Roma Anime

Лжедезертир

2026-04-20T15:54:47.495Z

Это был один из дней, в который никто не захочет самовольно выходить на улицу. Шёл мерзкий косой ливень: самое мерзопакостное, что могла придумать природа. Чрезвычайно мелкие капли дождя часами плотными рядами бомбардировали всю округу «за бортом». Они предвещали всем живым скорый приход острых респираторных вирусных заболеваний, а артритников с артрозниками хотели просто разнести в щепки без права на реабилитацию. Природа скупилась на осадки и растягивала свою пытку водой с неба, как только могла: воды мало – ущерба для ущербов вроде меня много. От фаланг пальцев! До локтей и колен!

Но именно сегодня я знал: сейчас у меня не осталось шансов не выйти на Свет Божий. Хоть я и мог бы по обыкновению красиво соврать чего-нибудь этакого и остаться дальше валяться в своей Пыльной Тьме. Сегодня я точно не был настолько хорошим писателем. Вот почти безруким и почти безногим был. Но всë же надо было идти. Встать и Идти!

И я твёрдо решился отправиться за подарком, которого от меня не ждали, но почему-то в тот момент мне лично придумалось, что в глубине души всё же призрачно надеются, что он будет. Надежда умирает последней – и мне не хотелось её топить, как котёнка в тазу с грязной и мутной водой. Кошек я люблю. А значит мне точно нужно было опуститься в Открытый Космос. Выбираться во двор российских новостроек. Современное русское гетто бюджетного и ипотечного жилья ждёт меня! И я пополз.

В такие мгновения ощущаешь себя ни больше, ни меньше, а космонавтом. Да-да: именно космонавтом. Вот так же помято высаживаешься откуда-то сверху на Землю и на негнущихся ногах с порванным дном и больной головой пошло каждый раз удивляешься, что тело, собственно, разучилось тебя слушать, дурака, пока ты где-то витал в облаках. В мыслях рассыпаешься молитвами, проклятиями – и ничего не помогает от боли. От Слабости.

Во дворе всё было по-прежнему: ещё чуть больше дегенеративных граффити с продажей ненужной мне запрещёнки, да и детская площадка за неполные 10 лет свои существования с каждым днём становилась чуточку сломаннее каждый раз, когда я стыдливо обращал на неё внимание, будто сам её ломал. На улице мне почти не встретились одухотворённые русские помятые хмурые лица, потому что был трудовыебудний день в самом разгаре. И дождь.

Моя бабка постоянно мне говорила: «Надо расхаживаться!» А я ей с самого детства отвечал, что «дурная голова ногам покоя не даёт». Почему-то я это вспомнил, когда думал пройтись через жилмассив, и поехал вместо этого на автобусе до книжного магазина. Как будто у меня голова менее дурная, чем у неё! Всё же мы родственники. А книга – лучший подарок, наверное.

В автобусе я понял, что у меня не грузятся новые песни в наушниках. Мобильный интернет в городе выдавали по особым случаям. А на высказанные мои претензии вслух по этому поводу образовался какой-нибудь низкорослый лысоватый пузатый мужичок и с выпученными глазами начал огульно на весь автобус звать меня «Предателем России». Каждый раз орал и показывал на меня пальцем, как дух гномика-матюгалы. Ив конце после своей заученной тирады с достоинством истинного джентльмена из питерской подворотни заявил на весь автобус: «Всем надо сейчас потерпеть и вообще: лучше без этого вашего интернета, чем дроном по еблету!» А я, как дурак, не понимал сути этого мнимого предательства, ведь музыку я беру со своего домашнего сервера, не у какого-то «поганого Запада с хохлами». Его патетика не работала.

Вот что, напротив, я понимал как никто другой: не хочу смотреть ничего на ВК Видео, пока этот гном бухтит. Терпеть не могу шоу «Азамати Мусагалиевны» и прочих самопровозглашенных «гвновских» супер-комиков. Особенно, когда мне обрубают доступ к собственному серверу, возможно даже лично сами эти давно ушедшие в тираж «усмешнилы». Я что его, зря делал? Мы в километре от него сейчас в автобусе, почему я не могу подключиться? Дронов у меня нет и даю честное и благородное слово, что не буду их запускать, мужик. Не умею. И не хочу я видеть очередное «новое шоу», где сидит очередной хмурый пузырь, два, три хмурых пузыря и давно не знают, чего сказать. Их 10 шуток на троих давно закончились ещё в бытность ковровыми шутами в их альма-матер – в «ГВН». Вот этот юмористический вертеп я был готов предать без зазрения совести с помощью других трёх волшебных букв, только без «Г» и с первой «В». Только «белые списки» снимите!

Я сам могу быть абсолютно несмешным!

«И всё же хоть раз бабка оказалась права…» — подумал я, когда выпорхнул из автобуса в самый последний момент. А на деле просто нелепо вывалился из него, как мешок с удобрением, сбивая собой на пути одухотворенных безрадостностью бытия в общерусском кегельбане потного вагона — «Расходился…»

Раз в год и палка стреляет – может быть сегодня тот самый день, когда книжный магазин сможет меня удивить? Честно говоря, эту сеть книжных я где-то глубинно побаивался, как автор, неуверенный ни в себе, ни в значительности своего места под солнцем. И уж тем более под дождëм. Звали бы меня, скажем, Тимуром – за километр бы оббегал эти проклятые места, сверкая пятками от судьбой напророченных мне гибельных скал. Но, к счастью, мне после рождения выдали другое имя.

Торговый центр пытался встретить меня приветливо, но у него в очередной раз отказали эскалаторы. Обветшалый старик, как вечно заседающий у его входа дед на инвалидной моторизированной коляске, пытался напомнить всем присутствующим, что у него, как и в нашем городе, всё лучше, чем вообще могло бы быть. Получалось у него из рук вон плохо, особенно когда приходится подниматься по крутым и высоким, кое-где с побившейся плиткой, ступеням.

В новоприделанном лифте туда-сюда каталась немолодая и беспокойная тётка-уборщица в синем переднике продавщицы «сельпо» – я не стал её отвлекать от безумия. Женщина тщетно пыталась оттереть стёкла от малолетнего Будущего России, и получалось у неё ничуть не лучше, чем у стареющего торгового центра показывать своё былое могущество, когда рядом стоит более молодой и крупный конкурент на рынке массового потребительства. Книжный магазин располагался на самой вершине ТЦ, и мне пришлось покорить её своими негнущимися ножками.

«Гном-матюгала» тоже оказался прав: «Надо потерпеть».

Знаете, когда стоишь вокруг тысяч книг, из которых, может, 10 будут интересными – это всегда лично мой повод для вселенской грусти и ощущения тотальной несчастности. И я ничего не могу с собой поделать. Вот книжные и компьютерные магазины для меня всегда ощущаются траурным стуком по гробу. А себя я вижу почему-то аниматором на этом детском утреннике жизни. С обязательной задачей рассмешить всех присутствующих. Вот стоишь у полки с какими-нибудь ноутбуками или книгами «по психологии» и чувствуешь: хоронят ребёнка. А ты в нелепом костюме пытаешься приободрить родственников избранными своими шутками, надуваешь собачек из шариков – от чего рёв на похоронах стоит только громче и плотнее.

Да я даже не могу сказать с какой сложной рожей я при этом стою! Заумного конченного придурка, наверное. И вот в очередной раз тяжело вздохнув возле очередной полки «книжного», ко мне обратилась продавщица:

— Здравствуйте. И-ищите подарок? — как-то с запинкой спросила у меня женщина.

Я нелепо посмотрел на низкорослую «хоббитшу». Она смотрела на меня самыми влюбленными глазами из всех, что я встречал за последние лет пять:

— Ну да. Матери подарок ищу. — коротко обозначил цель поиска я. — Вот к ней приехал…

Глаза из-под толстых очков хоббитши выглядели ещё более влюблëнными. Я наблюдал со стороны какую-то нереальную любовь с первого взгляда, недостойную меня самого. Этому точно не учат в «Книгоеде», такое бывает только в книгах… Хотя я давно не бывал здесь.

— А что любит ваша мама? — как-то по-детски спросила меня хоббитша.

— Маринину. — сухо ответил я.

Ну не мои рассказы вот уж точно. Она вообще мат-перемат не приемлет.

— Пойдёмте к детективам! — сказала мне хоббитша, схватила меня за руку, отпустила и тут же густо покраснела.

— Она её всю читала… — добавил я, удивившись поведению девчонки.

Хоббитше на вид было лет около 20. В отличие от своих сверстников она одевалась ну уж слишком старомодно – не была в чёрной мешковине худи и таких же клоунских юбкоштанах, скрывая как робкий пИнгвин тело жирное в утёсах. Просто в джинсиках и кофточке поверх «книгоедской» футболки.

Я не мог понять, что за имя у продавщицы на бейджике – я сам тот ещё подслеповатый крот. Так бы пришлось уставляться на её грудь, и что хуже приставлять колено, чтобы рассмотреть, как зовут эту малютку. Так что начал думать, что её зовут там Катькой или на худой конец Маринкой. Последнее мне казалось наиболее подходящим:

— А ещё кого она любит? — спросила меня Маринка.

— Агату Кристи, — усмехнулся я — Тоже читала всю, не утруждайтесь.

Моя мать безусловно любила хорошие женские детективы. Ну и я отдавал им должное, считая, что гениальный детектив способна написать только старушка Агата. Там, где история работает как ювелирный и очень сложный в математическом описании механизм – как в лучших работах Кристи.

— Я тоже её люблю. И детективы. А современную прозу мама любит? — не унималась хоббитша, немного погрустнев.

— Точно нет. — усмехнулся я, вспоминая её реакции на мою писанину.

— Современную психологию читает? А может пазлы мама собирает? — начала осыпать вопросами меня Маринка, не собираясь сдаваться — В настольные игры играет?

«Книгоед» сегодня вообще напоминал собой больше магазин сладостей для миллениалов, различных приспособ для настольных игр, и их какого-то нелепого творчества. Всё, что угодно, лишь бы за деньги оправдать для дяденек с тетеньками «за 30», что они не бездарности, а исключительности. А самое главное, что они «не старые»:

— Ну, наверное, в «настолки» мама не играет… — произнесла Маринка сама себе.

Хоббитша повела показывать мне всякое добро, что по её наивному мнению должно нравиться всем матерям. Всем, кроме моей. Маринка делала это почему-то слишком искренне и всё время смотрела на меня с чересчур живым интересом, что меня напрягало. Я ещë вдобавок вспомнил, что почему-то всегда нравился по жизни женщинам с небольшим лишним весом и низкорослым. Хоббитшам.

— Слушайте, а у вас мягкие игрушки есть? — спросил на голубом глазу я — Если есть, то где?

Маринка от услышанного, как и любая женщина, прямо расплылась по-кошонковски в блаженной масленичной улыбке:

— Там… — прощебетала она — У выхода.

— Ну вот – слона-то я и не заметил, — виновато пробормотал я и добавил — Слепошарый.

— Ничего страшного, — ответила мне бесстрашная хоббитша и повела через полки с нагромождением книг и товаров для творчества к мягким игрушкам, будто вела меня к кольцу всякого Всевластия над всем женским родом.

Но судьба-злодейка самонадейства Маринки не оценила:

— Вот здесь… — только успела сказать мне девушка, как нелепо запнулась и улетела головой в полки с плюшевыми зверями. Игрушки, казалось бы, ждали только такого поворота событий – и бросились от хоббитши в рассыпную, оказавшись на бетонном полу. Сама же Маринка без очков оказалась с плюшевым хомутом в виде собачки на шее. Говорят, для шеи полезно.

— Ой… — ойкнула она.

Я всё же ожидал услышать от молодого поколения старый-добрый и пятиэтажный мат. После такого-то полёта!

— Надька! — выкрикнул хоббитше коллега-продавец из подсобки — Что ты творишь?! Убери немедленно!

«Эх, не угадал – не Маринка…» — подумал я и что-то мне взгрустнулось от этого гораздо больше, чем от разложившейся Надьки на бетоне, что щурилась и тщетно пыталась нащупать свои «очечи» на полу.

Вот какой из меня писатель – только жестокий и тщеславный нарцисс, как и все творческие и чуть менее бездарные. Чем те, кто не утруждается ничего писать:

— Вот ваши очки, Надя, да? — вложил я в маленькую ручку хоббитши её очки и помог ей подняться, надеясь, что девушка не феминистка — Я помогу.

Хорошо, что не оказалась: так бы точно предала меня «фем-анафеме». Рожей-то я точно не вышел, но больше полом для сестринства. Я тут не при чëм! Всë эти, хромосомы виноваты. Так что обошлось. Вместе мы начали закидывать игрушки обратно на их лежбище. Неудивительно, что я не заметил этих зверей, когда зашёл в магазин. Они никому не были нужны. Слишком одинаковые, слишком дорогие. Средней паршивости игрушки.

