Roma Anime

Точка с запятой

2026-09-22T03:18:02.877Z

Если вы являетесь человеком со слишком тонкой душевной организацией, и уж тем более несовершеннолетним, то немедленно прекратите дальнейшее чтение. Я вас предупредил.

Рассказ пойдёт об очень щекотливой для меня теме.

Вынужден признаться: я совсем не люблю точку с запятой. Прекрасно понимаю, зачем она, но был слишком отравлен языками программирования, чтобы использовать этот итальянский знак препинания в своих текстах. Без точки с запятой я вполне могу обойтись, вы только не говорите об этом русским классикам, особенно Льву Николаевичу Толстому. Вот старый граф даже в детской сказке про котёнка на десять предложений, как саданёт ею в последнем предложении – и все дети в рёв!

Вот к чему это я всё веду? Лично для меня точка с запятой, как образ, стоит в ассоциативном ряду на полочке с надписью «суицид». Этот знак препинания является самоубийством писателя в XXI веке, когда никто не даст карт-бланша на классические перегруженные предложения – но и самоубийством вообще. Надо оговориться: в России о таких делах говорить не просто не приветствуется, но и во многих случаях реально наказуемо. Так и получается, что суицидница «Анна Каренина» у нас – бессмертная классика и национальная гордость, а вот тебе нельзя. И никому нельзя.

По итогу-то, что остаётся? Только навешивать ярлыки, подчиняться табу и всячейски клеймить это явление. Я лично считаю подобное не совсем красивым по отношению к памяти тех, кто по разным причинам уже самоустранился из жизни. И уж совсем тяжким ударом это проходится по тем несчастным, что по глупости и несправедливости в данный момент движутся к личной точке невозврата. Подобными словами можно легко столкнуть с обрыва, а не оттолкнуть. Ситуация страшная, согласитесь, когда «жопа есть, а слова нет» с нашими законами по поводу слов о таком явлении, но не знаков препинания. Точка с запятой подходит как нельзя лучше: она сильнее запятой, но слабее точки. Как и смерть, но смерть осудительная живыми гораздо чаще, чем многие прочие её виды.

Так что фирменный толстовский знак препинания в нашей жизни случается. А уж когда идёт волна среди школьников, вот как в моей патлатой юности – случается регулярно. Прямо как у Толстого, уж поверьте – Лев Николаевич является безусловным рекордсменом в расстановках точек над запятыми, от которых до сих пор воют современные недоросли. Вот и я однажды в свои 15 припёрся в так ненавистную мне школу и неожиданно узнал на уроке литературы, что одноклассница с параллели «упала с крыши».

Это была далеко не первая подобная «точка с запятой», и не вторая на моей памяти, но почему-то мне более всего памятная. Потому что внезапно человек, которого я практически не знал, в одночасье стал самым известным в моей школе, правда совсем ненадолго.

Известным настолько, что я никак не могу вспомнить её имя, но помню об известности, так что назову девушку Лизой. Помню, что тогдашние школьные знакомые наперебой начали рассказывать, как они все были дружны с этой девушкой, и как жаль, что она решила умереть именно так. Врали, кто как умеет, совсем не стесняясь абсурдности своей лжи – всё равно Лиза в силу того, что умерла, подтвердить или опровергнуть никак не сможет. Разговоры на переменах в тот день были только про это, при том какими-то сложными пертурбациями «точка с запятой» превратилась в несчастный случай, то есть уже в многоточие.

В тот же вечер после шокирующей утренней новости, мы всей «патлатой» компашкой школьников пошли глядеть на кровавое пятно, оставшееся после полёта Лизы. Зачем я туда пошёл мне было совсем неведомо: покойную я не знал. Пятно было маленьким, бурым и некрасивым, совсем не таким, как представляют в кино – и я почти поверил, что это был несчастный случай. Особенно после неоднократных причитаний Лизиной подруги: «Лиза, когда упала, прожила ещё целый час, скорая приезжала…»

Ради соблюдения приличия мне ещё раз пришлось выслушать все версии случившегося с парочкой новых, наспех придуманных, сугубо для подчёркивания глубины трагичности момента гибели девушки. Подробностей за день про жизнь малоизвестного мне человека становилось так много, что у меня болела голова от перегруза чужой биографией. Например, что за тяжёлую музыку слушала покойная в последние мгновения жизни там, на крыше. Кого Лиза любила, с кем она встречалась или наоборот пыталась сблизиться, но её вроде как отвергли. Но что важнее, что она пила перед тем, как упасть: «блейзер, пиво или ягуар?» Я глядел пустым взглядом то на бурое пятно, то поднимал голову в сторону крыши девятиэтажки и пытался сохранять сочувствующее выражение лица под трагический бубнёж про Лизу, но при этом не чувствовал ничего кроме белого шума в голове.

«Похороны будут послезавтра» — подытожил мне кто-то, уже не помню кто, но явно не Лизина подруга, перед тем как мы все разошлись по домам.

На следующий день в школе учителя подтвердили: завтра, и все, кто хочет, может вместо последних уроков «попрощаться с Лизой». Захотела вся школа, не шучу – учиться не хотели даже пятиклашки, так что похоронная процессия собралась огромной. Школота всех мастей столпилась возле морга: лились шутки, кто-то уже затарился дешёвым пивом, так что всех не пустили «на прощание с Лизой». В моём случае это было больше первым знакомством, и я спокойно выдохнул, когда её впервые увидел: я точно не знал этого человека никаким боком, хоть за пару дней разговоров только о ней уже начал сам думать, что знал.

Лиза лежала в гробу вся бледная от густого слоя тонального крема с приоткрытым ртом и распущенными светло-русыми волосами. Труп школьницы в платье из занавесок лежал в гробу, более чем по грудь усеянный искусственными цветами:

— Это потому, что она в лепёшку разлетелась! — шепнул мне какой-то урод, а после загоготал, находясь совсем рядом с родителями покойной.

Не помню тоже, кто это точно сказал, но наверняка это был новый «Лизин Друг», которыми она после жизни обзавелась предостаточно, если бы только об этом знала. Я же искренне ждал, когда многоточие двух последних дней сократится до одной точки, и был удивлен, когда в морг зашёл потешного вида дьячок:

«Вроде бы самоубийц не отпевают» — подумал тогда я.

И оказался не прав: ещё как отпевают!

Это же был «несчастный случай».

Для родителей Лизы уж точно, а значит и для священника.

Поп начал трясти жидковатой бородой, добрым пузиком и кадилом, зачитывая «Чин погребения», вроде это так официально называется в православии. Самоубийство у них является тяжелейшим грехом – бунтом против своего Творца. Вот только Пути Господни Неисповедимы: всё резко меняется, если узнаётся, что это трагические многоточие, внезапно оборвавшее жизнь Рабы Божьей именно по Его Воле. Вовсе не точка с запятой, что я так не люблю. Вон, во многих старинных церковных текстах именно ими зачастую выражается вопрос, а вовсе не вопросительным знаком. И вот как это понимать? Да никак.

Религия – совсем не моего ума дело, так что я не буду сейчас лезть в её дебри. Тем более я и тогда не полез, когда поп в конце отпевания истерически завёлся во вскриках «Аллилуйя! Аллилуйя!», от которых от школьников пошёл неровный и нервный хохоток. Родители Лизы стояли, обнявшись с мокрыми глазами, провожая, как я понял, свою единственную дочь, школьники из моей школы же всё больше зевали. Отпевание незнакомой девицы оказалось для них довольно скучным мероприятием, и я в тот момент узнал, что же такое трагифарс и запомнил на всю жизнь, сам того не подозревая.

Запомнил и серо-бледное лицо покойной, цветы в гробу и платье из занавесок прижглись в памяти калёным железом. Смешки или наоборот попытки выдавить из себя крокодильи слезы. Этот запах ладана вперемешку с запахом разложения. Вот эти неуместные комментарии малолетних дебилов, к которым принадлежал и я сам, не стану этого скрывать:

— Бля, жаль, что целкой померла… — сказал какой-то дегенерат вообще не для моего уха, и для меня это стало финальным аккордом прощания с Лизой, что я уже надцать лет никак не могу стыдливо вытереть из памяти.

«Нахер вообще я здесь?» — подумалось мне после такого откровения.

И в итоге на похороны Лизы я не поехал, ограничившись точкой с запятой.

Такой вот он коварный оказался, этот знак препинания. Бесконечно тянет огромные предложения в прозе позднего Толстого или прочих русских классиков Золотого Века литературы: столько, сколько нужно. История Лизы стара, как мир. И уже совсем не важно, хотела ли она сама оборвать жизнь или же произошла роковая случайность – я не знаю, но эта история так и не стала для меня ни точкой, ни многоточием, оставшись на долгие годы именно точкой с запятой.

И кстати, если вы не заметили: их здесь нет. Я это не поддерживаю и тем более не пропагандирую – а то ведь понапридумываете за меня всякого!

Так что не выдумывайте: всё это ни что иное, как авторские фантазии, вот как с «Карениной». И даже если в худшие из ваших дней, вам так осточертеет жизнь, что вы… Решите поставить жирную точку в своей истории – не выдумывайте.

Не обрывайте все провода, если вдруг сейчас думаете, что вам никто не поможет. Не ставьте точек с запятой на жизни тех, кто как вам кажется, был всегда безразличен к вашему существованию. И уж тем более на тех, для кого вы никогда не были пустым местом. Обратитесь за помощью.

Оборвав свою жизнь, поставить точку у вас в любом случае не получится – только точку с запятой.

Сесть в маршрутку

72. Поэтическое господство

2026-09-16T15:06:06.772Z

— Вот и Суровск готов к предстоящим выборам, — самодовольно заявил как-то раз Борис Николаевич Якушев на камеру среди восторженных прихлебал, разрезая торжественную красную ленту на новоустановленном рекламном щите — И агитации.

Но всё это были очередные пустые слова балабола: целое лето табло вообще ничего не показывало. Оно стояло на своей длинной ноге на постаменте вместо памятника Ленину рядышком с мэрией и светилось бледно-голубым светом, как бедный родственник. Само здание администрации ярко переливалось оттенками неоновых огней, как новогодняя ёлка, и единолично потребляло половину всей электроэнергии в Суровке.

После установки жители быстро позабыли о существовании очередной «якушевской придури». Никто из местных не обращал внимания на полурабочее табло и смотрели на него, как на пустое место. Все, кроме одного – непризнанного Гения Суровской поэзии Аристарха Семёновича Вронского, ведь отныне каждую ночь отягощенной водочной моралью поэт, в народе зовущийся просто Фисташкой, неизменно стоял и хлестал спирт со стекломоем перед рекламным щитом, пристально всматриваясь мутным взглядом в голубой экран:

— Ну и дура… — восхищённо шептал алкаш — Здоровенная…

Разумеется, поначалу Аристарх Семёнович, как и всякий борец с любым режимом, ликовал сносу памятнику Вождя Мировой Революции, но вскоре это табло, пришедшее заместо Ильича, быстро приковало остатки разума поэта, не обобранные алкоголизмом. Кровавая Власть пала – и над Фисташкой властвовал уже Голубой Экран. После начала учебного года на нём начали транслироваться фотографии с Якушевым, одна идиотичнее другой, но Непризнанный Гений видел это совершенно иначе. Он буквально жил по ночам в этом телеэкране, думая из-за давно поплывшего зрения, что теперь на экране показывают его самого:

— Вот бы туда ещё… — обливаясь слезами не то палёного спирта, не то от признания его таланта, всё повторял Аристарх Семёнович в шаге от тяжелейшего алкогольного отравления — Мои стихи…

И его стихи, словно услышав зов своего Создателя, сами стали проявляться на экране.

Вронской не мог поверить глазам: да он даже в электричество не верил и никак не мог понять, как такое вообще возможно. Собственные стихи на волшебном экране – неужто сам Бог услышал его гениальные поэтические воззвания!

У поэта не было никогда своего телевизора, хотя бы какого-нибудь убогого и лампового, иначе бы он его обязательно пропил. Вот рекламный щит Аристарху Семёновичу пропить было пока невозможно, прямо как собственный талант:

— Моё поэтическое… — в полнейшем невменозе, еле слышно прошевелил Фисташка губами — Господство…

И тут же рухнул посреди центра Суровска от необъятности всеобщего признания, которого Вронский жаждал порой даже больше гаражного спирта на тормозной жидкости.

Так поэт провалялся трупом до утра и добрую половину дня: жителям Суровска было наплевать на убогого алкаша, и они брезгливо перешагивали через тело поэта, а кто-то нагло вытирал об него ноги. Очнулся же Непризнанный Гений Суровской поэзии от абсолютного неуважения: кто-то бесцеремонно тормошил его, пока его тело поэта плавало во сне в одной из суровских луж.

В воздухе пахло обезьяной и точно не от Вронского:

— Аристарх, ты живой? — тормошил на улице Аристарха Семёновича какой-то алкаш, окосевший от пьянства до такой степени, что стал походить на мартышку или шимпанзе.

— Голубев… — вместо признаков жизни и не открывая глаз, выдохнул перегаром Вронский прямо в рожу наглого примата — Гад…

— Живой! — обрадовался «вечно второй» собутыльник и соперник по лирическому ремеслу Аристарха Семёновича, он же просто Валерка Голубев, и сунул в руки поэту бутылку — На вот, опохмелись!

Фисташка тут же присосался к пластиковой «полторашке», как младенец к материнской титьке. Пойло на вкус было ужасным. Оно напоминало собой просроченное, самое дешёвое пиво из «Синего и Серого» совсем недостойное Гения Вронского.

Опорожнив бутылку в один присест, наконец-то очухавшийся Поэт выдал свою первую осмысленную реплику за день:

— Ну ты и мочу пьёшь, Валерка! Кислятина! — недовольно гаркнул Вронский и махнул пустой бутылкой в сторону рекламного щита — Лучше посмотри-ка на это!

— И что там? — недоумённо полупьяным взглядом посмотрел на экран Голубев, не страдающий плохим зрением.

Алкаш увидел плохо «отфотошопленную» семейную фотографию Анжелины Джоли и Бреда Питта вместе с мэром Суровска, где они стояли в окружении детей разного цвета кожи. Вместо лиц детей тоже были топорно вмонтированы по кой-то чёрт лица самого Якушева. Подпись на изображении гласила: «Многодетным семьям – многосторонняя поддержка от Якушева!»

— Мой триумф, Примат! — без всякой ложной скромности заявил Вронский, ожидая жгучей зависти от соперника, не важно белой или чёрной — Моё поэтическое господство!

Лучше, разумеется, чернущей:

— Не понял про что ты, Аристарх, — почесал голову Валерка — Там на щите Якушев бесится перед выборами…

— ЭТО НЕ ОН, А Я «БЕШУСЬ» ТАМ, ГОЛУБЕВ! — громогласно вскричал Аристарх Семёнович полный обиды на своего завистника и воспрял из лужи с кулаками на обидчика — ЗАВИСТНИК! ТВАРЬ!

Впрочем, долго простоять в вертикальном положении у Вронского не вышло: вчерашний спирт на стекломое всё ещё действовал правда уже не на душевную, а на физическую организацию поэта. Так что после пары воинственных взмахов воздуха в сторону оппонента Фисташка окуньком занырнул обратно в свою лужу, окатив Голубева грязными брызгами.

— Аристарх, там точно Якушев, говорю же тебе, — ответил Вронскому менее пьяный и мокрый Валерка, отряхиваясь от грязи — Завязывал бы ты пить свой стекломой – ослепнешь.

Прищурив глаза и активно помогая руками, Аристарх Семёнович с нескольких попыток смог-таки разглядеть, что на экране перед ним всё же красуется свинорожий мэр Суровска, а не его трагическая персона, и схватился за голову:

— Почему он, а не я… — запричитал Непризнанный Гений Суровской Поэзии, сидя в луже — Почему…

— Так ведь выборы на этой неделе, Аристарх. Агитирует.

На щите сменилось изображение: суровский мэр в образе перекаченного героя кинобоевика из 80-х в форме бойца спецподразделения уже выдавал пендаля инопланетному Чужому, перекрашенному в цвета американского флага. «Против всех Чужих – наш Свой!» — гласила новая подпись.

— Сволочь… — продолжил причитать Вронский из лужи — Какая сволочь…

А Голубев же пристально продолжал смотреть на новый плакат с экрана:

— Ты даже не представляешь, что это за сволочь… — сказал погрустневший Валерка и помог подняться своему собутыльнику — Вставай.

На щите снова сменилась картинка: теперь Якушев в образе не то профессора, не то дирижёра показывал что-то на доске с подписью «Не тупей, интеллигенция! Голосуй за Якушева!»

— Ну здесь-то хотя бы точно я? — взмолился Аристарх Семёнович, глядя в Валеркины мутные глаза алкаша — А?

— Нет, Аристарх, не ты, — пропыхтел Валерка, ибо Аристарх Семёнович почти не стоял на ногах и вис тяжким грузом на его не самом мощном тельце водочного пьяницы — Там тоже Якушев. Пойдём уже.

— Я хочу разломать этот проклятый щит ко всем чертям, Голубев! — ревел Аристарх горючими слезами — Раз он политический…

— Я тоже, — прокряхтел Валерка, почти волоча за собой Непризнанного Гения — Но так и до уголовки дело может дойти.

Сил алкашам хватило доплестись только до суровского универмага. Валерка плюхнулся на ступени, а Аристарх Семёнович разложился прямо возле входа в магазин, где ему стало совсем худо, а совсем рядом с ним, стоя спиной, собачился с продавцами седой патлатый усач:

— ДА Я ВАС ВСЕХ ЗАСУЖУ ЗА МОЮ БАРБИ! — фальцетиком потешно кричал пожилой мужичок и грозил всему персоналу универмага своим жидким кулачком, пятясь на выход.

Споткнувшись о Вронского, Сазон Владимирович неожиданно для себя выписал с лестницы обратный рондад, шлепнулся со всего размаха лицом о давно разбитый до него мокрый асфальт и только этим чудом не лишился зубов:

— Блять… — выдал сакраментальное после своего кульбита детский поэт-песенник Корюшев с разбитой мордой — Сука…

— Сазон Владимирович, здравствуйте, — поздоровался с поэтом Голубев — Вы что-то злой какой-то сегодня.

— Валерий Валерьевич, и вам не хворать, — прокряхтел Корюшев, поднявшись с асфальта, и снова завёлся — Понимаете, украли у меня!

— Кто? Что украли? — включился в разговор лежащий Вронский — Это не я!

— Мою песню украли! Пятьдесят девятую мелодию Барби! — негодовал Сазон Владимирович — Без моего ведома используют её в агитации предстоящих выборов! Мол, Якушев её сочинил для народа!

«Везёт же тебе, скотине…» — подумал Аристарх Семёнович.

А сам спросил:

— А ещё что-нибудь он украл, Сазоша? Ну, из стихов.

— Да почти весь новый сборник стихов Валерия Валерьевича вечером показывали у мэрии на рекламном щите и выдавали их за Якушевские! У меня окна квартиры выходят на этот рекламный щит!

Вронский попытался сесть и ненароком увидел реакцию Голубева: его лицо примата выглядело безжизненным, как восковая маска.

«У Кровавой Власти совершенно нет вкуса к хорошей поэзии вроде моей!» — скрежеща зубами подумал Непризнанный Гений.

— И стихи Аристарха тоже украли? — после паузы тихо спросил Валерка Сазона Владимировича.

— Это какие же? — удивлённо спросил Корюшев и совсем позабыл про всякое существование Аристарха Семёновича — Ваш Вронский же полнейшая бездарность! Его никто бы не стал не то, что воровать, но даже читать! Я понимаю, Валерий Валерьевич, что он ваш друг, но я все украденные стихи вчера опознал! Кроме одного неизвестного мне про красные маки. Поздно вечером уже показывали, я спать пошёл…

Вдруг Голубев перебил поэта-песенника и начал декламировать с выражением концовку чьих-то стихов:

Войны закончатся, их путь

Пребудет в памяти стихами,

И красных маков полна грудь

За тех, кого нет больше с нами.

— Да, это они. Вы, как всегда, угадали, Валерий Валерьевич. Прекрасные были стихи. Тоже ваши?

— Нет, это мои любимые стихи у Аристарха, — ответил Валерка и посмотрел с благодарностью на Вронского — Я с ними свою войну прошёл.

«Свою войну прошёл…» — засело в голове у Фисташки, и он даже позабыл о жгучем желании пробить кулаком промеж глаз усатой и клевещущей на него морде. Аристарху Семёновичу неожиданно стало так тепло и приятно на душе, что он даже испугался, что обделался, но его штаны были мокрыми всё же от грязной воды, а не от своих потуг:

— Я же говорил тебе, Гад и Примат! — обрадованно заорал он на всю улицу — Моё поэтическое господство!

— А это вы, Аристарх Семёнович, — опомнился наконец Сазон Владимирович и предусмотрительно отскочил подальше — А я думал: да что это за бомж…

Аристарх снова вспомнил о своём жгучем желании:

— Сазоша… — сам не ожидая от себя, поднялся Непризнанный Гений Суровской поэзии — Тебе всё ещё мало поцелуя с асфальтом?

Корюшев схватился за подбородок и запищал:

— Мне вполне хватит! — отскочил подальше от Аристарха детский поэт-песенник — У меня кровь!

— Разве? — опустился на ступени Вронский, так как переоценил свои возможности, но внутри готов был накостылять обидчику хотя бы «в партере» — А, по-моему, Сазоша, тебе давно пора усы оторвать с мясом! Бездарность – это ты и твоя Барби!

— ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ПРО НЕЁ ТАК ГОВОРИТЬ! — заверещал Сазон Владимирович и сам бросился расцарапывать морду Вронскому.

— Да хорош уже! — разнял поэтов Валерка — Нас всех обокрал Якушев и выставил на своём позорном щите.

— Да! Вы как всегда правы, Валерий Валерьевич, — пискнул Корюшев — А ещё это табло спать мне мешает! Я бы его…

— Вот и мы с Аристархом тоже, — перебил поэта-песенника Голубев — Сазон Владимирович, надо нам всем вместе покумекать, сообразим на троих?

— Ни слова больше! — вскричал детский поэт-песенник, у которого всегда водились деньги и пулей полетел в универмаг за водкой.

Ждать Корюшева поэтам пришлось недолго: спустя буквально десять минут нахождения в магазине Сазона Владимировича бесцеремонно выкинули за дверь два охранника:

— Чтобы духа твоего здесь не было, седой гондон! — крикнул на прощание один из крепких мужчин, когда в очередной раз детский поэт-песенник летел мордой в асфальт — Якушев приехал на встречу с избирателями.

— И вы сдриснули отсюда, бомжи! — прикрикнул второй, что был повыше, на Голубева и Вронского.

— Что ж вы люди делаете… — запричитал Корюшев, но когда понял, что бутылки не побились, то чуть поуспокоился и тут же отрубился и почему-то захрапел.

— А может мы тоже избиратели! — вскочил Голубев, но получил сильнейший удар ноги куда-то в живот от охранника и кубарем со ступеней отправился отдыхать вслед Сазону Владимировичу.

— Я сам уйду, — сказал борец с Кровавой Властью и пополз от неё по ступеням, получив для ускорения мощнейший пинок под зад, как дворовая псина.

— Если через пять минут не съебётесь – пизда вам, синеботы! — на прощание любезно предупредил суровскую интеллигенцию более высокий охранник, и якушевская охрана вернулась в универмаг.

— По самому дорогому прошлись… — стонал Вронский от боли и обиды громче всех троих, держась за задницу — По моей гордости…

А затем понял, что подвижность ног вернулась к нему. Аристарх Семёнович осторожно слез с Голубева и Корюшева и принялся тормошить Валерку:

— Голубев, ты живой? — спрашивал «вечно второго» и хлестал его по щеканам, что есть силы — Только не вздумай умирать!

— Да он пнул мне, как баба… — захрипел в ответ Валерка, держась за рёбра — Ща поправим здоровье…

Кое-как поднявшись, Голубев достал из пакета бутылку водки и сразу же выжрал половину:

— Нате, Сазон Владимирович, умойтесь! – начал протирать Валерка лицо бесчувственного Корюшева водкой.

Детский поэт-песенник очнулся и завизжал от боли, как недорезанная свинья:

— АЙ, БОЛЬНО! — кричал автор «100 мелодий Барби» — ХВАТИТ!

Аристарх Семёнович не мог видеть этого душераздирающего зрелища, когда водка течёт по усам, а в горло не попадает. Он отнял бутылку водки у Валерки и выдал ему подзатыльник:

— Ты что охренел, Примат?! — заругался Вронский и махом допил содержимое без остатка — Педерастов тут водкой подмываешь!

— Ох… — вздохнул Сазон Владимирович, достал из пакета еще одну бутылку и начал пить водочный денатурат как воду.

После выпитой бутылки взгляд детского поэта-песенника знатно окосел, и он громко и запричитал в горячечном бреду на всю улицу:

— Все мы на позорном щите! Боги, да разрушьте вы этот Содом!

Чуть менее разгорячённый спиртным, но более несправедливым обращением к собственной персоне Аристарх Семёнович воспринял корюшевский бред про богов на свой счёт и решительно ответил:

— Значит идём в мэрию творить Революцию, Сазоша! — патетично объявил он и зашагал по привычной синусоиде в сторону суровской администрации.

— ЗА БАРБИ! — радостно заверещал, как поросёнок, Сазон Владимирович и нетвёрдым шагом направился вслед за Вронским.

— И ты не отставай, Гад и Примат! — гаркнул вслед Фисташка «Вечно Второму», и Валерка поплёлся вслед за ними.

***

Путь до мэрии занял у суровской интеллигенции уже добрых пару часов. Алкаши постоянно падали и спотыкались, но неизменно вставали в полной решимости добраться до суровской администрации, правда не до конца понимая, зачем им туда. Корюшевский пакет с водкой пустел, и только подогреваемые водочной эссенцией поэты смогли преодолеть от универмага триста метров до земли, на которой стояла мэрия и щит. Здание администрации в вечерней темноте горело лиловыми огнями, а рядом с ним стоял рекламный щит, где на весь экран было размазано лицо мэра Суровска:

— Свинья! — крикнул в лицо Якушева на экране Аристарх Семёнович и бросил в него бутылкой.

Бутылка отскочила от антивандального защитного пластика и чуть не прилетела прямо в лицо Непризнанного Гения, отчего тот от неожиданности упал в клумбу:

— Кровавая… — охнул Вронский, никак не ожидавший ответки от бывшего так любимого экрана — Власть…

— Ну и что… — спросил присутствующих еле стоящий Корюшев, оглядывая собутыльников пустым рыбьим взглядом — Что будем делать?

— Голубев, лезь на щит! — прокряхтел Фисташка, поднимаясь из суровской грязи, как из пепла — Будем валить!

— Да не буду я, — запротестовал Голубев — Сам лезь!

— Будешь, Примат… — хотел огрызнуться на него Непризнанный Гений, как вдруг сменилось изображение и заиграла нелепая песенка про Барби от Корюшева.

♪ Барби, на-на-на, на-на-на! ♪

♪ Тебя я люблю, ты будешь моя! ♪

♪ Нарожаешь детишек ты мне ♪

♪ В твоём кукольном доме заживём счастливо все! ♪

«Ну и блядство…» — подумал Аристарх Семёнович и даже слегка протрезвел от этой синтезаторной какофонии вместе с писклявым голоском Сазона Владимировича из колонок.

— Лезь, Голубев, кому говорят! — приказал Аристарх — Хоть вырубишь это говно!

Однако, собственная песня на Корюшева произвела иной эффект:

— БАРБИ! — неистово заверещал он и с такой же прытью самолично полез на столб к колонкам — ШЛЮХА!

Пусть многотонный рекламный щит с виду и выглядел надёжно, но от действий Сазона Владимировича опасно накренился в сторону мэрии:

— Молодец, Сазоша! — радостно заорал Вронский — Так его!

— СНИМИТЕ МЕНЯ! — завизжал в ответ детский поэт-песенник, повиснув на колонке.

— Я сейчас! — крикнул Валерка и полез следом спасать Корюшева.

Лез он так медленно и неуверенно, так что Фисташка не выдержал и полез за ним:

— А ещё Примат, называется! — злобствовал алкаш и пытался укусить Вечно Второго за задницу — Быстрее!

— Я не обезьяна, — оправдывался Валерка — Я не могу…

— Всё ты можешь! Давай!

Голубев неуверенно схватился за какой-то пучок проводов, идущих от щита, и повис на нём, как обезьяна:

— ТЫ СДУРЕЛ, АРИСТАРХ! — кричал покусанный Валерка — АЙ!

Вронский тем времен залез на щит и начал худосочным кулачком бить прямо по экрану с нулевым эффектом:

— НЕ МУЗЫКАЛЬНОЕ, НЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ! — ревел он — ПОЭТИЧЕСКОЕ!

И внезапно экран сменил изображение. Фисташка оказался один на один с огромными, прямо как его плешивая голова, строчками собственных стихов:

Любая власть ничтожна и кровава

Поэты – это и судьи, и врачи.

И дать пинка этим уродам рады,

Когда напились крови палачи.

Этих старых стихов из своего юношества на рекламном щите уже Новой Кровавой Власти Аристарх Семёнович точно никак не ожидал:

— Да как так… — лишь растерянно пробормотал Непризнанный Гений сразу перед тем, как щит с диким лязгом рухнул вместе с его собутыльниками прямо на здание суровской мэрии, проломив у здания администрации крышу.

***

Второй раз за день Аристарх Семёнович очнулся от ощущения того, что мокрый: по Суровску шёл вечерний холодный дождик. Но вместо тормошения от Голубева поэт получил пинок туфлёй в голову.

— НА МОЁ МЕСТО РЕШИЛИ ВЛЕЗТЬ, СУКИ, ДА?! — орал кто-то над ним ему незнакомый.

Фисташка открыл глаза и увидел перед собой взбешенную морду мэра с экрана, но только вживую. Двое охранников запинывали Корюшева и Голубева, как самые конченые отморозки котят. Рекламный щит разрубил здание мэрии, как топором, и замкнул собой какую-то проводку, так что мэрия горела не неоновыми огнями, а самым натуральным огнём.

— БЛИНОЛОПАТНАЯ СКОТОУБЛЮДИЯ! — ещё раз пнул Якушев по голове Непризнанного гения, и тот полностью пришёл в чувство — ВСЁ РЕШИЛИ РАЗРУШИТЬ, ЗНАЧИТ?!

— Только то, что наше… — прошелестел Фисташка в ответ.

— Этот пидор точно сдох! — рявкнул Борис Николаевич и приказал охранникам — Добейте выживших! Запишем в террористы!

