скажу, что согласен на заучивание сценария.

— Ли Тхэмин.

Я уже было направился к выходу, но остановился и обернулся. Чон Ыйчхоль тоже встал, встретившись со мной взглядом.

— Вам не интересно, какой эксперимент я хочу провести?

— Теперь уже нет.

— Почему?

— Потому что это предсказуемо.

Я окинул его взглядом снизу-вверх и добавил:

— Все, кто одержимы другими, одинаковы. Они только и делают, что завидуют и сравнивают, а себя не видят. Это правило без исключений. И забавно, что при этом они безумно хотят, чтобы их замечали. Сами, будучи одержимыми другими, сходят с ума от желания привлечь внимание. Поэтому в твоей голове только одна мысль: «Хочу получать больше внимания, чем Юн Джей». Разве нет?

Не дождавшись ответа, я вышел из комнаты. Пройдя немного по незнакомому коридору, я встретил режиссёра и коротко переговорил с ним. Уже собирался вернуться в свою гримёрку, но коридор казался мне странно чужим. Словно я попал в лабиринт — я не понимал, куда иду.

Толпа людей вокруг только запутывала, как стены лабиринта. Но вдруг я увидел выход. Юн Джей разговаривал с кем-то. Я остановился, не приближаясь, но в какой-то момент его взгляд упал на меня. Он улыбнулся. Однако улыбка тут же исчезла. Сказав что-то собеседнику, он направился ко мне.

— Что случилось?

— Хочу кого-нибудь растоптать. Что я должен для этого сделать?

Спросил бы кто другой: «Кого? Почему?», но он дал лишь необходимый ответ на мою просьбу:

— Делай то, что должен, как и сейчас.

— И всё?

Он усмехнулся.

— Да.

— Продолжение в «Расплате», том 8 —