Надежда тем временем украдкой посматривала на меня, как на Идола. На Пришельца из более Высокоразвитой Цивилизации. На своего Белого Рыцаря. Мне было крайне неловко от её взглядов: я уже понял, что она совсем книжная «барышня». И от того слишком светлая. Слишком благородная. Наивная. «Дон Кихотша» в женских джинсиках и самовязанной кофточке. И от того слишком трагикомичная фигура.

Трагичная, я бы сказал:

— П-ф-ф… — несуразно подытожила вся подрастрёпанная хоббитша, снимая плюшевую собачонку со своей шеи — Вот такие у нас игрушки есть.

— Вижу, — ответил я, глядя прямо в глаза девушки, и чёрт меня дёрнул добавить — Красивые…

Хоббитша от последнего сказанного мной слова аж застыла на мгновение. Тут и к бабке не ходи: всё, втюрилась по уши, бедняжка. И хрен пойми, почему. Что я такого сказал? Да вроде бы ничего. А девка услышала то, что хотела услышать от меня. Пошёл процесс…

А я не такой бездарный писатель, как слишком часто думаю про себя.

К слову, про бездарности:

— Надька! Убрала игрушки с пола? — выкрикнул из подсобки её коллега-ровесник. Подсобная жизнь привлекала его больше любой иной, и уж тем более какой-то там работы.

— Да, Миша! — выкрикнула она, не оборачиваясь, и добавила вполголоса, продолжая смотреть прямо на меня — Мне помогли…

Возникла максимально неловкая пауза. Образовавшийся псевдовакуум заполнил мне лёгкие, от чего невозможно было ни что-то сказать, ни даже просто вздохнуть. Почему-то сейчас, глядя в полные ко мне прямо какой-то невероятной любви и благодарности Надины глаза, я вдруг неожиданно понял, почему же на меня так разобиделась моя мать перед своим днём рождения, и мне стало резко противно. Я машинально отвёл глаза на семейство одинаковых плюшевых капибар в наряде «бургер», и из двадцати слёту выбрал ту, что напоминала мне слепую хоббитшу, ползающую по полу в поисках своих очков.

Очередной мой глупый и странный талант. Такой же глупый, как и мои попытки в писательство:

— Я эту возьму, хорошо? — спросил я Надежду, как будто она может мне не разрешить купить именно эту игрушку.

Хоббитша с интересом уставилась на игрушку. Она хотела узнать, в чём же секрет этой капибары, но так и не смогла этого сделать, хотя мило смотрелась в неё, как в зеркало. Разница была лишь в том, что на «капибарышне» не было очков:

— Пройдёмте на кассу, — сказала она, будто предлагала пойти под венец.

— Да уж, — выдавил из себя я, переводя тему — Книга сегодня безусловно перестала быть лучшим подарком.

Этот зверёк оказался ещë и совсем недешëвым – неудивительно, что всё «капибарово семейство» было довольно пыльноватым. Я почему-то думал оплатить игрушку именно наличкой, хотя мог хлопнуть банковской картой и разойтись. Сам порой себя не понимаю.

— Ну, всегда можно посмотреть каталог новых поступлений на сайте, если у вас есть карта «Книгоеда», — спросила меня Надя за кассой — У вас она есть?

— Давайте без неё. — ответил я.

Хоббитша смотрела на меня буквально умоляющим взглядом:

— Почему без карты? Это бесплатно! Там скидки! Нужен только номер телефона.

Я сначала даже не понял, к чему это так Надька забеспокоилась о том, чего же я не хочу давать карты:

— Да просто нет у меня её с собой, не хочу напрягать вас. Каталог периодически изучаю самостоятельно.

— Просто скажите мне ваш номер телефона! — напрямую взмолилась хоббитша.

— Да не хочу я… — начал говорить я — Мне не надо…

Надя смотрела на меня, чуть не плача, взглядом полной какой-то глубинной детской обиды и какой-то невероятной несправедливости по отношению к её персоне. Как за горохом, её, дурочку, не позвали.

До мужиков всё доходит с запозданием, знаете ли – это вам скажет любая женщина.

И они правы: до меня наконец-то дошло.

— Эх… — вздохнул я — Не хочу палить свой номер лишний раз, я тут приехал понимаете вопреки сложившейся ситуации в моей жизни…

— Я понимаю… — грустно, но почему-то сильно сочувствующе произнесла Надя — Вам «нельзя».

— Почему вы так решили? — а вот тут уже не понял я, чего же мне «нельзя».

— Вы же с «СВО», — как гром среди ясного неба заявила мне девушка — Я это сразу поняла, как вы здесь оказались.

Я всеми силами пытался сдержаться, чтобы не рассмеяться бедной хоббитше в лицо, и уже натужно сохранял непонимающую мину. По моей измученной небритой харе и патлам, по моим штанам расцветки «хаки» и дряхлому дорожному рюкзаку девка решила, что я дезертир с фронта. Такие периодически объявлялись у нас в городе и уходили в загулы вместо того, чтобы обратно отправляться на фронт. Скрывались от подписанного контракта и пьянствовали, но в случае моего «дезертирства» причина дурëхой была придумана за меня самая светлая и благородная: «встреча с родной матерью». Надя совсем не была мисс Марпл, хоть и заявляла мне, что любит Агату Кристи – она была глупой втюрившейся в дядьку с первого взгляда влюблённой дурочкой.

О, женщины! Ваши загадки – самые милые и одновременно глупейшие умозаключения на земле неподвластные мужчинам. Ну, а я женских персонажей написал целый вагон – меня хоть с 8 марта поздравляй! И ведь никто не поздравляет!

— Только ради вас, потому что вы Надежда, — заявил я хоббитше, и написал ей свой номер мобильного телефона на чеке, сиротливо валявшемся в моëм пустом рюкзаке.

Та уткнулась в компьютер начала проверять номер по базе:

— У нас нет такой карты… — довольная сказала девушка.

— Ну, значит без неё давайте точно, — и я выложил наличку, уже натурально притворяясь «дезертиром с СВО»

— Хорошо.

Надя долго ковырялась с кассой, будто не хотела меня отпускать. Она медленно пересчитывала бумажного банкноты самого мелкого достоинства. Я терпеливо ждал своей участи – я же, блин, дезертир.

— Пожалуйста. — сказала она, таинственно улыбаясь — Знайте: вы все для нас важны! Ну, это… Все мужчины…

На её слова из подсобки аж вылез её коллега-продавец:

— С чего это вдруг важны? — вдруг резко спросил он — Надька: не пори чушь: да им всем на нас насрать!

— И вовсе это не чушь, Миша! — не выдержала хоббитша — И ты важен тоже!

А я тем временем взял плюшевую «капибарышню» и положил в рюкзак. На улице явно усиливался дождь.

— Что-нибудь ещё? — спросила меня Надя.

Если бы вот здесь я был своей матерью, то я бы срочно затребовал: внуков. И это был бы самый лучший подарок от еë "неподарка". Но, к счастью, капибарышню для матери я уже купил, так что надеялся, что внуки временно не потребуются. На какое-то время. Откупился дарами, так сказать.

— Нет. Благодарю вас, — поблагодарил я хоббитшу так, потому что не люблю говорить слово «спасибо» — Надежда умирает последней.

— В таком случае желаю вам погибнуть хотя бы предпоследним, — на полном серьёзе искренне мне выдала это на прощание Надя, чем более всего шокировала, как «лжедезертира» — Держитесь там. Всего хорошего.

— Спасибо… — и вдруг я не нашёлся, чего ответить девушке, так что просто "спасибнул" и снова смурной вышел из магазина.

Писатель-дезертир, блин, тоже... Ренегат-дегенерат!

В голове после последней сказанной хоббитшей фразы главенствовал один лишь белый шум. Я уже не обращал внимания на ливень, на свои ноющие суставы и буквально летел на своих двоих в родительский дом. Шёл быстро и надеялся, что «капибарышню» не успеет замочить дождь. И от чего-то был глубоко уверен: вот она-то точно является идеальным подарком для материнского прощения, пусть я и чувствовал себя паршивой овцой в нашем семейном стаде почему-то теперь уже самых больших в мире грызунов.

Надеюсь, что всё же простит.

Всё же мы родственники...

Потому что Надежда умирает последней. Следом после меня.

И только у порога родительского дома, я вдруг неожиданно остановился и рассмеялся:

«Капибарышня для Капибарыни… Смешно!»

Сесть в маршрутку

65. Ночное рандеву.

2026-04-05T14:40:16.353Z

«Однажды я увидел Чудо, которое никак не смог себе объяснить. И с того момента, как я увидел его впервые – одни лишь чудеса стали происходить в моей жизни…

Так, собственно, я и стал водителем своей маршрутки, вы не смейтесь. Судьба человеку с именем «Серафим» пророчила стать только священником – у меня все в семье такие. Если не попы, то попадьи – и своих старших в нашей семье так уж повелось, что называли именем шестикрылых ангелов Небесного Воинства. Вот куда мне столько… А меня не спрашивали! Назвали честь настоящего первооснователя Суровска – Серафима Суровского – и крутись как хочешь по жизни! Да, именно Суровского, не Саровского, мой предок не был святым. Несмотря на то, что мой Серафим, Суровский, построил целую монашескую обитель своими руками аккурат за этим городком, когда его и в помине не было, и в честь него он носит своë название, но под конец жизни праведный монах согрешил – так и появилась наша династия, Суровских. А от монастыря сегодня остались одни руины…»

Вот никогда не понимал, зачем мои постоянные «клиенты» периодически просят меня рассказать о себе – как зачнёшь свою биографию, так тут же они начинают сладко сопеть под потоки моего сознания. Вот и какой уже круг вожу по Суровску бабку, а времени уже за полночь. Дрыхнет, старая, будто я её не по ямам с колдобинами битый час вожу, не по грязи с лужами – а в лимузине горьковского автозавода по мягкому резиновому настилу. Истории от маршрутчиков должны быть весёлыми и идиотскими: про драки бомжей, про разборки алкашей, про дурканутых мамаш с детьми. А еще обязательно нужно сказать что-то про нерусских, что купили права в горном ауле, пока едешь! Но не про меня.

— Да… — вздохнул я вслух за баранкой, разговаривая со Вселенской Пустотой — Бабка проспит свою ночную смену – и турнут её. Не в первый раз уже расхрапелась у меня. Нищенской пенсии потом не хватит, вздёрнется на бельевой веревке, старая, а мне бери после её грех себе на душу…

И круто развернувшись посреди почти пустующей Звёздной, повез Марью Никитичну (вроде так её звали) на её работу и на стартовую точку 404 маршрута «От роддома до Кладбища». «Старый конь борозды не испортит» – бредятина чтобы оправдать любую заботу о стариках унизительной работой за копейки. Старой кобыле бы внуков нянчить, рассказывать им сказки про кота Матроскина какого-нибудь, а не сторожить сутками новорожденных малышей, которых с каждым годом в Суровске становится всё меньше и меньше.

Вымираем-с.

— Марья Никитична! — громко объявил я, когда подъехал к роддому — Выходим! Проснулись и потянулись!

Бабка испуганно вытаращилась на меня, затем на часы и только после успокоилась:

— Ой, Серафимчик, опять уснула! — выдохнула с облегчением старуха — Ты мой ангел! Думала съезжу до того магазина и…

— И опять на работу, — усмехнулся я — Выходим.

Бабка со своими пакетами с дешёвой стариковской снедью по акции выскочила из моей прокуренной вусмерть Газели и устремилась охранять полуживой роддом. «Серафимчик» – это что-то новенькое. Так-то здесь меня все Симычем зовут, кроме одной маленькой девчонки. Вот она всё: Серафим, да Серафим. Смотрит всегда ещё на меня так уважительно, Пигалица… Зомбячка…

Неподалёку от суровского роддома находилось импровизированное депо всех наших водил. Город с высоты птичьего полета всегда представлялся мне пронзенной колом чей-то задницей. Или Удом – как сказал бы мой отец, что давно был ректором духовной семинарии в Москве. Но я не доучился даже в Воскресной школе, так что у меня изначально было плохо со Словом Божьим, и уж тем более с церковными приличиями. Поэтому, в сосредоточении семенных потоков, меж правым и левым, этого мужского полового органа, полупраздно болтались мои коллеги-водилы, что давно и успешно клали на Суровск его форму, как и на свою работу. Как и на всё вообще.

— Эй, Симыч! — сказал мне один из водителей, что порядком были вымотаны пересказом одним и тех же баек и вечным подтягиванием своих порток, когда я вылез из маршрутки покурить — Жену привёз в роддом?

Плешивые колобки автобусного парка дружно заржали надо мной:

— Так маршрут у меня такой, Михалыч! — ответил я ему, закуривая — Я вообще думал, что это твоя жена от тебя залетела, но ты холостыми стреляешь – наверное, сосед помогал!