Затем мэр Суровска сел в свой личный автомобиль и уехал. Аристарх Семёнович же пополз к клумбе и среди грязи обнаружил свою пустую бутылку водки. Не веря своему счастью, он хотел уже уползти незамеченным, как услышал следующее:

— Слушай, а вот этого гондона пиздить приятнее, — сказал между делом высокий охранник, пиная Корюшева — Пинаешь по животу, и такой звонкий звук, прямо как стучишь по барабану!

— Он вроде бы музыкант, Гошан – естественно приятнее! – согласился охранник, тот, что пониже, пинающий Голубева — Вот эта обезьяна вот только и может, что обосраться, пидорас!

— Будто ты разбираешься в бомжах, Лёха!

— Он у меня музыкальный кружок вёл в детстве, — ответил Лёха, вытирая о траву изгаженный Валеркой ботинок — Поэтому и знаю.

— Там ещё третий был… — оглянулся Гошан — Что-то я его не вижу.

— Да он сдох, по-моему, ещё до того, как мы приехали.

— Пощадите… — пискнул Корюшев — Ради Барби…

— Заткнись, блять! — взревел Гошан и врезал с ноги в голову поэту-песеннику так, что чуть не отлетел череп.

— Это ты ещё всех его хуёвых песен про эту куклу ебучую не слышал! — громко заржал Лёха.

— Ну, вроде всё – капут, — подытожил Гошан — И куда их? На реку, как обычно?

— Далеко, — ответил Лёха — «В костёр» щас закинем, что они устроили. И поминай, как звали!

— Да, — мерзко загыгыкал Гошан — Этих бомжей никто не вспомнит.

Фисташка взялся за бутылку, как за единственное оружие. Страх умереть, как Голубев с Корюшевым опоясал всё его существо, но страх безвестности поднял тело Непризнанного Гения из грязи. Вронский, шатаясь как живой мертвец, медленно и неслышно приближался в сторону так ненавистной ему Кровавой Власти. Охранники склонились над телом Валерки:

— Давай сначала обосравшуюся обезьяну закинем в окно.

— Ну да, второй потяжелее будет. Да и знакомец, всё-таки…

Вронский совсем не понимал, что делает. Но более всего он сейчас хотел сатисфакции:

— ПОЭТИЧЕСКОЕ ГОСПОДСТВО! — заревел, что было мочи, Фисташка и разбил бутылку о голову более высокого охранника Кровавой Власти, а остатками зубов вцепился в глотку того, что пониже.

Охранники Якушева не успели оказать никакого сопротивления. Уцепившись за кадык Лёхи, Аристарх Семёнович зубами выдрал его из шеи, а рухнувшего более здорового Гошана начал яростно затыкивать «розочкой» в руке, в шею и куда попало.

У мэрии крыша провалилась окончательно, и здание, охваченное огнём, более напоминало огромный адский костёр. Аристарх Семёнович слышал звук приближающихся сирен и подполз к Голубеву:

— СОБАКИ! — посреди кровавой бани выл Фисташка, лежа на мёртвом холодном теле и находился в полнейшем неадеквате — ПСЫ КРОВАВОГО РЕЖИМА! ЗА ВАЛЕРКУ!

***

Внезапно Вронский снова почувствовал тепло, но в этот раз не от того, что кто-то похвалил его стихи, а от того, что он обмочился:

— Я… — сказал поэт и проснулся от того, что кто-то под ним шевелится — Умер?

— Аристарх! — услышал он знакомый голос и снова оказался на улице у ступеней перед универмагом, лёжа на Валерке и Корюшеве — Ну не на меня же!

— Всякое господство фатально, Голубев — промычал Фисташка в ответ, чувствуя, как у него онемела правая сторона тела — Даже моё. Вызывай скорую.

Сесть в маршрутку

71. Похоронный арбуз

2026-08-28T16:35:04.096Z

Витька пёрся за своей матерью, как потерявшаяся у торгового центра собачонка, не зная куда ей идти. Они ездили в Химгородок только с визитами к бабке, а у той ему непременно нужно было являться «в парадном». Вот и сейчас, с зализанными волосами и разодетый в крайне нелепый пиджачок с рынка вместе с придурковатым галстуком-бабочкой, Витька умирал со стыда. Он сейчас был готов провалиться к центру Земли на месте, лишь бы больше не ловить ухом смешков от своих сверстников, ещё только выходя из подъезда, а после слышать их половину Суровска, вокзал, автобус и теперь уже в совершенно другом городе:

— Мам, — обратился Спичка к своей матери, желая быть клоуном хотя бы наполовину — Ну можно хотя бы бабочку снять…

— Нет! — сказала как отрезала Эля Головкина, пыхтя с тяжеленным пакетом гостинцев для Витькиной бабки и своей матери — Бабушка его тебе подарила на день рождения.

— Мне тогда 8 лет было… — взмолился Витька — Он уродский!

— И чего, что уродский? Без него бабушка тебя не узнаёт. Она звонила мне тут недавно, говорила, что совсем плоха – собирается помирать…

— Да она так каждый раз собирается, мам! — не выдержал и закричал Витька, и от вскрика у него на башке тут же вскочил вихор.

И то была неприглядная взрослому уху детская правда: бабка Спички заявляла о своём ближайшем уходе из жизни при каждом удобном случае своему внуку ещё, наверное, лет с пяти. Она может и раньше «начала помирать», но Витька в свои двенадцать этого попросту не мог вспомнить.

Разумеется, мать Спички об этом знала, ведь все эти разговорчики про смерть её уже мать начала, когда она сама пешком под стол ходила:

— Вот ещё! — ответила Эля Головкина и принялась слюнями приглаживать вихор на голове своего недотёпы — Поговори у меня ещё так про бабушку!

— НЕ НАДО! — завопил Витька, умазанный женскими слюнями, и над ним во весь голос заржал какой-то пузатый мужик с глупым лицом:

— Да, утопи его! — крикнул он им вслед, хохоча — Мамкиного лошка!

Выглядел её Витька в правду полным посмешищем, и Эля Головкина прекрасно это понимала:

— Пасть свою заткни, жиробус! — резко рявкнула она на незнакомца — Иди, куда пёрся, беременный, а то ща родишь наружу!

— Психованная – ну точно из Суровска! — не на шутку испугался мужик и спешно скрылся от бабы в утробе химгородецких дворов.

На мгновение Витька потерял дар речи от услышанного:

— Эх, Витя… — тихо сказала его мать, явно смутившись того, что он только что услышал — Бабочку можешь снять, пока не придём к дому бабушки.

Молча Спичка быстро снял так ненавистный ему галстук, и они продолжили свой путь к бабке. Старуха жила на окраине Химгородка в крайне засаленной от чёрной сажи и хрен знает ещё чего очень длинной панельной восьмиэтажке без лифта, что служила одним из заслонов от испарений химического комбината. А заслонять природу безусловно было от чего: ужасающий химический смрад пронизывал весь город, как и различные химические предприятия и их многочисленные трубы с трубопроводами. Суровск тоже был далеко не самым экологически чистым местом во всей России, но в сравнении с Химгородком мог бы считаться за горный курорт с кристально чистым воздухом. Еле зримый и почти осязаемый химгородецкий смог опоясывал весь город, а воздух его неприятно тяжелил в лёгких.

— Опять что ли фильтры полетели… — задумчиво произнесла мать Спички, когда они подошли к дому его бабки, и приказным тоном объявила — Витя, надевай бабочку!

— Может когда подойдём прямо к её двери? — спросил Витька, боязливо озираясь по сторонам.

— Нет, и не спорь со мной!

И Витька, подчинившись, снова надел этот уродский галстук и закрыл его руками, пока они поднимались по лестнице. Бабка жила на самом верху, на восьмом этаже. Витька почувствовал, как поднимаясь с каждым этажом всё выше, воздух становился всё менее и менее невыносимым от запаха горелых спичек, но всё более ароматизировался запахом тухлых яиц с помойки.

Но так ощущалось для Спичкиного суровского носа, местные, как ему показалось, вообще ничего не чуяли:

— Да, что-то сильно нынче «пованивает», — отметила Эля Головкина слегка осипшим голосом, когда они с сыном оказались на восьмом этаже.

Сама она была родом из Химгородка, но даже для неё сегодняшняя дурь в воздухе тоже была в тягость:

— Дай поправлю галстук, — продолжив сипеть, сказала мать Спички и чуть не удавила единственного отпрыска своей материнской заботой.

— Зачем… — только прохрипел её сын, борясь с удушьем не то от галстука-бабочки на шее, не то от окружающего смрада.

— Так надо, — негромко ответила Эля Головкина и принялась громко стучать в дверь, потому что ещё с незапамятных советских времён её мать считала, что за дверной звонок с неё будут брать дополнительные деньги в квитке.

— ОТКРЫТО! — проскрипел старушечий голос внутри квартиры.

Войдя в квартиру, Витька увидел всё тот же знакомый антураж, что и видел всегда. Бабка, как и всякая старуха, тяготела к старинным вещам, так что её квартира напоминала собой музей СССР времён брежневского застоя, с лакированными тяжёлыми шифоньерами и прочей мебелью, заставленной книгами и хрустальными сервизами. Единственное, что отличало жильё пожилого родственника от сотен тысяч других в России – это огромное количество каких-то непонятных стрелочных датчиков и советский противогаз с установленной кассетой на самом видном месте прихожей. Мать как-то рассказывала, что это осталось от отца – её родители работали химиками-технологами на химическом комбинате, и давно покойный дед Витьки пока был жив организовал в их квартире сложнейшую очистительную систему воздуха, так что в жилище старухи не пахло даже нафталином. Ну кроме огромного портрета деда Спички прямо на стене прихожей, смотрящего на всех прямо со схода в квартиру – но то уже была бабкина самодеятельность.

В микроскопическом и узком предбаннике Спичка еле разулся, и надев по паре огроменных дырявых тапок возрастом, наверное, больше его собственной матери, зашёл внутрь комнаты, в которой бабка с кем-то оживлённо беседовала:

— Говорите, что гроб мне за пол цены продадите прямо сейчас? —переспрашивала бабка, лёжа в кровати и скрестив руки на груди.

— Разумеется, Лидия Никаноровна, но только, если вы сразу за него заплатите! — в который раз громко повторял незнакомец глухой бабке, чем-то похожий на грача — Всего за сто тысяч рублей!

— А? За сто? Ну, сто могу заплатить, — обрадовалась бабка Спички такой низкой цене за гроб, дешевле чем у «магазина на диване» — Только мне не один нужен, несколько штук. А гробы у вас часом не китайские?

— Лидия Никаноровна, гроб не китайский, а наш, русский. Производится в Суровске по патентованной китайской технологии из пластика, не портится. Оптом еще скидку предложу — можете в наследство для вашей дочки Эльвиры купить и для внука…

И тут «дочь Лидии Никаноровны», как прорвёт:

— Это ты в своей «продукции», Безенчук, отправишься сейчас в Суровск, к заводу-изготовителю! — закричала она громовым голосом и как давай пинками выдворять «ритуальщика» из квартиры.

— На следующей недельке забегу, Лидия Никаноровна! — только успел выкрикнуть продавец ритуальных услуг перед тем, как получить мощнейший пинок под зад.

— Нахер пшёл! — крикнула Эля Головкина и злобно захлопнула дверь.

— Эля! — возмутилась бабка Спички — Нельзя так с моими гостями!

— Мама, не твоя забота впрок закупаться гробами!

— А чья? Надо покупать гробы, пока подешевело! — продолжила возмущаться Лидия Никаноровна.

— Мама! Суровские гробы никогда не стоили дороже десятки!

— И что? И чего? — не поняла бабка Спички и тут же решила обидеться на свою дочь — Не ори на меня!

— Это мошенник! Ты у него собралась гробы покупать для меня и Вити по сто тыщ! Ладно бы только себе, совсем что ли охренела уже?

— Не было такого никогда! — ещё больше обиделась Лидия Никаноровна и чуть не в слезах продолжила обижаться дальше — Зачем ты врёшь, Эля? Зачем ты меня вечно обвираешь?

— МАМА! НЕ ЗЛИ МЕНЯ! — заверещала пуще прежнего не своим голосом Эля Головкина на свою мать, так что её сын решил сбежать на кухню подальше от этих «гробовых разговоров» и заткнул уши.

«Каждый раз вот так…» — думал Витька, сидя весь красный, уже на кухне и горестно рассматривал чёрствый батон белого хлеба, нарезанный толстыми ломтями в состоянии практически сухарей, и малиновое варенье с какой-то белой пеной наверху, что бабка им выставляла к чаю в каждый приезд дорогого внука.

— Ой, Витенька! А я думала, кто это с Элей приехал, а тут увидела тебя в бабочке и сразу поняла – мой внук приехал! — наигранно обрадовалась, вошедшая на кухню бабка в своём нелепом белом платье.

Старуха в нём выглядела старой молью в дожитии, но Спичка знал, что о себе была совершенно иного мнения:

— Будто у тебя внуков, как блох на собаке… — тихо буркнул он под нос, зная, что бабка глуховата, но тут же получил затрещину от матери — Ай!

— Вот! Правильно, Эля! Надо следить за осанкой! — заявила Лидия Никаноровна — А то он весь скрючился как вопросительный знак. Чайник на плите! Угощайтесь.

— Мама, так он холодный уже… — покосилась на плиту мать Спички и потрогала рукой металлический белый и замызганный эмалированный чайник — Ты когда вообще его ставила?

— Вот как проснулась – так и поставила, в 3 утра, он ещё тёплый. — не моргнув глазом, ответила бабка и присела рядышком ко Спичке — До чего ты, Витенька, на дедушку Мишу похож!

Об этом сходстве старуха постоянно твердила своему внуку. Не затыкалась при каждом удобном случае, и конкретно эта встреча тоже не стала исключением. От её рассказов мухи дохли на лету, бабка могла часами рассказывать Спичке «про дедушку Мишу». Дед умер задолго до рождения внука, а Витька никогда не знал, на кого же он так похож, а главное, чем, так как никогда не слушал эти старческие бредни, вот как и сейчас.

Мать Спички тем временем принялась хозяйничать на кухне. Она с отвращением посмотрела на засохшие ломти батона, а после с ещё большим отвращением глянула в вазочку с вареньем. Схватившись за заварочный чайник и подозревая, что же там в нём обосновалось, дочь Лидии Никаноровны столкнулась с сопротивлением хозяйки дома:

— Не дам выливать! — тут же заверещала старуха — Там чайный гриб!

— Чайный гриб и плесень – не одно и то же, ма-ма!

— А мне помогает! Он от всех болезней лечит, Эля, как и золотой ус!

Эля Головкина мученически закатила глаза от высказанного собственной матерью и молча достала из пакета пачку чёрного чая в пакетиках.

— А у тебя там арбуза нет в пакете? — вдруг поинтересовалась бабка.

Витька мысленно вздохнул с облегчением: «Наконец-то отцепилась от меня со своим мёртвым дедом…»

— Чего нет, того нет, — стоически ответила мать Спички.

— Эля! — возмутилась старуха и демонстративно начала стучать крючковатым пальцем по настенному календарю на кухне — Ты что, забыла, какой сегодня день?

— И какой же? — спросила Эля Головкина, не оборачиваясь и пытаясь разжечь огонь престарелой газовой плиты.

— Твой отец сегодня умер… — попёрла буром на свою дочь старуха — Надо арбуз купить – похоронная традиция такая!

Витька услышал, как заскрежетали зубы у его матери и перепугался. Пусть чайник и был холодный, но он чётко знал, когда его мать закипает от злости.

Эля Головкина медленно повернулась и сказала:

— Не знаю такой традиции… — выбирая выражения, процедила она — Мой отец умер в начале, а не в конце лета, мама…

— И что, Эля? Миша любил арбузы! — продолжила гнуть свою линию бабка — Нужен похоронный арбуз в его честь!

— Эх... Может «поминальный»?

— Да какая разница! — продолжила капризничать старуха — Арбуза хочу!

Витька чуть не прыснул от смеха, но взглянув в измученные глаза своей матери тут же подавил в себе это желание:

— Хорошо, я чайник поставлю и схожу куплю тебе… — ответила Эля Головкина.

Она прекрасно знала: её мать всегда добивалась того, чего хотела. Не мытьём, так катаньем.

— А зачем покупать? Ещё чего! У тебя что, мужика нет? Пусть Витька твой в «Лад» сходит, — одним движением подожгла конфорку с чайником бабка и начала раздавать указания — Их там сейчас бесплатно раздают.

— Я схожу, мам — решил подыграть матери Витька — Вот только куда?

Спичка и сам был рад лишнюю минуту не гостить у бабки. Лидия Никаноровна вечно могла неожиданно выкинуть какой-нибудь номер (вот как с «похоронным арбузом») и этим самым довести кого угодно до белого каления. Особенно свою дочь.

Эля Головкина повела сына на балкон и указала на овощной склад примерно в километре от дома бабки:

— Вон там он, «Лад», там колотые арбузы раздают задаром, иди вот так, — показала она дорогу своему сыну почему-то обеспокоенным голосом и принюхалась — Вот только…

— И пусть поторопится! — проскрипел старушечий голос — А то всё разберут – останутся одни маленькие и кислые! Надеюсь, он не безрукий… Не то, что ты, Эля!

Витька побежал спешно одеваться под брошенный пламенный взгляд от его матери, адресованный чётко «Лидии Никаноровне» и под нудные указания его бабки с кухни, о том, какие же арбузы в «Ладе» не нитратные и самые сладкие, будто она всю жизнь не пластилин делала, а была агрономом в Астрахани.

— Держи пакет, а лучше два, эх. — сказала ему мать на прощание, выдав два мятых полиэтиленовых кулька и произнесла странную фразу — Хоть бы всё обошлось, будь осторожен, Витя…

Спичка воспринял последнее, как сегодняшние разговоры бабки про деда и, наплевав на всё, начал бегом спускаться по лестнице навстречу химгородецкой вони. Она стала ему почти привычной, кроме этой странной тяжести в лёгких при каждом вдохе. Витьку в этот момент свободы даже не волновало, что над его нелепым пиджачком и галстуком-бабочкой будут смеяться местные, так что совсем не заметил того, что городские дворы опустели будто бы по команде.

«Почему вот у нас в Суровске не так чисто во дворах?» — мысленно завидовал суровский школьник, снуя меж лабиринтом заградительных закопчённых панельных пятиэтажек.

Ну да, если не обращать на здания внимания… И того факта, что в Химгородке не росли даже деревья, а не только трава, как в Суровске – район бабки был значительно чище его родного дома по количеству всякого мусора и прочих отходов.

Значительно поплутав между панельными джунглями и почти сбившись с пути, Спичка всё же вышел к «Ладу». Идиотское название для овощной базы сочеталось с ещё более идиотским её расположением – она была массивной пристройкой к какому-то общежитию, разъехавшемуся в здоровенную букву «Г» с высоты птичьего полёта. «Лад», судя по оставшемуся названию, разумеется, должен был быть каким-нибудь дворцом пионеров, кружком детского творчества – а стал тем, чем стал. Хранилище фруктов и овощей можно было бы сразу опознать еще на подходе по тошнотворному запаху гнилья и перезревших арбузов, но Спичка со сбитым нюхом опознал его по жирнющим осам и почему-то решил, что у насекомых здесь наверняка есть сахарный диабет, вот как у его толстой бабки. Она его тоже демонстративно «лечила» при внуке исключительно приторными до омерзения конфетами со сладким чаем.

Главный вход был закрыт – он был заколочен сикось-накось горбылём гвоздями прямо в бетон и кирпичи. Над дверью виднелось огромное жужжащее осиное гнездо, так что Витька с опаской обошёл пристройку, а уже там увидел кучу расколотых арбузов и мужика у разгрузочного подъезда овощебазы.

Он сидел рядом с черно-зелёной полосатой пирамидой и лениво отмахивался от ос:

— Что, малец, совсем одурел, как и я? — сразу с порога задал необычный вопрос незнакомец.

— Я за арбузом пришёл, — не понял вопроса Спичка — Меня бабка послала – тут, сказала, за так их дают.

— Да ты, неместная мелюзга, как я погляжу, — горько усмехнулся мужик — Дают, ага, но был бы ты местным, сюда бы не сунулся.

— Почему?

— Авария на спичечной фабрике, твоя бабка разве не говорила? Что, не чуешь, чем пахнет?

— Тут вечно чем-то воняет, — ответил мужику Витька — Не говорила. А разве не должно быть сирены или чего-нибудь в этом духе?

Мужик засмеялся так, что аж закашлялся:

— Ты точно неместный, парень, вот как из Суровска приехал… — выдал он из себя после тяжёлого приступа кашля — Эффективные собственники наши включают её только когда кто-нибудь от выбросов точно помрёт, я уж про остальные меры вообще молчу. Вообще должно не менее десятка людей откинуться, чтобы они хоть как-то зачесались. Считают, что ветерком разбросало всю дурь – и хорошо. Не стоит наводить паники.

В этот момент вяло и еле звучно завыли по городу сирены. Их почти не было слышно, и явно их включили лишь для того, чтобы как-то мягко и ненавязчиво обозначить о ЧС в городе:

— Вот, слышишь – опять электричество экономят, — недовольно заявил мужик, напрягся и переспросил школьника — Так ты за арбузом пришёл для бабки или как? А то у меня сейчас «эвакуация» по плану, правда домой – «всё как положено.»

— Ну да, для поминок, — насупился Витька, отмахиваясь от ос полиэтиленовыми кульками на арбузном кладбище — Типа похоронный…

— Похоронный – это ты точно подметил. — сказал мужик и из нутра арбузной пирамиды вытащил для Спички наименее расколотый арбуз — Давай кульки свои, хоть порадуешь бабку, а я домой скорей пойду.

Витька отдал пакеты, и мужик закинул туда арбуз. Осы, учуяв особо нитратный и сочащийся не то фрукт, не то ягоду, всем роем столпились вокруг Спички, а сам школьник запыхтел от образовавшейся непомерной тяжести.

— В санитарную зону не спускайся, парень, — уходя, сказал на прощание мужчина — Как раз сегодня нужно находиться как можно выше, а то сам станешь, как твой «похоронный арбуз».

Витька пропустил наставление от незнакомца мимо ушей, ведь он пыхтел с арбузом и отмахивался от жирных ос, почти волоча пакет:

«Мог бы и полегче дать» — мысленно злобствовал весь потный Спичка, и тут он внезапно понял, что не дойдёт через лабиринт из домов с этакой тяжелизной. Дом бабки смотрел на него через небольшой овражек практически незагороженный домами. Земля там была сухая и растрескавшаяся со странными белесыми пятнами, из которых торчали довольно редкие чёрные сухие кустики без листьев – совсем не то, что суровская извечная грязь в практически любое время года. Так что, недолго думая, Витька принял решение срезать и пойти напрямик к бабкиной восьмиэтажке.

Первое, что он заметил, спускаясь – как приставучие насекомые, плотно роившиеся у пакета с арбузом, тут же попадали в полёте замертво. А те осы, что были выше, спешно смылись сами собой, наплевав на изысканное и сочное нитратное угощение.

«Ну, хоть не укусят…» — подумал Спичка и полностью спустился в санитарную зону между районами Химгородка.

От тяжелого воздуха внизу Витька быстро закашлялся. Буквально через сто метров у него начали слезиться глаза, и каждый вдох его отдавался жжением и свистом. Пройдя до половины Спичку обуял страх, что он больше не сможет вдохнуть. Одуревший Витька уже не тащил, а волочил арбуз за собой следом и как мог задерживал дыхание, наивно надеясь, что он быстро пройдёт через овражек, а там наверху уже надышится.

Бабкин дом виднелся как маяк, но он почему-то никак не приближался, и двигался к нему школьник всё неувереннее и неувереннее:

«Что за херня?» — недоумевал Витька, наворачивая круги вокруг одних и тех же безжизненных кустов прямо посередине овражка, пока не споткнулся обо что-то довольно большое и кубарем не полетел еще ниже.

Нет, это не был камень, как ему сначала показалось – то была здоровенная мёртвая ежиха, около неё лежал таким же колючим комком комочек много поменьше. Вот о камень Спичка расколол свой и без того колотый арбуз, когда налетел на него брюхом, на одну половину и кучу маленьких частей, разлетевшихся по округе. Учуяв еду и злобно пофыркивая, ежонок смешно засеменил к арбузным ошмёткам и жадно вгрызся в одну из корок, пока шатающийся Витька в грязном от сока пиджачке еле поднялся уже с половинкой арбуза в пакете – ему стало легче, но ненамного.

«Как они здесь вообще выживают?» — удивился Спичка.

И внезапно вспомнил:

«Смотри, Витя – ёжик!» — протянула ему как-то прямо в морду ежа радостная Жужелица — «Вот ёжики, они везде выживают, как бы плохо не было тут у нас с экологией, так что вдруг, если ты увидишь мёртвого ежа, знай – это совсем гиблое место. Этот ещё совсем маленький, он только выглядит колючим – прямо как ты…»

Ежонок с громким чавканьем грыз арбуз, не обращая на школьника никакого внимания, от чего Витьке стало спокойнее даже посреди «гиблого места»:

— Ёж, ты пойдёшь со мной, если хочешь остаться в живых — прохрипел он зверьку.

Он попытался подцепить колючего малютку арбузной коркой, но у него не получилось, так что пришлось взять зверька голыми руками. Жужа оказалась права – ежонок только казался колючим. Сначала зверёк был положен в карман пиджака, но отказался так передвигаться вместе с Витькой и всё норовил его куда-нибудь укусить, так пришлось усадить его на плечо, как попугая, где уже ёж смешно задрал кверху свой носик, будто бы пытался выуживать крупицы воздуха из невидимого смога. Спичка же, шатаясь, глядел только на бабкину восьмиэтажку и пёр с арбузом прямо туда, сколько у него было сил.

До восьмиэтажки оставалось каких-то сто метров и Витька, не менее одуревший от радости, чем от отравы, повернул голову и прохрипел ежонку:

— Смотри, ёж – не умри тут у меня… — и внезапно пошатнулся, еле удержавшись на ногах — Вместе со мной…

Внезапно ежонок ему ответил, особо беспокойно водя своим носиком:

— Ты понимаешь, что мир сошёл с ума? — и тут Спичка понял, что «поплыл», ощутив безумный жар в голове — Дети тащат похоронные арбузы в грязных пакетах!

Витька перестал что-либо видеть, как будто на его глаза будто надели солнцезащитные очки с рынка, что так любил надевать его отчим, выходя каждый раз летом на улицу. Они не защищали от солнца – они просто были слегка тёмными и очень-очень мутными.

— Не… понимаю… — еле слышно просипел в ответ ежонку Витька, чувствуя, что он падает и проваливается куда-то. И перед тем, как упасть на землю – чьи-то сильные руки подхватили его и потянули наверх…

***

Открыв глаза, Витька понял, что стоит в бабкиной прихожей, только на него не глядел гигантский портрет с дедом. Было подозрительно тихо, обычно мать с бабкой всегда о чём-то очень одухотворённо срались. Витька прошел на кухню, где сидел как ни в чём не бывало покойный дедушка Миша и ел половинку принесённого Спичкой арбуза:

— Не, не нитратный – Лидка будет довольной, — сказал он и повернулся ко внуку — Привет, Витёк! Помнишь дедушку?

— Я умер? — спросил Витька у деда.

— Дай хоть на тебя погляжу! — засмеялся дед — Хоть мы и похожи, но умер именно я, а не ты.

Спичка недоумённо глядел на деда, а тот достал из-за пазухи ежонка и уложил недовольный клубок колючек на стол:

— Ты жив, а он тем более живой, — подытожил дедушка Миша — Элька постаралась, она у меня всегда была боевая. Вытащила она вас, с балкона увидела.

— Мама?

— Для тебя мама, а для меня Элька, — ответил дед и отворотил нос, когда Спичка попытался приблизиться — Ну и воняешь же ты Витька серой! Вот будто бы шатался по Преисподней!

— Я неспециально, — сказал Витька и покраснел, а ежонок высунул нос из клубка и своими маленькими зубками вцепился в кусок арбуза.

— Ну ничего, бывает, — подмигнул дедушка Миша — Ща Элька врубит мою очистительную систему воздуха на полную и ты оклемаешься.

— А где ты работал, дед? — вдруг поинтересовался у него Спичка.

Внезапно школьник услышал гул вентиляторов:

— Да на спичечной фабрике, Спичка! — расхохотался дед и назвал Витьку неожиданно его прозвищем — Всю душу в неё вложил!

Спичка начал чувствовать, что он снова проваливается:

— Очухиваешься, значит? — обрадованно заявил внуку дедушка Миша — Передавай Лидке, что я её люблю. Она ещё долго не умрёт, хотя постоянно будет собираться – смерть приходит лишь тогда, когда её не ждут!

Гул вентиляторов стал ещё громче:

«А как ты умер, дед?» — хотел сказать Спичка, но не успел, и снова оказался в бабкиной квартире.

***

Первое, что услышал Витька, оказавшись в настоящей реальности было следующее:

— Вот надо было гробик хотя бы детский заказать, Эля! Так бы Витьку отпели бесплатно!

— МАМА! — рявкнула на свою мать Эля Головкина — ТЫ ЖЕ АТЕИСТКА ВРОДЕ КАК!

— Да, и в Бога вашего не верю! — с гордостью заявила Лидия Никаноровна — Поэтому и предлагала, пока Витя живой его крестить. Он бедовый был при жизни, Эля – прямо как ты! Ему нужен ангел-хранитель, как был нужен Мише, когда…

— МАМА! ТЫ ЩАС В МОРДУ ПОЛУЧИШЬ ОТ МЕНЯ!!! — проревела Эля Головкина.

— ВОТ ХОТЬ РАЗ БЫ СКАЗАЛА МНЕ ДОБРОЕ СЛОВО!!! — завелась в ответ Лидия Никаноровна.

— А ТЫ?! А ТЫ ХОТЬ РАЗ МНЕ ЭТО САМОЕ ДОБРОЕ СЛОВО САМА ГОВОРИЛА?!

— Дедушка… — прохрипел Витька и почувствовал на глазах мокрую повязку — Вас любит…

— Да я и так знаю! — ответила внуку Лидия Никаноровна и, обидевшись на всех, отправилась на кухню, ведь там её ждал арбуз — Эля! Зачем ты эту крысу сюда притащила? Она арбуз мой жрёт!

— Это ёжик, мама! Надень очки! — сбавила тон мать Спички и крепко обняла своего сына — Витенька!

— Задушишь… — захрипел Спичка в материнских объятьях — Раздавишь…

— Ой! — опомнилась Эля Головкина, что ещё час назад в противогазе отправилась спасать своего сына и вытаскивала его с того света — Сейчас принесу! Ты главное дыши, Витя!