Плешивые колобки тотчас переключились в своей гиенской смешливости на Михалыча, что ему резко не понравилось:

— А ты откуда знаешь? — ответил он с плохо скрываемым презрением ко мне, как к «частнику» — Пробовал на вкус?

— По запаху, — спокойно ответил я, с вызовом глядя в его маленькие злобные глазки — Ты же весь свой «Икарус» перемазал этим делом – как же ты им «гордишься». Какие новости?

Михалыча вечно приходилось одёргивать. Этот латентный гомик, покусанный пчёлами и работниками фастфуда вечно думал, что именно он душа всех компаний:

— Ну как чо? Поминки Вжухова после работы решили устроить, вот и все новости… — ответила мне одутловатая пьянь и указала опухшим сарделечным пальцем на водил всего общественного и прочего сомнительного суровского транспорта, что сегодня вечером собрались всем гуртом активно и траурно заливать свои шары сивухой после рабочего дня.

— Не лепи горбатого! — схватил я жиробабу-Михалыча за грудки и захотел было врезать по наглой лживой морде, но нас разняли — Он на аппаратах у Рудольфыча! Этот не даст помереть Толику!

Вжухов был водителем «Скорой». Если бы кто-то мог сравниться с молодым Шумахером в скорости – то только он на своем ржавом «соболёнке». Мировой мужик. Живая легенда, которую уже поминают, как покойника… Ну и водилы!

— Ну хорош уже махаться кулаками – это я узнал, не Михалыч, — негромко сказал мне седой дедок, что водил похоронный «ПАЗик» — Ночью сам Вознесенский и отключит, дочка мне так сказала. «Врачиха» у меня Ленка. Почти год уже держат Толика на аппаратах, а денег у нашей больницы как не было, так и не появилось. Вогнал их в долги твой Вжухов своей комой. Жаль, хороший был мужик. На вот, выпей за упокой души…

Многие водилы на стоянке были уже упившимися до самых поросячьих соплей. Ну конечно! В наших водительских кругах имя Вжухова не было пустым звуком, хотя сам он к нашему уважению относился со своим извечным брюзжанием: «Тоже мне, дисней-клуб выискался, мне работать надо…»

— Да нахер мне не сдался твой «упокой», Олежа… — ответил я дедульке минимум вдвое старше себя и почти бегом ошарашенный направился к своей маршрутке.

Обычно под вечер я любил ждать оживших мертвецов на кладбище, убеждая себя в том, что вот сейчас-то они точно выпрыгнут из могил, но сегодня был совсем не в настроении. Так что поехал сразу к больнице. Внутрь меня давно не пускали, потому что давно заколебал медиков своим бесконечным вопросом: «Ожил ли уже Толик, как Зомби?», но в этот раз я ехал не к нему, а к его Автомобилю. И раз уж Вжухов мне больше не сможет рассказать, в чём был секрет, то значит можно узнать самостоятельно Его Тайну.

Подъехав туда, где всё это время сиротливо стоял ржавый соболёнок, я, как помойный коршун, быстро ощутил, что «свято место пусто не бывает» – с Махи (как звал свою машину Толик) «королевские» отморозки пытались снять её гнилые колеса, но мешал гигантский слой ржавчины. На кой ляд они пытались это сделать – ума не приложу.

Я вылез из своей маршрутки, прихватив балонник и почти прыжками направился к карете «Скорой Помощи», которой самой сейчас требовалась помощь:

— Что, не откручивается, падаль?! — крикнул я уроду и наотмашь ударил его по голове гаечным ключом, от чего тот покатился кубарем.

Потом так же влепил второму, но уже сильнее – он выглядел крепче. И перестарался, проломив дегенерату череп, ублюдок только успел захрипеть и обдать меня перегаром дешёвого пива.

Последний отморозок сразу же пустился в отступление, но так просто бежать в его кодексе гнили значилось не «по-пацански» …

И он решил, как и всякая гниль, нагнать на меня страху:

— Король всё узнает! Уёбок! — закричала мразь, сверкая пятками, но тут же получила вдогонку прилетевшим от меня прямо в хлеборезку гаечным ключом и рухнула на разбитый суровский асфальт.

Да. Я не Иисус Христос. Совсем не святой – но и Королевские никогда не были «заблудшими овцами». Я сначала не хотел таскать их вонючие пьяные тела, но тут было почти нефигуральное рукой подать до больницы, так что вскоре троица предстала в приёмном покое, а меня даже пустили во внутрь больницы впервые за долгое время:

— Что «с этими»? — спросил полусонный дежурный врач, прекрасно видя, что у троих отморозков пробиты головы.

— Запнулись, — коротко пояснил я — Заблудились.

— Ясно. — недовольно буркнул мне мужик — Пьяных не берём!

Я почувствовал себя единственным трезвым родственником после шумной свадьбы в травмпункте:

— Я тоже. — по-идиотски пролепетал я и вышел на улицу ко вжуховскому автомобилю, не обращая внимания на врачебные проклятия, посыпавшиеся следом.

На вечерней больничной парковке «Маха» выглядела вмиг овдовевшей, то есть просто ужасно: стёкла машины были все в паутинках трещин, особенно здоровая была на лобовом стекле. Весь ржавый и наспех закрашенный кисточкой Соболёнок выглядел более похожей на автомобиль Гнетущего Будущего, чем на карету «Скорой Помощи» Настоящего. Ему самому требовался капитальный ремонт и капитальней некуда: Перед «Махи» норовил вот-вот отвалиться от основной базы кузова, но… Так она выглядела всегда, вот сколько помню вжуховский драндулет – вандалы только сломали боковые стёкла, да на ее бортах появились пара граффити про «Короля». Особо ловить отморозкам в вандализме кроме приступа острого столбняка от насквозь ржавой тачки, которой Толик порой ласково и в порыве чувств называл при мне «Старой Пузатой Кошкой» не приходилось.

Странное чувство накрыло меня, которого я всё никак не мог себе объяснить. Им меня накрывало постоянно, когда я видел «Маху» своими глазами.

С одной стороны – это не мог быть автомобиль Чуда, которое я однажды умудрился лицезреть по телевизору. Тогда я ещё пытался наладить свои отношения с Богом – но больше с моим отцом-священником, учась в московской семинарии. И увидел, как ржавеющий «Газ Соболь» мчался на каких-то умопомрачительных скоростях по ночному шоссе на видео камер видеонаблюдения с сюжета главных новостей. Вжухова тогда чуть не посадили – он вёз какую-то малышку, его автомобиль развалился неподалёку от больницы прямо у мэрии Суровска и на руках дотащил девочку практически на её последнем вздохе врачам. Доехал за 20 минут оттуда, куда надо было лететь полтора часа. Настоящий безумец, дерзнувший самому Господу во спасение чужой души.

С другой стороны, я видел Чудо всякий раз, как Вжухов ездит на свои Вызовы, и намного чаще – как он мчится с кем-то явно нуждающимся на «Махе» в больницу, лавируя аки Сам Дьявол в потоке суровского трафика, обгоняя его весь – и мою «Четыреста Четвёртую». Водителем маршрутки я стал, когда приехал в Суровск «к корням», когда мой отец решил, что я вконец отвернулся от Господа и должен обязательно посетить руины Суровской Обители. Монастырские руины предка меня не впечатлили – но личное знакомство с водителем «Четыреста Третьей» кареты Скорой Помощи навсегда оставило в моей душе неизгладимый След. Свой маршрут я назвал 404 – хоть в Суровске их и десяти не наберётся… Но речь не про меня. Речь про Чудеса – как этот драндулет вообще способен развивать такую Скорость, если его Предел – 120 километров в час?

Я стоял у вжуховского автомобиля и беспокойно мялся. А ещё непрестанно курил: одну за одной, одну за одной, и нервно поглядывал на окно больничной палаты Толика – в нём не горел свет. Когда его захотят «отключить» – он обязательно зажжётся. Говорят, что перед смертью не надышишься и не накуришься – вот тоже самое я испытывал, но перед будущей Чужой Смертью. То, что я намеревался сделать… Если бы кто-нибудь ещё был бы рядом со мной в эту минуту на этой сраной парковке, то он назвал бы меня непрокапанным галоперидолом шизиком и сразу бы возжелал упечь меня в психушку навсегда:

— Эх… — вздохнул вслух я и снова глянул на вжуховское окно палаты — Шизофреник помоги шизофренику…

И пошёл за инструментами до своей маршрутки. Я хотел ОЖИВИТЬ «Маху», чтобы узнать наконец-то её Секрет. Я быстро вернулся. Руки так и чесались совершить это преступление. Ключи от Соболёнка у меня давно валялись в бардачке маршрутки – Толику они давно не были нужны. Я дёрнул за ручку двери и был сильно удивлён. Автомобиль не был заперт, в его салоне сидел серый котище, что вытаращил на меня свои оранжевые «зыркалы»:

— Опа! — от удивления опешил я — Пассажир!

Кот пристально глядел на меня. Его недовольная рожа пыталась понять цель моего визита в его логово, а лапы напряглись и будто бы готовились к прыжку прямо мне в мою очкастую харю.

— Ремонтные работы! — официально объявил я коту, чувствуя себя полным придурком.

И как ни странно, это сработало: котище будто бы всё поняло и слегка поуспокоилось. Автомобиль изнутри был гораздо лучше, чем снаружи. Удивительно было то, что ничего не украли кроме магнитолы – но то всегда у Вжухова было так. У него там стояла рация, которую, разумеется, передали на Станцию Скорой Помощи коллеги-медики. Я дёрнул ручку открытия капота и вылез из автомобиля. Приподняв ржавый Махин «подол», я обнаружил почти хирургическую чистоту в подкапотном пространстве, будто кто-то помимо меня уже пытался починить этот драндулет, что меня напрягло. Цепи, масло, даже проводка – все было заменено и весьма искусным образом. Толик никогда себя подобным не утруждал, насколько я знаю – это явно был кто-то другой. Ну не кот же! Охнув, я от неожиданности плешью задел крышку капота и больно стукнулся головой. И обнаружил старую фотографию, где молодой улыбающийся Вжухов стоял с какой-то молодой девушкой в обнимку:

«Толя, обязательно вернись домой живым с войны. Маша.» — кто-то подписал фотографию. Наверное, вот эта Маша и подписала, судя по красивому почерку.

Я не почерковед, если что. Один раз меня Вжухов попросил привезти с Нижнего Новгорода запчасти для его драндулета, что-то там нацарапал на бумажке вроде списка – и его послания не понял никто, даже в аптеке. Ворчал ещё потом долго на меня, что я ни хрена не понял. Храню, как артефакт.

Подняв голову, я увидел, что кот сидит на крыше и внимательно за мной наблюдает. А ещё, что ночью в округе начал сгущаться туман:

— Ну это точно не ты ремонтировал, котик, — высказал я своё мнение котищу, как диагноз — У этого мужика точно золотые руки, не мои «крюки» и не твои «лапки». Движок у драндулета должен быть вечным – это же ЗМЗ-402! Сейчас ещё проверю аккумулятор, подзаправлю и можно будет стартануть. Будет жить.

Кот, услышав мой вердикт про Маху, аж замлел от удовольствия. Я подумал, что он точно знает того, кто тут пытался поднять автомобиль из мёртвых. Я померял престарелый аккумулятор автомобиля – он показал «0 вольт». Пошкрябал его контакты, так он вообще стал показывать «-1». Труп, да и только! И, что самое возмутительное, что сам Толик написал «Вечный». Да-да, так на этом куске свинца с электролитом и написал белой краской: «Вечный аккумулятор. А. Вжухов». Ересь!

Рядом с ним ещё был какой-то пучок из проводов-макарон с вентилятором странной формы, но я подумал, что это просто какое-то дополнительное охлаждение. ЗМЗ-402 был не просто прожорливым до бензина, но ещё и очень горячим двигателем. Так что даже разбираться не стал, что это за хреновина, даже если это какой-нибудь хитрый турбонаддув – толку от него на «Соболёнке» будет ноль. Тоже агрегат, как «А. Вжухов», был подписан. М-да. Не знал, что Толик подписывает детали своей колымаги, как детям мамаши в детском саду подписывают трусы… Смех!

Я сбегал до маршрутки и подъехал почти впритык к «Соболёнку», не глуша свою «Газель». Вытащил канистру на «чёрный день» и заправил Маху. Скорую Помощь необходимо было подкурить, чтобы там не верещали врачи о вредности курения – аккумулятора запасного у меня не было. Подцепив клеммы от своего автомобиля ко вжуховскому, я сел за водительское сидение Махи. Кот развалился на пассажирском и ждал дальнейшего развития событий. Я повернул ключ зажигания и…

Конечно, для эффектных историй, что я рассказываю пассажирам, тут нужно было бы заорать: «И ОНА ЗАВЕЛАСЬ, БЛЯ!!!» — но нихера подобного. Ключ скользнул в замке зажигания, как говно в проруби и ничего не произошло:

— Говорил же: Толик! — ругался я на почти трупа, в попытках завести мотор — Смени замок зажигания в драндулете!