Мать Спички спешно отправилась на кухню за ингалятором, где увидела, как арбуз громко чавкает старуха вместе с ежом:

— А арбузик-то не нитратный! Вкусный! — заявила довольная Лидия Никаноровна, а после вгляделась в ежа и охнула — А ёж-то ваш – ну вылитый Миша!

— Ну да, — отмахнулась от вредной старухи дочь — Где у тебя здесь ингалятор, мама?

— В «шкапике» — ответила Лидия Никаноровна, что означало «где угодно, не знаю».

— Ясно, сама найду, — ответила Эля Головкина и принялась шуровать по шкафам.

— Куда без хлеба арбуз ешь, Миша?! — начала возмущаться перед ежонком бабка.

— Всё, нашла ингалятор. Арбуз без хлеба едят, мама!

— Никогда о таком не слыхивала! — заявила Лидия Никаноровна, а ежонок спрыгнул со стола с арбузной коркой — Куда с едой побежал, дьяволёнок?!

Довольный своим ограблением ёж забежал в комнату к Витьке, где принялся чавкать и хрустеть не по размерам для себя куском арбуза. Делал он это настолько потешно, что Спичка засмеялся, но вместо этого издал какие-то предсмертные хрипы, чем сильно испугал свою мать:

— Бегу-бегу! — прокричала мать, включила ингалятор и напялила на сына маску — Дыши, Витя, ты только дыши!

Витька дышал под маской ингалятора минут 15, пока хрип не перешел в осиплость:

— Мам, а ёжик и вправду похож на дедушку? — спросил он у матери.

Эля Головкина наконец-то присмотрелась к ежу, что жадно вгрызался в корку арбуза, пытаясь расправиться с ним без остатка, и улыбнулась:

— Вы оба похожи на дедушку Мишу…

Сесть в маршрутку

70. Беззубые

2026-08-01T03:14:42.011Z

— Барсюша! Ты где?

— Я САМА СМЕРТЬ! САМА НЕОТВРАТИМОСТЬ!

— Ой, ты мышку поймал… Отпусти её!

Ну да, поймал. И почти уже убил. Ладно, всё равно не люблю есть мышей – маманя мне рассказывала, что мы из этих, из птицеловов. Не люблю я мясо грызунов. Нечего жрать у этих мышей – одна шерсть и дерьмо. Беги давай, пока кот добрый!

Я выпустил из пасти мышь, так и не совершив смертельного укуса. Грызун сперва думал, что я всё ещё хочу его сожрать, и валялся недвижим аки мертвец. Пришлось его довольно сильно толкнуть в бочину лапой, чтоб очухался: и только тогда до комка шерсти наконец-то дошло, что кот даровал ему жизнь. Как же он рванул со всех лап в мышиную нору рассказывать своей многочисленной подземной семейке, как отбился от кошки! Наверное, сейчас просто брешет – нагло врёт всей мышиной родне, что усы мне все в узел завязал. Слышу же по самодовольному писку!

Грызуны все вот такие хвастливые.

А ведь хороший был, здоровый:

— Хочешь я тебя покормлю? — спросила у меня Беззубая.

Девчонку я так прозвал, потому что у неё во рту не доставало пары зубов. По-человечьи Беззубую звали Юлей. Была бы она кошкой – совсем тяжко бы ей пришлось охотиться без одного из клыков. У меня вот тоже зубы сохранились не все, но у меня и когти при себе имеются.

— Мау… — утвердительно ответил я.

Я всегда был голоден. Всю жизнь, сколько себя помню, начиная с размокшей коробки в подвале, где родился.

Девчонка достала из кармана маленький пакетик с подушечками. Ох, этот запах! Он всегда кружит мне голову – этот Запах. Выдернув листочек из блокнота, она разложила на нём сразу 10 подушечек. Я не шучу! 10! Это минимум печень трёх помойных суровских голубей, а их не так-то просто поймать.

— Ты всегда такой голодный… — сказала мне Юля и заурчала своим животом, пока я быстро заглатывал неземную вкуснятину

Чья бы корова мычала, мелкая, а? Я же всё слышу. Никогда не понимал, почему голодная девчонка делится со мной едой – взяла и сама бы съела. Вот я бы и мышью обошёлся – тут голубей нет поблизости. Они уже давно знают, пернатые крысы, кто их смерть и кто неотвратимость.

Юля достала пару конфет и съела. Я эти штуки пару раз внимательно нюхал – ничего вкусного, а ей нравится, дурочке. Когда-то мы ходили собирать эти конфеты на кладбище людей, кто-то их разбрасывал в одном месте.

Наверное, подкармливал Беззубую, как она меня:

— Пойдём смотреть на звёзды, Барсюша? — спросила меня Юля и принялась чесать за ухом.

Я посмотрел на вечернее тёмное небо и одобрительно зафурчал в ответ, хоть и до конца не понимал, что же такое «звёзды». Куда угодно пойдём, лишь бы подальше отсюда – в паре километров отсюда чётко слышал собачий вой, не стоит стоять здесь столбом.

Так что быстренько повёл Беззубую, держась слегка впереди и показывая ей, как обходить эти осенние лужи на разбитом асфальте, но дурочка не видела моих чётких указаний, постоянно проваливалась и мочила свои ноги, обдавая мою указывающую морду мелкими брызгами грязной воды.

М-да. Я мог бы прямо сейчас смертельно обидеться на эту девчонку, что не ценит моей кошачьей доброты, если бы не понимал, что она попросту ни черта не видит в темноте.

Ох уж эти люди! Дураки лысые, вот совсем не кошки! Ничего они не знают и не видят!

Я же этот город знал, как свой хвост. Он был вечно со мной подл. Вечно подкидывал безногих голубей заместо здоровых. Заставлял стремглав уворачиваться от харчков, стоило только выдохнуть и разлечься брюхом на чем-то тёплом, вроде батареи в подъезде. А после и от пинков. Эх, сейчас бы снова на батарею, а не вот это вот всё.

— Холодает что-то… — пробормотала Беззубая, глядя на серое тёмное небо — И звёзд не видать…

А я о чём! Может, ну их, к собакам, эти огоньки в небе? Я подошёл к Беззубой и начал тереться о её ноги, предлагая уйти в тепло и безопасность.

— Ты прав, — ответила мне Юля — Сама предложила, так не пойдёт. Может они появятся? Пойдём к школе.

Не на это я рассчитывал, глупый человеческий котёнок! Хотя идея Беззубой была не самая плохая, просто дурная – там неподалёку был тёплый подвал, где сидели какие дураки с серыми мордами и клацали по кнопкам до одурения. Девчонка звала этот подвал «компьютерным клубом».

Я слышал, как собаки двигались прямо на нас и как мог пытался отвести от них девчонку. Псины никогда не умели передвигаться бесшумно, а когда на охоту выходил Великан, то их свору можно было услыхать и за десяток километров.

— Полосатый, давай только не к нам! — попытался я рыкнуть, как Великан.

— Барсюша, ты пытаешься рычать, как тигр? — засмеялась Беззубая — Ты такой смешной!

— СЕРЫЙ НАХАЛ, УВОДИ ДЕВЧОНКУ!!! — услышал я ужасный рык Великана за километр.

Отлично, а я что, по-твоему, сейчас делаю, а? Шмель полосатый!

— Ой, а Тигрёша тебе ответил! — удивилась Юля — Разве вы друг друга понимаете?

Какое неуважение! Твой «Тигрёша» – просто огромный полосатый кошак, только и всего. Я и тебя понимаю, дурочка, удивлена? Правда вот далеко не всегда. Ну вот, мы пришли. И сдались они тебе, эти огоньки на небе, а…

— Барсюша, ты представляешь?! — радостно воскликнула девчонка — Качели с Витькиного двора кто-то притащил прямо сюда!

Я же смотрел на мёртвого голубя на асфальте и представлял, каким он мог бы быть вкусным вчера, если бы его не раздавила машина.

Падаль я не ем. А ведь вкусным мог бы быть…

Я слышал, как Великан жрёт собак где-то неподалёку. Нюх мне подсказывал, что Полосатый загнал псин к пустырю у реки. Не хотел, видимо, рвать кабысдохов прямо на глазах человеческого котёнка. Ну, хоть что-то он сделал правильно, Беззубой бы это точно не понравилось. А я был только «за»: запах свежей и вонючей собачьей крови посреди ночи опьянял меня – я ведь тоже уродился хищником и убийцей, правда калибром поменьше. Правда собаки по вкусу даже хуже грызунов, пробовал – фу, одним словом.

А ты, Беззубая, ничего не чуешь и орёшь тут на ночь глядя!

— Давай сюда, Барсюша! — не унималась Юля, забравшись на качели — покачаемся на качелях!

Не будь котёнком, Беззубая! Хотя… Ты им и являешься.

«Будь тише – и будешь живее!» — часто шипела на меня самого в детстве моя чёрная, как смоль, маманя. А потом как влупит затрещину, чтоб не орал. Всему меня научила, святая.

Я чувствовал подушечками лап, как грязь стало подмораживать – наступало время Холодных Песков. Так мы, кошки, называем человеческую зиму. В холодном воздухе всё звонче шумит, любое движение. Слышимость становится просто превосходной, пока с неба не начинает падать снег.

Юля на качелях пыталась выглядеть на сером небе огоньки:

— Звёзд совсем не видно… — сказала Беззубая с явной горечью в голосе — Барсюша, ну, где же ты?

— В БЕЗДНУ, ЖИВОТНОЕ! — крикнул я шавке и запустил её визжащую тушу броском прямиком в подвал компьютерного клуба.

Пёс был какой-то совсем мелкий. Залётный-перелётный какой-то. И единственный выживший. Кот только расслабится – и летит на него очередная псина, что хочет вцепиться ему в глотку. Собаки…

Качели с Юлей стояли прямо посередине поля и освещались тусклым фонарём на всю округу. Фонарь был какой-то особенный: весь остальной свет в городе не смердел таким вонючим запахом болота.

Псины обходили его стороной из-за запаха, и я тоже считал это место гиблым. Болото стоит обходить стороной – это запах Смерти.

Так бы я и сидел, спрятавшись во тьме, подальше от этого Запаха, но два ярких синих огонька пытались выглядеть меня из тёплого жёлтого света и взмолились:

— Ты опять мышек ловишь? Барсюша, не бросай меня!

Ну, типа… Да не брошу тебя я, Беззубая! Усатый нянь я, а не кот. Выскочив из темноты и отскочив от железной опоры качелей, я мягко плюхнулся прямо на колени Беззубой:

— Ты всегда появляешься внезапно, Барсюша! — восхищённо произнесла девчонка и принялась меня гладить.

А то! Умею, могу, практикую. Вроде бы всё стихло. Это хорошо.

— Ой, снежок пошёл… — обрадовалась Юля, когда ей упала на нос снежинка — Зима пришла.

Я же прислушивался к сердцу Беззубой: оно всегда билось как-то по-особенному: между «тук-тук» я всегда чётко слышал, как внутри него что-то шепчет или дует.

И боялся, что когда-нибудь оно остановится навсегда.

Довольно странный страх для кота. Почему? Я себе объяснить не мог.

Возможно, потому что сердце моей матери билось так же. Перед смертью. Подвал, где мы жили, отравили какой-то дрянью, а я по детской дурости сбежал от неё из подвала, пока она спала, шляться по двору в поисках приключений на свой хвост – и таким глупым образом остался в живых. Повезло только мне.

— Какой красивый снегопад… — пролепетала с придыханием Юля — Как в старом фильме…

В жёлтом свете фонаря большие хлопья холодного песка медленно падали на землю, кружась по ветру. Снежинки выписывали невероятные пируэты, но лично я не понял, о чём это Беззубая. Ты же вроде собиралась смотреть на огоньки, дурочка, зачем тебе какие-то «старые фильмы»?

Холодный песок может и красив, но всегда смертоносен.

Он есть Холод. А Холод и Голод – это всегда верная смерть для кота.

Сейчас бы я больше бы хотел увидеть хотя бы низколетящего воробья или синицу, а не снег. И обязательно сцапать!

Но мне надо греть тебя, Беззубая – люди вообще мерзляки холодные!

Я же чувствую: ты вся дрожишь. И не как мышь, увидевшая меня.

Смотри не заболей у меня!

Девчонка всё смотрела на небо. Люди порой очень странные создания. Мне вот лично уже надоело стряхивать с себя холодный песок, от него шерсть мокрой становится, а она ждёт невесть чего.

«Не будет твоих звёзд, дурочка…» — только подумал я об этом, как кусок неба слегка прояснился и оттуда начали проступать огоньки.

— Барсюша, смотри!

Вижу. Это небо мокрое и холодное.

— Вон там Арктур! Он оранжевый, прямо как твои глаза, Барсюша!

Моя мать тоже любила эти огоньки в небе. Никогда не понимал, почему она их так любила…

Внезапно девчонка подхватила меня за передние лапы и показала на огромный жёлтый огонёк.

…Прямо как ты.

Я увидел Глаз. Так этот огонёк называла моя маманя. Говорила, что туда попадают все кошки, когда Уходят.

Наверное, она там. У меня её глаза и уши – ошибки быть не может.

— Эта звезда — сторож Медведицы — сказала мне Юля.

Да, моя маманя такая — видела бы ты, как она раскидывала собак! Как она нас защищала! Маманя моя бы и медведя твоего завалила, если бы он пасть на нас только попробовал бы раззявить.

— Мау! Мау! — не смог я сдержать своих чувств — Мау!

Да как-то раз она украла для нас огромную курицу с рынка! Целую!

Так вкусно мне больше не было никогда.

— Увидел? — обрадовалась Юленька — Ты самый прекрасный кот!

Что правда, то правда – умён не по годам. А ещё красив и смертоносен! Скромность — это вообще не про кошек.

Как вот тишина не про Великанов – огромный полосатый кот старался двигаться тихо и незаметно, но даже в шуме снегопада я мог расслышать передвижение его массивного тела. «Тигрёша» направлялся прямо к нам.

Для глупых собак и не менее глупых людей в темноте он всё же был невидимым:

— Тигрёша к нам идёт, — сказала Юленька, почувствовал своим тельцем характерные вибрации воздуха — Ты его не бойся, Барсюша.

Я? Этого полосатого козла? Да никогда! Не дождётся! У меня вот тоже полоски временами проступают на теле, когда я злой-злой. Так что, я тоже бываю полосатый! Правда вот я не умею издавать такой рык, что почти не слышен, но ощущается всем телом. Этим большой кошак внушал неподдельный ужас своим врагам, но для нас с Юлей, привыкшим к его закидонам, это было вполне привычным, пусть и не очень приятным ощущением.

— Что разорался тут, Серый Нахал? — спросил меня Великан — Я уж думал, что кого-то пропустил из блохастых.

Тигр звал меня этим совершенно неуважительным прозвищем. Я же давно знал, что этого кота-переростка звали Хан, но никогда его так не называл:

— Пора домой уже валить, Полосатый! — ответил я Великану тоже безо всякого к нему уважения, ощерившись — Девчонка замерзает вся, пока ты собак жрёшь! Где твой примат?!

— Ща найдём, — сказал мне тигр и как зарычит на всю округу — ВАЛЕРКА!!! ДА ГДЕ ТЕБЯ МЕДВЕДИ НОСЯТ??!

Я чуть не отдал концы от этого рыка, а сердце Беззубой бешено забилось. Из компьютерного клуба тут же выскочил примат в пиджаке и шляпе, которого можно было бы спутать с каким-нибудь местным алкашом. Наш же Валерка давно пристрастился к компьютерным играм.

— Тигрёша, не обижай Барсюшу! — строгим тоном отчитала Великана Юленька — Ты же самый добрый тигр!

Большой кот недовольно, но уже негромко заворчал.

Да, порой Беззубая – само очарование! Так его, так! Я аж зафурчал от удовольствия и перестал щериться на Полосатого.

Получил за неуважение? Вот, то-то же.

Примат в пиджаке наконец-то припёрся с пакетом, и я безошибочно по запаху крысиного помёта понял, что он снова воровал из магазина для алкашей. Погладив девчонку по голове, он выдал ей пару яблок и какую-то булку. Юля моментально вгрызлась в выданный Валеркой паёк, как я в подушечки – такое невкусное, а вон как лопает!

— Какие вкусные яблоки, Валера, — сказала девчонка — Где ты их нашёл?

С голодухи и не такое пожрёшь!

Валерка почесал голову и пожал плечами, потом показал пальцем на небо и нелепо пукнул губами. Вроде бы похож на человека, но я его ни хрена не понимаю!

Зато его понимал Полосатый:

— Старая Обезьяна говорит, что нам пора домой — тихо произнёс он для меня — Скоро рассвет.

— Успеешь? — тоже спросил его я, чтобы Беззубая не думала, что мы ругаемся.

— Да легко, – сказал большой кот и лёг брюхом прямо на снег — У меня не такие маленькие лапки, как у некоторых котят. И я не мерзну.

Меня, значит, нахалом зовёт, а сам то ещё хамло! Я на этом мудаке шерстяном никуда не поеду!

Скачите на этой полосатой шкуре без меня куда хотите!

— Барсюша, а я не знала, что у тебя есть полоски, — удивилась Юля — Прямо как у Тигрёши.

Да он меня вечно злит, твоё «самое доброе хамло»! Я не котёнок!

Валерка посадил Юлю на Великана. Я попытался гордо уйти, ведь теперь девчонка с этими двумя была в безопасности, но пожилая обезьяна взяла меня за руки и села верхом следом. Юля как-то рассказала мне целую лекцию, что Валерка – это какой-то «шимпанзе», а не человек. Я ничего не понял кроме того, что вонял он страшно, прямо как человеческое мужичьё.

Примат есть примат, тут даже мы с Великаном всегда единодушны!

Правда такому на себе бы я не позволил кататься! И катать меня.

Я было даже хотел недовольно вырваться из лап примата, но Валерка захрустел в кармане пиджака подушечками — и я сразу всё понял.

Со мной можно договориться.

А ещё примат, как оказалось, умел чесать меня лучше всех — и я вообще сменил гнев на милость. Хорошие почесушки всегда в почёте.

Тигр практически неслышно заскакал крупными прыжками в наш нынешний дом по предрассветному городу – он был самым круглым и высоким в Суровске. Валерка придерживал девчонку своей волосатой лапой, чтобы она не упала ненароком с Полосатого, а я вцепился, как всегда, когтями в его толстенную шкуру. Уставшая же Юля полусонным взглядом посматривая по сторонам, более дежурно опасаясь, что про тигра кто-то прознает из людей.

Ночь была совсем не для неё. Глупая девчонка. Наивная дурочка. Совсем не кошка, а я, между прочим, кот – мне можно верить в отличие от приматов и собак. И тигров тоже – вон как скачет этот Полосатый! Совсем одурел, хамло!

И всё же я боялся за Юлю. И не я один, чувствую. Они тоже. Мы все переживали за Беззубую, а она за нас. Я всё думал, кто же из нас ещё более беззубый, чем она. Наверное, мы все. И все вместе Зубастые, но только под моим чутким руководством.

А я хочу домой и на батарею!

Сесть в маршрутку

69. Готники

2026-07-17T17:45:11.376Z

Как всегда в моих историях, в которые я то и дело вляпываюсь, дело близилось к ночи. Сегодня я точно не хотел как обычно до полуночи возить никаких пассажиров и ехал на конечную своего 404 маршрута. На свое место силы – на кладбище:

«Ну, хотя бы сегодня я точно герой…» — мрачно глядел я в салон своей маршрутки через зеркало заднего вида — «Пассажирские кресла точно на выкид.»

Да и поразвозить никого больше не вышло бы. Любой, кто бы сейчас заглянул в салон моей «Газели» сразу же бы подумал, что у меня в маршрутке забивали поросят. А может кого и покрупнее.

Ну, понимаете – не было у меня времени постелить пленку, как я обычно делаю, когда беру алкашей! Не было! Вот вы бы, что сделали, когда по обочине ревущая навзрыд девчушка вся в крови тащит не менее окровавленного парнишку? Вот что?! Кстати, этот мальчуган рубль мне должен за проезд – но это не я его так, не такие уж это большие деньги! Эх… Каждый раз, когда я встречаю Зомбячку – то сама жизнь неизменно даёт мне под дых и по шарам. Чтобы не расслаблялся!

Жаль мне было детишек, особенно девчонку. Я её хорошо уже знал… Бедовая она, Зомбячка. Совсем бедовая. Но главное, что живая. Вот и увёз я девчуху и её друга до больницы. Кто бы этих их подобрал там, у чёрта на куличиках? Ну вот кроме Погибели, кто? А у меня всё честно – дружок её теперь уже должен мне 31 рубль за поездку, у самой же Юли давно пожизненный проездной…

Потому что бедовая она, жаль мне её.

И кресел мне тоже жалко – все в крови! Задние так вообще замызганы вусмерть. И не только кровью.

«Герой из меня получается какой-то мелочный…» — мрачно размышлял я и почему-то решил не въезжать как обычно на кладбище, а объехать его по периметру и встать у монструозных зарослей борщевика, чтобы думать больше о жизни, а не о смерти.

Да – настоящие герои не думают о том, чтобы поднять стоимость проезда на 3 рубля, чтобы отбить затраты за свой героизм. Они наверняка такие после спасения города или мира говорят, раскинувшись в реверансе: «Здрасьте-пожальте! Не стоит благодарностей! Я тут вам просто за идею жопу свою рву!»

У меня же в голове таких идей отродясь не было, поэтому я не пошёл по стопам своего папаши и не стал священником. Не появились они и когда я начал пыриться в закатное небо, в тщетных попытках быть умным и посчитать, сколько же сейчас мне встрянет за ремонт моей «Газели». Она буквально за год перевозок в Суровске превратилась в дряхлое и ржавое корыто.

Получалось у меня только безумно пучить глаза – нелегко перемножать числа в уме, когда тебя учили по жизни одному Слову Божиему, как будущего гуманитария:

— Да горите вы все синим пламенем! — чертыхнулся я посреди борщевика, что скрывало за собой поле, усеянное мертвецами. Я слышал, как на кладбище происходила какая-то странная движуха, но она меня больше раздражала – крики, шум, возня… Запах горелого… Выстрелы. Не совсем обычная атмосфера для покойников. А ещё там походу разгорелся самый настоящий пожар. В любой другой раз я бы точно сунулся поглядеть, что это за войны идут у живых мертвецов на Троицу, может им мест не хватает… Но не сегодня.

Нет, сегодня у меня точно выходной. И вообще меня бессонница доконала!

Ищите себе других пионеров-героев!

Не шелохнулся я, и когда стебли сухого борщевика начали гореть как факел. Не знал, что они так быстро горят. Крики на кладбище постепенно стихали, а борщевичное поле прямо-таки горело стеной огня.

Не, ну там точно происходило что-то из ряда вон выходящее! Интересно, что же там за возня?

Мешал только огонь:

«Эх, теперь там точно никто не выжил, на кладбище…» — мысленно вздохнул я под звуки успокаивающих похрустываний огромного кострища и почему-то лязг металла — «Жаль…»

Внезапно, прямо из огня, совсем неподалёку от меня и моей колымаги вылетел чувак в здоровенных закопченевших рыцарских доспехах. В руках рыцарь держал слегка подгоревшего большого розового зайца с окровавленной головой и мотал шлемом по сторонам. Сюрреализм, да и только!

Завидев меня, мужик быстро залязгал своими латными доспехами в мою сторону:

«Сука…» — промелькнуло в моей голове.

— В больницу! — скомандовал мне псих — Быстро!

— Я тебе не такси! — сразу же послал его я — Катись сам, Железяка!

Да мне сейчас, хоть Смерть выскочи из кустов – никого не повезу.

Я не видел выражения лица этого психа, его шлем походил на ведро с прорезями для глаз, но через глазные щели заметил, как вспыхнули два нездоровых зелёных огня. Инфернально, ничего скажешь! По спине моей прошел неприятный холодок. Железному Дровосеку, впрочем, было совсем плевать: он самостоятельно открыл боковую дверь моей маршрутки и положил своего зайца ко мне на сиденья. Ну как открыл… Дверь была закрыта на замок – он просто его выломал одним мощным движением и всё.

Силы тевтонцу явно было не занимать:

— Мне монопенисуально, — ответил рыцарь и с легкостью затолкал меня за водительское кресло.

— Чего? — не понял я.

— Это значит «мне похуй». Едем.

— За проезд-то хоть есть у тебя? — спросил я психа, когда рыцарь втиснулся в мою колымагу и присмотрелся к его игрушечному розовому зайцу — И я беру не золотом – 60 рублей за проезд и провоз багажа!

— Ты серьёзно сейчас? — угрожающе придвинулся ко мне тевтонец с явным желанием продемонстрировать свою недюжинную силу уже на мне — Хочешь турнир?

Заяц вовсе был не игрушечный, как мне показалось поначалу – всему виной мои зацарапанные вусмерть очки.

Это оказывается была размалёванная, как готка, чумазая девица в розовой ушастой пижаме:

— ЁПРСТ! — шокировано воскликнул я, когда понял, что это полумёртвая баба, а не мягкая игрушка и даванул по газам — Она хоть живая?!

— Вот так-то лучше! — нервно хохотнул рыцарь и, порывшись в декольте своей подружки, бросил мне сотку — Пока живая. Как и ты.

Приплыли! Второй раз за вечер я был вынужден лететь в приёмное отделение суровской больницы, где меня никогда не были рады видеть. Было за что, ведь я частенько привозил им новых «пациентов», а ещё донимал медперсонал тупорылыми вопросами про оживших мертвецов. Рыцарь всё время поездки был на взводе и не спускал с меня глаз. Мы с «Газелью» управились за 5 минут, Вжухов наверняка бы сделал весь маршрут за 3 – но я никогда не хотел работать в Скорой Помощи.

Завидев наконец больницу, мужик в доспехах поуспокоился и спросил меня:

— Слушай, а ты кого сегодня убил? — поинтересовался железномордый.

— Никого! — вспылил я в ответ — Вёз двоих детей, кто-то их порезал…

— А, теперь я понял, что ты не такси. Ты оказывается Скорая Помощь…

Я резко тормознул прямо у дверей приёмного отделения больницы:

— Выметайся… — злобно прошипел я психу, осознав, что моя маршрутка капитально заглохла.

— Danke, — сказал мне почему-то на немецком чувак в доспехах и забрал свою подружку на руках из салона, устремившись в приёмное отделение.

А я говорил, что он тевтонец! Не то, что в рыцарях и их доспехах хоть что-нибудь понимаю, но вот немчурством от железяг этого психа тянуло за версту. Прагматичные латы такие, ничего лишнего. Вот как у «Газели» моей, только у неё и с необходимым напряги.

Перед тем, как полезть тормошить проклятый автомобиль, я решил оценить масштабы бедствия и только присвистнул: его «зайчиха» была небольшого роста, «полторашка» такая, но с неё натекло за 5 минут столько крови, что теперь внутренности «Газели» уже точно напоминали собой нечто похожее на цех забоя скота. Даже на потолке виднелись жирные кровоподтёки – натрясло…

— Салон точно переобивать придётся… — прокряхтел я, кочевряжась под капотом — Теперь точно всё на выкид.

Да и машину мою смело можно было списывать в утиль: после полутора лет постоянных развозов пассажиров без выходных, мой автомобиль стал всё чаще ломаться. В Нижнем Новгороде наверняка стали делать тачки с гарантией, как на смартфоны – они у них через год начинают разваливаться по кускам!

Дорога мне была отныне только в Химгородок. Всё равно нормальный автосервис по ремонту «Газелей» находился в соседнем городе, в Суровске его отродясь не было.

Внутри же больницы тем временем происходила какая-то громкая движуха, но поспокойнее, чем та, что была на кладбище:

«Наверное, рыцарь буйствует…» – заключил я, сев за водительское сидение — «Железный дровосек что, не знает, что у них сейчас сезон отпусков? Да его зайчихе уже можно смело отправляться в Вальхаллу.»

И к моему глубочайшему удивлению из приёмного отделения суровской городской больницы выскочил совсем не он:

— Отпустите меня! Я не хочу в больницу! — кричала девочка с замотанными бинтами руками и перемазанным пятнами зелёнки лицом, когда пулей вылетела из больницы — Со мной всё в порядке!

Это была она. Зомбячка. Юля. Снова.

Следом за ней увязалась врачиха… Как её там… Со Вжуховым ещё работала в одной бригаде. Дочка Олежи.

— Юля, стой! — запыхаясь, умоляющим тоном вторила девчухе врачиха с медицинским саквояжем — Швы разойдутся…

Вспомнил – Ленкой её звали. Хорошая баба.

— Витю лучше лечите! — кричала Юленька и бегом кружила вокруг моей маршрутки от врачихи — Ему плохо! Он умрёт!

— Не кричи! — задыхаясь выкрикнула Ленка и, устав от беготни за ребёнком, аж села на свой чемодан — О себе лучше подумай, Юля…

«Вот дура…» — подумал я, когда Зомбячка открыла боковую дверь маршрутки и полезла прямо в мой смрадный салон:

— Серафим, здравствуйте, — поздоровалась она со мной второй раз за день — Едем!

— Ещё раз привет, ага. Минутку подожди, пока…

В этот момент я услышал душераздирающий женский вопль и заткнулся. Олеговна со своим «чумаданом» тоже следом сунулась за девчонкой ко мне в салон, но совсем не ожидала увидеть его «внутренностей»:

— Ленка, ты же вроде на Скорой работала, — удивился я реакции врачихи — Должна была привыкнуть к такому! У меня тут беспорядок.

Врачиха ещё и блевать начала – как непрофессионально. Хорошо, что не в моём салоне, а на улице. Вон девчухе всё равно, постыдилась бы!

— Ну у тебя и… — начала Елена Олеговна, еле сдерживая рвотные позывы — И вонища!

— Едем, Серафим, умоляю! — начала бить перебинтованными кулачками Зомбячка о моё сиденье — Она меня в больницу заберёт!

— Никто никуда тебя не заберёт, пока ты здесь, — успокоил я малую — У тебя проездной.

Это был один из моих двух странных принципов в работе: не возить мёртвых, и пассажиров моих не может обидеть в поездке никто, даже Господь Бог:

— Сейчас поедем, Юля… — только сказал я и попытался тронуться с места, как из больницы вместе с дверной коробкой вылетел проклятый псих в доспехах и пулей вылетел из приёмного отделения.

Ленка от неожиданности увиденного пискнула что-то невразумительное и от страха сама запрыгнула ко мне в салон, забившись где-то в углу, а следом за ней уже залетела парочка костюмированных фриков.

Честно, не буду лукавить: я тоже знатно так пересрал от лязга доспехов рыцаря и сам не заметил, как машинально вдавил на газ. Обычно я не против того, чтобы заполнялся салон, не знаю, что на меня нашло. Вот чуть-чуть не успел уехать раньше, чем заскочил Железный Дровосек со своей подружкой.

И вот все мы уже едем прочь из Суровска:

— За сколько доедешь до Химгородка? — спросил меня тевтонец, согнувшись в три погибели — Я заплачу.

— Женя! — вдруг воскликнула Зомбячка — Что ты здесь делаешь?

— Тебя-то я здесь совсем не ожидал встретить… — резко повернулся рыцарь и сшиб ряд кресел — Что с руками?

— Нас с Витей порезали, он в больнице…

— Scheiße! — взревел железномордый и снёс мне ещё один ряд кресел.

Мда. Ремонт становился всё дороже и дороже:

— Ну так за сколько? — ещё раз спросил меня псих в доспехах.

Я не будь дураком ответил ему, по привычке посчитав всех присутствующих в салоне:

— 90 рублей! Сотку ты мне уже платил, так что за полтос довезу. Мне по пути.

— Зато мне не по пути! — жалобно вскрикнула врачиха, косясь на рыцаря — У меня пациенты!

Рыцарь лишь страшно рассмеялся:

— Ну у тебя и ценники, Харон, за Lieben und Tod! («Любовь и Смерть») — гаркнул он мне и бросил окровавленные 50 рублей банкнотой — А тридцатник за кого? За девчонку?

— У неё проездной, — ответил я железномордому — За Ленку, за врачиху.

Псих затрясся от смеха в своих железяках ещё громче:

— Теперь ты точно «Скорая Помощь», Харон!

— Для тебя – Серафим! — огрызнулся я на Железного Дровосека.

Да, тевтонец мне вот сразу как-то не понравился, признаю. А смех этого придурка так вообще меня вымораживал, он раздражал мои барабанные перепонки не хуже серпа по яйцам.

Наглая сволочь он, а не рыцарь!

— Остановите машину, немедленно! — приказным тоном обратилась ко мне врачиха и снова давай ездить мне по ушам про своих «пациентов» — У меня пациенты, вы что не слышите?!

— Не могу, — ответил я и покосился на чувака в доспехах, продолжавшего стоять над моей душой — Мы уже на трассе, тут разворачиваться полчаса «по ПДД».

Рыцарь окинул взглядом врачиху в углу. Белый халат её на дорожных ухабах Суровска уже окрасился местами в красно-бурый от маршруточной пыли, грязи, крови и бог весть чего ещё:

— Если вы точно врач, то вот вам пациентка! — громогласно объявил тевтонец, указывая на свою зайчиху — А сейчас мы все едем в Химгородок, к «дедушке Рихтеру».

Понятия не имею, что это за дед, но на Ленку его имя (или фамилия) произвела какой-то ошеломляющий эффект:

— К Генриху Сигизмундовичу? Я у него училась… — пролепетала она и сама бросилась к зайчихе, развалившейся у окна — Анжела, это ты?

Как же порой тесен этот мир, когда ты едешь под 100 км/ч по трассе с отключенными уличными фонарями в соседний город. Впереди начиналась череда ям: так что ехать приходилось по приборам, по ощущениям и ещё сильнее бояться скачка оборотов двигателя, чтобы не заглохнуть – в области опять решили подэкономить на электричестве в ночное время вместе с моими нервными клетками. Да и как эстетично! Никаких ям не видно, только слушай скрежет металла рвущегося днища, если вовремя не среагируешь! Хорошо, что дураков, кроме меня на этой русской дороге вроде бы не было – и нас трясло и мотало в полумраке в гордом одиночестве по ночной трассе.

— А что с Сущностью, Женя? — завертелась Зомбячка — Я её совсем не узнала!

— Заболела, — коротко ответил рыцарь и осторожно погладил девчушку по голове железной перчаткой — Ей надо в другую больницу.

— Ты опять со мной говоришь, будто я маленькая, Женя! — обиделась Зомбячка — Ей очень плохо, да?

Врачиха быстро осмотрела зайчиху, телефоном подсветила её закатившийся зрачок и шокировано залепетала:

— Это точно. У неё тангенциальное огнестрельное ранение головы. Мозг травмирован. Тут нужен опытный нейрохирург, ситуация…

— Не мороси. Я же сказал, — перебил Ленку рыцарь — Мы едем к дедушке Рихтеру. У вас есть позвонить?

— Да, я сейчас ему наберу. — опомнилась врачиха и сказала Зомбячке — Анжела очень больна, Юля. Она может скоро очень громко закричать, но ты не пугайся…

— Это значит, что сейчас у Анжелы нет головы? — перепугалась не на шутку девчуха.

Я сначала не понял, что она имела в виду, но через пару минут ка-ак понял:

— ААААААААААА!!! — взревела «безголовая» и одним пинком отправила одно из кресел в космический полёт, разбив стеклянный люк маршрутки.

Да я чуть в кювет не съехал от этого крика! Сам чуть не отъехал! Зайчиха зарычала, как недорезанная медведица на весь салон! А ещё как начала яростно раздавала руками и ногами в разные стороны! Зомбячка сразу же юркнула под кресла, рыцарь опешил и получил тут же в металлический жбан (чему лично я был несказанно рад).

А вот Ленке прилетело от «пациентки» в живот так, что она отлетела прямо на пассажирское кресло, рядом с водительским:

— Елена Олеговна, вы поаккуратней… — промямлил я, когда она лицом уткнулась мне прямо в «гульфик», но врачиха, круто развернувшись лишь скомандовала:

— У НЕЁ АГОНИЯ, ДЕРЖИ ЕЁ! — и бросилась на зайчиху в атаку с каким-то шприцем.

«Блять, снова чуть не заглох…» — подумал я тогда — «И не перевозбудился.»

Лишь силой воли мне сконцентрироваться на дороге, а не на махаче внутри маршрутки: ближе к середине пути до Химгородка начинались такие ямы, что их можно было смело называть оврагами. Нужно было поймать максимальный водительский дзен, только чтобы моя полурабочая машина сама не подохла посреди умирающих русских деревень, даже если бы она сегодня была в состоянии «только с конвейера».

В салоне же происходила битва безголового Челубея с тевтонским Пересветом:

— Я ЕЁ НЕ УДЕРЖУ!!! — кричал железномордый, пытаясь перекричать истошно вопящую — SEI LEISER, MEINE TEUTONIA! (Спокойнее, моя Тевтония!)

«Слабак!» — пронеслось у меня в голове, и я даже слегка улыбнулся, проникнувшись каким-то странным уважением к безголовой зайчихе. Да, в мире несправедливости и темноты я всегда хочу видеть «белые пятна». Таких сильных «Дюймовочек» я раньше не встречал, её «Крот» в доспехах сейчас явно огребал по полной, судя по громким звукам ударов битой по железному ведру.

И чего только не сделаешь ради любви?

— ТАК!!! — выпалила Ленка и видимо что-то хитро ввела своей пациентке, потому что после орать зайчиха точно перестала — НЕ УЙДËШЬ!!!

После битвы за жизнь совершенно неблагодарной пациентки стало значительно спокойнее. По ощущениям моего внутреннего компаса мы точно были где-то около Калистратова:

— Середина пути до Химгородка! — торжественно объявил я и глянул в зеркало заднего вида, посмотреть, как там дела в салоне.

Лучше бы не глядел, ей-богу!

Безголовая зайчиха трупом развалилась посередине среди внутренностей «Газели» и теперь лишь мелко подрагивала. Зомбячка забилась где-то в самом конце маршрутки среди немногих уцелевших кресел, аки грязный котёнок посреди труб подтопленного подвала: грязнейшая, напуганная, но вроде бы невредимая. Ленка вся растрёпанная с расквашенным лицом сидела и прижимала вату к носу, доспехи же рыцаря были испещрены вмятинами, как после удара молотком или кувалдой:

— Вы сказали, что позвоните… — еле отдышавшись, бросил Железный Дровосек Железной Докторше.

— Да… — еле слышно прогундосила врачиха — Сейчас наберу.

Осторожно Зомбячка просочилась меж поломанными креслами и взрослыми и тихонько подошла ко мне:

— Серафим, можно… — взмолилась Юленька, глядя на меня своими бирюзовыми заплаканными глазищами — Можно я у вас тут посижу?

— А ты не будешь реветь до конца поездки? — спросил я Зомбячку.

— Не буду… — шмыгая носом, еле слышно произнесла Юля.

— Тогда забирайся, что как не родная?! — улыбнулся я вусмерть перепуганной девчухе — Чур только не бояться!

— Хорошо…

И шёпотом после я спросил Зомбячку:

— Кто тебе этот мужик в доспехах?

— Это мой брат, Женя.

Вот этого ответа я никак не ожидал от неё услышать.

— Нужно поторопиться, водила! — крикнул мне рыцарь — У нас мало времени!

Неудивительно, что Зомбячка такая бедовая с такими-то родственниками!

После ошеломляющего известия я втопил по трассе, как мог, а Юленька внимательно пыталась рассмотреть, что впереди. Прямо за моей спиной происходил жаркий телефонный разговор, но из-за ветра, пробивавшегося через разбитые стекла маршрутки, я почти не слышал, о чем толкует врачиха по телефону. Лишь только по обеспокоенному и униженному виду врачихи через стекло заднего вида, я догадывался, что разговор с дедом заячьей фурии у неё явно не клеится.

Тевтонец, не выдержав телефонной экзекуции над эскулапшей, выхватил телефон из рук Ленки:

— Herr von Richter (Господин фон Рихтер), — прогремел рыцарь на немецком — Sie treffen uns sofort, oder der Tod Ihrer Enkelin geht auf Ihr Gewissen! Haben Sie das kapiert, Sie alter Bock?! (Вы встретитесь с нами прямо сейчас — или смерть вашей внучки ляжет на твою совесть! Дошло, старый козёл?!)

Не понял, что он там сказал, но звучало угрожающе.

После короткого ответа железномордый положил трубку:

— ДЕД БУДЕТ! — радостно закричал мне брат Зомбячки — ЖМИ, ВОДИЛА! ПРИ ВСЁМ ПАРАДЕ НАС ВСТРЕТИТ! ОН МЕНЯ НЕНАВИДИТ!!!

«Да я понимаю этого вашего деда, как никто другой!» — подумал я, но прокричал в ответ:

— РАД, ЧТО ВЫ ТАК ДРУГ ДРУГА НЕНАВИДИТЕ!

После Калистратова дорога пришла в относительную норму и сейчас уже напоминала что-то похожее на шоссе, а не на разминированное минное поле. Рыцарь избавился от адских завываний ветра, заткнув разбитые окна маршрутки сломанными сидениями. Экстравагантно, конечно, но действенно. Ехать оставалось каких-то полчаса – и мы были бы в Химгородке.

Это было бы чудесным завершением всей моей истории, если бы не одно, а целых два «НО»:

— Есть у кого-нибудь «Первая отрицательная»? — громко спросила вдруг обеспокоенная Ленка для всех, не отлипающая уже от зайчихи.

— У меня, допустим, — ответил я — А что?

— Кровяное давление сильно упало, требуется срочное переливание крови. — так прилетело мне первое «НО» от врачихи.

Несвоевременно, но ожидаемо. Бывало, в моей жизни и такое – не просто же так я говорил, что не вожу мёртвых:

— Надеюсь у тебя в твоём «чумадане» стерильные инструменты, Ленка — сказал я и протянул в салон правую руку для докторши.

Ленка сработала моментально: Олежа с похоронного «ПАЗика» мог бы гордиться своей дочуркой. Теперь Зайчиха пила с меня не только деньги, но и кровь.

Второе «НО» случилось сразу следом за первым, чтобы точно произвести нокаут: только после Калистратова я до меня дошло, что за нами увязалась погоня, при том из нескольких машин.

И как я раньше их не заметил! Да и что бы я сделал, более короткой дороги до Химгородка, кроме как по трассе М-69 я не знал.

— Эй! — крикнул я рыцарю, думая, что это мне всё кажется, и уж он-то должен развеять мою начавшуюся паранойю — Это не за вами кортеж?!

— Не за мной, — подошёл рыцарь ко мне и показал на свою подружку без сознания в луже собственной кровищи — За ней. Это «Королевские».

Иногда язык мой – враг мой. Ну, как иногда – почти всегда:

— Интересно за что? — как-то само из меня выскочило.

Брат Зомбячки повёл себя как-то странно. Сначала он спросил свою сестру:

— Юль, а Юль? А куда ты дела свою шапку? — спросил железномордый — Вроде ты с ней никогда не расстаёшься, прямо как Ленин с валенками.

— Ой! — схватилась за голову Зомбячка — Она же была!

— Поноси пока мою! — рассмеялся рыцарь и быстро водрузил на голову девчонки свой шлем.

На весь салон завоняло жжёными волосами. Брат Зомбячки без ведра на башке выглядел как форменная нежить. Думал, что врачиха опять завопит, но она увлеклась спасением жизни Зайчихи.

Вот теперь-то я увидел, что они родственники!

— Он тяжёлый, Женя! — тут же заканючила малая — И я в нём ничего не вижу!

— Я помогу! — и я понял, что тевтонец, просунув руки под шлем, прикрыл сестре уши.

— Ну, Женя! — тоже засмеялась Зомбячка, будто ничего страшного не происходит — А сейчас я ничего не слышу!

Точно родственники, говорю же!

— Отлично, — ответил её брат неожиданно тихо сказал для меня прямо на ухо — Сущность убила сына самого Короля.

— Иди ты… — охнул я и сморозил очередную тупость — А доспехи-то у тебя откуда?

— Водила, не муди! — не выдержал рыцарь — Сперва оторвись от преследования!

— Не смогу, — ответил я — Но пободаемся!

Я же говорил, что моих пассажиров в рейсе не может обидеть никто, даже Господь Бог? И уж тем более какая-то кучка гопничьего отребья!

Брат Зомбячки поглядел на свою сестру и её перебинтованные руки, а после тяжело вздохнул:

— Эх, кажется, я понял, почему ты не хотел везти нас с Сущностью, — вдруг произнёс он — Anscheinend fahren Engel den öffentlichen Verkehr… (Похоже, Ангелы водят общественный транспорт…)

Я вот лично ничего не понял, но гад быстро одним движением надел свой шлем обратно и громогласно гаркнул:

— Я этого никогда не забуду, водила! Всё возмещу!

— О чём вы говорили? — спросила меня Юленька.

— О том, что твоя шапка, наверное, где-то в салоне, не дрейфь. И пристегнись уже!

— Но вы же, Серафим, сами не пристёгнуты!

— Я опытный водитель, Юля.

Юленька только успела пристегнуться, как мне в левую бочину влетел ржавый королевский «Жигуль». Королевские всегда были отморозками, их главаря я никогда не видел, а про стоимость ремонта я и думать уже забыл. Наверное, это всё из-за потери крови – Зайчиха сосала с меня её как не в себя, хватаясь за жизнь.

— На абордаж! — выкрикнул я, как сумасшедший, и бортанул белую «копейку» так, что она влетела в столб.

Ну, а что? Я сам не ожидал, что у меня это получится, как в кино.

Масса у автомобиля есть – ума не надо!

Зомбячка сразу же ошарашенно вытаращилась на меня:

— Серафим…

— Ничего, они в порядке, — соврал я девчонке — Вон видишь, ничего плохого не произошло!

Врать ребёнку – это вообще такая мерзость, особенно когда он видит, что машина тут же загорелась, как китайская гирлянда. А потом взорвалась, да… Позорище просто.

— Они все были плохими, Жужа, — сказал её братец и открыл боковую дверь — Тебе через стекло не видно.

Вот у этого психа долбанутого врать получалось гораздо убедительнее!

В правый бок влетела уже со всей серьёзностью малиновая «девятка», и я тоже пошёл на неё тараном. Юленька взвизгнула, когда дверь с её стороны нехило так выгнуло, а мою маршрутку после столкновения начало мотать из стороны в сторону, будто я принял на грудь бутыль водки в одно рыло. «Девятос» было ещё хотел пободаться, но рыцарь начал швыряться в него вырванными из пола маршрутки креслами, от чего у чудовища Авто-ВАЗа сразу поутих пыл к «дорожным войнам».

— Веди ровнее, водила! — крикнул мне тевтонец, чуть не выпав через боковую дверь «Газели» — Я попасть в лобовое стекло не могу!

— Да я думал, как в фильмах будет! — заорал я ответ.

Ну реально так думал! В дорожных войнах у меня прежде не было опыта, и совершенно насрать, что я водитель маршрутки.

Железномордый вон тоже, видать, спортивного разряда не имел по метанию кресел в проезжающие авто, так что попал в лобовуху «девятки» только с пятой или шестой попытки:

— ДА ЧЁ ОНИ У ТЕБЯ ВСЕ ТАКИЕ ТЯЖЁЛЫЕ И НЕУДОБНЫЕ, А?! — взревел брат Зомбячки, швырнув очередное кресло со всей злости, и всё же попал не только в лобовое стекло, но и в голову водителю.

— Эй! Осторожнее, катетер! — буркнула Елена Олеговна и схватила меня за руку, когда я хотел взяться за руль двумя руками — Долго осталось до Химгородка?

— Мы уже почти приехали, я чую запах!

Я не врал: у Химгородка был свой неповторимый аромат жесточайшей химозы и гари. Страшнейшая вонь от химического комбината начала перебивать всю вонь в салоне маршрутки. Каждый вдох ощущался не иначе, как затяжкой сигареты. Да там люди, либо с пороком сердца рождаются, либо подыхают от рака после 30!

«Лэнд Крузер» всё время держался слегка позади моей машины, чем сильно меня нервировал. Японский внедорожник массой был сопоставим с моим автомобилем, но движок там ставился самураями много мощнее, так что столкнуть меня с дороги «японцу» не составляло никакого труда. На экспедиционном багажнике Тойоты вдобавок был закреплен красный мотоцикл Ducati Monster – да я только в детстве такие видел на вкладышах от жвачки! Мы подъезжали к холму, съехав с которого началась бы дорожная развязка на город, но меня не покидало чувство, что именно на нём владелец внедорожника хочет снести нас в один из оврагов с холма.

Как я и ожидал, хитрая сволочь выждала момент, и как только мы начали въезжать в горку легонько боднула маршрутку. Так, для проверки. От удара я чуть не вылетел через лобовое стекло, погнул своё «пенсне» и еле выровнял автомобиль: в сравнении с японцем и его усиленным бампером моё ведро было сделано из нижегородского пластилина. Врачиха сильно ударилась головой о моё водительское кресло и рухнула прямо на свою пациентку без сознания, брат же Зомбячки швырял остатки сломанных кресел через боковую дверь «Газели» во внедорожник, правда без особого толку:

— Серафим, — вдруг серьёзно спросила меня девчуха — Мы что, сейчас умрём?

И вот только после этого я пристегнулся:

— Умирать – так с песней! — и врубил радио.

По радио громка заиграла долбанутая песня:

♪ Ay, ay, ay ♪

♪ I'm your little butterfly ♪

— Что-то музыка для смерти у тебя совсем дерьмо, Харон! — недовольно заявил мне рыцарь и с кулака вправил одну из свежих вмятин обратно — Как и твоя машина!

— Я ещё раз повторяю, Железяка – для тебя я Серафим! — огрызнулся я в ответ — Ничего лучше у меня для тебя нет!

Брат Зомбячки одним движением кулака сломал мою магнитолу:

— У меня есть другая песня…

А ещё снова снял свой шлем и со всей дури швырнул его в Тойоту через задние двери маршрутки, оставив на лобовом стекле внедорожника паутину из трещин.

Железный Дровосек кидался вёдрами несравнимо лучше, чем креслами!

Затем рыцарь приблизился к Ленке и её пациентке, что бесчувственно лежали штабелями друг на друге.

— Auf ewig dein. (Навеки твой.) — сказал тевтонец и вытащил зайчиху из-под врачихи.

Наверное, мне всё же следовало бы знать немецкий, но я как-то догадался, что он вроде как прощается со своей подружкой, раз целует её в лоб, а затем в губы.

— Du… — вдруг открыла глаза его подружка.

— Du-du… — передразнил её тевтонец.

— Ziege… — пролепетала Зайчиха и закатила глаза.

А потом псих запел какую-то херню на немецком, открыв настежь боковую дверь!

♪ Ich reiß mich los, muss mich befrei'n ♪

♪ Denn unser Schicksal… ♪

(♪ Мне нужно это пережить, сбросить тяжкий груз с сердца, ♪

♪ Ведь наша судьба… ♪)

Владелец «Ленд Крузера» тоже решил не мелочился на вершине холма, откуда можно было разглядеть весь Химгородок. Я видел, как он собирается пойти на манёвр и покончить с нами прямо здесь и сейчас будучи в ярости, что встрял на кругленькую сумму с заменой лобового стекла на своей иномарине.

— HOLTS UNS EIN!!! (НАСТИГАЕТ НАС!!!) — взревел тевтонец и через боковую прыгнул на капот идущей справа на таран Тойоты, уцепившись за её багажник на крыше левой рукой и разбив стекло внедорожника правой.

Ногой же он закрыл боковую дверь «Газели» и даже ей не хлопнул.

Вот последнего самоубийственного манёвра от рыцаря я точно не ожидал!

— ЖЕНЯ!!! — услышал я пронзительный визг Зомбячки — ЖЕНЯ!!!

— НЕ РЕВЕТЬ ДО КОНЦА ПОЕЗДКИ, КТО-ТО МНЕ ОБЕЩАЛ!!! — повёл себя я, как конченая скотина — ТРИ МИНУТЫ ДО ОСТАНОВКИ!!!

Вниз с холма мой драндулет летел, давно уткнувшись стрелкой спидометра в свой потолок. «Три минуты до больницы» пролетели как моя жизнь перед смертью – одним махом. Я еле вписался в поворот направо на транспортной развязке на умопомрачительной скорости и оставил на отбойнике бампер вместе с краской. Не помню уже совсем, как долетел в городе до химгородецкой областной больницы, но помню, что снёс каменную статую какому-то деду, когда попёр напрямик по больничному парку к зданию главного медицинского корпуса… И понял, что это был за дед, только когда остановился.

Генрих Сигизмундович несмотря на возраст довольно сильно походил на свой памятник, который я развандалил прямо на его глазах. Он напоминал мне нацистского генерала из учебника по истории, с которым было противостояние у нашего Жукова.

Гудериан, вроде так его звали. Я запомнил эту рожу, потому что Гитлер был весь изрисован до состояния негра, и мне пришлось уже изрисовывать этого нациста в 11 классе.

Ну не люблю я нацистов, ну что поделать!

Дед Зайчихи в белом халате окружении таких же людей в белом сделал быстрый жест рукой, и бригада медиков с носилками быстро забежала ко мне в салон и выволокла из машины врачиху и зайчиху, даже не поздоровавшись со мной.

Не просто же так я сравнил этого Рихтера с нацистским генералом. Натренировал своих как собак! Дед быстро прощупал пульс, взглянул на зрачок своей внучки и сухо, но отчётливо сказал 3 слова с тяжелым акцентом, когда я вылез из машины и выдернул из руки катетер:

— «Моск жив, операцья». — быстро развернулся и ушёл в здание вместе со своими людьми.

— Эй, может девчонку ещё подлечите! — крикнул я вслед, но ответа не последовало.

Вот и вся благодарность. Даже слушать не захотел, не то, что помочь девчухе, может у неё там шок! Да твоя гарпия из меня 2 литра крови высосала, да я сам еле стою, старый ты козёл! Всё же тевтонец был прав: этого «деда Мазая» легко было возненавидеть. Когда я, пошатываясь от слабости, полез обратно в автомобиль, то увидел, что у Зомбячки через бинты снова начала проступать кровь, но она почему-то совсем не ревёт:

— Швы разошлись… — как-то глупо объявила она мне, мол, «ну и дела».

Я тут же нелепо забегал по салону в поисках запнутого саквояжа Ленки или своей аптечки, но поскользнувшись сам ударился башкой и упёрся рукой в кровавую тряпку. Определить в ней сходу шапку Юльки никто бы не смог, но я точно понял по ушам, что это её шапка:

— А я шапку твою нашёл… — в той же глупой манере ответил я девчонке, раскорячившись на полу и увидал медицинский саквояж врачихи с бинтами и прочей медицинской херней.

Юля вылезла с пассажирского и подошла ко мне, осторожно тронув за плечо:

— Серафим, можно… — спросила меня Зомбячка, от чего я выпал ещё больше в осадок — Теперь плакать?

— Тебе очень больно, Юля? — обернулся я и меня чуть не хватил удар.

Девчуха стояла передо мной, как будто призрак приведения:

— Нет, мне совсем не больно. Совсем-совсем не больно, просто…

И разрыдалась, уткнувшись прямо в меня.

Да уж… Слишком много событий за вечер для девчонки. Да и для меня, давно привыкшему к постоянным дракам в салоне всяких бичей, бабок и алкашей и прочему суровскому трэшу, всё пережитое казалось сном при температуре в 40.

— Мне не больно, Серафим! — всё повторяла девчуха, дрожа в слезах — Мне… Не… Больно!

Если смех тевтонца для меня был, как серпом по яйцам, то слёзы Зомбячки действовали, как полное оскопление.

Да точно родственники, говорю же вам!

— Дай хоть руки тебе перевяжу, Юль, — сдерживая позывы самому разрыдаться, начал я перевязывать детские ручонки поверх старых бинтов новыми — Раз тебе не больно…

Юленька, тихонько подвывая, стерпела перевязку.

Ну и характер у девчонки!

— Вот, теперь ты больше похожа на мумию, а не просто на ожившую мертвячку, а шапку твою можно отстирать — нёс я какой-то бред, заговаривая девчонке зубы — Станешь лучше прежней!

— Правда? — уставились на меня два бирюзовых озера — А Женя?

А тут я уже не знал, что и сказать дурёхе, почти поверившей мне, кроме «Бля»:

— А что Женя? — тяжко сошёл с красного мотоцикла рыцарь в переломанных доспехах с каким-то пакетом — Я живой и тоже хочу стать «лучше прежней».

Да как он вообще на мотоцикле подобрался незаметно, демон! Ещё и подслушивал!

— Тебя что, телепортировали? — удивился я — Я вообще не услышал звука движка!

— Так он же электрический, Харон, там особо нечем шуметь.

— Женя! — обрадовалась заплаканная Зомбячка — Ты живой!

— Нас с Сущностью сложно убить, Жужа, — усмехнулся тевтонец — Не реви так. Я просто забрал причитающееся.

— Ты это про что? — не понял я — Про мотоцикл?

— Мотоцикл вообще-то Сущности, — сверкнула зелёными глазами форменная нежить — Король давно положил на него глаз.

— Так, а кто, — задала вопрос Юленька — Кто этот «Король»?

— Король? — задумался рыцарь — Да есть тут один плохой человек такой. Слушай, Юль, ты можешь дать мне свою шапку? А то мне всю голову надуло, пока я ехал сюда без шлема.

— Но она совсем грязная…

— Ничего, мне подойдёт! — схватил шапку из рук девчонки её брат и напялил на себя, став еще более инфернальным.

«Сущий дьявол в этой шапке,» — подумал я про тевтонца — «Да ещё и говнистый…»

— Ах да, чуть не забыл! Королевский подарок от самого Короля! — сказал Евгений и протянул мне белый целлофановый кулёк — За причиненные неудобства. Я помню, Харон, что ты не принимаешь золотом, но и это не рубли.

Я поначалу думал отказаться, но грязный пакет был доверху заполнен долларами. На эти деньги можно было не только отремонтировать «Газель» – но и вполне новую маршрутку купить в максимальной комплектации прямо с конвейера.

— Спасибо тебе за всё, Серафим, — посадил на мотоцикл девчонку рыцарь инфернального ордена — А мы кататься!

И уехал с Зомбячкой на байке в неизвестном направлении.

Оставшись с мешком денег наедине, я закурил и перебирал извилинами в башке всех знакомых автомехаников в Химгородке, что готовы были принять меня и мой драндулет посреди ночи. Спустя 15 минут и три сигареты я каким-то чудом вспомнил, что за доллары из автомехаников здесь работает только Рамис, знакомый Салеха с 405 маршрутки. Он, кстати, и золотом мог за ремонт взять.

Я достал свой мобильник и начал сразу набирать Салеху:

— Кто это? — после пары сброшенных звонков спросонья ответил грубый и до боли знакомый голос.

— Здравствуй, Роман…

— Как же давно я этого не слышал, Симыч! — Роман очень радовался, когда я так с ним здороваюсь — Как дела? Как здоровье? Купил уже «буханку»?

— Нет, не купил.

— А ты купи, как у меня! «Газель» твою делают в Нижнем Новгороде, а там у них губернатор Борух Нейман. Он был плохой и воровал, а ещё…

Я знал, что если Салех начинает свою песню про Боруха, то его хрен заткнёшь:

— Слушай, Роман, — перебил я его — Можешь отбуксировать мою маршрутку до Рамиса? Я тут в ДТП попал у вашей больницы…

— Ща подъеду, ни слова больше! — ответил Салех и бросил трубку.

Я точно знал, что Роман обязательно приедет на своём «буханоиде» в самое ближайшее время. Салех же сибиряк, а сибиряки меня ещё никогда не подводили, как суровские. Оставалось лишь набраться терпения чтобы выслушать от него лекцию о том, почему же «группа Пятница – говно», и вот только после отыгрыша обязательной программы от Романа мы сможем дотащить мою маршрутку до автосервиса Рамиса.

Так что, привалившись у своей «Газели», я обнял грязноватый пакет с деньгами руками и принялся ждать приезда 405 маршрутки, но теперь уже в качестве пассажира.

Вот «Буханку» точно не буду по советам Салеха покупать!

Пусть не надеется!

Сесть в маршрутку

68. Дикие назгулы пугают Игорей

2026-06-23T17:29:47.024Z

«Гладиатор» сегодня практически пустовал: несмотря на то, что летние каникулы для школопедов были в самом разгаре, юные и во всех смыслах «геймеры» совершенно не спешили доламывать кнопки на клавиатурах компьютерного клуба, располагавшегося в подвале школы №2:

— Вон, Игорёк, ещё одного предателя высек! — крикнул Пыса, когда притащил в «Гладиатор» за шкирдан очередного школьника, уткнувшегося в смартфон — Играть будешь?

— Да не буду я играть в это старое говно! — заверещал избитый подросток в смердящей кожахе, когда увидел на экране «Доку 2» — Не хочу! Это полная хуйня!

— Ты чё, ты ща серьёзно?! — шокированный сказанным гопник передумал пробивать кабину жирнобокому и достал из кармана выдвижной нож — Я ведь тебя и порезать могу за такое, как свинёнка! Последний раз спрашиваю: играть будешь?

— НЕ БУДУ!!! — разверещалась малолетняя свинья ещё громче и закрылась своей огромной китайской лопатой, как щитом — Я РЕЙПЕР!!!