И вдруг заметил, что в окне палаты Вжухова зажгли свет. Сейчас его точно убьют! Отключат из жизни усатого овоща!

Я крутил и крутил ключом, дергал ручку подсоса, давил на педали, как дурак, но ничего не происходило. Внезапно мне стало неожиданно тошно и обидно. Не за себя, за Маху. Я был зол на весь мир. Вот даже не бибикнуть родным гудком на прощание! Ничего!

Со злости я вырвал ключ и вогнал со всей дури плоскую длинную отвёртку в замок зажигания. Я хотел проклясть весь этот мир и всех богов на свете, и сейчас я был готов сделать что угодно! Отдать свою душу Дьяволу, произнести заклинание, что уничтожит мир… Да даже ездить на ГАЗ «Соболь»!

Но вместо это бешено заорал от бессилия:

— ДА ЖМИ УЖЕ, ДЕФОЛТНАЯ! — и крутанул отвёртку.

Первое, что я почувствовал – как меня прошибает ток. Тыща вольт, не меньше. Затем звук, как будто проснулся ужасный тигр или дракон:

— ЯТАТАТАТАТАТАТАТАТА!!! — взревел двигатель Махи и дёрнулся с такой силой, что я разбил себе весь лоб о лобовое стекло.

«Скорая помощь» играючи оттолкнула мою маршрутку бортом и рванулась вперед. От столкновения произошло короткое замыкание, и я услышал хлопок – взорвался мой аккумулятор, и на клеммах был вырван из капотного пространства вместе со всем мясом старой пузатой механической кошкой. Её фары ярко горели не то синим, не то зелёным светом – совсем не желтым и даже не оранжевым! Проехав 10 метров, «Соболёнок» остановился, но не заглох.

И я со всей дури даванул на клаксон! И бибикал, не переставая, пока не услышал грохот прямо из окон Вжухова:

— Ожил! — радостно закричал я охреневшему от произошедшего серому котищу — Толик ожил!

И побежал контуженный сразу в больницу, сталкивая по пути охранников и лежачий на койках больных в коридоре. Я вбежал растрёпанной и безумной кометой ко Вжухову в палату, где рыдал старый лис Рудольфыч и держал за руку своего старого друга:

— Я же тебя отключил, Толик… — повторял он — Я же тебя отключил…

Живого. Измождённого, как осенний лист. Лысого, как шар для боулинга. Живого.

— Ты и мёртвого разбудишь, Симыч, — негромко пробурчал мне Толик.

Я посмотрел ему прямо в глаза и обомлел. Раньше у Вжухова были такие серые, слегка голубоватые глаза. Он напоминал мне своим взглядом мёртвых селёдок в бочках на рынке. Сейчас его глаза были как фары у Махи – они горели ярким не то синим, не то зелёным цветом. Я бы даже сказал Светом. Как у Зомбячки, ей Богу!

— Ну, чего тебе? — спросил меня Вжухов слабым голосом, зная, что я от него не отстану.

Я хотел многое сказать Толику. Слишком многое. И к моему великому несчастью, в этот самый миг, забыл всё начисто.

Поэтому я только выкрикнул:

— Маху почини! — и бросил Вжухову на кровать ключ от замка зажигания.

— Придурок… — улыбнулся Вжухов — Починю.

Проснувшаяся наконец охрана больницы вместе с пациентами вытолкала меня из здания, хорошенько намяв бока. Лежа в суровской грязи я думал, о том, что какие же там все неблагодарные. А ещё сильно бьют ногами, когда их ночью сталкиваешь с кровати. Маха светила своими фонарями, пробивая туман. Но я ни хрена не видел – пенсне мое было полностью разбито «довольными» пациентами. Почти на ощупь я начал ползти к этому чудесному свету, ведь где-то рядом была моя Маршрутка. Внезапно свет у Махи погас, и я совсем ничего не мог разглядеть, но мотор почему-то не заглох.

Он был похож на тигриное рычание. Внезапно кто-то потрогал меня за плечо и помог подняться. Он показал мне большой палец своей очень волосатой рукой и помог дойти до маршрутки:

— У меня аккумулятор взорвался, мужик… — сказал я этому мужчине.

— У-у! — понимающе ответил мне мужчина и усадил за водительское кресло моей маршрутки.

Я тут же нащупал в бардачке свои запасные очки и увидел, что в капоте автомобиля копается очень волосатый мужик в пиджаке. Он чем-то был похож на местного придурка и алкоголика Валерку Голубева. Вылитая обезьяна… Или просто обезьяна?

Валерка достал из авоськи автомобильные аккумулятор, что-то там пошуровал под капотом и очень быстро его пришпандорил на место взорвавшегося, закрыл переднюю крышку и показал большой палец:

— А-а! — сказала мне обезьяна.

И я почему-то сразу понял, кто на самом деле ремонтировал почти год Маху. Примат, сбежавший из цирка. Или зоопарка.

Я повернул ключ зажигания, и машина легко завелась. Обезьяна что-то ещë и подшаманила в моей маршрутке, пока я бегал к Вжухову. Немыслимо! Да этот шимпанзе мог дать сто очков вперёд местным суровским механикам. Я включил противотуманки и увидел, что совсем неподалëку от пожилого примата прямо на меня таращится тигр. Живой! Настоящий!

Обезьяна подошла ко мне и протянула руку. Я пожал пожилому примату его мозолистую лапу, и он благодушно пукнул мне губами на прощание. А затем подобрал серого кота себе на плечи, запрыгнул на спину тигру, и вся троица скрылась в тумане:

— Циркачи, блять… — охнул я от того, что только что увидел.

И ведь действительно: циркачи. Они тоже творят Чудеса.

Но хватит с меня уже чудес на сегодня – меня уже скоро ждёт рейс. Я всё же маршрутчик, а не чудотворец. И не писатель какой-нибудь!

В Суровске.

Сесть в маршрутку

64. Снегири – не Гири.

2026-03-24T19:58:10.509Z

— Филипп! Ну Филипп! — мама Фили заматывала своего сына в несколько слоев зимней одежды, чуть не замотав «зимогора» вместе с детскими санками — Да не сопротивляйся ты так!

— Мне нечем дышать, мама! — канючила семилетка, напоминающая собой нечто среднее между меховой гирей и толстым снегирём, только без красной перьевой манишки — Мне жарко! Я хочу на улицу!

— Пока не оденешься, на улицу не выйдешь! — холодно отрезала мать — Ты как твоя непутевая сестра, да храни Господь её душу… Вот, всё! Вот теперь беги уже на свою горку – теперь я точно спокойна.

И Филя выбежал на улицу в детском восторге и предвкушении веселья. Веселье началось сразу после выхода из подъезда: и первоклассник сразу же угодил в здоровенную лужу вместе с дедовыми санками – на улицах Суровска вероломно и без объявления Весны полным ходом шло потепление. Город в одночасье стал походить на размораживающийся старый холодильник – и всё то, что было сокрыто снегом и льдом самой Природой предательски начало выступать и выплывать наружу.

В целом, слякоть не то, чтобы сильно омрачила первоклассника, кроме того, что на улице он еще больше вспотел и запыхтел со своими санками по пути к своей любимой горке по талому снегу. Прямо за его домом городские службы свозили снежную массу различных паскудных оттенков в огромную кучу. Коммунальщики Суровска ещё с прошлого года не были готовы к зиме, и поэтому к какой-то там также внезапно образовавшейся весне они тоже не собирались готовиться, но с уже удвоенной силой. Для уборщиков города тайна смены времён года всё ещё оставалась непостижимой загадкой Вселенной, так что они продолжали по привычке разбираться со снегом.

Протащив свои санки кое-где и уже по разбитому суровскому асфальту, всплывшему буграми после зимы, Филя дотащился до горки. Увидев её, от «восторга» осталась только тяжёлая одышка. Совсем чуть-чуть не доставало «веселью» до теплового удара. Снежная гора была бурой, а кое-где и откровенно жёлтой и тонула в огромной мутной луже автомобильной парковки и проезда между домами. Единственный ребёнок, которого увидел Филя на горке, был Киря. Малолетний идиот скатился с вершины снежной кучи на пластиковой ледянке, чуть не угодив под проезжающий грузовик со снегом. Далее Киря проехался жопой по воде и со всего размаху влетел головой в мирно припаркованную ржавеющую «шестёрку» Жигулей, оставив на пожилом автомобиле вмятину, но приземлившись аккурат с санями Фили:

— Ну чё, Гиря? — с торжеством дегенерата произнёс он, когда, пошатываясь, поднялся — Пришёл-таки на «стрелу» с Королём Кирей?

— Да я на горку шёл, Киря! — отпрянул от бывшего друга по песочнице Филя — Ни на какую твою стрелу не шёл!

— Не мою, а со мной! — заорал Киря, держась за ушибленную голову — Как район делить будем? Горка-то моя!

— Вот и забирай свою горку! — огрызнулся Филя — Всё равно она растаяла!

— Да ты раскачался кабаном, Гиря, как я погляжу! Как «Шварц», ебать! — с завистью оглядел Киря бывшего друга, что был весь замотан в зимнюю одежду, как маленький чукча на прогулке в тундре с чересчур заботливой матерью — Явно же готовился ко стрелке со мной! Но ничё… Кисель! Кисель, бля! Сюда, быстро, блять! Один я с Гирей не справлюсь!

С горки следом за Кирей вперёд головой слетел какой-то гогочущий рыжий придурок. Подскочив на небольшой кочке, он растопырил руки, как крылья самолёта, и плюхнулся плашмя прямиком в суровскую грязь.

— Ну вот, у меня теперь новая шестёрка в бригаде, Гиря, — сказал Киря и степенно достал размокший чупа-чупс из кармана куртки — Что, весь красный?! Обосрался?! Смотри, не зареви! Отдавай район!

— Да, «Звезда» вся наша, Гиря! — пропищал рыжий недомерок, в котором Филя опознал придурка из параллельного класса. Главным «лохом» его, «А» класса был «Король Дыря», как называла Кирю вся школа, а вот у «Б» класса главным дурачком был вот этот вот Рыжий.

Король Киря, мерзко заржал шакальим смехом, посасывая за щекой чупа-чупс:

— Точно, Кисель! А теперь покажи мне свою преданность… Убей Гирю! — приказал недомерок.

Рыжий идиот попытался сделать Филе подножку, но поскользнувшись, окатил Кирю грязной водой и упал ещё раз в мутную лужу, разревевшись:

— Сука! Падла! — ревел Кисель и обильно размазывал грязь по щекам — Гиря, ты мне все штаны порвал!

— Ну хоть не жопу! — хохотнул Король, имея насквозь «подмоченную репутацию» уже своих собственных штанов — Ладно, Гиря, я прощаю тебя. И принимаю обратно тебя в свою бригаду, как свою правую руку, а то у Киселя даже санок нет, ща я с ним разберусь…

— Ой, да нужна мне тоже ваша бригада… — пробурчал Филя, но Король Киря его не расслышал.

Он уже нёсся, как самка поросёнка, разбрызгивая своими копытами грязную воду, к Рыжему, чтобы напинать провинившегося во всем «шоху» по его шоховским яйцам:

— Кисель, блять! — ревел недомерок, яростно размахивая руками, что аж выбросил свой чупа-чупс в весь желтый сугроб, пока пинал свою шестёрку — Да ты чё, сука, ты чё?! Парашник! Из-за тебя нас Гиря чуть не замочил!

— Прости Киря! — завыл, как собачонка, весь мокрый Рыжий — Прости!

— Чепух! — не унимался Король Киря и продолжал лишать Киселя возможности заиметь в будущем потомство — Евнух! Питух!

Не став дожидаться окончания экзекуции Рыжего, Филя со своими санками полез на горку. «Хотя бы пару раз прокачусь перед приходом весны…» — пыхтел мысленно первоклассник, буквально ногтями пытаясь покорить тающую крошку льда на обоссанном всеми кошками и собаками в округе суровском Эвересте. Куча снега хоть и растаяла почти на два этажа высоты, но всё еще была достаточно крутой и высокой. Пониже, конечно, покатой крыши старого пожарного гаража, что торчал из неё, но с неё мама строго-настрого запретила кататься.

Забравшись на горку после нескольких неудачных попыток, Филе расхотелось съезжать с горки вниз прямо в лужу. Тающий снег у подножия безусловно проигрывал температурную схватку грязи. Особенно напугало Филю то, что прямо под горкой обнажилась ото льда какая-то рассыпавшаяся железобетонная конструкция, и она более всего сейчас напоминала собой противотанковый ёж из торчащей во все стороны арматуры или пучок оборонительных кольев.