— Пыса, блять… — прохрипел старший админ Игорь, как всегда, с дикого бодунища — Отпусти эту визжащую свинью, у меня от неё башка болит с перепоя, мне нужен покой…

Гопник и сам понимал, что угрозы и физическая расправа тщетны: дешёвые смартфоны с доступными даже нищему школьнику «мобильными интернетами» и однокнопочные дрочильни с каждым месяцем обретали новых адептов видеоигровой религии в Суровске – подростки всё больше предпочитали тапать по экрану одной рукой. Никому уже из бывших постоянных посетителей «Гладиатора» не было хоть сколько-нибудь интересно пускать кишки зомби 8 часов подряд в «Доке 2», когда можно было нормально поиграть на собственной китайской дребедени в «Роблокс» и нюхать, к примеру, обувной клей, а не вдыхать подвальный смрад ненавистной школы вместе с периодически подтекающими канализационными трубами.

— Ладно, похуй – живи пока, — великодушно произнёс Пыса и, отпустив поросёнка, сломал об колено телефон школотрона — Да не пырься ты в смартфон, когда с тобой разговаривают, ёпте!

— А-А-А!!! — завыл жирный школьник и в слезах начал, скрючившись, подбирать обломки своего телефона — Да у меня батя – алкаш, он тебя за телефон отпиздит и обоссыт!

— А вот это ты зря, хрюн... — с могильным холодком в голосе ответил Пыса и пинком, как футбольный мяч, отправил «рейпера» в свободный полет из компьютерного клуба, крикнув ему вдогонку — Кстати, пошёл нахуй! Куртку свою, бля, простирни!

Гопник проворчал ещё что-то про «ебучие смартфоны» и ушёл в свою випку пытаться сыграть во что-нибудь такое, отчего ему бы не так сильно хотелось отпиздить всех и вся после катки. Младший администратор компьютерного клуба так переживал за нынешнюю незавидную судьбу «Гладиатора», которого он считал своим первым и практически единственным домом.

А вот старший предпочитал не бороться с проблемами, а просто скрывать всё своё говно под газеткой и просто пил как не в себя. В «Гладиаторе» Игорь находился последние две недели только для того, чтобы напиваться до беспамятства – и отсутствие лишних глаз гарантировало, что сегодня он точно дойдёт до своего личного рекорда запоя и допьётся до отказа ног.

И всё из-за того, что Лилька его увлекалась сраным фэнтэзи! Средиземьем каким-то идиотским и хоббитами с эльфами! Все уши прожужжала про какой-то фест, на который старший админ «Гладиатора» не хотел идти даже под страхом смерти. Игорь до одури ненавидел Властелин Колец, хотя всего раз когда-то согласился со своей бабой посмотреть в белой горячке первый фильм, всерьёз думая, что он про баскетбол – и поначалу это было какое-то скучное дерьмо про каких-то лилипутов. Но как только фильм дошёл до назгулов, то в мозгу Игоря что-то перещёлкнуло, и он вылетел из дома Лилии прямо через окно третьего этажа с диким бабьим визгом. Эти дьявольские ходячие занавески пробудили в горячечном мозге админа «Гладиатора» такой неподдельный глубинный ужас, что нынешнему Игорьку только хотелось вернуться в его такой приятный и родной запой, и больше никогда оттуда из него не выходить хотя бы до тех пор, пока его Лилька где-то тусуется на фестивале обдристанных орков и обоссаных эльфов!

— Блять… — вздохнул Игорь, тщетно пытаясь найти в горе пластиковых бутылок с дешёвым пивасом хотя бы одну не выпитую — Неужели это конец?

— Да не ссы, Игорямба – прорвёмся! — пропыхтел Пыса в ответ, тщетно пытаясь запустить любую катку в любой игре — Да что за пиздец сегодня с интернетом творится, ёбаный в рот?!!

— Ну, наверное, интернет закрыли… — начал старший админ для младшего.

— КТО??! — внезапно рассвирепел гопник — НАХУЯ??!

— Да по всей России прикрыли, — вздрогнул Игорь и продолжил — Вот и за Суровск принялись ещё с мая.

— А МАЛОЛЕТКИ КАК В СВОЮ КВАДРАТНУЮ ХУЙНЮ ИГРАЮТ НА ТЕЛЕФОНАХ?!

— А им после бунта школьников в Москве разрешили играть в «Роблокс». Власти боятся революций.

— А ТО, ЧТО Я КАБИНУ ИМ РАЗНЕСУ, ОНИ НЕ БОЯТСЯ? — взревел Пыса и пробил с кулака монитор насквозь.

— Пыса, да ты и сам школьник, если на то пошло! Тебе самому 16! Ну нахера ты орешь так, будто это я тебе не даю играть?! — поднял уже голос админ «Гладиатора» на младшего — У меня и так башка болит, а ты тут разорался… И вообще: как ты сам-то этого не заметил?

— Да я так-то… — замялся Пыса, будто его уличили в чём-то неподобающем — В «сингловые» игры всё играл в последнее время. В третий «Фаллоут», потом в четвертый…

— Так они же говно! — ахнул Игорь от омерзения, ведь он уважал только 2D-части, пока алкоголизм не поставил жирную точку в его видеоигровой истории.

— Похуй. И чё теперь делать?

— Опохмелиться, как минимум, — подытожил старший админ «Гладиатора», держась за больную голову — Ну и затерпеть. В старые игры по локалке школьники уже давно не хотят играть, а новые для локалок не делают.

— Терпят только трусы, а не Гладиаторы, Игорёк, — ответил Пыса и подкинул бутылку с лимонной настойкой своей тётки старшему админу клуба — А опохмелиться – это святое.

Игорь тут же жадно прильнул к бутылке, как неоперившийся птенец к клюву матери. Вкус у настойки тётки гопника был совсем не такой. Он был гораздо страннее обычного, но являлся всё таким же термоядерно-лимонным. Так что без вопросов старший админ «Гладиатора» вылакал всё содержимое бутылки одним махом, чтобы потушить свои горящие трубы.

— Ну так чё? — спросил Пыса и подошёл к Игорю — Полегчало? Говори, кому там въебать в Суровске, чтобы у нас интернет в клубе заработал.

Игорь почувствовал вибрации в своих штанах. Старший админ «Гладиатора» достал телефон и мутным взором глянул на экран своей «моторолы». Звонила его женщина:

— Давай после звонка, — сказал гопнику Игорь и, смачно срыгнув, ответил на телефонный звонок — Алло, Лиля, привет.

— Привет, мой Игорёночек! Как дела у тебя? Всё работаешь? — как-то странно начала телефонный разговор Лилия.

Игорь сразу же почуял какой-то подвох, но так как он всегда так шизил, то постоянно кого-то в чём-то подозревал:

— Да вот в клубе сижу без выходных… — ответил Игорь и ощутил, что лимонная настойка тётки Пысы как-то сильнее обычного дала в голову, да ещё и прибавила в алкогольных оборотах.

Старший админ обмяк, его язык тут же начал заплетаться, а в голове появился шум морского прибоя:

— А как насчёт того, чтобы дать себе выходной, — предложила Лиля — Завтра, например? Серёжа же может справиться в одиночку.

— Кто? — спросил уже набравшийся Игорь, будто не знает, о ком речь, но гопник стоял рядом и внимательно слушал телефонный разговор — Пыса?

— Ну да. У нас на фестивале людей не хватает для финала… Игорь, ты что пьяный?

Игорь почувствовал, что от двухнедельной пьянки у него после настойки не только отказали ноги, но и язык стал таким же ватным, и потому начал бешено вращать глазами:

— А? — наконец выдал он из себя звук недоумения.

Гопник выхватил из рук полукоматозного тела телефон и ответил вместо него:

— Не, Лилька, Игорь совсем не пьяный, — сказал Пыса — Он это… Устал, ночью клиентов было много…

— О-И-А… — попытался сказать Игорь, но вместо этого сделал гримасу Бориса Ельцина, потянулся за трубкой и с грохотом рухнул под стол.

— Ты что-то хотела? — продолжил гопник.

— Да вот чтобы завтра мы с Игорем были на фестивале по Властелину Колец. Серёжа, ты же сможешь завтра без него?

— Ме… — мычал Игорь под столом и трясся — Не…

— Завтра? Могу. — ответил Пыса, глядя как на штанах старшего админа расширяется мокрое пятно — У нас завтра санитарный день. Уборка. А что за фестиваль?

— Это такой фестиваль по Средиземью, где все одеваются в костюмы персонажей из мира «Властелина колец». Вот только еще одна проблема: я сейчас не в городе, а на фестивале… Ты знаешь, где пионерлагерь около Суходрищева?

— Знаю, — сказал Пыса.

— Можешь объяснить Игорю, где он находится? — спросила Лилия.

Игорь весь бледный валялся на обоссанном полу и мог только одними зрачками показывать свой яростный протест против поганого фильма. Мысль о том, что фильмов было несколько, а вначале были какие-то книги про мир Средиземья, сейчас вообще его могла привести в кому:

— Без проблем. Завтра будет, как штык. — ответил гопник — Только у нас не одна проблема, а две.

— Только не говори, что Игорь снова в запое… — вздохнула в трубку Лилия

— Нет, Лилька, — сказал Пыса — Игорь совершенно не умеет играть в баскет, он белее снега...

— Ох, Серёжа, ты такой шутник! Найдём мы ему костюм. — засмеялась Лилия — Баскетболистом Игорь не будет. Ты, если хочешь, тоже можешь приехать к нам. Грядёт главная битва за Кольцо…

— Не люблю баскетбол. — ответил Пыса — Всё, пока.

И бросил трубку. Игорь боролся с одновременно охватившим его ужасом перед предстоящим Средиземьем и собственным отравленным бормотухой сознанием, шевелиться он уже не мог. Пыса усадил старшего админа обратно за его кресло:

— Как я уже сегодня говорил: терпят только трусы, а не Гладиаторы, — сказал гопник Игорю — Вот и ты потерпишь, Игорян, на фестивале. Ради любви или ещё какой хуйни, но вот я лично не намерен больше выслушивать твой бабий визг каждый раз, как ты упьёшься до поросячьих соплей по поводу каких-то занавесок из сраного фильма, когда у меня интернет не работает! Это недостойное поведение!

— Ы-ы, — силился назвать Пысу предателем Игорь — Ы-у.

— С интернетом я вопрос решу и без тебя. Вот то, что ты жалкий трусливый обрыган и несчастный запойный алкаш – это ты должен решить завтра сам. — сжал до хруста костей кулак Пыса — Встреться со своим страхом – или твой страх сожрёт тебя так же, как ты выжрал убойную дозу «антипохмелина» моей тётки. В этот раз убежать в запой не получится, Игоряха, не обижайся за то, что сейчас будет…

И сказав напутственные слова, гопник одним ударом кулака вырубил админа «Гладиатора». Игорь сразу же провалился во тьму, а после уже вовсю бороздил просторы Средиземья чтобы на фестивале быть во всеоружии. Для начала в бессознательном состоянии. Вокруг него летали дьявольские занавески и драконы, пукали хоббиты и рыгали гномы. Для админа «Гладиатора» весь этот бред сумасшедшего ощущался одним сплошным кошмаром, где он в облике крестьянина из XVIII века с белой бородой, колпаке и каком-то нелепом халате вёл матерящуюся мелюзгу на какую-то гору, потом летал на огромных летающих индюках. И, разумеется, бегал от занавесок и драконов! Всё это время админ «Гладиатора» ощущал себя в этом позорном бреду то воспитателем в детском саду для умственно-отсталых, то аниматором на цветастом шоу для самых маленьких…

Пока Игорь вдруг не очухался где-то на травке мордой в земле.

Сесть в маршрутку

67. Есть две темки...

2026-06-09T23:15:09.571Z

— Делягин! Ты когда заплатишь за аренду?! — выла на пять этажей в подвале одного из домов по улице Звёздной женщина, напоминающая своим видом разжиревшую крысу с багровой от негодования рожей.

— Кризис в стране, Марина Сергеевна, кризис, — пытался парировать безумные крики арендатор в грязной майке — Денег ни у кого сейчас нет, и…

— Артём, ты мне этим уже полгода по ушам ездишь! Завтра же выметаешься! — Марина Сергеевна была явно не в восторге, что арендатор ей по полгода не платит, только кормит пожилую женщину обещаниями — Будешь теперь разбираться с моим племянником, завтра он придёт за деньгами, приберись хотя бы! Развёл здесь бомжатник, придурок!

Арендодательница со всей злости хлопнула дверью и ушла, оставив владельца антикафе-лофта «У Тёмыча» с ещё большим количеством упавшей штукатурки со стен, чем прежде.

Теперь это точно был «полный лофт», как и его арендатор:

— И чего вот орёт? — буркнул Артём, оглядывая теперь уже голые кирпичные стены своего подвального антикафе, когда убедился, что Марина Сергеевна точно ушла — Ну, хоть сэкономил на снятии штукатурки со стен. До пятницы биток точно отобьёт все затраты…

И действительно: чем же только не был «У Тёмыча» в Суровске. Сложнее было сказать, чем же не был этот грязный подвал у Делягина в прошлом, пока он не продал всё ценное и не вложил в «биток» вместе со своей квартирой, ожидая пока всё вложенное не окупится. «У Тёмыча» в разное время был и промежуточным складом китайских товаров, и квест-комнатой, и даже обменником старых картриджей для приставок. Несчастный подвал пятиэтажки не был, наверное, только секс-шопом и то по чистой случайности, а не по закономерности.

Сами же жители Суровска больше всего знали «У Тёмыча», как ломбард, которым он совсем не являлся уже как год и изредка приходили к Делягину по старой памяти попытаться сдать ненужный хлам:

— Я же говорил, Голубев – открыто! — заглянул оценить масштабы бедствия какой-то плешивый алкаш — Тёма, магнитофон возьмёшь у поэтов за бутылку?

— Магнитофон не отдам! — вцепился в потрёпанную жизнью технику второй алкаш поразительно похожий на обезьяну.

— Фисташка, усунься! — крикнул из глубин подвала плешивому старикашке Делягин — Нахер мне не нужен твой сраный магнитофон! И так тут срач из твоего старья! Это антикафе, а не ломбард!

— Он мой! — разверещался Голубев не на шутку — Мой магнитофон!

— Ладно! Ещё приду! — сказал Фисташка и стал трясти за плечи своего собутыльника, ставшим с самым дорогим в своей жизни единым целым — Вот видишь, Валерка?! У тебя даже взять нечего!

Парочка алкашей неспешно удалилась. Делягин, припомнив наказ Марины Сергеевны, попытался прибраться, но быстро эта затея ему разонравилась:

— Сам уберётся, этот «племянник», пусть поработает… — прошипел Артём, бросил дырявый совок с драной метёлкой и сел за ноутбук смотреть на котировки битка — Хуй ему мой, а не деньги.

Биток неизменно падал уже полгода подряд, прямо с того момента, как по советам советчиков из интернета Делягин его приобрёл. Его курс падал вместе с его «бизнесами» и летел в самые тёмные закоулки чернейшей задницы. Советчики Артёма теперь уже давно советовали всяким лохам на форуме темщиков вкладываться в ИИ, то бишь в искусственный интеллект, ну или на крайняк в «Чёрный Контактный Центр», а он, познав «темщицкий дзен» верил до последнего, что единственный купленный биток точно окупится и отобьётся в 10 раз, какой-то непоколебимой религиозной верой.

Такой, что бывает только у неофитов, впервые познавших Господа – или у настоящих темщиков по жизни:

«Ну давай же, на взлёт…» — мысленно пытался заколдовать линию тренда Делягин на экране компьютера, выпучив глаза и отказываясь признавать в себе полного лоха, потерявшего всё. Так и проходили обычно дни темщика с момента покупки битка, за редкими исключениями, когда какой-нибудь гопник или алкаш по старой памяти приползали к нему в попытках сбагрить что-нибудь ворованное. Естественно, ни в каком антикафе они проводить время за деньги не собирались – суровские маргиналы даже понятия не имели, что это такое. Так что Делягин просидел за компьютером в одиночестве до поздней ночи в своём «антикафе-лофте-ломбарде», пока не отрубился.

На утро, только продрав глаза, хозяин антикафе обратил внимание, что биток не только не поднялся, но за ночь грохнулся ещё больше… А уже потом увидел неожиданно новое лицо в своём подвале:

— Странный какой-то ломбард, сукбля, — прогундосил странного вида парень с порога — Больше похоже на помойку с пивными палетами, а не на ломбард.

Делягину урод сразу не понравился. Гидроцефал с усиками девственниками и неестественно выкрученными локтевыми суставами наизнанку бродил по его антикафе с видом владельца, всё ощупывал своими уродливыми длинными пальцами и постоянно повторял «сукбля».

— Это антикафе так-то, — ответил владелец «У Тёмыча» уродцу в чёрной водолазке – И лофт…

— И антибизнес! — нагло перебил гидроцефал с красной от жары рожей — Ну и сколько, он тебе приносит с лоха?

— Ну… — задумался Делягин и назвал сумму от балды для конспирации — Пятьсот рублей в час.

— За то, чтобы поваляться в этом говне? Да таких ебанов просто не существует! — заключил уродец в водолазке и протянул свою выкрученную клешню Артёму — Тёма, сукбля, я режиссёр, как Кэмерон… Ну почти… Тебя как звать?

— Артём… — ответил Делягин, не зная, как пожать выкрученную и в кистевом суставе наизнанку тщедушную ручонку тёзки-уродца — Написано же на входе «У Тёмыча».

— А я думал, что это мне тётка на днюху подогнала такой царский подгон для моей будущей киностудии, правда она у меня не сегодня, сукбля! — заржал мерзким гоготом Тёма — Она, ты знаешь, у меня с прибабахом…

«Да наверняка, как и всё ваше семейство…» — подумал Делягин и кое-как пожал клешню явно недоразвитому.

— Но раз ты мой тёзка, — продолжил уродец — То это знак, сукбля. Денежный. Кассовый для моих фильмов.

— С деньгами у меня сейчас как раз-таки проблема, — как бы между делом произнёс Делягин.

— И как ты собираешься отдавать долги? — деловито поинтересовался Тёма.

— Да никак пока что, — мрачно ответил владелец «У Тёмыча» — Темка размутится и отдам. Попозже.

— Антибизнес у тебя всё же, как я и говорил. Деньги должны работать всегда, а твоё антикафе, как говорит мой режиссёрский глаз – хуйня полная, — самодовольно заявил уродец, зыркнув на Артёма слегка раскосыми подвыпученными глазками — Вот если бы ты порнуху здесь снимал какую-нибудь жёсткую, ну или лучше снимался, сукбля… Парень-то ты здоровый, подкаченный, без дефектов…

— Чего? — совсем не понял сказанного Тёмой ошарашенный Делягин.

— Да так, темки тут в большой и умной голове прорабатываю, мысли вслух…— ответил гидроцефал Артёму — Как ты будешь отдавать долги за аренду помещения моей тётке. Денег у тебя точно нет, у бомжа. Я на подвязках с порнобизнесом так-то, могу помочь, ну это, сукбля... Расплатиться по долгам.

— Так-то я ей 50 тыщ был должен за этот аварийный бомжатник… — в полном шоке заблеял Делягин — Ты чё?

— Ну, я не свою тетку ебать и предлагаю. У меня есть кого, если что, тебе понравится. Тётке Марине ты может быть и должен 50 штук, она лохушка в бизнесе, как и ты, не рубит нихера, — спокойно ответил Тёма и начал довольно пинать довольно большой кусок отвалившейся штукатурки по подвалу — А со мной так уже и все 150, ведь я владелец её помещения по договору аренды уже полгода как, сукбля, можешь сам проверить.

Делягин вспомнил, что перед Новым Годом арендодательница притащила новые бумажки условий аренды. Он тогда ещё был сильно пьян и не помнил, что же его так развеселило тогда в договоре. Достав его из-под слоя отвалившейся штукатурки, Артём вспомнил об этом на первой же странице: владельцем подвального помещения, что он занимал, значился Трахалин А.С.

— Ты правда «Тра́халин А.С.»? — проржавшись минут пять, наконец-то смог спросить Артём «Тёму».

—Траха́лин! — поправил темщика большеголовый и с гордостью ударил себя в грудь — И ещё какой!

Делягин от такого уродского перфоманса чуть не схватил сердечный приступ от смехового припадка, пока катался по грязному полу и собирал собой штукатурку.

А потом перечитал договор и ему сразу стало не до смеха: Трахалин не только каким-то образом вписал себя, но и изменил условия аренды так, что выходило будто он действительно должен не 50 тысяч, как было по условиям прежнего договора, а действительно 200.

И ещё кое-что:

— Что это за пункт про «невнесение арендной платы в течении 180 календарных дней»? — спросил у уродца в водолазке Артём.

— Да всё просто: всё твоё переходит мне по договору, а ты на добровольных началах становишься… — замялся Тёма — Как бы так помягче сказать – ну, чем-то вроде порноактёра моих фильмов и персонального раба пока не расплатишься, сукбля…

— ЧТО, БЛЯТЬ?! — Делягин схватил урода за грудки с жгучим желанием воткнуть гидроцефала башкой в кирпичную кладку — ПО КАКОМУ ТАКОМУ ПРАВУ?!

— Внимательней надо читать договоры аренды… — захрипел Тёма —Станешь у меня звездой, не обижу…

— ДА ПОШЁЛ ТЫ НАХЕР, ТРАХАЛИН! — взревел Делягин и, выдав чёткую двойку в челюсть уродца, вышвырнул его тело на улицу, как куклу.

После первого знакомства с «Трахалиным А.С.», Артём сразу же пошёл изучать вообще вероятность такого исхода событий в договоре аренды и восполнять недостаток своего школьного образования, путяги и армии в интернете. До истечения 180 календарных дней в договоре оставался, по сути, вечер и ночь до утра, но из запросов в поисковике совершенно не становилось ясно, возможно ли стать ли таким способом персональным рабом какого-то большеголового и явно озабоченного урода. Мнения пользователей «экспертов МылаРу» разделились 50 на 50: одни считали, что это решительно невозможно, и рабом в России можно стать только по приговору суда. Другие же, особенно один, самый крикливый, напротив вопили о священности договорных обязательств и вообще, идти в отказ полагающемуся Делягину рабству за неисполнение договора аренды помещения – «это вообще-то не по-пацански»:

— Блять, целый Интернет экспертов и ни одного толкового юриста… — вздохнул вслух пока ещё не порнораб, а владелец «антикафе-ломбарда-лофта» и вернулся следить за тем, поднимется ли всё же биток в этот вечер.

За стареньким ноутбуком Артём просидел в мрачном разочаровании до рассвета: за ночь его криптокопейки стали ещё большими криптогрошами. Даже если всё вывести сейчас (а эту мысль Делягин гнал от себя намного больше, чем непризрачную вероятность стать порноактером-рабом какого-то озабоченного гидроцефала с усиками), то в рублёвом эквиваленте с учетом всех трансферов – сейчас он еле-еле смог бы выковырять 200 тысяч рублей. Отдать весь биток, что у него был. Рабом в таком случае Артём не стал бы, но из суровского криптобомжа он бы точно превратился в просто обыкновенного. И вспомнив про цитату с форума про самую главную истину таких же, как и он: «темщик не был бы темщиком, если бы раздавал своё бабло всяким уродам» – наконец-то уснул.

Снился Делягину, как обычно, успешный успех: курс битка прорвал потолок исторического максимума десятилетия, его антикафе почему-то стало моднейшим местом для криптомиллионеров всего Суровска, а уродца Трахалина он сам посадил в клетку с голой жопой, как попугая на потеху публике…

— Сукбля… — сквозь сон услышал Артём уже знакомый гундосый голос и проснулся.

В его антибомжатник припёрся будущий владелец «у Тёмыча» вместе с какой-то опухшей от пьянства бомжихой в шубе с ближайшей помойки. На лице уродца не было ни следа от «двойки», хотя Делягин точно запомнил, что выдал её гидроцефалу на прощание так, что шея затрещала.

И совсем не из-за огромной башки:

— Ну что, проснулся, должник? — сказал убогий уродец Артёму, обнимая бомжиху за подобие ее бесформенной талии — Пора бы уже отрабатывать долги, не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Раздевайся и начнём…

— Да с хуя ли? — с порога вспылил Делягин — Сам ебись!

— Ты всё не так понял, Артём, — ответил Тёма и показал видеокамеру —Напоминаю: я режиссёр, как Кэмерон. Говорил уже. В кадре я выгляжу не очень в своих фильмах…

«Да и в жизни – страх божий» — подумал Артём.

— Выгнать меня, владельца помещения, ты не можешь, у нас договор, сукбля, — продолжил гидроцефал и указал Делягину на вонючую бомжиху — А это Галя – главная актриса моих шедевров…

— Тариф ты знаешь, Тёма… — прохрипела бомжиха и смачно харкнула на грязный пол антикафе субстанцией неизвестного происхождения — С этим теперь? Ну, тут не меньше трёх рублей будет с тебя.

— Галя раньше была гостиничной проституткой, сукбля, в советские времена, пока не ёбнулась, — пояснил уродец для Артёма — И по привычке называет стоимость своих услуг ещё в тех деньгах, что меня категорически устраивает. Тебе же за съёмки я заплачу по сегодняшнему курсу в счёт твоих долгов, говорю же, сукбля – не обижу, а иначе...

Для Артёма в последние месяцы приход любых посетителей в его «антикафе» был неприятным событием, пока он ждал сутками прорыва у битка, но озабоченный племянник-режиссёр Марины Сергеевны вместе с сумасшедшей бомжихой, вечно живущей в сумраке перестроечного СССР – это было уже слишком:

— Я НЕ БУДУ ЕБАТЬСЯ С БОМЖИХОЙ!!! — бешено заорал он и, попытавшись выскочить из-за стола, больно и нелепо шлепнулся на пол.

Кто-то совсем отбитый на всю голову связал ему шнурки на кроссовках, пока Артём спал, и этот кто-то стоял сейчас перед ним:

— В этот раз тебе придётся постараться, чтобы меня покалечить, — пугающе заявил гидроцефальный, достал здоровенный нож, отложив видеокамеру, и облизал лезвие — Но я не чудовище…

«С этим я бы поспорил…» — мелькнуло в голове у перепугавшегося не на шутку Делягина, когда он заглянул в пустые и бездонные рыбьи глаза быстро надвигающегося на него с ножом режиссёра-гидроцефала «как Кэмерон» — «Таких больных уродов даже в дурках не держат…»

И от неожиданности увиденного Артём чисто случайно нащупал в пыли 10 рублей одной монетой под столом и, как настоящий темщик, тут же сцапал халяву:

— Слушай… — промямлил Делягин — А если я заплачу?

— Чем такой бомж может заплатить мне, кроме как натурой? — аж поднял свои кустистые брови от удивления гидроцефал.

— Битком… — начал Артём — Моя вторая темка, скоро полетит в гору, надо только подождать…

— Слушай, Делягин – нахер мне не нужны твои лоховские копейки! Был бы ты реальным криптомиллионером, а не бомжом, то не сидел в этом бомжатнике! — вспылил Трахалин и приставил нож ко рту Артёма — У нас договор – твой священный долг, а сливаться – это совсем не по-пацански!

«Что-то мне всё это напоминает…» — задумался Делягин и вспомнил вчерашнего эксперта с «МылаРу» под ником Tra4_Alien, который втирал ему про священность договорных обязательств с рабскими последствиями пацанской патетикой — «Бля… И как же я раньше не понял…»

— Эй, Тёма! А ты зубы поэтов золотые за бутылку принимаешь? — выкрикнул знакомый Артёму голос, а уродец отодвинулся от него и спрятал нож куда-то в глубины своих трусов и водолазки — Голубев, иди сюда! Ща опохмелимся!

— Фисташка! — крикнул Делягин, впервые обрадовавшись приходу алкашни и засел обратно за стол — Подходи, посмотрю.

Алкаши зашли внутрь, прошли мимо Трахалина с его бомжихой и подошли к Делягину. Фисташка держал одной рукой в зажиме голову своего дружка, а другой чернущие сахарные щипцы:

— Да нету у меня золотых зубов, Аристарх! — в страхе косился на щипцы Голубев — Давно уже все выбили!

— Вронский тебя не спрашивал, Примат! — огрызнулся на него Фисташка — Открывай рот, гад!

Валерка с неподдельным ужасом в глазах раскрыл пасть, обнажив весь свой кариес на публику – золотых зубов и правда не было:

— Тёма, выбирай какой тебе надо, и я его быстро отчекрыжу, — сказал Делягину Фисташка и предупредил — Но только за бутылку!

— Эх, Вронский… — покачал головой Делягин — И вправду нету никаких золотых зубов у твоего дружка.

— А я тебе говорил, Аристарх! — прокряхтел Голубев и попытался вырваться из зажима Вронского — Отпусти!

Самого Вронского, чьи трубы не просто горели, а уже плавились на летней жаре такой исход попросту не устраивал:

— Молчать, Валерка! — приказал своему дружку, как собаке, поэт-алкаш и начал угрожающе клацать сахарными щипцами — У поэтов все зубы золотые! Ну, из этих… Из оставшихся!

Между делом Делягин заметил, что алкашей пристально разглядывает уродец-режиссер:

— Аристарх, а ты никогда не хотел быть актёром? — вдруг поинтересовался у Фисташки Делягин.

— Я? Я всегда мечтал быть кумиром миллионов! — без ложной скромности заявил Вронский — Но в поэзии! И без порнухи всякой!

— Но все известные поэты начинали с какой-то порнухи… — ответил алкашу Артём — Например, Рембо…

— Артур? — неподдельно удивился Фисташка.

— Ну да, Джон только. Ну так ты согласен?

— Согласен! — закивал головой алкаш — Но только за бухло!

— Трахалин! Кажется, у тебя появился актёр вместо меня, — сказал уродцу Делягин — Твоя темка. Всё по-пацански.

— Эй! Вронский в говне не снимается, если на то пошло! — сходу начал сразу же гнуть пальцы Аристарх, словив звёздную болезнь ещё не начавшегося успеха — Минимум 5 бутылок водки на съёмочный день, и на опасные сцены берите Голубева – он мой вечно второй! Его не жалко.

— Ну, хер знает, сукбля… В счёт твоего долга такое не пройдёт, но групповуха – это намного интереснее для меня, ведь это масштабней, будет практически, как у Кэмерона… — задумался уродец и почесал свою гидроцефальную башку — Галя, ты в деле?

— Так… — задумалась бомжиха и чётко выдала ответ — С двумя это всё будет стоить не менее 6 рублей…

— Шесть рублей – это слишком большие деньги, Галя… — начал торговаться с бомжихой режиссёр будущего шедевра — Ты подумай…

— Плачу 10, и ты делаешь это с алкашами на улице! — перебил Трахалина Делягин и кинул десятирублевую монету бомжихе прямо в руки — Выметайтесь отсюда!