Пыхтящий и насквозь промокший от пота первоклассник стоял с санками на вершине, как дурак – залезть на крутую горку было тем ещё испытанием, но слезть с неё и не остаться инвалидом было ещё труднее, так что он просто наблюдал с высоты, как Киря гонял свою новую шестёрку по затонувшему и одновременно всё ещё замёрзшему двору:

— Собирай бутылки, Кисель, как твой пахан-алкаш! — звонко верещал недомерок на добрую половину улицы — И кидай их в лужу! Ща их «пикардами» взорвём!

Кисель со своими порванными штанами носился и доставал из тающих сугробов пустые пивные бутылки. Собрав несколько, он бежал к своему «Королю» и бросал их в лужи, пока тот разбирался со своей явно недавно купленной в ларьке взрывчаткой:

— Коробок что ли отмок… — пробормотал Киря, чиркая петардой, а после разорался пуще прежнего — Кисель! У тебя «жига» есть?! Тащи!

— Несу-несу! — пищал Рыжий, нагрузившись несколькими десятками пустых стеклянных бутылок, рассованных по себе — Ща всё будет, Киря!

Превратив лужу помойку стеклотары, Кисель протянул Кире бензиновую зажигалку:

— Батина… — почти серьёзным тоном расшушукался Рыжий, не давая «Королю» в руки отцовское богатство, что он сегодня выкрал, пока Кисель-старший отсыпался в коридоре его родной общаги после очередной пьянки — Не сломай, а то он меня убьёт!

— Я тебя убью, чепушидзе, если ты мне сейчас же её не отдашь! — выкрикнул Киря и силой отобрал у зажигалку, отправив свою шестёрку в очередное купание в грязной луже.

Кисель, набрав полный трусы суровской воды, еле выполз на остатки льда вперемешку с грязью – все же это была одна из тех глубоких суровских луж, что не засыхает и летом.

Киря поджёг петарду и кинул её в лужу – петарда, разорвавшись мощным хлопком, разбила сразу несколько бутылок:

— Я же говорил, что надо сразу мощные покупать, Кисель! — радостно воскликнул Король — А ты всё: не продадут, не продадут… Ссыкло!

Петарды зажигались одна за одной и кидались в лужу. После каждого взрыва Филя с горы привзвизгивал и закрывал лицо руками, а Киря с Киселем лишь расходились детским гоготом. Взрываясь, некоторые из них секли осколками одежду и лица двух дебильных малолеток, а те, как заворожённые, даже не пытались искать укрытия от взрывов.

— Вот, Кисель! Держи пикарду! — крикнул Киря и дал в руки зажжённую петарду Киселю — Да не ссы ты, ссыкло! Она слабая!

— Я не ссыкло! — заорал Рыжий и вцепился в бомбочку обеими руками.

— Сильнее держи, и она не взо… — только успел приказать Король своей шестёрке, как прогремел мощный взрыв. Кирю взрывной волной закинуло головой в жёлтый сугроб. Филя, как учил его дедушка, сразу залёг на землю и чуть не скатился с санками вниз. Всю лужу заволокло едким чёрным дымом. Самого Рыжего же не было не слышно и не видно:

— Кисель, бля! — пискляво заверещал Киря, когда смог вынырнуть из сугроба — Ты чё, бля, попух?!

Находясь вне себя от ярости, Король даже не заметил, что его чупа-чупс, извалявшись в содержимом на любимой и неизменной остановке всех собак района, оказался снова за его «королевской щекой».

Когда дым рассеялся, Рыжий оказался почти целым и невредимым, правда от его порванных штанов остались одни кровавые и чёрные от сажи лоскуты. Придурок вообще каким-то невообразимым способом с голой жопой залетел на ветку берёзы прямо под окнами дома Фили:

— Я е-её э-это, К-киря… — заикаясь, начал оправдываться перед Кирей шокированный Кисель — П-под но-ноги с-себе к-кинул. В п-последний м-момент!

—Я же тебе говорил, что она не взорвётся, если ты её держать будешь! — взбесился до умопомрачения недомерок Киря и пытался в прыжке сбросить с ветки Рыжего — Парашный шустрила! Ссыкло ебучее! Ща я тебя «патронташем» достану…

«Королёнок» достал большую связку петард, соединенную общим фитилём, поджёг её и закинул на спину к Киселю.

— Ай, бля, Киря! — заверещал Рыжий на ветке со вспыхнувшей синтетической курткой насквозь пропитанной смесью моторного масла и бензина из лужи— У меня куртка горит! И жопа!

— Слезай, калич! — орал в ответ Киря на весь двор — Немедленно! Не позорь бригаду Короля Кири, шнырь дырявый!

Связка петард начала с грохотом пулемёта взрываться прямо на спине Рыжего. Кисель с берёзы неумело попытался сбросить петарды в лужу к недобитым Кирей бутылкам, но рухнул прямо с обломившейся веткой в полуразбитую стеклотару.

— Так тебе, парашнику! — объявил недомерок своей шестёрке, барахтающейся среди осколков битого стекла и взрывающихся петард в уже практически родной для себя луже — Будешь знать, шерсть, когда ещё раз залупнёшься!

— ЧТО ЖЕ ВЫ, ИРОДЫ, ТВОРИТЕ?! — заголосил, как умалишённый, какой-то плешивый старикашка с пустой плетёной авоськой и бросился бежать к луже с бутылками — ЭТО ЖЕ БУТЫЛОЧНОЕ ЗОЛОТО, ЧЕРТИ!

— Фисташка! Пидор гнойный! — увидел алкаша Король Киря и не на шутку перепугался — Кисель, шухер! Расход!

Два малолетних дебила бросились врассыпную от старикашки: Кисель побежал, сверкая намыленной и горящей задницей домой, Киря же, как заправская обезьяна, в быстром темпе полез на снежную гору к Филе. А старикашка с разбега нырнул в лужу и авоськой, как неводом, стал вылавливать уцелевшие бутылки:

— Тут на целую «сорокоградусную» хватит Вронскому! На две! Три! — радостно кричал купающимся воробьём алкаш из лужи, размахивая полной авоськой бутылок в луже — Вот это урожай! Вот это «озимые» подошли!

Пока старикашка собирал своё «бутылочное золото», Киря с бешеными глазами от страха и злости уже стоял на вершине суровской снежной горы:

— Отдавай санки, Гиря! — зло прохрюкал он и вцепился в сани Фили — За мной погоня! Пидор гнойный гонится!

— Не отдам! — в ответ выпалил Филя — Они дедушки! Ты всё ломаешь, как поросёнок!

— ТЫ КОГО ЭТО СВИНОТОЙ НАЗВАЛ, ГИРЯ?! — завизжал с обертонами Киря — Я, БЛЯ, КЕНТ! НЕ МЕНТ! ВОР! ЦАРЬ ЭТОЙ ГОРЫ!!!

И Король-Недоносок рванул за лямки саней с утроенной силой и отнял у Фили дедово наследство, столкнув его вниз с горы, а сам быстро полез с детскими санками на крышу пожарного гаража. Первоклассник нелепо покатился с горы прямо на арматуру у подножия снежной горы. Он летел вниз, будто бы в замедленной съемке, чувствуя всей кожей, как сейчас и вот сейчас напорется на железные колья всем телом.

— Я КОРОЛЬ КИРЯ! — орал где-то вдалеке и сверху Король Киря — А ВЫ ВСЕ ПИДОРЫ!

Филя чувствовал, как сквозь слои одежды прорывается кольями в него железная арматура:

— МАМА!!! — только успел прокричать он.

Первоклассник почувствовал какое-то тепло внутри живота. Как будто душа выходит из его маленького тельца, устремляясь на Небо. Раздался истошный детский крик.

Но не его:

— ГИРЯ! — истошно орал скатившийся с гаража на Филиных санках Киря — Я ЖОПУ СЛОМАЛ! БРАТВА, СПАСИТЕ!

Полудурок впопыхах скатился не с той стороны крыши, и проехав всего пару секунд – рухнул с санями больше чем на десять метров вниз, став единым целым с детскими санками посреди камней, грязи и слякоти. От его истошных криков Филя очнулся и понял, что он почему-то не умер, а его за шкирку держит чья-то рука. Он осторожно открыл глаза – одна из арматурин грозно глядела на него с расстояния всего пары сантиметров от глаза первоклассника:

— Попался, хулиган! — заявил ему, дыша на ребёнка перегаром, плешивый старикашка-алкаш — Снегири – не Гири, улетят и не поймаешь! Но от Вронского никому не уйти!

— Это не я! — заплакал Киря — Я не с ними!

Алкаш осторожно снял Филю с арматуры, как с мясницкого крюка. Железные колья лишь слегка поцарапали живот, так и не добравшись до нежного детского нутра:

— А тот «птенчик» уже получил на орехи! — с торжеством интеллигенции над малолетками заявил старикашка — Вон как орёт! Вместе с санями разбился всмятку, как Кровавая Власть! И так будет с каждым, кто против меня, Великого Поэта Аристарха Семёновича В…

Филя со всей силы ударил «великого поэта» ногой прямо в его «мужское самолюбие», как однажды научила его старшая сестра. От неожиданности и вероломства подрастающего поколения Аристарх Семёнович охнул и выпустил из рук мелюзгу, а та с диким воем, забыв про всё на свете, умчалась домой. Король Киря же продолжал орать диким воем – но на него «Великому Поэту» было всецело наплевать, и он вернулся с авоськой собирать оставшиеся в луже пустые бутылки:

— В небе синем-синем снегири летают… — бормотал Аристарх Семёнович что-то невнятное себе под нос, стоя по колено в мутной воде и выуживая руками оставшиеся целые бутылки из лужи — В небе синем-синем улетают, тая… И почему же это сочинил Ковалёв, а не я…

Вытащив все бутылки из лужи, Вронский сложил бутылки в две здоровенных авоськи и молвил им будто бы несметной публике своих «поклонников»:

— А теперь, мои дорогие – в пункт приёма стеклотары! Вы сделаете меня чуточку богаче, чуточку счастливее. И намного более пьяным, чем сейчас…

И Аристарх Семёнович по привычной ему синусоиде направился совершать задуманное под зажигающееся вечернее освещение. Король Киря продолжал орать и ныть, но вернувшимся с работы суровцам на него было так же наплевать, как и Вронскому, пока с 404 Маршрутки не выпорхнула его мать. Надавав лещей своему нерадивому отроку со сломанной задницей, ставшим единым целым с детскими санками, она вызвала скорую – и воющего громче сирены «Короля» погрузили на носилки Скорой Помощи вместе с его «санным троном».

Филю тоже ждал дома полный разнос – за порванные слои зимней одежды, за пропажу семейной реликвии, его снова усадили учить немецкий. От чего первоклассник грустно поскуливал, сидя за письменным столом – будучи чистокровным немцем он до сих не знал ни единого слова по-немецки, родная речь ему совсем не шла наукой в голову. Поэтому Филя совсем не понимал, о чем снова ругаются на повышенных тонах его мать с неожиданно заявившейся в гости старшей сестрой, и когда крики его матери на немецком стали совсем истошными, то украдкой лёг на кровать и от всего пережитого за день мигом провалился в сон.

Совсем же под сумерки, под окнами дома на улице Звездной неожиданно появилась странная парочка. Девчушка с ярко-бирюзовыми глазами и кот с ярко-оранжевыми осторожно просочились меж теней уличного освещения во двор. Хвостатый серый наглец развалился брюхом на лесенке трансформаторной будки, а девочка на корточках с любопытством рассматривала в тусклом полумраке суровскую грязь:

— Знаешь, Барсюша, а ведь уже весна… — вдруг показала что-то в ладони девчушка серому кошаку и улыбнулась, будто бы освещая кошачью морду светом своих бирюзовых глаз — Скоро будет совсем тепло…

Кот в знак согласия с девочкой громко зафурчал унисоном с трансформаторной будкой и устремил взор своих оранжевых «зыркал» на впервые за долгое время чистое звёздное небо на улице Звёздной.

По грязноватой маленькой ладошке девчушки беспокойно бегала маленькая жужелица. Одна из первых в этом году…

Сесть в маршрутку

63. Туалетный утёнок.

2026-03-07T15:36:46.958Z

Миша очнулся посреди почти пустого вагона в груде пустых полторашек вместо одеяла, когда его кто-то тыкал в бок:

— Эй, Генератор! Проснись! — когда патлатый школьник открыл глаза, спросонья он даже не понял, кто перед ним стоит — Приехали на Петровские Болота!

Коля Жидкий совершенно не походил на себя: он лишился своей бомжацкой бороды и помолодел лет на двадцать, а то и на все тридцать. Грязные патлы панк тоже сбрил и красовался перед Мишей новеньким выстриженным могавком, выкрашенным в зелёный цвет:

— Коля… Ты ли это? — удивленно вытаращился на бывшего полубомжа патлатый школьник — Как?

— Хуем по лбу! Об косяк, Генератор! — заржал Коля в своей привычной опизданутой манере — Да это всё моя старая привычка, ещё со времён динозавров: каким бы я пьяным ни был накануне, но если предстоит выступать, то надо соответствовать. Ничего не могу с этим поделать.

— А ты что, выступать собрался?

— Ну, я надеюсь, до этого дело не дойдёт, — расплылся в улыбке Коля — А то Крыса меня дома отпиздит за такие выступления. Не любит она Питер гораздо больше, чем все мои пьяные выходки вместе взятые.

— Выметайтесь, сволота! — расплылась в любезностях проводница перед панками — Весь вагон угадили полторашками с какой-то мочой!

— Со всем уважением ко старшим: а нахуй бы ты не прошла, старая мразь?! — гаркнул на женщину Коля Жидкий и повернулся обратно к Мише — И всё же она права: сваливаем, Генератор! Нас ждут.

Вылезши из вагона на вокзальную площадь Санкт-Петербурга, Миша тут же угодил в огромную грязнейшую лужу. Город встретил суровских школьников в своей почти обычной гостеприимности: серым небом и слякотью. Одно отличало Питер от Суровска – повсюду был мусор. Полиэтиленовые пакеты бог весть с чем летали по всей площади вместе с противно орущими чайками, устроившими воздушное побоище за остатки тухлятины, как бомжи или местные фриганы, что бились за «деликатесы» уже на земле.

— «Губер» у болота сменился, что ли… — задумчиво произнёс Коля, снимая пакет со своей головы.

— Николай Александрович! — закричала Мишина класснуха. Ей в волосы вцепилась особо здоровенная помойная чайка.

— Ща, Алка! — подлетел Коля и мощным ударом кулака отправил птицу в мусорное ведро — Бам, блять!

Жирножопое летающее чудовище нисколько не обиделось на прилёт с кулака в кабину, а, напротив, устроившись поудобнее, начало жадно заглатывать остатки куриных крыльев из ведра, похрустывая костями и загребая их уже своими крыльями.

— Как-то я совсем иначе представлял себе Питер… — шокировано пробухтел в нос Миша.

Суровские лицеисты старались изо всех сил уворачиваться от ковровой птичьей бомбардировки и мерзкого мелкого косого дождя. Они скакали, как первобытное племя, но получалось у них из рук вон плохо – птицы снайперски попадали, обозначая таким самым школьникам их место в пищевой цепи бывшей Столицы Империи.

— Да ну, не преувеличивай, Генератор – Питер как Питер, чуть грязнее, чуть шумнее обычного и всё. — похлопал по плечу патлатого школьника Коля и прокричал всей суровской группе, еле перекрикивая птичий гвалт — Едем на метро! А то обосрут с ног до головы.

В метро было тише, но ненамного: хоть чёрным по белому было написано, что с алкоголем туда нельзя, но Коля начал хлестать пиво и разбрасываться в поднимающихся на поверхность пустыми пивными баклажками ещё на эскалаторе:

— Откуда у тебя их столько, Коля? — удивился Миша, стоя на станции, ведь столько полторашек никак не могло поместить в его две спортивные сумки, что, казалось бы, никак не уменьшились в объёме.

— Поэтому меня и называют Жидким, Генератор! — лишь усмехнулся Коля — Ща подъедет адский вагон, не стой так близко – сметут!

Только старый панк был весёлым на этом празднике уныния в вагоне метро. Петербуржцы же смотрели на Мишу, как на говно. Хмурые, помятые лица и красноватые глаза требующие немедленно поднять его на ножи никак не давали школьнику покоя. Особенно злобно смотрела волком на него какая-то ленинградская бабка, с чувством омерзительного презрения. Её прожигающий взгляд болотной ведьмы вообще напугал Мишу до усрачки, что заметил вусмерть упившийся граф Жидкий:

— Э, калоша! — со всем почтением обратился он к ней — Могла бы съездить в поликлинику и днём! Нехер смотреть тут волчарой на Генератора, ты всё равно не умеешь – дай-ка я покажу тебе…

Коля придвинулся к бабке и сделал гримасу, Миша не разглядел какую. Лицо старухи изменилось до неузнаваемости – вся спесь угрожающего презрения мигом слетела с ее морды, и отныне оно выражало только глубинный вселенский ужас. Бабка пулей выскочила из вагона, только поезд метро подъехал ко станции:

— Нам на следующей! — радостно объявил Коля и запустил пустой баклажкой меж закрывающихся дверей — Сто лет не бывал в Эрмитаже, но лучше бы и двести не бывать!

— Алла Николаевна! — вдруг обратилась к классной руководительнице очкастенькая Круглова — А мы надолго задержимся в Эрмитаже? На весь день?

— Ну… — замялась Алла Николаевна — Вечер у нас свободный, Люба…

— Значит мы точно отправимся в МакДак на Сенной! Как с бабушкой! — закричала на весь вагон обрадовавшаяся Круглова и начала хлопать в ладоши — Ура! В Мак-Дак! В Мак-Дак!

Петербуржцы покосились на очкастую, как на умалишенную:

— Неместные… — проворчал кто-то в вагоне.

— Люба, не кричи ты так, — ответила покрасневшая классная руководительница и обратилась ко всей группе — Ребята! Наша остановка, выходим организованно.

Школьники метнулись из вонючего вагона, сбив по пути какого-то грузного «подпиваса» и вытолкнув на станцию. Коля, выйдя из вагона, решил исправить ситуацию и пинком прямиком в пердак отправил мужика обратно доезжать положенное:

— Извиняй, мужик, — выдал граф Жидкий под оскорблённые визги болотного подпиваса — Это же дети.

— Вам говорили, что вы отвратителен? — хмыкнула на Колю Светка Баданина.

— Постоянно, малая! — заржал Коля и двинул группку школьников к эскалатору — А я что, слушаю петушиный клёкот? Нет же! Я люблю панк-рок!

— По мне так это одно и тоже… — ответила Светка.

— Ты это с русским рэпом перепутала, малая! — заржал Коля и под сконфуженную рожу Баданиной зарядил очередную допитую баклажку с пивом в рекламу секс-шопа на эскалаторе по пути на поверхность.

Снаружи суровских школьников ждала родная и милая картина: центр Санкт-Петербурга был совершенно нечищен от снега. Он вперемешку со слякотью, реагентом против скольжения на льду и машинным маслом с бесчисленного количества, стоящих то тут, то там «лоховозок» напоминал собой чернющую снегоподобную массу, от которой разъезжаются ноги и всякая обувь.

Миша практически сразу чуть не навернулся, а Алла Николаевна с учениками повалились мгновенно кубарем со ступеней:

— Стоять, пьяная матросня! — весело прикрикнул на всех упавших школьников вместе с их учительницей Коля Жидкий — На Дворцовую Площадь! «Зимний» брать будем!

И медленно, гуськом, процессия направилась на Дворцовую Площадь, куда самосвалами дорожники приноровились свозить дурно пахнущий нефтепродуктами снег и лёд. Над огромной снежной горой едва и жалко возвышался ангел Александровской колонны с лицом Александра Первого, напоминая суровским школьникам, кто же всё же одержал победу над Наполеоном Бонапартом. Пройти напрямую через площадь было решительно невозможно:

— Николай Александрович! — ахнула Алла Николаевна — Что делается-то! В Культурной Столице…

— Это в прошлом этой помойки! — оборвал ее Коля Жидкий и скомандовал — Идёте в обход, а я на снежную гору, к «Сашку» на разведку!

— Вечный февраль какой-то… — проворчал Миша, у которого из-за реагента разошлись «говноступы».

— Не тупи, Генератор! — ответил неизменно весёлый Коля — Уже март.

И полез на снежную гору, хоть в этом не было ровно никакого смысла. В принципе, тропой местных школьники с учительницей довольно быстро обошли снежное недоразумение и, стоя у дверей Эрмитажа, наблюдали, как граф Жидкий громко братается с самодержцем на самой вершине городской катастрофы:

— Санёк! Привет! — кричал на всю площадь довольный и покоривший вершину Коля, обнимаясь со статуей — Пива хошь? Или всё боишься, что Обнорские снова могут попытаться тебя пырнуть, как папку? Не ссы! Тогда не пырнули – и сейчас не пырнём!

— Николай Александрович! — прокричала Алла Николаевна, пытаясь перекричать смех школьников — Слезайте немедленно!

— Ладно, Санёк, мне пора! В другой жизни перетрём, что да как! Бывай! — проорал статуе ангела Коля и вложил ей в руку недопитую полторашку с пивом — Иду!

И сделав два шага, Коля кубарем покатился вниз с горы. Набрав критическую скорость скольжения панк головой влетел в кованные ворота главного входа и вынес их к чёртовой матери прямо во внутренний двор Зимнего Дворца.

«По-графски залетел!» — подумал восхищенный Миша.

— Надеюсь он сдох… — испепеляюще прошипела Баданина.

— Ну, Света, нельзя же так, — ответила ей Круглова — Коля весёлый, прямо… Как бабушка.

И разрыдалась снова.

Во двор выбежала старая дворничиха и подбежала к телу Коли:

— Коленька… — принялась поднимать и отряхивать панка бабулька — Не ушибся?

— Нет, Тёть-Маш, — ответил ей Коля — Летом бы может быть и ушибся, а так снега полно. Как вы меня узнали?

— Я может с годами и стала плохо видеть, но я как услышала, что кто-то так громко панибратствует с Александром Первым, то сразу же вспомнила о тебе. Какими судьбами?

— Да вот… — оглянулся Коля на подходящих школьников с учительницей — Сопровождающий гид для недорослей.

— Принялся за старое, говоришь. — засмеялась бабулька беззубым ртом — Заходи к нам, как будет время. Можешь и с ребятами. Поглядишь хоть на потомков своей «Манюньки». Вот все крысоловы!

— Обязательно зайду, Тёть-Маш, — ответил Коля в присутствии Миши — Только с делами решу вопрос.

Коля покопался в своих сумках и достал из одной из них огромный пакет с кошачьим кормом, больше, чем его сумки вместе взятые:

— Тёть-Маш, вот вам подгон для «хвостов». К ним нельзя, что говорится, «без докладу».

— Ой, спасибо, Коленька.

Миша, зная Колю, уже не удивился его выходке, его удивило другое:

— А вы-то откуда его знаете? — спросил он бабульку.

— Да за то время, что здесь работаю, я всех экскурсоводов Эрмитажа знаю и помню, — ответила Мише дворничиха — А Коленька так вообще наш самый незабываемый экскурсовод. Одни тут легенды ходят о нём.

— Охотно верю вам.

— Ну что, Генератор? — сказал Коля — Наступает самая скучная часть нашего «вояжа» – музейная…

И был чертовски прав: брожение по полупустым залам Эрмитажа практически сразу же загнало Мишу в хтоническую тоску. Весь основной процесс экскурсии походил на уроки в лицее, только с надменной рожей экскурсоводши похожей на крашеного хной хоббита. Алла Николаевна пыталась вставлять пару копеек для учеников, но каждый раз мстительно осаждалась репликами хоббитши, мол, «экскурсовод тут я, а не вы». Коля вообще не встревал, а мрачно бродил по когда-то родным коридорам и посасывал свою баклажку с пивом из-под косухи, как будто всеми силами сдерживался, чтобы не начать в привычной манере бакланить и вытворять всяческую дичь в музее.

Иногда панк вздыхал, глядя на очередную картину:

— Опять подделка, безвкусная при том… — и шёл дальше.

Улыбался Коля в музее лишь тогда, когда видел усатую кошачью морду, что выхаживалась по залам за охотой на крыс. Завидев Колю, каждая кошка долго всматривалась в его лицо, будто силилась вспомнить, кто это такой:

— Не вспомнишь же, не пытайся… — повторял всякий раз панк очередному кошастому, расплываясь в детской и немного грустной улыбке — La fleur de mon âme blessée (Цветок моей израненной души).

С музейными кошками Коля разговаривал почти всегда на чистейшем и самом, что ни на есть, благородном наречии французского, от чего каждая кошка млела и разваливалась на спине пузом к панку, показывая ему свое всецелое доверие. А тот всегда чесал им животы.

«М-да, Колян, да ты французский Куклачёв…» — думал про эти сцены каждый раз Миша.

Проходя в очередной зал, патлатый школьник заметил, как граф Жидкий встал как вкопанный:

— А эта экспозиция любезно предоставлена музею графом Александром Николаевичем Обнорским, — объявила с помпезностью экскурсоводша — В 1990 году.

— Засада… — еле слышно прошелестел Коля — Бля…

— Как вы видите, в выставке присутствуют прекрасные образцы живописи Айвазовского, Лагорио…

— Не видите! — вдруг выкрикнул Коля Жидкий на весь зал — Это всё подделки!