— Всегда бы так! — радостно гаркнула Галя и, схватив под мышки Голубева и Вронского, оттолкнула Трахалина и заскакала вприпрыжку с алкашами на выход, как самка бабуина.

— Камеру не забудь, «Тёма»! — злобно прошипел Делягин уродцу.

В этот раз Артёму захотелось начистить гидроцефальное рыло раз и навсегда:

— Эй! Я вооружён! — зашипел Тёма, пытаясь вспомнить, куда он спрятал нож, когда припёрлись два алкаша — А ты обездвижен, сукбля. Я контролирую ситуацию на съёмочной площадке, я всё предусмотрел, я режиссёр…

«И долбоёб…» — подумал про тщедушного уродца Артём, разулся и подскочил к уродцу. Первым же ударом дырявого на пятке носка в ухо горе-режиссёр был отправлен своей огромной башкой в стену, вторым ударом кулака в висок Трахалин ушёл руководить съёмками в бессознательное состояние. А третьим движением рук тщедушное тело уродца вместе с его видеокамерой было выброшено на улицу – снимать своё кино на суровской натуре с алкашами и Галей, экшн-сцена которого кипела в самом разгаре:

«Ну и мерзость, бля…» — подумал Делягин, когда увидел, что бомжиха честно «отрабатывала» свои деньги на улице под мужицкие визги алкашей. Возможно, она была старой и сумасшедшей проституткой, но совсем не темщицей, поэтому честно отрабатывала свои заработанные 10 рублей с Голубевым и Вронским. Берегла свою бомжацкую честь, так сказать.

Криптобомжацкая же честь Делягина приказала ему точно проверить, что он точно запер вход в «У Тёмыча» на ключ, а не как вчера. А то ходят тут всякие Трахалины и шнурки связывают на единственных кроссовках. Затем забаррикадироваться… И снова мечтать, что этим вечером биток поднимется. Сегодня он и правда попытался. Криптокопейки Делягина сперва уверенно росли, но стоило только криптобомжу отвлечься на пожрать бичпакетов – как вечером они тут же упали на свой исторический минимум за 10 лет, теперь их можно было не то, что наскрести 200 тысяч некрипторублей, а еле-еле на 50:

— БЛЯ! — взревел Артём, расплёвываясь просроченной лапшой на весь подвал — ДА КАК ТАК-ТО?!

Только эксперты на форуме темщиков обнадёжили:

«Наконец-то биток вышел на плато, ща как попрёт!!!))))))» — написал с кучей восклицательных скобок особо уважаемый Делягиным криптотемщик на форуме — «Сигнал!)) Не ждём, а готовимся!!!!!))))»

«Ну хоть какие-то хорошие новости,» — внутренне облегчённо выдохнул Артём и загипнотизированный линией тренда принялся пялиться на экран компьютера — «Рабочая темка, рабочая…»

Из сладостных фантазий по поводу предстоящего большого успеха после череды неудач Делягина вырвал стук в дверь. Сначала он был негромким, но потом стал настойчивым настолько, будто кто-то лупил по железному входу «У Тёмыча» из пневматического отбойного молотка:

— Да кто это, нахуй… — пробурчал Артём, нехотя отлип от экрана компьютера и пошёл разбирать свои баррикады — Ну если это Трахалин на ночь глядя…

Открыв все же дверь, Делягин увидел растрёпанную бомжиху Галю в своей драной шубе:

— Чё надо? — буркнул Артём.

— Пришла вернуть 4 рубля сдачи… — прохрипела она и протянула несколько почерневших ржавых рублевых монет мужчине — Первый скорострелом оказался, а вот со вторым пришлось повозиться. Он, похоже, импотент, но ничего – и не таких обслуживали…

— И ты так ломилась ко мне их вернуть? — удивился Артём.

— Ну да, — ответила Галя — Ну, если хочешь, то можем развлечься и…

— Не хочу! — наотрез отказался Делягин от предложения и от денег — Можешь на все деньги со своим Трахалиным обтрахаться!

— Ну раз так, то рубль всё равно возвращаю, — недовольно хмыкнула Галя и силой всучила Артёму рублёвую монету — Я честная женщина…

— Ебущаяся за копейки с алкашами и уродами? — не выдержал Делягин и прыснул со смеху — Ебанутая?

— Уж не тебе меня судить, темщик! — резко взвинтилась бомжиха и попёрла буром на Артёма — И надо мною смеяться! В отличие от тебя я деньги честно зарабатываю. В отличие от вас, криптобомжей, я-то настоящая бомжиха – вы-то вечно думаете, что отыграетесь! Что у вас что-то поднимется, раскрутится, зацветет, запахнёт, заэрегирует – но у импотентов ума никогда ничего не подымется, как ты это не дрочи! Ты живешь в подвале, как я, жрёшь хер знает что, как я! Занимаешься еще более гнилыми вещами по жизни, чем я! Ты бомж, но бомж с претензией! Кто из нас безумней – большой вопрос!

— Э-э! Спокойно… — стушевался Делягин от пронзительной тирады и напора старой проститутки — Ладно, был не прав, признаю.

— Эх, молодёжь… — проворчала Галя — От признания неправоты ничего в этом мире не меняется. Завтра к тебе заявится Тёма с Рахметом «выбивать долги». Трахалин после того, как ты его отделал... В общем, он, когда пришёл в себя, теперь вообще думает, что тебе участвовать в обычной порнухе не нравится, потому что ты голубой, а Рахмет…

— ЧТО, БЛЯ??! — заорал в бешенстве и страхе Артём — Я НЕ ПИДОР!!!

— Да? А по мне как раз-таки пидор конченый, — ответила Галя и поправила бюстгальтер — Но не голубой. Тупой до невозможности пидор…

— Ты че, бля!? — разорался Делягин и схватил бомжиху за ворот шубы — Ты охуела, шлюха!?

— Ещё невоспитанный и необразованный, — спокойно продолжила Галя — Уж не знаю, какие там у тебя дела с Тёмой…

— Вот такие! — Артём схватил договор с Трахалиным и кинул в морду бомжихе.

Галя взяла один из листов и начала смеяться:

— Ну тогда точно тупой пидор! — подытожила старая проститутка, уже сама содрогаясь от смеха — Ещё и лох! Ты вообще понимаешь, что здесь даже подписи твоей нету? Я уже не говорю о том, что такого нелепого договора не составляли даже бандиты в девяностые, когда у меня квартиру в Суровске отжимали…

— Чего…

Бомжиха посмотрела на Делягина, как на полного идиота, и начала отчитывает его строгим тоном:

— Я хрен знает, на каких условиях ты занимал этот подвал до этой филькиной грамоты со своими темками, но в многоквартирном доме подобная собственность, пусть даже если твоя халупа имеет отдельный вход – попросту незаконна. Этому дому под сраку лет, он ещё поди Сталина живым знал, и его подвал не может являться чьей-то частной собственностью, только общедомовой. Ты бомж, Делягин, а твой бомжатник – ничей, общий, понимаешь? Выгнать тебя отсюда мог любой мент по заявлению от жильцов, просто никто не захотел, многие думают, что здесь ломбард. Ну и рабство… Рабство, Делягин! Ты что вообще нигде не учился?! Да ты даже безумней меня!

— А как же бизнес? — замямлил Артём.

— Мда… — Галя многозначительно вздохнула — А ты являешься частным предпринимателем? ООО? ИП?

— Нет…

— Ну значит и бизнеса никакого у тебя тоже нет, Делягин, — бомжиха мельком взглянула на экран компьютера и вытаращила глаза.

— В этом ты точно ошибаешься, бомжиха! – огрызнулся в ответ Артём.

— Может быть и ошибаюсь, всё же я не криптобомжиха, — шокировано произнесла Галя — Но походу твой биток всё же пошёл в гору, и у тебя уже больше 10 миллионов…

— Чего… — не поверил свои ушам Делягин, а после уже не поверил своим глазам — НИХУЯСЕ!

— Ладно, пойду я к Трахалину, — вдруг спешно засобиралась Галя — Раз от тебя заказ получила. Не забудь смазать жопу вазелином!

— Чё это? — вернулся с небес на землю Делягин.

— А ничё. Ты-то может быть и не голубой, но Рахмету на это наплевать, он у Трахалина самый настоящий боевой гомосек и мой конкурент. — зевнув, сказала бомжиха перед тем, как уйти — Утром придут, прощай.

Делягин закрыл дверь «У Тёмыча» на замок и заново забаррикадировался, в этот раз ещё сильнее. Весь мусор с палетами и скарб из подвала скидал к единственной входной двери в помещение. На тщедушного Трахалина Артёму было наплевать, уродца раскидать можно было в пару тычек. Удивительно, что такой инвалид так быстро восстанавливался… Гены, что ли? А вот имя «Рахмет» у него вызвало глубокое чувство беспокойства. Он даже подумал, что бомжиха не врала… Во всём, кроме битка – он всё-таки начал ночью бешено расти в цене:

— Ничё, прорвёмся… — полусонный бормотал Делягин, уставившись на поднимающуюся почти вертикально линию тренда криптовалюты, перед тем как вырубиться — И с «Трахметом» Трахалина справлюсь… Пизды дам пидорам…

Проснулся темщик от звука, будто бы в его антикафе взорвалась граната: кто-то мощным ударом очень тупым предметом практически снёс железную входную дверь в его «антикафе-лофт»:

— Билять! — выругался кто-то нерусский — Голова…

— Выходи, Делягин! — и тут Артём снова услышал гундосый голосок Тёмы — У нас с тобой договор!

— В жопу его себе засунь, Трахалин! — заорал в ответ Делягин — Твой договор – полная хуйня. Денег у меня нет, я бомж! Иди нахуй!

— Э-э, свыш, Тёма?! — возмутился Рахмет и попытался просунуть голову через почти вскрытый собственной башкой дверной проём и увидел Артёма — Я бомжей не ебу, если что!

Если один из вечно наведывающихся к Делягину алкашей напоминал ему шимпанзе, то здоровенный Рахмет походил на перекачанную и волосатую гориллу, влетевшую головой прямо в дверь его антикафе с неведомых для темщика гор Кавказа.

Такого здоровенного «гоминида» с пару тычек Артём не смог бы ушатать даже при всём своём желании, хоть утыкайся:

— Да всё он гонит, Рахмет! — успокоил его уродец и крикнул Артёму —Мы пришли тебя ебать до потери сознания, пока не скажешь пароль своего криптокошелька! Может договор мой и хуйня, но Галя мне сказала, когда пришла со мной ебаться, сколько у тебя на ноутбуке битков. Вот она честная женщина, в отличие от тебя...

«Вот шлюха!» — подумал Делягин.

— Э-э, билят! — Рахмет был явно недоволен таким положением дел — Я на групповуху не соглашался, нахой! Только я буду ебат!

— Только ты, Рахметушка, только ты, — успокоил своего дружка Трахалин — А я снимать! Я режиссёр, спокойно.

Рахмет ещё раз вытаращился на Делягина и его глаза наполнились кровью:

— ВЫИБУ, СУЧКА ДРАНИНА! — прорычал гомогигант и вытянул свою башку из погнутой металлической двери — ВСЯ ЖЁПА ПАРЬВУ!

От сказанного гориллой вся решимость Делягина дать пизды «пидорам» резко куда-то укатилась в то место, куда по итогу решительно нацелился Рахмет на улице.

Разбежавшись, горец ещё раз мощно влетел в металлическую дверь башкой с невероятной силой:

— ЖАХАРЬБИЛЯ!!! — чудовищно взревел что-то на своём огромный подручный Трахалина.

И одним махом снёс собой металлическую дверь с петель вместе накиданными Артёмом баррикадами из пивных паллетов и прочим барахлом, завалив мусором темщика.

— Ну что, обосрался, Делягин? — прогундосил радостный Тёма — Отдавай ноутбук!

Артём лежал под грудой мусора обхватив руками чудом спасшимся ноутбук с криптомиллионами после лобовой атаки Рахмета на «антикафе» и не шевелился. Рёбра болели так, что казались сломанными, в ягодицу воткнулось что-то острое, но темщик не издал и писка, всеми силами пытаясь притвориться мёртвым.

Что оказалось тоже темкой:

— Эй, сукбля! Ты где? — трахалинская радость быстро сменилась раздражением — Рахмет, искать! Я пока камеру настрою…

— Э-э, биля! Охуель?! — возмутился горец на режиссёра-уродца, держась за разбитую голову — Я тебе не собака, нахой, искать! Я УОЛК! САМОГО ЩА ВИИБУ!

— Спокойно, Рахмет, место! — приказал Трахалин.

Его «Трахмет» успокоился, но искать Делягина всё же не стал. Уродец начал самостоятельно копошиться по завалам, но был слишком тщедушен и слаб разобрать хотя бы один из них, поэтому только кряхтел и повторял «сукбля».

Делягин же пытался вытащить «занозу» из своей задницы. Ей оказался нож, что вчера притащил с собой гидроцефал вместе с бомжихой. От осознания вчерашнего дня, но больше после того, как вытащил ножа из ягодицы, Артём невольно издал стон и тут же был обнаружен Трахалиным:

— Вон он, Рахмет! — указал на нужный завал уродец — Еби!

— ЕБАТЬ ВСЕХ ПИДОРАСОВ! — издала свой боевой клич гомогорилла и вытащила одним движением темщика вместе с ноутбуком из-под горы обломков.

— Камера! Мотор! — орал экзальтированный Тёма с включённой видеокамерой — Начали!

— А-А-А-АБЛЯ!!! — заорал Артём и со всей силы воткнул в бедро Рахмета нож.

— СУЧКА ДРАНИНА! — взревела гомогорилла и выпустила Делягина из своих лап — Я ТВОЙ ЖЁПА НАПАПАЛАМ ПАРЬВУ, ПИДАРАС!

— Он порвёт, Делягин! — хохотал Трахалин, как заведённый, снимая всё происходящее на видеокамеру — Отдавай ноут!

— Я НЕ ПИДОР! — орал мечущийся от страха и Рахмета Артём — Я НЕ ПИДОР!!!

Но довольно быстро был загнан мощным телом горца в угол. Впервые Артём почувствовал на себе чужой эрегированный член, но пока ещё под одеждой:

— ЧТО ТЫ ЗА ЧЁРТ ТОГДА НАХУЙ, Э-Э?!!! — ревела от боли и негодования отделившая от Кавказа гора мышц что-то совсем непонятное — ГОВОРИБИСТРАБИЛЯ!!! АТЫБУМАМАНЕУЗНАЕТ!!!

За долгие годы темщевства к Артёму пришла неожиданная, глупая и идиотская мысль, что вообще не предполагала никакого спасения от разрыва очка членом «Трахмета»:

— ДА Я БОМЖ, НАХУЙ!!! — заорал он от страха на той же громкости, что и Рахмет, и со всего размаху разбил свой ноутбук вдребезги об пол — ВСЁ!!! БОЛЬШЕ У МЕНЯ НИХУЯ НЕТ!!!

Внезапно Рахмет остановился:

— Биля, бомжей я не ебу, нахой, — на удивление спокойно и даже разочарованно сказал он —Только пидоров.

— РАХМЕТ!!! — рассвирипел Трахалин за видеокамерой — ХУЛИ ТЫ СПОКОЙНЫЙ ТАКОЙ??!

— Он воняет, как бомж, живёт в подвале, как бомж — он бомж! — ответил Тёме без своего долбанутого акцента успокоившийся и разочарованный горец и сказал Артёму, протянув свою лапищу — Прости, брат, обознался.

— Да ничё, бывает, — машинально пожал руку горилле Делягин больше от неожиданности, что горец способен говорить нормально.

— ДА ОН ПИДОР САМЫЙ НАСТОЯЩИЙ, РАХМЕТ!!! — разорался на свою гомогориллу уродец — КРИПТОБОМЖИ – ПИДАРАСЫ!!! ЕБИ ЕГО!!!

— ДА Я УЖЕ ОБЫЧНЫЙ БОМЖ, ТРАХАЛИН, ЗАЕБАЛ! — не выдержал Артём — ВОТ ВСЕ РЕЖИССЁРЫ – ТОЧНО ПИДАРАСЫ!!! ВОН ОДИН С ВИДЕОКАМЕРОЙ СТОИТ!!!

— Биля, точно… — пробормотал Рахмет, а после развернул свой гомоэротический раж уже на Трахалина — СУЕТУ СВОЮ ПИДАРАСТИЧЕСКУЮ НАВОДИШЬ, СУКА Э-Э?!!

— Рахмет, ты чего? — Тёма стоял с видеокамерой и мямлил — Не будь чуркой тупорогим...

— ВИИБУБИЛЯТЬ!!! — взорвался Рахмет и бросился на тщедушное тельце режиссёра — ПИДОР!!!

Делягин понял: это его шанс.

— РАХМЕТ, СУКБЛЯЯЯ!!! — орал от боли Трахалин — КОНЧАЙ, БЛЯТЬ!

— ЖАХАРБИЛЯТЬ!!! — взревел от наслаждения его «Трахмет».

И Артём бросился бежать из своего подвала. Он бежал настолько быстро, насколько вообще был способен. Бежал настолько долго, пока не рухнул без сил где-то возле какого-то ручья далеко за городом.

Делягин не мог отдышаться. То, что он увидел всего краем глаза в подвале навело на него такого страху…

— Ну что, уже выебали? — неожиданно поинтересовался хриплый знакомый женский голос — Это в первый раз только так страшно…

Это была Галя, что стирала свои панталоны в ручье чуть дальше по течению:

— Нет же! — ответил бомжихе Артём.

— Отдал, значит, свои криптомиллионы? — спросила старая проститутка.

— Я разбил свой ноут вдребезги… — ответил ей Артём.

— Это значит, что отдал? — вздохнула Галя.

— Да с хуя ли, бомжиха?! — расхохотался валяющийся на травке Артём — Темщик не был бы темщиком, если бы раздавал своё бабло всяким уродам. Всё хранится в блокчейне!

— Не понимаю…

— Да чего тебе понимать-то, бля, старая шлюха! — огрызнулся на Галю Артём — Криптомиллионы всё ещё принадлежат мне, надо только новый комп раздобыть и заживу.

— А, вот теперь поняла, — ответила бомжиха криптобомжу — Вы, темщики – те ещё пидоры...

Сесть в маршрутку

66. Птичка

2026-04-30T16:25:16.265Z

— Да что за недоноски такие пошли?! — громко сокрушался отчим Спички на весь подъезд, пытаясь прикрутить обратно отвёрткой многострадальный почтовый ящик — Ещё и газеты все обоссали!

— Да я сам не знаю, Серёга… — тихо ответил ему пасынок, по кой-то хрен неумело придерживая в руках соседский ящик.

Ну, то было известно зачем: он давно слыл главным отморозком своего подъезда. Соседи в очередной раз совершенно неоправданно опознали в Спичке хулигана, отламывающего почтовые ящики, потому что все стены были исписаны оскорблениями в Витькин адрес. Вот будто он их про себя написал, ну бред же… Бредовей было лишь то, что у настоящих отморозков появилась новая забава – выдирать, что называется «с мясом», почтовые ящики из стен, но потом ещё и непременно справлять на них малую нужду.

— Нихера же не держится… Отвёртка вся слизалась, тьфу, бля...— проверил качество своей работы и тихо выругался Сёрега, а после снова недовольно заголосил чтобы «Солнцевы слышали» — Ладно, я за новыми дюбелями с «космосмесью», Витёк! И за отвёрткой! Пусть только «ссыкунцы» попробуют потом это оторвать от стены, раз им бетон не указ! Позже продолжим! Ты пока что свободен.

Витька опустил почтовый ящик на пол и получил от отчима на хранение в руки очередную его ностальгическую «семейную реликвию» с пожелтевшей пластиковой ручкой и трещиной. Оглядев небольшую отвёртку, Спичка засунул её в карман штанов. Несчастный инструмент отныне больше напоминал собой шило, а ведь еще месяц назад был вполне себе преуспевающей крестовой отвёрткой и мог справить, наверное, полувековой юбилей. «Серёгины ремонты» подонки ломали стабильно раз в неделю, а то могли и по два раза.

Но в каждый последующий раз результат ремонта становился всё затейливее и всё прочнее:

— Или я – или они, Витёк! — коротко объяснял свою борьбу Серёга, когда отчим и пасынок собирались вновь приделывать почтовые ящики обратно.

— Скоро мы так и до ремонта квартир дойдём… — отвечал ему мрачно Витька.

— А то! Мужик у меня растёт! Мужик! — ободряюще хлопал Спичку по плечу отчим, и цикл повторялся заново, только ещё хитроумней.

Вот и сегодня Серёга тоже был явно не намерен сдаваться без боя, когда он в злобной припрыжке полетел в магазин за всем необходимым для очередного нового ремонта.

Это даже иногда поражало Витьку: бессмысленный труд и каждый раз страшный позор и унижение для всей семьи Головкиных: идти на поклон к этим Солнцевым… А неродной отец с матерью всегда ругались с соседями, буквально бились за него, когда сам же Витька каждый раз хотел провалиться сквозь землю или сбежать:

«Да не он это! Глаза разуй, Саныч! Не он!»

«Не я…» — думал сейчас Спичка, когда ноги сами его увели от родного дома куда подальше.

Но самое главное: от стыда. Он брёл и брёл, пока не набрёл в парк неподалёку от центрального универмага Суровска, мысленно пребывая в своей безрадостности и бессмысленности, пока, бесцельно кружа меж деревьев, не услышал вдалеке смутно знакомую мелодию:

«Это что… Париж? Или я что-то путаю?» — подумал Витька, когда заслышал звуки электронной музыкальной шкатулки с «Вальсом Амели» из одноимённого фильма. Китайская дребедень довольно фальшиво и приглушенно извергалась музыкой, так что Спичка далеко не сразу опознал мелодию из любимого фильма своей матери. У неё был ритуал: раз в пару месяцев Эля Головкина засаживалась смотреть этот фильм всем семейством. Даже требовала у мужа купить наконец-то диск с этим фильмом, но Серёга был непреклонен:

— Эля! Только в плёнке есть душа! — недовольно ворчал он своей жене, шарясь в тумбе под телевизором в поисках видеокассеты с «Амели» купленной на рынке в честь какого-то дня рождения матери Витьки — Да и фильм твой любимый засняли какие-то студяги-философы… Как и изобрели твои DVD-диски! Терпеть их не могу!

— Серёжа, давай включай уже! Это прекрасное кино! — огрызалась в ответ мать Спички — Ты всё равно найдёшь и купишь мне хорошую версию!

И они садились перед телевизором смотреть эту «Амели». Серёге этот фильм не очень нравился, он потом успокаивал себя просмотром всяких боевиков из прошлого века со Шварцем и Сталлоне, а Витька не понимал: почему? Почему каждый раз его мать плачет весь фильм? Там же всё хорошо кончилось! Дурочка Амели захотела делать добро – и мир в итоге всё же отплатил ей тем же. Но мать Спички рыдала каждый раз над французской комедией. А ещё Витька не понимал, где Серёга купит ей DVD с фильмом: их давно не продают. Видеокассету вот непонятно тоже, где достал – отчим Спички был тем ещё ностальгирующим по девяностым дураком…

Ноги сами вели его на звуки вальса из фильма, а Витька не особо им сопротивлялся. Музыка становилась всё громче, и он уперся в ряд высоких кустов непонятного вида и происхождения. Крайне неумело перемахнув через живую изгородь, Спичка в своей белейшей футболке всем махом животом больно шлёпнулся в кучу наметённой пыли на асфальте:

«Ну хорошо, что хотя бы не в грязь…» — мелькнуло у него в голове.

Совсем неподалёку от места неудачного приземления Витьки торчала Жужелица в своей чёрной нелепой шапке с ушками и со странным плакатом, с нарисованными подружкой Спички тигром, обезьяной и прочими животными. Лист ватмана гласил: «Спасём природу – спасём мир!».

Музыкальная шкатулка громко бренчала прямо у ног девочки:

— Ой-ой, Витя! — от неожиданности вскрикнула Юленька и машинально прикрылась своим транспарантом от внезапно прилетевшего друга — Привет.

— Ага, привет, — прокряхтел в ответ девочке Спичка и отряхнулся — Не знал, что ты любишь «Амели», Жужа…

— А кто это? — непонимающе захлопала своими бирюзовыми глазками Жужелица — Или что это?

— Ну это фильм французский такой, — попытался объяснить девочке Витька и указал рукой на музыкальную шкатулку — Музыка оттуда…

— Правда? — живо заинтересовалась Юленька — А про что этот фильм? Про спасение природы?

— Ну почти, — насупился Спичка, всеми силами пытаясь не расползтись в улыбке от чрезвычайно глупого и заинтересованного выражения лица на мордочке Жужи — Он про то, что нужно делать добрые дела и…

— Я так и знала, Витя! — радостно воскликнула Жужелица — Чувствовала вот, знаешь… Что там вот про что-то хорошее такое, когда нашла эту шкатулку и услышала эту чудесную музыку. Правда её сначала пришлось отремонтировать…

— Постой, Жужа! — перебил девочку ошеломлённый Витька — Ты что, сама починила эту шкатулку?!

— Ну да… — замялась Юленька — Это не робот, конечно… Но я хотела услышать, что там за музыка… Роботов я всё ещё ремонтировать не умею и…

— Да к чёрту этих роботов! — чертыхнулся Спичка — Вот это невероятно круто, Юлька!

— Спасибо, Витя… — покраснела Жужелица, явно не привыкшая к таким похвалам в свой адрес — А кино твоё я не смотрела, я вообще мало… Ну это… Чего смотрела.

— Ничего страшного! — широко улыбнулся Витька, не в силах уже сдержаться и потащил за руку девчушку — Пошли посмотрим, «Амели» у Серёги на видеокассете есть…

— Не могу, — вдруг надулась Юленька и демонстративно показала Спичке свой плакат с животными ещё раз — Надо спасать природу.

— А она разве сама не спасётся без тебя? — удивился Спичка.

— В Суровске – нет, — серьёзно ответила Жужелица — А ты, Витя, разве не хочешь спасти мир?

— Спасти… — задумался Витька — Не ахти, гораздо больше сам хочу спастись от него.

— Витя… — огорчилась Юленька — А у меня есть второй плакат…

Кусочек из «Вальса Амели» играл уже по двадцатому разу и наводил на Спичку какую-то жалостливую хандру, многократно усиливаясь совместно с обликом грустной Жужелицы и её плакатом:

— Эх, ладно, Жужа… Где твой второй плакат? — нехотя пробурчал Витька, что спасался уже от напавшей на него тоскливости больше, чем от дурацкого мира — Умеешь же ты быть моей совестью… Прямо как моя мама…

— Витя! Ты не пожалеешь! — обрадовалась Юленька, как дитя, впервые увидавшее в зоопарке слона — Он вон там лежит, в кустиках.

— Уже жалею… — тихо проворчал Спичка, когда нашёл в кустах второй плакат и развернул рулон.

Транспарант гласил на фоне серых и грязных панельных домов нарисованных Жужей: «Дадим Суровску будущее!»

— Теперь-то они точно все обратят внимание, Витя! — радостно закричала Жужелица, когда Витька встал с плакатом рядом с ней — И всё поймут!

«Эх, Жужа…» — мысленно взгрустнул Спичка, глядя на наивную девчушку, буквально пышущую надеждами и радостью — «Они ничего бы не поняли, даже если бы им всем приставили к виску автомат…»

Вместе они начали стоять под звуки музыкальной шкатулки. Меланхолия всё же умудрилась сцапать Витьку, и будучи в её цепких лапах он начал всерьёз думать, стоя как придурок с транспарантом: а стоит ли вообще давать Суровску то, что написано на его плакате? Ведь прохожие никоим образом не обращали на двух детей никакого внимания. Казалось бы, суровцы в этот самый момент в упор не хотели признавать существования ни Спички, ни Жужелицы и не видели в них даже пустого места, а Юленька тем временем просто светилась от счастья.

Внезапно для себя Витька вспомнил один из тех разговоров, в которых Серёга хватанул лишнюю сиську пива, пока жена не видит. В такие минуты, отчим, как лжеветеран Сталинграда, любил поучать пасынка основам выживания «в его 90-е»:

— В Суровске в мою юность вообще нельзя было выйти на улицу без ножа, Витёк, — бахвалился перед ребёнком пьяный взрослый — Даже у самых малолеток были хлебные ножи в карманах! Зарезали бы тебя детсадовцы на выходе из дому и всё, в девяностые-то! Вот только они херней были, эти ножики… Китайцы их из такого говна лепили и к нам привозили, что от удара сразу же ломалось лезвие, если от не от первого, так от второго. Так что я за арматуру нашу, суровскую, был всегда – вот она была много прочнее, круче любого карате и валялась на каждом углу, вот как сейчас…

От чего Спичке стало только хреновее на душе:

«Хер им, а не будущее, суровским уродам!» — молча скрежетал зубами Витька — «Пусть нахер идут!»

Но больше всего его скоро начала раздражать шкатулка Жужелицы. Довольно быстро у адского музыкального агрегата стали садиться батарейки, и волшебный вальс из фильма начал хрипеть и сипеть похоронным маршем прямо из Преисподней. И с каждым новым повтором знакомая мелодия играла всё медленнее и страшнее, пока наконец-то не замолчала:

— Батарейки сели! — обеспокоилась Юленька и, бросив свой плакат «с миром» на редкую травку начала крутиться возле шкатулки.

— У меня тоже, Жужа, — с облегчением высказал в ответ Спичка — Может в другой день спасём твой мир?

— Запасные батарейки у меня есть… — пробормотала Жужелица и обратилась к Витьке — Витя, может быть… У тебя есть отвёртка?

— Как ни странно, но есть, правда она плохая.

— Дай пожалуйста! — взмолилась Юленька и показала на отсек для батареек у шкатулки — Там открутить винтик надо…

— Держи, — выдал Витька из кармана отвёртку, заметив краем глаза, что к ним направляется странного вида женщина.

Или, как бы сказал его отчим, «ебанутая», как звучало в его постоянных страшилках про девяностые:

— Какие же вы молодцы, что спасаете природу! — громко похвалила детей театральным грудным придыханием горбоносая тётка, глядя на лежащий плакат девочки — И мир заодно!

— Спасибо! — засияла Жужелица.

— Девочка, а как тебя зовут? — спросила Юленьку женщина — Вот меня Светлана.

Витька совершенно её не интересовал. Все внимание Светланы было сконцентрировано на Юленьке и на её бирюзовых глазках:

— Юля, — ответила девочка и указала на Спичку — А это мой лучший друг Витя!

— Зовите меня «тётя Света». А ты, Витя, значит хочешь дать Суровску будущее? — с напускным интересом вопросила у Витьки тётя Света — Самонадеянно. И очень глупо.

— Ну… — и тут Спичка посмотрел на Жужелицу, что пыталась выковырять из шкатулки саморез Серёгиной отвёрткой — Да…

— Не откручивается… — не сдавалась и пыхтела Юленька.

— Юля, так может до меня дойдём? — предложила тётя Света — Тут недалеко. Плакаты только здесь оставьте. Пусть все в Суровске на них полюбуются!

Как ни странно, но на предложение незнакомой тётки Юленька отреагировала положительно:

— Ну… Если недалеко, — задумчиво произнесла она, положив отвёртку в нагрудный карман своего полукомбинезончика к игрушечному тигрёнку — То можно дойти. А ты как считаешь, Витя?

Витька ещё раз осмотрел горбоносую с ног до головы: она ему почему-то не нравилась. Может на него так действовали Серёгины страшилки, но на улице было тепло, почти май, а тётка была разодета в пальто, как натуральная зимогорша. И уже два раза тайком заглотила какую-то таблетку. Жужа вот тоже была для многих «не от мира сего», но вот почему-то она с таким доверием отнеслась к тётке, так что он просто стыдливо смолчал и не стал высказывать своё недоверие девочке.

— Ну вот и Витя тоже согласен, Юля, — сказала за него тётя Света и взяла Юленьку за руку — Пошли-пошли. По дороге расскажешь мне, как ты хочешь спасти наш мир.

На девочку слова странной тётки произвели волшебный, прямо гипнотический эффект:

— Хорошо, тётя Света, пойдём.

И когда дети оставили плакаты, тётка повела их за собой. Витька держался шаге от них. Юленька живо рассказывала по дороге, держа в ручонка музыкальную шкатулку, в какую экологическую катастрофу превратился Суровск сегодня, тётка ей всё время поддакивала, а он с удивлением для себя обнаружил, что не понимает, куда они идут. Городок был маленький, и, казалось бы, Спичка давно знал все его закоулки, но «тётя Света» вела их с Жужей по какому-то прежде неведомому ему маршруту.

Или специально запутывала детей:

— Юленька, скажи: а вот сколько тебе лет? — вдруг спросила тётя Света, на входе у магазина, где-то на отшибе Суровска.

— Мне десять, тётя Света.

— Какая ты взрослая! — восхитилась тётка — Как ясно ты мыслишь!

— А Вите двенадцать. — продолжила Жужелица и огляделась — Что мы делаем в магазине?

— Так надо купить чего-нибудь к чаю для гостей, для вас, — ответила тётя Света — Ты вот что любишь из сладостей?

— Конфеты «Буревестник», — потупила глазки Юленька — Очень их люблю. Вот только много съесть их не могу, сразу хочется чего-нибудь солёного…

— Понимаю, — странно, даже пугающе для Спички оскалилась тётка — Сама такая же.

— А ты что любишь, Витя? — неожиданно спросила Юленька, Витьку, что отчаянно пытался запомнить дорогу обратно, в случае чего.

И тем полностью его огорошила:

— Я? — переспросил Спичка, совсем выпавший из разговора.

— Да известно, что мальчишкам нравится… — бросила в ответ за него тётя Света, и даже не посмотрев в сторону Витьки купила ещё и пачку солёного арахиса вместе с конфетами.

Выйдя из магазина и пройдя полсотни метров, говорить начала уже тётка, а Жужа слушать:

— Ребята, а что вы знаете о раке? — завела странный разговор женщина.

— Ну это такое страшное заболевание… — начала Жужелица.

— Да, к сожалению, — подтвердила тётя Света и уже демонстративно заглотила таблетку — Ещё и смертельное. Я им больна, всё вот таблетки от него пью, да…

— Ой… — пикнула Юленька — Это, наверное, очень больно.

— Очень, Юля, — с трауром в голосе высказалась горбоносая и погладила девочку по головке — Ты хорошая девочка, напоминаешь мне мою дочь, эх…

— А что с ней? — спросила Жужа.

— Умерла. — коротко ответила женщина — От рака.

Остаток пути «тётя Света» начала рассказывать детям про рак. Долго и с каким-то ненормальным упоением, что ли. Юленька внимательно слушала женщину и периодически сочувственно охала, а Витьке вся ситуация разонравилась вообще. Ему казалось, что они вообще вышли за пределы Суровска, а про рак горбоносая лепила горбатого. Точно порола какую-то чушь. Внутреннее нехорошее предчувствие говорило Спичке, что нужно срочно сваливать по тапкам.

И Жужу брать с собой. Сама она не уйдёт, вон как как ей на уши присели!

Когда они подошли к одинокому бараку где-то у чёрта на куличках, ебанутая вообще не стеснялась ни в каких преувеличениях и бредовых выражениях в бреднях про рак:

— Быть может и у вас тоже рак, например, крови – его нельзя почувствовать! — подытожила она свою «раковую тираду» у входа в барак — Вот мы и пришли, я здесь живу на втором этаже.

— Жужа, может вернёмся обратно без музыки? — решился наконец Спичка — А то вдруг твои плакаты изорвут или все измажут.

— Неприлично, когда тебя позвали в гости, когда ты стоишь у порога разворачивать и уходить, молодой человек! — резко ответила тётка Витьке и ласково спросила у Юленьки — Ведь правда, Юля?

— Правда, тётя Света. — ответила ей Жужелица — Да тут быстро, всего болтик открутить и батарейки вставить в шкатулку…

— А ты разве чаю с конфетами не хочешь? — показала тётя Света кулёк с конфетами и с упрёком заявила — Можно ведь и в гостях посидеть, я же не какая-нибудь маньячка, Юля!

— Хочу… — стыдливо раскраснелась Юленька.

— Можно и фильм какой-нибудь посмотреть, — продолжила женщина — У меня дома целая коллекция DVD с фильмами. Ты бы какой фильм хотела бы посмотреть, Юля?

— «Амели», — ещё стыдливей ответила «тёте Свете» Жужелица — Он про добрые дела. Витя смотрел, а я нет…

— Он у меня есть, — сказала горбоносая — Слышала, что хороший фильм, но я его не смотрела. Вместе посмотрим. Дружок твой пусть домой идёт, раз смотрел!

И подтолкнула Юленьку вперёд на лестницу, зашагав вместе с ней по довольно крутым деревянным ступеням:

— Я скоро вернусь, Витя! — успела крикнуть Жужа перед тем, как дверь квартиры «тёти Светы» быстро захлопнулись, как капкан.

«Птичка… В клетке…» — как-то само по-дурацкий прозвучало в голове Витьки. Он стоял, ощущая предателем, на улице. Полным дураком! И был уверен, что произойдет что-то непоправимое, Серёгины пьяные страшилки про девяностые скопом обрушились на Спичку:

«Выхожу я, значит, Витёк, помойное ведро выбросить… А там лежит в баке голова одноклассницы моей, Наськи, и вся она по пакетам на помойке лежит рассованная…»

«Как-то не пошёл я с лучшим другом Игорьком покупать корм для его хомяка – потом в школе узнаю: двадцать ножевых… Хоронили всей школой!»

«Отравила у нас соседка детвору – крысиной отравы насыпала в компот и дала нам во дворе после футбола… На, гыт, ребята, пейте! Половина на кладбище отправилась и половина инвалиды, Витёк! Я один не выпил…»

Минуты тянулись вечностью. Витька ненавидел себя за малодушие, за нерешительность. Накручивал себя и ходил взад-вперёд где-то неподалёку от барака, не зная, что ему теперь делать. Из форточки окон барачной квартиры громко звучал вальс из «Амели». Что с одной стороны успокаивало, а с другой напрягало ещё больше, и слёзы предательски катились по его щекам. Хотелось взять и струсить. Уйти. Сбежать.

И внезапно Спичка понял, почему отчим не любил этот фильм «про добрые дела», а его мать постоянно над ним рыдала…

Они были правы. Оба.

Такое никогда не могло произойти в Суровске.

— Ну всё! — ударил себя по щекам Спичка и смахнул слёзы — ВСЁ!

Стиснув зубы, он решительно направился обратно к проклятому старому дому на звуки теперь уже точно проклятого вальса... Не дойдя, каких-то двадцати метров он услышал страшный крик и ускорился.

Но не успел.

Юленька со звоном оконного стекла выпорхнула, как птичка, из разбитого окна, держа в руках отвёртку и шкатулку. Сильно ударившись о барачный козырёк входа, девочка перекувыркнулась и ударилась прямо в весеннюю грязь возле деревянного дома. Её шкатулка ударилась о камень и разлетелась вдребезги, а её тигрёнок с Серёгиной отвёрткой плюхнулись в пыль.

— Ай! — вскрикнула Жужа и схватилась за ногу — А-а-а!

Шокированный Спичка в рывке подбежал к девочке и начал трясти её за плечи:

— Юль! Ты как? — и услышал топот ног вниз по лестнице.

Это быстро спускалась «тётя Света»:

— ТЫ ЧТО ОХУЕЛА, ТВАРЬ?! — выкрикнул школьник в сторону открытого дверного проёма и попытался заслонить своим телом девочку от вылетевшей маньячки с кухонным ножом.

— ТЫ КАК СО ВЗРОСЛЫМИ РАЗГОВАРИВАЕШЬ, НЕДОНОСОК! — рявкнула на него сумасшедшая, и Витька почувствовал сильный толчок, от которого он свалился с ног к плюшевому тигрёнку.

Юленька тотчас завизжала своим детским голоском:

— ВИТЯ! ВИТЕНЬКА! — кричала она, но сам Спичка даже не понял, что получил удар в живот хлебным ножиком из рассказов своего отчима. Будто из него вытащили батарейку, только и всего…

Половинка дрянного китайского ножа торчала из его живота, а грязная белая футболка начала окрашиваться каким-то красно-коричневым цветом:

— ВЫ ВСЕ БОЛЬНЫ РАКОМ! ВСЕ ВЫ!!! — заорала благим матом на всю округу горбоносая «тётя Света» и направилась к Юленьке — ОСОБЕННО ТЫ!!!

Сумасшедшая накинулась на девочку с половинкой ножа, целясь в ярко-бирюзовые глаза Жужелицы, но девочка зажмурилась и закрыла лицо руками:

— Я ВЫРЕЖУ ИХ!!! — орала «тётя Света» под музыку фильма «про добрые дела», доносившуюся из окна, и наносила удары ножом, оставляя глубокие порезы на руках Юленьки — ОБА ГЛАЗА ТВОИХ ВЫРЕЖУ, ОБОСРАНКА!!! СЛЫШИШЬ?!

Ослабевший Витька молча смотрел пустым взглядом, как тигрёнок в пыли быстро окрашивается его кровью вместе с отвёрткой. До них было рукой подать – и он протянул руку:

— Я… — сопротивлялась девчушка — НЕ…

Схватившись за отвёртку, в голове Спички раздался очередной глупый и пьяный Серёгин громкий совет:

«Одним на тот свет не отправляются! Несолидно!» — и почему-то именно от этого возгласа в своей голове, он почувствовал жар по всему телу и неуверенно поднялся.

Жужа боролась за свою жизнь буквально в паре шагов:

— …ОБОСРАНКА!!! — кричала Юля.

— ОБОСРАНКА И ЕЩЁ КАКАЯ!!! — продолжала пазгать ножом по рукам Жужелицы маньячка — ПОЛУЧИ ЗА ВСЁ!!! ЗА ВСЁ ПОЛУЧИ!!!

Вложив в руки все остатки тающих на глазах детских силёнок, Витька сделал несколько шагов в сторону борющихся девочки и женщины и со всего размаху вогнал в шею горбоносой семейную реликвию семейства Головкиных:

— ЗАТКНИСЬ!!! — заорал Спичка сам, как ебанутый не своим голосом, когда вонючая и горячая кровь «тёти Светы» из шеи струёй ударила ему в лицо, прежде чем сознание «недоноска» окончательно ушло во тьму…

***

Когда же Витька очнулся, то увидел, что стоит в каком-то концертном зале, вроде суровской филармонии, туда его мать хотела отдать учить играть на баяне, а он яростно сопротивлялся. В руках Спички находилась всё та же отвёртка. Сначала он подумал, что умер и попал в Чистилище, но это место явно не походило на сборище ангелов. Зрители сидели в шахматном порядке в белых и чёрных одеждах. В оркестровой яме сидели музыканты симфонического оркестра в тёмно-коричневых фраках, а прямо посередине зрительного зала сидело какое-то странное существо с красными глазами и розовыми волосами. Оно не было похоже на мужчину или женщину и сидело в зелёном шутовском рогатом колпаке с бубенчиками:

— Маэстро! Музыку! — выкрикнул Шут Витьке, сидя на Троне Дураков, обликом своим он больше походил на Дьявола, чем на Бога.

Школьник вопреки своей воли почему-то подчинился ему, начав нелепо дирижировать Серёгиной отвёрткой, как дирижерской палочкой. Музыканты начали играть «Вальс Амели»:

— Волшебно! Просто чудесно! — громко восклицали зрители в белых одеждах и мешали Витьке дирижировать оркестром — Жизнеутверждающе!

— Отвратительно! Жестоко! — громко восклицали зрители в чёрных одеждах и всё так же мешали Спичке дирижировать — Браво!

Отыграв вальс, вспотевший Витька стоял с отвёрткой и пялился на Шута. Тот же хищно смотрел на него одним глазом и хищно лыбился, поглаживая серого кота с оранжевыми глазами, что развалился на шутовских коленках:

— Ваше здоровье, Виктор Иванович! — бравурно высказался поднявшийся со своего трона неведомый клоун, держа в руках бокал с чем-то напоминающим больше томатный сок, чем вино, и с громким хлюпаньем отхлебнул жидкости — И долгих лет жизни!

Публика в зале начала яростно аплодировать Спичке, но на сцене начал постепенно выключаться свет. Его становилось всё меньше и меньше, пока на Витьку и на выходы из зала не направились белые прожекторы:

— ВИТЯ! ВИТЕНЬКА! — хором закричали Витькина мать и Жужа, выбежав одновременно в зрительный зал.

И заставили его очнуться во второй раз.

***

Возвращение в реальность Спички тут же отразилось резью в животе и тяжестью. На нем развалился серый кот, что зыркал на него своими оранжевыми прожекторами в темноте. И ещё мальчик чувствовал сырость. Он лежал в больничной палате в сумерках и даже подумал, что посреди ночи обоссался, но кто-то держал его за руку: это была мать, что слезами умыла всю больничную койку. В другой руке спящая Эля Головкина держала коробку с «Амели», продолжая дрожать мелкой дрожью:

«Серёга где-то всё же раздобыл для неё DVD-диск, вот дурень!» — улыбнулся Витька.

— Слезь с меня, демонюга! — захотел Витька согнать с себя кота, но вместо этого издал такие демонические звуки, что сам не на шутку перепугался.

У мальчишки начал ломаться голос:

— Не покидай меня, Витя… — сквозь сон пробормотала заплаканная женщина.

— Мам… — только сказал своим демоническим голосом Спичка, а после заботливо укрыл её больничным одеялом.

Кот с недовольной мордой пытался снять с себя ошейник:

«Я вам не собака!» — ещё более недовольно зыркал он глазами.

Спичка снял с Барсюши ошейник и тот совсем по-котовьи смог облегчённо вздохнуть. Причина удушения кошастого оказалась проста: кто-то вложил коту между шеей и ошейником отвёртку и записку.

А ещё мандарин:

«Ты же убьёшь его так, Жужа…» — расплылся в улыбке Витька и принялся читать послание от Юленьки.

Записка гласила:

«Витя! Если ты живой, то напиши мне на обратной стороне записки, что жив. Барсюша доставит. Юля.»

Мандарин Спичка есть не стал, весь живот его был перемотан бинтом. А то мало ли чего… А вот «семейную реликвию» пощупал и обомлел: кто-то расточил её обратно, и из почти шила она превратилась обратно в обыкновенную крестовую отвёртку.

«Это кто там у Жужелицы такой рукастый нашёлся? Ну уж не Валерка же!» — задумался Витька и услышал за окном «Вальс Амели» — «Не маньячка убила, так добьёт эта проклятая музыка!»

Он осторожно поднялся с постели и выглянул из окна. Внизу стояла Юленька с переклеенной музыкальной шкатулкой и смотрела прямо на него:

— Починила, Витя! — кричала она и махала Витьке перемотанными бинтами руками — Починила лучше прежнего!

Витька помахал ей в ответ запиской и показал ей на горло, мол, не может говорить:

— Хорошо! — потише сказала Жужелица и закрыла шкатулку — Главное, что ты живой… До встречи!

«Птичка вырвалась из клетки…» — смотрел на уходящую Юленьку давящий лыбу Спичка — «Птичка-буревестница…»

Витька осторожно вернулся за больничную койку и, найдя там самое сухое место, быстро уснул.

Когда же он днём проснулся, на стуле сидел милиционер:

— С добрым утром, Витя, — начал он — Меня зовут Геннадий Александрович, я майор суровской милиции. Я уже поговорил с твоей мамой о произошедшем и хочу, чтобы ты рассказал свою версию случившегося три дня назад…

«И где же я был целых три дня?!» — задумался шокированный Спичка — «Неужто играл проклятую музыку для каких-то клоунов!»

Витька тяжело вздохнул и ещё не до конца оперившимся новым голосом начал вести свой рассказ:

— Хотели мы, значит, спасти Суровск и мир заодно…

Сесть в маршрутку

Лжедезертир

2026-04-20T15:54:47.495Z

Это был один из дней, в который никто не захочет самовольно выходить на улицу. Шёл мерзкий косой ливень: самое мерзопакостное, что могла придумать природа. Чрезвычайно мелкие капли дождя часами плотными рядами бомбардировали всю округу «за бортом». Они предвещали всем живым скорый приход острых респираторных вирусных заболеваний, а артритников с артрозниками хотели просто разнести в щепки без права на реабилитацию. Природа скупилась на осадки и растягивала свою пытку водой с неба, как только могла: воды мало – ущерба для ущербов вроде меня много. От фаланг пальцев! До локтей и колен!

Но именно сегодня я знал: сейчас у меня не осталось шансов не выйти на Свет Божий. Хоть я и мог бы по обыкновению красиво соврать чего-нибудь этакого и остаться дальше валяться в своей Пыльной Тьме. Сегодня я точно не был настолько хорошим писателем. Вот почти безруким и почти безногим был. Но всë же надо было идти. Встать и Идти!

И я твёрдо решился отправиться за подарком, которого от меня не ждали, но почему-то в тот момент мне лично придумалось, что в глубине души всё же призрачно надеются, что он будет. Надежда умирает последней – и мне не хотелось её топить, как котёнка в тазу с грязной и мутной водой. Кошек я люблю. А значит мне точно нужно было опуститься в Открытый Космос. Выбираться во двор российских новостроек. Современное русское гетто бюджетного и ипотечного жилья ждёт меня! И я пополз.

В такие мгновения ощущаешь себя ни больше, ни меньше, а космонавтом. Да-да: именно космонавтом. Вот так же помято высаживаешься откуда-то сверху на Землю и на негнущихся ногах с порванным дном и больной головой пошло каждый раз удивляешься, что тело, собственно, разучилось тебя слушать, дурака, пока ты где-то витал в облаках. В мыслях рассыпаешься молитвами, проклятиями – и ничего не помогает от боли. От Слабости.

Во дворе всё было по-прежнему: ещё чуть больше дегенеративных граффити с продажей ненужной мне запрещёнки, да и детская площадка за неполные 10 лет свои существования с каждым днём становилась чуточку сломаннее каждый раз, когда я стыдливо обращал на неё внимание, будто сам её ломал. На улице мне почти не встретились одухотворённые русские помятые хмурые лица, потому что был трудовыебудний день в самом разгаре. И дождь.

Моя бабка постоянно мне говорила: «Надо расхаживаться!» А я ей с самого детства отвечал, что «дурная голова ногам покоя не даёт». Почему-то я это вспомнил, когда думал пройтись через жилмассив, и поехал вместо этого на автобусе до книжного магазина. Как будто у меня голова менее дурная, чем у неё! Всё же мы родственники. А книга – лучший подарок, наверное.

В автобусе я понял, что у меня не грузятся новые песни в наушниках. Мобильный интернет в городе выдавали по особым случаям. А на высказанные мои претензии вслух по этому поводу образовался какой-нибудь низкорослый лысоватый пузатый мужичок и с выпученными глазами начал огульно на весь автобус звать меня «Предателем России». Каждый раз орал и показывал на меня пальцем, как дух гномика-матюгалы. Ив конце после своей заученной тирады с достоинством истинного джентльмена из питерской подворотни заявил на весь автобус: «Всем надо сейчас потерпеть и вообще: лучше без этого вашего интернета, чем дроном по еблету!» А я, как дурак, не понимал сути этого мнимого предательства, ведь музыку я беру со своего домашнего сервера, не у какого-то «поганого Запада с хохлами». Его патетика не работала.

Вот что, напротив, я понимал как никто другой: не хочу смотреть ничего на ВК Видео, пока этот гном бухтит. Терпеть не могу шоу «Азамати Мусагалиевны» и прочих самопровозглашенных «гвновских» супер-комиков. Особенно, когда мне обрубают доступ к собственному серверу, возможно даже лично сами эти давно ушедшие в тираж «усмешнилы». Я что его, зря делал? Мы в километре от него сейчас в автобусе, почему я не могу подключиться? Дронов у меня нет и даю честное и благородное слово, что не буду их запускать, мужик. Не умею. И не хочу я видеть очередное «новое шоу», где сидит очередной хмурый пузырь, два, три хмурых пузыря и давно не знают, чего сказать. Их 10 шуток на троих давно закончились ещё в бытность ковровыми шутами в их альма-матер – в «ГВН». Вот этот юмористический вертеп я был готов предать без зазрения совести с помощью других трёх волшебных букв, только без «Г» и с первой «В». Только «белые списки» снимите!

Я сам могу быть абсолютно несмешным!

«И всё же хоть раз бабка оказалась права…» — подумал я, когда выпорхнул из автобуса в самый последний момент. А на деле просто нелепо вывалился из него, как мешок с удобрением, сбивая собой на пути одухотворенных безрадостностью бытия в общерусском кегельбане потного вагона — «Расходился…»

Раз в год и палка стреляет – может быть сегодня тот самый день, когда книжный магазин сможет меня удивить? Честно говоря, эту сеть книжных я где-то глубинно побаивался, как автор, неуверенный ни в себе, ни в значительности своего места под солнцем. И уж тем более под дождëм. Звали бы меня, скажем, Тимуром – за километр бы оббегал эти проклятые места, сверкая пятками от судьбой напророченных мне гибельных скал. Но, к счастью, мне после рождения выдали другое имя.

Торговый центр пытался встретить меня приветливо, но у него в очередной раз отказали эскалаторы. Обветшалый старик, как вечно заседающий у его входа дед на инвалидной моторизированной коляске, пытался напомнить всем присутствующим, что у него, как и в нашем городе, всё лучше, чем вообще могло бы быть. Получалось у него из рук вон плохо, особенно когда приходится подниматься по крутым и высоким, кое-где с побившейся плиткой, ступеням.

В новоприделанном лифте туда-сюда каталась немолодая и беспокойная тётка-уборщица в синем переднике продавщицы «сельпо» – я не стал её отвлекать от безумия. Женщина тщетно пыталась оттереть стёкла от малолетнего Будущего России, и получалось у неё ничуть не лучше, чем у стареющего торгового центра показывать своё былое могущество, когда рядом стоит более молодой и крупный конкурент на рынке массового потребительства. Книжный магазин располагался на самой вершине ТЦ, и мне пришлось покорить её своими негнущимися ножками.

«Гном-матюгала» тоже оказался прав: «Надо потерпеть».

Знаете, когда стоишь вокруг тысяч книг, из которых, может, 10 будут интересными – это всегда лично мой повод для вселенской грусти и ощущения тотальной несчастности. И я ничего не могу с собой поделать. Вот книжные и компьютерные магазины для меня всегда ощущаются траурным стуком по гробу. А себя я вижу почему-то аниматором на этом детском утреннике жизни. С обязательной задачей рассмешить всех присутствующих. Вот стоишь у полки с какими-нибудь ноутбуками или книгами «по психологии» и чувствуешь: хоронят ребёнка. А ты в нелепом костюме пытаешься приободрить родственников избранными своими шутками, надуваешь собачек из шариков – от чего рёв на похоронах стоит только громче и плотнее.

Да я даже не могу сказать с какой сложной рожей я при этом стою! Заумного конченного придурка, наверное. И вот в очередной раз тяжело вздохнув возле очередной полки «книжного», ко мне обратилась продавщица:

— Здравствуйте. И-ищите подарок? — как-то с запинкой спросила у меня женщина.

Я нелепо посмотрел на низкорослую «хоббитшу». Она смотрела на меня самыми влюбленными глазами из всех, что я встречал за последние лет пять:

— Ну да. Матери подарок ищу. — коротко обозначил цель поиска я. — Вот к ней приехал…

Глаза из-под толстых очков хоббитши выглядели ещё более влюблëнными. Я наблюдал со стороны какую-то нереальную любовь с первого взгляда, недостойную меня самого. Этому точно не учат в «Книгоеде», такое бывает только в книгах… Хотя я давно не бывал здесь.

— А что любит ваша мама? — как-то по-детски спросила меня хоббитша.

— Маринину. — сухо ответил я.

Ну не мои рассказы вот уж точно. Она вообще мат-перемат не приемлет.

— Пойдёмте к детективам! — сказала мне хоббитша, схватила меня за руку, отпустила и тут же густо покраснела.

— Она её всю читала… — добавил я, удивившись поведению девчонки.

Хоббитше на вид было лет около 20. В отличие от своих сверстников она одевалась ну уж слишком старомодно – не была в чёрной мешковине худи и таких же клоунских юбкоштанах, скрывая как робкий пИнгвин тело жирное в утёсах. Просто в джинсиках и кофточке поверх «книгоедской» футболки.

Я не мог понять, что за имя у продавщицы на бейджике – я сам тот ещё подслеповатый крот. Так бы пришлось уставляться на её грудь, и что хуже приставлять колено, чтобы рассмотреть, как зовут эту малютку. Так что начал думать, что её зовут там Катькой или на худой конец Маринкой. Последнее мне казалось наиболее подходящим:

— А ещё кого она любит? — спросила меня Маринка.

— Агату Кристи, — усмехнулся я — Тоже читала всю, не утруждайтесь.

Моя мать безусловно любила хорошие женские детективы. Ну и я отдавал им должное, считая, что гениальный детектив способна написать только старушка Агата. Там, где история работает как ювелирный и очень сложный в математическом описании механизм – как в лучших работах Кристи.

— Я тоже её люблю. И детективы. А современную прозу мама любит? — не унималась хоббитша, немного погрустнев.

— Точно нет. — усмехнулся я, вспоминая её реакции на мою писанину.

— Современную психологию читает? А может пазлы мама собирает? — начала осыпать вопросами меня Маринка, не собираясь сдаваться — В настольные игры играет?

«Книгоед» сегодня вообще напоминал собой больше магазин сладостей для миллениалов, различных приспособ для настольных игр, и их какого-то нелепого творчества. Всё, что угодно, лишь бы за деньги оправдать для дяденек с тетеньками «за 30», что они не бездарности, а исключительности. А самое главное, что они «не старые»:

— Ну, наверное, в «настолки» мама не играет… — произнесла Маринка сама себе.

Хоббитша повела показывать мне всякое добро, что по её наивному мнению должно нравиться всем матерям. Всем, кроме моей. Маринка делала это почему-то слишком искренне и всё время смотрела на меня с чересчур живым интересом, что меня напрягало. Я ещë вдобавок вспомнил, что почему-то всегда нравился по жизни женщинам с небольшим лишним весом и низкорослым. Хоббитшам.

— Слушайте, а у вас мягкие игрушки есть? — спросил на голубом глазу я — Если есть, то где?

Маринка от услышанного, как и любая женщина, прямо расплылась по-кошонковски в блаженной масленичной улыбке:

— Там… — прощебетала она — У выхода.

— Ну вот – слона-то я и не заметил, — виновато пробормотал я и добавил — Слепошарый.

— Ничего страшного, — ответила мне бесстрашная хоббитша и повела через полки с нагромождением книг и товаров для творчества к мягким игрушкам, будто вела меня к кольцу всякого Всевластия над всем женским родом.

Но судьба-злодейка самонадейства Маринки не оценила:

— Вот здесь… — только успела сказать мне девушка, как нелепо запнулась и улетела головой в полки с плюшевыми зверями. Игрушки, казалось бы, ждали только такого поворота событий – и бросились от хоббитши в рассыпную, оказавшись на бетонном полу. Сама же Маринка без очков оказалась с плюшевым хомутом в виде собачки на шее. Говорят, для шеи полезно.

— Ой… — ойкнула она.

Я всё же ожидал услышать от молодого поколения старый-добрый и пятиэтажный мат. После такого-то полёта!

— Надька! — выкрикнул хоббитше коллега-продавец из подсобки — Что ты творишь?! Убери немедленно!

«Эх, не угадал – не Маринка…» — подумал я и что-то мне взгрустнулось от этого гораздо больше, чем от разложившейся Надьки на бетоне, что щурилась и тщетно пыталась нащупать свои «очечи» на полу.

Вот какой из меня писатель – только жестокий и тщеславный нарцисс, как и все творческие и чуть менее бездарные. Чем те, кто не утруждается ничего писать:

— Вот ваши очки, Надя, да? — вложил я в маленькую ручку хоббитши её очки и помог ей подняться, надеясь, что девушка не феминистка — Я помогу.

Хорошо, что не оказалась: так бы точно предала меня «фем-анафеме». Рожей-то я точно не вышел, но больше полом для сестринства. Я тут не при чëм! Всë эти, хромосомы виноваты. Так что обошлось. Вместе мы начали закидывать игрушки обратно на их лежбище. Неудивительно, что я не заметил этих зверей, когда зашёл в магазин. Они никому не были нужны. Слишком одинаковые, слишком дорогие. Средней паршивости игрушки.

Надежда тем временем украдкой посматривала на меня, как на Идола. На Пришельца из более Высокоразвитой Цивилизации. На своего Белого Рыцаря. Мне было крайне неловко от её взглядов: я уже понял, что она совсем книжная «барышня». И от того слишком светлая. Слишком благородная. Наивная. «Дон Кихотша» в женских джинсиках и самовязанной кофточке. И от того слишком трагикомичная фигура.

Трагичная, я бы сказал:

— П-ф-ф… — несуразно подытожила вся подрастрёпанная хоббитша, снимая плюшевую собачонку со своей шеи — Вот такие у нас игрушки есть.