— Но позвольте! — возмутилась хоббитша — Откуда вам, маргиналу подзаборному, знать?!

— Потому что я эту мазню нарисовал ещё в школе по приказу папаши! — неожиданно зло взвинтился граф Жидкий — А он вам мои художества сбагрил под видом «наших маринистов», потому что не смог продать «за бугор»!

— Эти картины проверены лучшими знатоками страны, как оригиналы! — вступила в яростную полемику экскурсоводша — А вы только воняете дешёвым пивом на весь Эрмитаж! Такое быдло и урод не могло написать этих шедевров!

— Ну хочешь – сама повоняй! — рыкнул Коля и бросил недопитой баклажкой женщине прямиком в голову, улив её пивом с ног до головы — Меняйте своих «экспертов», они уже половину музея походу вынесли! Бездарности, пляшущие на костях абсолютно мёртвого искусства!

И панк быстрым шагом направился прочь из зала подделок, нарисованных собственноручно:

— Николай Александрович! — закричала вслед Алла Николаевна — Вы с ума сошли?!

— Нет никакого Николая Александровича, — повернулся Коля и загромыхал диким ором на весь зал — ЕСТЬ ТОЛЬКО КОЛЯ ЖИДКИЙ, БЛЯ!

Миша поспешил за буйным панком, сам не зная почему. Коля легко ориентировался в музее и дошёл до подвала Эрмитажа, раскидываясь злыми проклятиями, в том числе и в адрес своего отца:

— … Миллион лет провалялось «в запасниках», так всё же выкопали, блять, «графа-мецената», — шипел старый панк — Дегенерата! Козлы опущенные! Нахуй всех вас!

— Коля, спокойней! — попытался успокоить его Миша — Было и было, помнишь?

— Ты прав, Генератор, даже не представляешь, насколько, — выдохнув, ответил панк и постучал в дверь подвала — Тёть-Маш, откройте! Это Коля!

Через минуту дверь открыла дворничиха, Коля к тому времени вернулся в свой привычный и шутливый ритм:

— Коленька, а ты скоро пришёл повидать своих старых друзей, — сказала бабулька — Правда жива здесь осталась только твоя Сопливка…

— Да иди ты… — охренел от услышанного Коля — Да ей уже лет 30, наверное!

— Тридцать Два, — ухмыльнулась дворничиха, глядя на отвисшую от удивления челюсть панка — Тридцать третий год идёт кошке, а она всё только тебя и ждёт. Старая и больная совсем. И помирать не собирается, пока с тобой не простится, видимо. Пойдём покажу.

Бабка повела панка и патлатого школьника по подвалу Эрмитажа к логову Сопливки. Она оказалась совсем маленькой старой серой полосатой кошкой с вечно хлюпающим носом:

— Сопливушка… — осторожно обнял Коля старую кошку — Живая…

Коля рыдал и прижимал маленькую кошонку к себе, а кошка низким старушечьим голосочком тоже рыдала, но по-кошачьи:

— Дочка Манюньки, — ответила Мише бабулька, перехватив его на вопросе — А Манюнька – то самая любимая кошка была у Коленьки. Вот они как сёстры-близнецы, только мать и дочь. Сопливка правда ростом не вышла – всё так маленькая и сопливая ходит.

Под общие стенания старого панка и ещё более древней кошонки, к общему предку стали стекаться кошачьи потомки. Их было несколько десятков – и все тем или иным образом походили на Сопливку. Мордой, формой ушей или расцветкой – потомки с глубоким любопытством наблюдали за трогательным моментом воссоединением своей умирающей пра-пра и человека, что много значил для древней кошачьей старухи. Миша даже слегка напрягся от нацелившегося в том числе и на него обилия кошачьих глаз:

— Лучшие крысоловы страны здесь! — с гордостью объявила дворничиха — Пришли посмотреть на тебя, Коленька! Ты же им, как Царь-император!

— Или граф… — задумчиво добавил Миша, поглядывая на кошек — Хранителей всего живого искусства.

Старая кошка слабо, на последних силах продолжала тереться о плечо панка и вытирала свои сопли о косуху Коли. А тот, не замечая никого и ничего, просто целовал дочку Манюньки в маковку между ушей. Скоро и ее потомки облепили графа Жидкого и помещение напоминало собой трансформаторную будку по гулу. Под этот гул старая кошка умерла прямо на руках старого панка, и её потомки расселись на трубах отопления, как сфинксы. Наступило гробовое молчание:

— Искусство исцеляет, Генератор, — вдруг сказал Коля — Но только живое. Мёртвое, оно для ценителей занюхать пердежа под красное винцо. Для верхних этажей Эрмитажа, там, где «экспозиция Обнорских».

«Кошачий граф» осторожно выпутался из уже идущей вовсю похоронной процессии почти полусотни кошек:

— Нам всё же пора, моя дорогая Сопливка. Я не видел тебя 30 лет, как только твоя покойная мама ушла в мир Вечной Охоты, потому что старый мудак и долбень. Если вдруг с ней встретишься там – передай от Коли всё самое наилучшее, что может быть у кошки. Можешь спать спокойно. Тебя уже никто больше не обидит.

— Пусть кто-нибудь только попробует хоть кого-нибудь обидеть из хвостатых, пока я здесь, — добавила бабулька — Да и не только я. Добрых сердец на свете гораздо меньше злых, но всё же они существовали во все времена. И там, и здесь. Я очень рада, что Коленька успел с тобой проститься, и надеюсь, что была рада и ты…

Патлатый школьник и старый панк тихо направились вместе с дворничихой на улицу, перед тем как выпустить панканутых наружу, бабулька только спросила у Коли:

— Как ты успел, Коля? Появился как снег на голову – и успел…

— Тёть-Маш, знал бы я сам… — почесал голову Коля — Чуйка, наверное.

— Доверяй только ей, Коленька, в таком случае, — на прощание сказала старуха — И прощай.

— И вы Тёть-Маш… Если я говно какое-то вам сделал – тоже не обессудьте.

И Коля выпорхнул из подвала Эрмитажа, быстро шагая куда глаза глядят. Миша следовал за ним по грязным улочкам Петербурга, как собачонка, и всё не мог уловить своим юным мозгом сути произошедшего. То Коля смешно бесится, то вдруг трогательно воет вместе со старой кошкой – и бац! Уже на кошачьих похоронах. И смех, и грех! Абсурд! Дуристика! Аттракцион! И вдруг резко патлатый школьник вспомнил, что на самом деле американские горки зовутся русскими. Резкие спуски и подъёмы, крутые развороты – это совсем не про типичных американцев… Это про них, про «безумных русских» для всего остального мира.

— Блять, пиво что ли разбавляют… — сказал вслух граф Жидкий после очередной запущенной в воздух пустой баклажки — Как вода, ей-богу.

— А куда мы идём? — спросил у Коли Миша.

— Раз я не пьян, и не весел, Генератор, — заговорил хмурый Коля — Раз меня, Колю Жидкого, Болото-таки умудрилось схватить за яйца и бросить в пучину уныния… То мы идём, как колготочники, на кладбище. Позже объясню, зачем.

Пока панканутые шли, то и дело образовывались какие-то знакомцы Коли. Одним он бил в харю для порядка, другим давал в руки полторашку, третьим целовал лысину или спрашивал, как у них, у старпёров, дела.

— Это Питер, Генератор, — прокомментировал Коля после очередного братания — И это поклонники «Беспредельщиков». В Питере вообще любят всякое старое говно.

— Вроде тебя? — съязвил Миша.

— И тебя, — ответил Коля — Ты тоже «Беспредельщик». Новый состав. Старый вон на кладбище весь. Мы пришли.

Панканутые остановились у шлагбаума с надписью «Богословское кладбище»:

— Нам сюда. — сказал Коля — Идём прямо до церквушки, затем налево.

Прошагав около километра и повернув налево, Миша вскоре увидел могилы с цветами и гитарами вместе с высоким памятником в форме полумесяца.

— Там Цой возлежит, — прокомментировал могилу лидера группы «Кино» Коля Жидкий — А вот там Горшок из «Короля и Шута».

— А где «Беспредельщики» лежат? — спросил на полном серьезе Миша.

Коля засмеялся:

— Хороший ты парень, Генератор. Нас не будет на этом кладбище. Мы мелкая рыбёха. Поссать не хочешь?

Вокруг могил известных рок-героев прошлого был уссат весь снег, как и поруганы соседние могилы. Снежный покров был стоптанным, жёлтым, местами оранжевым и кое-где вообще розовел от отъехавших почек – поклонники творчества известных мертвецов были все разных возрастов, но их объединяло помимо общих кумиров одно – они все были нетрезвы в момент поминания и всем очень не хотелось чапать почти километр до общественного сортира.

— Если честно, то давно… — признался Миша — Что, на могилу Цоя ссать? Или Горшка?

— Ты сдурел, что ли, Генератор?! — ахнул Коля — В туалете.

— Но Горшок вроде как говорил, что не против, если ему кто-то обоссыт могилу, он же панк…

— Он может быть и панк, он мог такое и спиздануть по жизни, но ты-то не будь долбоёбом! — серьёзным тоном произнёс Коля — И без тебя здесь хватает мочи от всякого пьяного мусора. Обратно пойдем, могилы – это не туалет, здесь есть один общественный. Могилы я тебе для общего развития показал. Чтобы знал и помнил.

— Ну ты бы для начала объяснил бы всё заранее. — фыркнул Миша.

— Да мы вообще сюда пришли тебе за гитарой, — усмехнулся Коля — С историей, всё как полагается будущей «рок-звезде».

— Коля, блять! — разозлился Миша — Я ссать хочу, а не копать могилы покойников!

— И не придётся, — ещё больше заржал Коля на подходе к общественному туалету — Весёлый ты парень, Генератор.

— Ага, — раздражённо бросил патлатый школьник в ответ — Прямо обоссаться какой весёлый.

Зайдя в мужской туалет, Миша обратил внимание, что помимо сразу же ударившим в нос страшенным запахом Русского Рока, все стены были исписаны граффити с признаниями в любви к Цою, и чуть меньше – к «КиШу». Полумрак туалета неожиданно гармонировал с разбитыми унитазами, раковинами и прочими горшками, с вырванными в мясо шпингалетами и проломленными с бунтарской и пьяной ноги дверьми. Пол, выложенный коричневой плиткой, должен был по задумке неизвестного архитектора спасти незавидное санитарное положение общественной уборной, но был весь заляпан толстым слоем бог весть чего, и явно не музыки. Посередине туалета на постаменте из строительного мусора возвышалось ведро, на нём красной масляной краской кто-то из фанатов группы «Кино» вывел: «Ведро Вити».

— Добро пожаловать в Туалет Имени Цоя, Генератор! Легендарное место Русского Рока! — усмехнулся Коля Жидкий и пошёл привязывать коня в полуразбитый писсуар.

Миша попытался скрыться в кабинке туалета с единственной оставшейся в живых дверью, но только он попытался закрыться, как кабинка тут же развалилась карточным домиком и по цепочке с диким грохотом повалилась старая фанера всех оставшихся унитазов «с прикрытием»:

— Ну ты монстр, Генератор! — заржал Коля — Ты ссы, не стесняйся! У нас тут ещё дело!

Весь красный Миша стыдливо отозвался на зов Природы посреди груды ископаемой фанеры и битых унитазов:

— Какое ещё дело может тут быть, Коля? — спросил он под аккомпанемент собственного журчания.

— Значит так. Не перебивай и запомни, действовать будем так — насупился граф Жидкий и застегнул ширинку — Это может быть смертельно опасно.

— Да уж куда уж опаснее… — вздохнул Миша посреди разбитого в хлам общественного туалета.

— Молчи и слушай. Помнишь песенку про «Проклятый старый дом»? Так вот у этих стен есть глаза и уши, нам они нужны.

— Цоя будешь вызывать через его «Ведро», что ли? — прыснул Миша.

— Я же сказал, Генератор: не пизди! — крикнул Коля и замолк, прислушиваясь, а после заговорил почти шёпотом — В общем, как только Она появится, ты у неё лямзишь гитару – и по тапкам. Готов?

— Нет.

— Значит готов! — шикнул Коля и заорал — Наташка! Наташенька! Ната!

Никто не отозвался на клич графа Жидкого:

— Я помню, что ты говорила мне больше сюда не приходить, — продолжил он и пнул цоевское ведро в разбитое многострадальное окно — Что ты убьёшь меня в следующий раз и вырвешь моё блядское сердце своими руками. Ну так вот – я здесь! Выходи, родная!

Где-то внутри туалета что-то заскрежетало и заёрзало. Миша не понял, где и что и напрягся:

— Натка! Ну давай, выходи! Или ты испугалась фанатов «Короля и Шута»?

— Я НИКОГО НЕ БОЮСЬ, ОБНОРСКИЙ! — ухнуло на панканутых со стен общественного туалета — КАК ТЫ ПОСМЕЛ ВООБЩЕ СЮДА ЗАЯВИТЬСЯ?