— Вижу, — ответил я, глядя прямо в глаза девушки, и чёрт меня дёрнул добавить — Красивые…

Хоббитша от последнего сказанного мной слова аж застыла на мгновение. Тут и к бабке не ходи: всё, втюрилась по уши, бедняжка. И хрен пойми, почему. Что я такого сказал? Да вроде бы ничего. А девка услышала то, что хотела услышать от меня. Пошёл процесс…

А я не такой бездарный писатель, как слишком часто думаю про себя.

К слову, про бездарности:

— Надька! Убрала игрушки с пола? — выкрикнул из подсобки её коллега-ровесник. Подсобная жизнь привлекала его больше любой иной, и уж тем более какой-то там работы.

— Да, Миша! — выкрикнула она, не оборачиваясь, и добавила вполголоса, продолжая смотреть прямо на меня — Мне помогли…

Возникла максимально неловкая пауза. Образовавшийся псевдовакуум заполнил мне лёгкие, от чего невозможно было ни что-то сказать, ни даже просто вздохнуть. Почему-то сейчас, глядя в полные ко мне прямо какой-то невероятной любви и благодарности Надины глаза, я вдруг неожиданно понял, почему же на меня так разобиделась моя мать перед своим днём рождения, и мне стало резко противно. Я машинально отвёл глаза на семейство одинаковых плюшевых капибар в наряде «бургер», и из двадцати слёту выбрал ту, что напоминала мне слепую хоббитшу, ползающую по полу в поисках своих очков.

Очередной мой глупый и странный талант. Такой же глупый, как и мои попытки в писательство:

— Я эту возьму, хорошо? — спросил я Надежду, как будто она может мне не разрешить купить именно эту игрушку.

Хоббитша с интересом уставилась на игрушку. Она хотела узнать, в чём же секрет этой капибары, но так и не смогла этого сделать, хотя мило смотрелась в неё, как в зеркало. Разница была лишь в том, что на «капибарышне» не было очков:

— Пройдёмте на кассу, — сказала она, будто предлагала пойти под венец.

— Да уж, — выдавил из себя я, переводя тему — Книга сегодня безусловно перестала быть лучшим подарком.

Этот зверёк оказался ещë и совсем недешëвым – неудивительно, что всё «капибарово семейство» было довольно пыльноватым. Я почему-то думал оплатить игрушку именно наличкой, хотя мог хлопнуть банковской картой и разойтись. Сам порой себя не понимаю.

— Ну, всегда можно посмотреть каталог новых поступлений на сайте, если у вас есть карта «Книгоеда», — спросила меня Надя за кассой — У вас она есть?

— Давайте без неё. — ответил я.

Хоббитша смотрела на меня буквально умоляющим взглядом:

— Почему без карты? Это бесплатно! Там скидки! Нужен только номер телефона.

Я сначала даже не понял, к чему это так Надька забеспокоилась о том, чего же я не хочу давать карты:

— Да просто нет у меня её с собой, не хочу напрягать вас. Каталог периодически изучаю самостоятельно.

— Просто скажите мне ваш номер телефона! — напрямую взмолилась хоббитша.

— Да не хочу я… — начал говорить я — Мне не надо…

Надя смотрела на меня, чуть не плача, взглядом полной какой-то глубинной детской обиды и какой-то невероятной несправедливости по отношению к её персоне. Как за горохом, её, дурочку, не позвали.

До мужиков всё доходит с запозданием, знаете ли – это вам скажет любая женщина.

И они правы: до меня наконец-то дошло.

— Эх… — вздохнул я — Не хочу палить свой номер лишний раз, я тут приехал понимаете вопреки сложившейся ситуации в моей жизни…

— Я понимаю… — грустно, но почему-то сильно сочувствующе произнесла Надя — Вам «нельзя».

— Почему вы так решили? — а вот тут уже не понял я, чего же мне «нельзя».

— Вы же с «СВО», — как гром среди ясного неба заявила мне девушка — Я это сразу поняла, как вы здесь оказались.

Я всеми силами пытался сдержаться, чтобы не рассмеяться бедной хоббитше в лицо, и уже натужно сохранял непонимающую мину. По моей измученной небритой харе и патлам, по моим штанам расцветки «хаки» и дряхлому дорожному рюкзаку девка решила, что я дезертир с фронта. Такие периодически объявлялись у нас в городе и уходили в загулы вместо того, чтобы обратно отправляться на фронт. Скрывались от подписанного контракта и пьянствовали, но в случае моего «дезертирства» причина дурëхой была придумана за меня самая светлая и благородная: «встреча с родной матерью». Надя совсем не была мисс Марпл, хоть и заявляла мне, что любит Агату Кристи – она была глупой втюрившейся в дядьку с первого взгляда влюблённой дурочкой.

О, женщины! Ваши загадки – самые милые и одновременно глупейшие умозаключения на земле неподвластные мужчинам. Ну, а я женских персонажей написал целый вагон – меня хоть с 8 марта поздравляй! И ведь никто не поздравляет!

— Только ради вас, потому что вы Надежда, — заявил я хоббитше, и написал ей свой номер мобильного телефона на чеке, сиротливо валявшемся в моëм пустом рюкзаке.

Та уткнулась в компьютер начала проверять номер по базе:

— У нас нет такой карты… — довольная сказала девушка.

— Ну, значит без неё давайте точно, — и я выложил наличку, уже натурально притворяясь «дезертиром с СВО»

— Хорошо.

Надя долго ковырялась с кассой, будто не хотела меня отпускать. Она медленно пересчитывала бумажного банкноты самого мелкого достоинства. Я терпеливо ждал своей участи – я же, блин, дезертир.

— Пожалуйста. — сказала она, таинственно улыбаясь — Знайте: вы все для нас важны! Ну, это… Все мужчины…

На её слова из подсобки аж вылез её коллега-продавец:

— С чего это вдруг важны? — вдруг резко спросил он — Надька: не пори чушь: да им всем на нас насрать!

— И вовсе это не чушь, Миша! — не выдержала хоббитша — И ты важен тоже!

А я тем временем взял плюшевую «капибарышню» и положил в рюкзак. На улице явно усиливался дождь.

— Что-нибудь ещё? — спросила меня Надя.

Если бы вот здесь я был своей матерью, то я бы срочно затребовал: внуков. И это был бы самый лучший подарок от еë "неподарка". Но, к счастью, капибарышню для матери я уже купил, так что надеялся, что внуки временно не потребуются. На какое-то время. Откупился дарами, так сказать.

— Нет. Благодарю вас, — поблагодарил я хоббитшу так, потому что не люблю говорить слово «спасибо» — Надежда умирает последней.

— В таком случае желаю вам погибнуть хотя бы предпоследним, — на полном серьёзе искренне мне выдала это на прощание Надя, чем более всего шокировала, как «лжедезертира» — Держитесь там. Всего хорошего.

— Спасибо… — и вдруг я не нашёлся, чего ответить девушке, так что просто "спасибнул" и снова смурной вышел из магазина.

Писатель-дезертир, блин, тоже... Ренегат-дегенерат!

В голове после последней сказанной хоббитшей фразы главенствовал один лишь белый шум. Я уже не обращал внимания на ливень, на свои ноющие суставы и буквально летел на своих двоих в родительский дом. Шёл быстро и надеялся, что «капибарышню» не успеет замочить дождь. И от чего-то был глубоко уверен: вот она-то точно является идеальным подарком для материнского прощения, пусть я и чувствовал себя паршивой овцой в нашем семейном стаде почему-то теперь уже самых больших в мире грызунов.

Надеюсь, что всё же простит.

Всё же мы родственники...

Потому что Надежда умирает последней. Следом после меня.

И только у порога родительского дома, я вдруг неожиданно остановился и рассмеялся:

«Капибарышня для Капибарыни… Смешно!»

Сесть в маршрутку

65. Ночное рандеву.

2026-04-05T14:40:16.353Z

«Однажды я увидел Чудо, которое никак не смог себе объяснить. И с того момента, как я увидел его впервые – одни лишь чудеса стали происходить в моей жизни…

Так, собственно, я и стал водителем своей маршрутки, вы не смейтесь. Судьба человеку с именем «Серафим» пророчила стать только священником – у меня все в семье такие. Если не попы, то попадьи – и своих старших в нашей семье так уж повелось, что называли именем шестикрылых ангелов Небесного Воинства. Вот куда мне столько… А меня не спрашивали! Назвали честь настоящего первооснователя Суровска – Серафима Суровского – и крутись как хочешь по жизни! Да, именно Суровского, не Саровского, мой предок не был святым. Несмотря на то, что мой Серафим, Суровский, построил целую монашескую обитель своими руками аккурат за этим городком, когда его и в помине не было, и в честь него он носит своë название, но под конец жизни праведный монах согрешил – так и появилась наша династия, Суровских. А от монастыря сегодня остались одни руины…»

Вот никогда не понимал, зачем мои постоянные «клиенты» периодически просят меня рассказать о себе – как зачнёшь свою биографию, так тут же они начинают сладко сопеть под потоки моего сознания. Вот и какой уже круг вожу по Суровску бабку, а времени уже за полночь. Дрыхнет, старая, будто я её не по ямам с колдобинами битый час вожу, не по грязи с лужами – а в лимузине горьковского автозавода по мягкому резиновому настилу. Истории от маршрутчиков должны быть весёлыми и идиотскими: про драки бомжей, про разборки алкашей, про дурканутых мамаш с детьми. А еще обязательно нужно сказать что-то про нерусских, что купили права в горном ауле, пока едешь! Но не про меня.

— Да… — вздохнул я вслух за баранкой, разговаривая со Вселенской Пустотой — Бабка проспит свою ночную смену – и турнут её. Не в первый раз уже расхрапелась у меня. Нищенской пенсии потом не хватит, вздёрнется на бельевой веревке, старая, а мне бери после её грех себе на душу…

И круто развернувшись посреди почти пустующей Звёздной, повез Марью Никитичну (вроде так её звали) на её работу и на стартовую точку 404 маршрута «От роддома до Кладбища». «Старый конь борозды не испортит» – бредятина чтобы оправдать любую заботу о стариках унизительной работой за копейки. Старой кобыле бы внуков нянчить, рассказывать им сказки про кота Матроскина какого-нибудь, а не сторожить сутками новорожденных малышей, которых с каждым годом в Суровске становится всё меньше и меньше.

Вымираем-с.

— Марья Никитична! — громко объявил я, когда подъехал к роддому — Выходим! Проснулись и потянулись!

Бабка испуганно вытаращилась на меня, затем на часы и только после успокоилась:

— Ой, Серафимчик, опять уснула! — выдохнула с облегчением старуха — Ты мой ангел! Думала съезжу до того магазина и…

— И опять на работу, — усмехнулся я — Выходим.

Бабка со своими пакетами с дешёвой стариковской снедью по акции выскочила из моей прокуренной вусмерть Газели и устремилась охранять полуживой роддом. «Серафимчик» – это что-то новенькое. Так-то здесь меня все Симычем зовут, кроме одной маленькой девчонки. Вот она всё: Серафим, да Серафим. Смотрит всегда ещё на меня так уважительно, Пигалица… Зомбячка…

Неподалёку от суровского роддома находилось импровизированное депо всех наших водил. Город с высоты птичьего полета всегда представлялся мне пронзенной колом чей-то задницей. Или Удом – как сказал бы мой отец, что давно был ректором духовной семинарии в Москве. Но я не доучился даже в Воскресной школе, так что у меня изначально было плохо со Словом Божьим, и уж тем более с церковными приличиями. Поэтому, в сосредоточении семенных потоков, меж правым и левым, этого мужского полового органа, полупраздно болтались мои коллеги-водилы, что давно и успешно клали на Суровск его форму, как и на свою работу. Как и на всё вообще.

— Эй, Симыч! — сказал мне один из водителей, что порядком были вымотаны пересказом одним и тех же баек и вечным подтягиванием своих порток, когда я вылез из маршрутки покурить — Жену привёз в роддом?

Плешивые колобки автобусного парка дружно заржали надо мной:

— Так маршрут у меня такой, Михалыч! — ответил я ему, закуривая — Я вообще думал, что это твоя жена от тебя залетела, но ты холостыми стреляешь – наверное, сосед помогал!

Плешивые колобки тотчас переключились в своей гиенской смешливости на Михалыча, что ему резко не понравилось:

— А ты откуда знаешь? — ответил он с плохо скрываемым презрением ко мне, как к «частнику» — Пробовал на вкус?

— По запаху, — спокойно ответил я, с вызовом глядя в его маленькие злобные глазки — Ты же весь свой «Икарус» перемазал этим делом – как же ты им «гордишься». Какие новости?

Михалыча вечно приходилось одёргивать. Этот латентный гомик, покусанный пчёлами и работниками фастфуда вечно думал, что именно он душа всех компаний:

— Ну как чо? Поминки Вжухова после работы решили устроить, вот и все новости… — ответила мне одутловатая пьянь и указала опухшим сарделечным пальцем на водил всего общественного и прочего сомнительного суровского транспорта, что сегодня вечером собрались всем гуртом активно и траурно заливать свои шары сивухой после рабочего дня.

— Не лепи горбатого! — схватил я жиробабу-Михалыча за грудки и захотел было врезать по наглой лживой морде, но нас разняли — Он на аппаратах у Рудольфыча! Этот не даст помереть Толику!

Вжухов был водителем «Скорой». Если бы кто-то мог сравниться с молодым Шумахером в скорости – то только он на своем ржавом «соболёнке». Мировой мужик. Живая легенда, которую уже поминают, как покойника… Ну и водилы!

— Ну хорош уже махаться кулаками – это я узнал, не Михалыч, — негромко сказал мне седой дедок, что водил похоронный «ПАЗик» — Ночью сам Вознесенский и отключит, дочка мне так сказала. «Врачиха» у меня Ленка. Почти год уже держат Толика на аппаратах, а денег у нашей больницы как не было, так и не появилось. Вогнал их в долги твой Вжухов своей комой. Жаль, хороший был мужик. На вот, выпей за упокой души…

Многие водилы на стоянке были уже упившимися до самых поросячьих соплей. Ну конечно! В наших водительских кругах имя Вжухова не было пустым звуком, хотя сам он к нашему уважению относился со своим извечным брюзжанием: «Тоже мне, дисней-клуб выискался, мне работать надо…»

— Да нахер мне не сдался твой «упокой», Олежа… — ответил я дедульке минимум вдвое старше себя и почти бегом ошарашенный направился к своей маршрутке.

Обычно под вечер я любил ждать оживших мертвецов на кладбище, убеждая себя в том, что вот сейчас-то они точно выпрыгнут из могил, но сегодня был совсем не в настроении. Так что поехал сразу к больнице. Внутрь меня давно не пускали, потому что давно заколебал медиков своим бесконечным вопросом: «Ожил ли уже Толик, как Зомби?», но в этот раз я ехал не к нему, а к его Автомобилю. И раз уж Вжухов мне больше не сможет рассказать, в чём был секрет, то значит можно узнать самостоятельно Его Тайну.

Подъехав туда, где всё это время сиротливо стоял ржавый соболёнок, я, как помойный коршун, быстро ощутил, что «свято место пусто не бывает» – с Махи (как звал свою машину Толик) «королевские» отморозки пытались снять её гнилые колеса, но мешал гигантский слой ржавчины. На кой ляд они пытались это сделать – ума не приложу.

Я вылез из своей маршрутки, прихватив балонник и почти прыжками направился к карете «Скорой Помощи», которой самой сейчас требовалась помощь:

— Что, не откручивается, падаль?! — крикнул я уроду и наотмашь ударил его по голове гаечным ключом, от чего тот покатился кубарем.

Потом так же влепил второму, но уже сильнее – он выглядел крепче. И перестарался, проломив дегенерату череп, ублюдок только успел захрипеть и обдать меня перегаром дешёвого пива.

Последний отморозок сразу же пустился в отступление, но так просто бежать в его кодексе гнили значилось не «по-пацански» …

И он решил, как и всякая гниль, нагнать на меня страху:

— Король всё узнает! Уёбок! — закричала мразь, сверкая пятками, но тут же получила вдогонку прилетевшим от меня прямо в хлеборезку гаечным ключом и рухнула на разбитый суровский асфальт.

Да. Я не Иисус Христос. Совсем не святой – но и Королевские никогда не были «заблудшими овцами». Я сначала не хотел таскать их вонючие пьяные тела, но тут было почти нефигуральное рукой подать до больницы, так что вскоре троица предстала в приёмном покое, а меня даже пустили во внутрь больницы впервые за долгое время:

— Что «с этими»? — спросил полусонный дежурный врач, прекрасно видя, что у троих отморозков пробиты головы.

— Запнулись, — коротко пояснил я — Заблудились.

— Ясно. — недовольно буркнул мне мужик — Пьяных не берём!

Я почувствовал себя единственным трезвым родственником после шумной свадьбы в травмпункте:

— Я тоже. — по-идиотски пролепетал я и вышел на улицу ко вжуховскому автомобилю, не обращая внимания на врачебные проклятия, посыпавшиеся следом.

На вечерней больничной парковке «Маха» выглядела вмиг овдовевшей, то есть просто ужасно: стёкла машины были все в паутинках трещин, особенно здоровая была на лобовом стекле. Весь ржавый и наспех закрашенный кисточкой Соболёнок выглядел более похожей на автомобиль Гнетущего Будущего, чем на карету «Скорой Помощи» Настоящего. Ему самому требовался капитальный ремонт и капитальней некуда: Перед «Махи» норовил вот-вот отвалиться от основной базы кузова, но… Так она выглядела всегда, вот сколько помню вжуховский драндулет – вандалы только сломали боковые стёкла, да на ее бортах появились пара граффити про «Короля». Особо ловить отморозкам в вандализме кроме приступа острого столбняка от насквозь ржавой тачки, которой Толик порой ласково и в порыве чувств называл при мне «Старой Пузатой Кошкой» не приходилось.

Странное чувство накрыло меня, которого я всё никак не мог себе объяснить. Им меня накрывало постоянно, когда я видел «Маху» своими глазами.

С одной стороны – это не мог быть автомобиль Чуда, которое я однажды умудрился лицезреть по телевизору. Тогда я ещё пытался наладить свои отношения с Богом – но больше с моим отцом-священником, учась в московской семинарии. И увидел, как ржавеющий «Газ Соболь» мчался на каких-то умопомрачительных скоростях по ночному шоссе на видео камер видеонаблюдения с сюжета главных новостей. Вжухова тогда чуть не посадили – он вёз какую-то малышку, его автомобиль развалился неподалёку от больницы прямо у мэрии Суровска и на руках дотащил девочку практически на её последнем вздохе врачам. Доехал за 20 минут оттуда, куда надо было лететь полтора часа. Настоящий безумец, дерзнувший самому Господу во спасение чужой души.

С другой стороны, я видел Чудо всякий раз, как Вжухов ездит на свои Вызовы, и намного чаще – как он мчится с кем-то явно нуждающимся на «Махе» в больницу, лавируя аки Сам Дьявол в потоке суровского трафика, обгоняя его весь – и мою «Четыреста Четвёртую». Водителем маршрутки я стал, когда приехал в Суровск «к корням», когда мой отец решил, что я вконец отвернулся от Господа и должен обязательно посетить руины Суровской Обители. Монастырские руины предка меня не впечатлили – но личное знакомство с водителем «Четыреста Третьей» кареты Скорой Помощи навсегда оставило в моей душе неизгладимый След. Свой маршрут я назвал 404 – хоть в Суровске их и десяти не наберётся… Но речь не про меня. Речь про Чудеса – как этот драндулет вообще способен развивать такую Скорость, если его Предел – 120 километров в час?

Я стоял у вжуховского автомобиля и беспокойно мялся. А ещё непрестанно курил: одну за одной, одну за одной, и нервно поглядывал на окно больничной палаты Толика – в нём не горел свет. Когда его захотят «отключить» – он обязательно зажжётся. Говорят, что перед смертью не надышишься и не накуришься – вот тоже самое я испытывал, но перед будущей Чужой Смертью. То, что я намеревался сделать… Если бы кто-нибудь ещё был бы рядом со мной в эту минуту на этой сраной парковке, то он назвал бы меня непрокапанным галоперидолом шизиком и сразу бы возжелал упечь меня в психушку навсегда:

— Эх… — вздохнул вслух я и снова глянул на вжуховское окно палаты — Шизофреник помоги шизофренику…

И пошёл за инструментами до своей маршрутки. Я хотел ОЖИВИТЬ «Маху», чтобы узнать наконец-то её Секрет. Я быстро вернулся. Руки так и чесались совершить это преступление. Ключи от Соболёнка у меня давно валялись в бардачке маршрутки – Толику они давно не были нужны. Я дёрнул за ручку двери и был сильно удивлён. Автомобиль не был заперт, в его салоне сидел серый котище, что вытаращил на меня свои оранжевые «зыркалы»:

— Опа! — от удивления опешил я — Пассажир!

Кот пристально глядел на меня. Его недовольная рожа пыталась понять цель моего визита в его логово, а лапы напряглись и будто бы готовились к прыжку прямо мне в мою очкастую харю.

— Ремонтные работы! — официально объявил я коту, чувствуя себя полным придурком.

И как ни странно, это сработало: котище будто бы всё поняло и слегка поуспокоилось. Автомобиль изнутри был гораздо лучше, чем снаружи. Удивительно было то, что ничего не украли кроме магнитолы – но то всегда у Вжухова было так. У него там стояла рация, которую, разумеется, передали на Станцию Скорой Помощи коллеги-медики. Я дёрнул ручку открытия капота и вылез из автомобиля. Приподняв ржавый Махин «подол», я обнаружил почти хирургическую чистоту в подкапотном пространстве, будто кто-то помимо меня уже пытался починить этот драндулет, что меня напрягло. Цепи, масло, даже проводка – все было заменено и весьма искусным образом. Толик никогда себя подобным не утруждал, насколько я знаю – это явно был кто-то другой. Ну не кот же! Охнув, я от неожиданности плешью задел крышку капота и больно стукнулся головой. И обнаружил старую фотографию, где молодой улыбающийся Вжухов стоял с какой-то молодой девушкой в обнимку:

«Толя, обязательно вернись домой живым с войны. Маша.» — кто-то подписал фотографию. Наверное, вот эта Маша и подписала, судя по красивому почерку.

Я не почерковед, если что. Один раз меня Вжухов попросил привезти с Нижнего Новгорода запчасти для его драндулета, что-то там нацарапал на бумажке вроде списка – и его послания не понял никто, даже в аптеке. Ворчал ещё потом долго на меня, что я ни хрена не понял. Храню, как артефакт.

Подняв голову, я увидел, что кот сидит на крыше и внимательно за мной наблюдает. А ещё, что ночью в округе начал сгущаться туман:

— Ну это точно не ты ремонтировал, котик, — высказал я своё мнение котищу, как диагноз — У этого мужика точно золотые руки, не мои «крюки» и не твои «лапки». Движок у драндулета должен быть вечным – это же ЗМЗ-402! Сейчас ещё проверю аккумулятор, подзаправлю и можно будет стартануть. Будет жить.

Кот, услышав мой вердикт про Маху, аж замлел от удовольствия. Я подумал, что он точно знает того, кто тут пытался поднять автомобиль из мёртвых. Я померял престарелый аккумулятор автомобиля – он показал «0 вольт». Пошкрябал его контакты, так он вообще стал показывать «-1». Труп, да и только! И, что самое возмутительное, что сам Толик написал «Вечный». Да-да, так на этом куске свинца с электролитом и написал белой краской: «Вечный аккумулятор. А. Вжухов». Ересь!

Рядом с ним ещё был какой-то пучок из проводов-макарон с вентилятором странной формы, но я подумал, что это просто какое-то дополнительное охлаждение. ЗМЗ-402 был не просто прожорливым до бензина, но ещё и очень горячим двигателем. Так что даже разбираться не стал, что это за хреновина, даже если это какой-нибудь хитрый турбонаддув – толку от него на «Соболёнке» будет ноль. Тоже агрегат, как «А. Вжухов», был подписан. М-да. Не знал, что Толик подписывает детали своей колымаги, как детям мамаши в детском саду подписывают трусы… Смех!

Я сбегал до маршрутки и подъехал почти впритык к «Соболёнку», не глуша свою «Газель». Вытащил канистру на «чёрный день» и заправил Маху. Скорую Помощь необходимо было подкурить, чтобы там не верещали врачи о вредности курения – аккумулятора запасного у меня не было. Подцепив клеммы от своего автомобиля ко вжуховскому, я сел за водительское сидение Махи. Кот развалился на пассажирском и ждал дальнейшего развития событий. Я повернул ключ зажигания и…

Конечно, для эффектных историй, что я рассказываю пассажирам, тут нужно было бы заорать: «И ОНА ЗАВЕЛАСЬ, БЛЯ!!!» — но нихера подобного. Ключ скользнул в замке зажигания, как говно в проруби и ничего не произошло:

— Говорил же: Толик! — ругался я на почти трупа, в попытках завести мотор — Смени замок зажигания в драндулете!

И вдруг заметил, что в окне палаты Вжухова зажгли свет. Сейчас его точно убьют! Отключат из жизни усатого овоща!

Я крутил и крутил ключом, дергал ручку подсоса, давил на педали, как дурак, но ничего не происходило. Внезапно мне стало неожиданно тошно и обидно. Не за себя, за Маху. Я был зол на весь мир. Вот даже не бибикнуть родным гудком на прощание! Ничего!

Со злости я вырвал ключ и вогнал со всей дури плоскую длинную отвёртку в замок зажигания. Я хотел проклясть весь этот мир и всех богов на свете, и сейчас я был готов сделать что угодно! Отдать свою душу Дьяволу, произнести заклинание, что уничтожит мир… Да даже ездить на ГАЗ «Соболь»!

Но вместо это бешено заорал от бессилия:

— ДА ЖМИ УЖЕ, ДЕФОЛТНАЯ! — и крутанул отвёртку.

Первое, что я почувствовал – как меня прошибает ток. Тыща вольт, не меньше. Затем звук, как будто проснулся ужасный тигр или дракон:

— ЯТАТАТАТАТАТАТАТАТА!!! — взревел двигатель Махи и дёрнулся с такой силой, что я разбил себе весь лоб о лобовое стекло.

«Скорая помощь» играючи оттолкнула мою маршрутку бортом и рванулась вперед. От столкновения произошло короткое замыкание, и я услышал хлопок – взорвался мой аккумулятор, и на клеммах был вырван из капотного пространства вместе со всем мясом старой пузатой механической кошкой. Её фары ярко горели не то синим, не то зелёным светом – совсем не желтым и даже не оранжевым! Проехав 10 метров, «Соболёнок» остановился, но не заглох.

И я со всей дури даванул на клаксон! И бибикал, не переставая, пока не услышал грохот прямо из окон Вжухова:

— Ожил! — радостно закричал я охреневшему от произошедшего серому котищу — Толик ожил!

И побежал контуженный сразу в больницу, сталкивая по пути охранников и лежачий на койках больных в коридоре. Я вбежал растрёпанной и безумной кометой ко Вжухову в палату, где рыдал старый лис Рудольфыч и держал за руку своего старого друга:

— Я же тебя отключил, Толик… — повторял он — Я же тебя отключил…

Живого. Измождённого, как осенний лист. Лысого, как шар для боулинга. Живого.

— Ты и мёртвого разбудишь, Симыч, — негромко пробурчал мне Толик.

Я посмотрел ему прямо в глаза и обомлел. Раньше у Вжухова были такие серые, слегка голубоватые глаза. Он напоминал мне своим взглядом мёртвых селёдок в бочках на рынке. Сейчас его глаза были как фары у Махи – они горели ярким не то синим, не то зелёным цветом. Я бы даже сказал Светом. Как у Зомбячки, ей Богу!

— Ну, чего тебе? — спросил меня Вжухов слабым голосом, зная, что я от него не отстану.

Я хотел многое сказать Толику. Слишком многое. И к моему великому несчастью, в этот самый миг, забыл всё начисто.

Поэтому я только выкрикнул:

— Маху почини! — и бросил Вжухову на кровать ключ от замка зажигания.

— Придурок… — улыбнулся Вжухов — Починю.

Проснувшаяся наконец охрана больницы вместе с пациентами вытолкала меня из здания, хорошенько намяв бока. Лежа в суровской грязи я думал, о том, что какие же там все неблагодарные. А ещё сильно бьют ногами, когда их ночью сталкиваешь с кровати. Маха светила своими фонарями, пробивая туман. Но я ни хрена не видел – пенсне мое было полностью разбито «довольными» пациентами. Почти на ощупь я начал ползти к этому чудесному свету, ведь где-то рядом была моя Маршрутка. Внезапно свет у Махи погас, и я совсем ничего не мог разглядеть, но мотор почему-то не заглох.

Он был похож на тигриное рычание. Внезапно кто-то потрогал меня за плечо и помог подняться. Он показал мне большой палец своей очень волосатой рукой и помог дойти до маршрутки:

— У меня аккумулятор взорвался, мужик… — сказал я этому мужчине.

— У-у! — понимающе ответил мне мужчина и усадил за водительское кресло моей маршрутки.

Я тут же нащупал в бардачке свои запасные очки и увидел, что в капоте автомобиля копается очень волосатый мужик в пиджаке. Он чем-то был похож на местного придурка и алкоголика Валерку Голубева. Вылитая обезьяна… Или просто обезьяна?

Валерка достал из авоськи автомобильные аккумулятор, что-то там пошуровал под капотом и очень быстро его пришпандорил на место взорвавшегося, закрыл переднюю крышку и показал большой палец:

— А-а! — сказала мне обезьяна.

И я почему-то сразу понял, кто на самом деле ремонтировал почти год Маху. Примат, сбежавший из цирка. Или зоопарка.

Я повернул ключ зажигания, и машина легко завелась. Обезьяна что-то ещë и подшаманила в моей маршрутке, пока я бегал к Вжухову. Немыслимо! Да этот шимпанзе мог дать сто очков вперёд местным суровским механикам. Я включил противотуманки и увидел, что совсем неподалëку от пожилого примата прямо на меня таращится тигр. Живой! Настоящий!

Обезьяна подошла ко мне и протянула руку. Я пожал пожилому примату его мозолистую лапу, и он благодушно пукнул мне губами на прощание. А затем подобрал серого кота себе на плечи, запрыгнул на спину тигру, и вся троица скрылась в тумане:

— Циркачи, блять… — охнул я от того, что только что увидел.

И ведь действительно: циркачи. Они тоже творят Чудеса.

Но хватит с меня уже чудес на сегодня – меня уже скоро ждёт рейс. Я всё же маршрутчик, а не чудотворец. И не писатель какой-нибудь!

В Суровске.

Сесть в маршрутку