— А я стал фанатом «Ласкового Мая», Ната, — с блядской рожей заявил Коля Жидкий — Хотел бы спеть тебе свою любимую песенку…

— ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ! — ухнули стены в ответ — В ЭТОМ МЕСТЕ!!!

Панк заголосил еще большим педиковатым козлетоном, чем в оригинале:

♪ И снова седая ночь, и только ей доверяю я, ♪
♪ Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны, ♪
♪ Но даже и ты помочь не можешь, и темнота твоя ♪
♪ Мне одному совсем, совсем ни к чему. ♪

— А-А-А-А!!! Я УБЬЮ ТЕБЯ, ОБНОРСКИЙ! — задрожав, заверещали стены.

Панк запел еще громче отвратительную попсню:

♪ И СНОВА-А-А СЕДА-А-АЯ НОЧЬ… ♪

Вдруг из грязной и обшарпанной бытовки выскочил седой Виктор Цой в обшарпанной косухе с гитарой и набросился на Колю с отвёрткой. Ну, так показалось Мише. Виктор пытался отвёрткой попасть графу Жидкому то в горло, то в бочину и визжал женским визгом:

— ОБНОРСКИЙ! Я НЕ ПОСМОТРЮ, ЧТО ТЫ МОЙ БРАТ!! УРОЮ, БЛЯ!!!

«Брат, чего блять…» — подумал Миша, но крик Коли его отрезвил.

— Генератор! Гитара! — орал граф Жидкий и всё же схватил в бочину от «Виктории Цой» — Ай, блять, Натка! Больно же!

Коля истерически смеялся в борьбе с женщиной-Цоем, чем напугал Мишу до усрачки даже больше, чем крики проклятий безумной фанатки группы «Кино». Тем не менее, патлатый школьник выхватил чехол с гитарой при следующем замахе полоумной и бросился бежать:

— БЕГИ, ГЕНЕРАТОР! БЕГИ, ПОКА ЕСТЬ СИЛЫ! Я НАЙДУ ТЕБЯ! — прокричал окровавленный Коля и пинком сбросил себя старую седую тётку в косухе. Та с криком «ЗА ВИТЮ, БЛЯ!» снова бросилась на панка с отвёрткой.

***

Миша бежал с кладбища с «цоевской» гитарой по Питеру уже хрен знает сколько, не оборачиваясь. Города он не знал совершенно и трясся, но не от того, что остался один посреди мегаполиса, а от пережитого ужаса. Ему чудилось, что его преследуют тени в косухе. Патлатый школьник плутал по косым и кривым улочкам Санкт-Петербурга, будто спасал свою душу от демонического отродья. Когда он выбежал на главную улицу, то с диким криком сбил своих одноклассников с Аллой Николаевной и пронесся мимо них метеором где-то уже на Сенной. Наконец, забежав в очередной двор-колодец Миша ощутил, что силы оставили его, а на улице уже темень. Миша уселся на поребрик и закурил. Что-то внутри всё ещё говорило школьнику о неиллюзорной опасности, тем более что в этом дворе играла не менее отвратительная попса, а полтора десятка странных людей на улице стояли недвижимыми столбами и смотрели в небо.

Древний магнитофон хрипел на весь колодец:

♪ Странно мне иногда, ♪

♪ Как нередко пуста, ♪

♪ Жизнь иных мне знакомых ребят. ♪

♪ Путь лежит их туда, ♪

♪ Где поменьше труда, ♪

♪ Где в цене только деньги да блат. ♪

♪ Жестокий взгляд – ♪

♪ Слабый вечно виноват. ♪

— Ну и дерьмо… — только успел сказать Миша, как получил с ноги по зубам и упал в питерскую грязь вместе с цоевской гитарой.

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ О СЕРЁГЕ МИНАЕВЕ?! — заорал солевой фанат поп-музыки 80-х — ОТХЕРАЧУ ЗА «МАКАРЕНУ»!

Местные наркоманы очнулись от своего кайфа, и как по команде отморозки во всех смыслах начали запинывать Мишу под музыку, как котёнка на дискотеке. Большинство ударов приходилось на гитару, что разламывалась в щепки. Миша, пользуясь моментом, пытался подняться, но град наркоманских пинков не давал ему подняться.

Всё, что он сейчас хотел – это сбежать от этой поганой попсни или вырубить поганый магнитофон:

♪ Шерри шерри бренди ♪
♪ Пьют одни лишь денди. ♪
♪ Денди тратят деньги – ♪
♪ Роскоши оплот. ♪
♪ Шерри шерри бренди – ♪
♪ Все как в хеппи энде. ♪
♪ Денди любят бренди, ♪
♪ Сладок райский плод. ♪

— Да вырубите вы это говно! — пронзительно заверещал патлатый школьник на всю округу.

И молитвы Миши неожиданно были услышаны.

Вдруг откуда-то сверху с чердака ближайшего дома, как Ангел Панк-Рока, с грохотом приземлился весь в перьях и голубином помёте граф Жидкий и разбил о головы двух особо буйных наркоманов две стеклянные бутылки с пивом:

— БАМ, БЛЯТЬ!

— НАТКА, НАШИХ СУРОВСКИХ БЬЮТ! — заорал куда-то в темноту Коля и отправил пинком мерзко воющий магнитофон прямо в особо зелёную наркоманскую рожу.

От удара сатанинская техника разлетелась в щепки, равно как и одухотворенная солевая рожа от встречи с «Музыкой Поп».

Как живая тьма, из пролома вылетела седая фанатка Виктора Робертовича и с двух ног влетела в толпу петербуржцев, от чего наркоманы даже опешили:

— Витя, ты что ли? — успел спросить один из них, как «Натка» взяла и проломила наркоману его солевую черепушку кирпичом.

— Ошибаешься, ты наркоман! — ответила седая тётка в косухе и бросилась доламывать рёбра оставшимся солевым.

— Вставай, Генератор! — крикнул Коля и поднял одним махом Мишу — Болото совсем охуело! Ебашь солевых, как моя сеструха!

— Сестра? Что, блять? — ничего не понял Миша, кроме того, что происходит уже какой-то совсем за гранью треш и пиздец.

Солевые петербуржцы оказались совсем не фанатами русского рока –«сестра» Коли Жидкого прыгала на голове последнего оставшегося в живых искалеченного фаната «Макарены»:

— Ненавижу электронную музыку, попсу и рэп! — истошно орала седая тётка в старой косухе.

— Зато наконец-то впервые вылезла из своего цоевского сортира за 30 с хуем лет, Натка! — заржал Коля и сказал Мише — А ты клювом не щелкай и не шляйся по притонам, Генератор! Я же сопровождающий, я же за тебя ответственный! Бежали с Наташкой за тобой километров 20, не меньше. Старые мы уже, чтобы ты не схватил в кабину в Петебурге – вот и не доглядели, вот ты и получил…

— Коля, блять! — разозлился патлатый школьник с разбитой рожей — А что за хуйня была там, в сортире?

— Не хуйня, а встреча брата и сестры, у нас так всегда с Колей, с самого детства — сказала Ната и осмотрела останки гитары — Всю гитару Витеньки разбили, суки!

— Да склеим дома, Натка, ты не переживай, — похлопал свою сестру Коля — В Суровске.

— Я не поеду в Суровск! — огрызнулась Наталья Обнорская — Здесь Витя!

— Даже с дочерью своей не поедешь? — спросил Коля, хитро улыбаясь. — Цоя нет уже хрен знает сколько времени, а твой «туалетный утёнок» умудряется преподавать французский в лицее Генератора! Отвратительным образом! Гэкает, как кубанка, Натка…

— Быть того не может… — охнула Ната — Как ты её нашёл? Её же забрали у меня еще в 90-х!

— Не я, а она меня, — спокойно ответил Коля, глядя на текущие слезы своей сеструхи и обнял её — Сама как-то прибилась, даже походу втюрилась в твоего кузена Колю. Аристократический фетиш – хотеть трахаться с кровными родственниками. Не боись, не испортил – у меня Крыса есть. Смерть твоего Витьки, конечно, стоит того, чтобы жить в его туалете до самого твоего конца, но неотданная любовь к собственной дочери совсем не стоит того, чтобы ждать ещё больше, Ната. Ну так пойдешь с нами? Гитару держи, склеишь.

Мише стало дурно, ведь Алла Николаевна была плодом его сексуальных фантазий на протяжении довольно длительного времени. Он никогда не думал, что её мать может быть безумной фанаткой Цоя, но в более-менее нормальном освещении они действительно были очень похожи:

— Что, правда, Алла Николаевна – дочь фанатки Цоя? — спросил он у Коли.

— Главной фанатки Витеньки! — ответила Ната вместо него — Ну тогда чего мы ждём, Обнорский?! Веди! Веди, если тебе дорога жизнь!

— Тогда в «ТеремОчек» на Сенной! — засмеялся Коля — Я твоей Очкастенькой, Генератор, ещё обещал добыть бигмак, чего бы мне это не стоило. В путь, дорогие мои панканутые! В путь!

***

«ТеремОчек» на Сенной – как сказал про него Коля – походил на ядерную смесь американской и русской культуры. Из русской там была еда – и заведение воняло блинами, облепиховым чаем с малиновым вареньем, кислой капустой и борщом на всю ивановскую. А также снегопад, начавшийся под вечер, и с неизменной русской дурью посыпавшей головы всех жителей города. Из американского – столы, стулья, даже форма на некоторых сотрудниках, что обращались к посетителям не иначе как выдуманным словом «Сударин» по поводу и без. Плакаты с «прошлым меню» никто так и не додумался снять, чтобы не устраивать ремонт в этой рыгаловке. И у здоровенного плаката с МакДаковским Бигмаком рыдала Круглова, выплакав за этот день не один литр слёз. Обезвоженная одноклассница Миши только тихонько подвывала как приведение, глядя на бургер, когда к ней подоспели панканутые:

— Всё не так… — тихо всхлипывала очкастенькая на улице, засыпанная снегом — Всё не то… Бабушка…

— Не реви, очкастенькая! — погладил дурочку по голове Коля — Обнорские слов на ветер не бросают. А вы постойте – ща всё организую! Особенно ты, Натка!

Миша с Натой стояли как дураки на снегу. Седая фанатка Цоя переминалась с ноги на ногу – она явно прокручивала в голове встречу со своей дочерью, что не видела многие годы. А в Мишу вцепилась, как в спасательный круг Круглова, хотя он сам был не прочь не ловить за шиворот огромные хлопья снега, а посидеть спокойно в «ТеремОчке». Хотя там происходила последняя битва за Бургер. Коля молнией залетел на кухне и с диким хохотом начал избивать работников заведения:

— Вы приготовите мне всё меню МакДака, крестьяне кривозубые! — гонялся он за работниками, то с метлой, то с поварёшкой — Слушайтесь графа Обнорского, лимита казанская! Рожи рязанские!

Из рыгаловки в ужасе убегали посетители, пока «Сударин Обнорский» вероломно наводил демократический порядок в монархической харчевне. Выбежали на улицу и Алла Николаевна с учениками – хоть в целом, они привыкли к воплям и раскидываниям баклажками с пивом, но к аристократическому хлысту точно не были готовы. Встретившись нос носом с Натой учительница французского языка замерла:

— Вот почему ты – и «Алла»? Ты же не «Пугачиха» … — с трудом проговорила Ната и протянула дочери старую потёртую фотографию себя с маленьким грудничком — Я тебя Викой назвала – в честь Витеньки…

Всё происходящее напоминало глупый сюрреалистический сон. Алла Николаевна в ответ медленно протянула из пальто точно такую же фотографию, но ещё более замызганную чем у Наты и сказала только одно слово перед тем, как броситься навзрыд на шею своей матери:

— Мама!

Миша отвернулся к Кругловой и не заметил, как у него проступили слёзы. Как-то он совсем иначе представлял себе сцену внезапного воссоединения матери и дочери, но чтобы вот так…

— Что, Миша? Тоже вспоминаешь о близких? — вдруг спросила его Люба — Тоже больно?

— Да весь этот день какая-то вшивая дерьмовая мелодрама! — ответил патлатый школьник.

— Ничего, — вдруг начала его успокаивать Круглова — Мне уже 5 лет так больно, а кому-то может быть больно и 25 лет, и 50. Только боль делает нас живыми.

— Тогда радуйся, очкастенькая! — заявился Коля с бумажными пакетами — Это твой последний день боли!

— Бигмак! Настоящий! — обрадовалась Круглова и тут же вцепилась в бургер — Вот мы так же с бабушкой ходили!

— Не забудь с ней проститься! — улыбнулся Коля и выдал пакет ещё и Мише — В ближайшее время эта рыгаловка точно не сможет никого обслужить!

— Обязательно, дядя Коля! — и очкастенькая улыбнулась такой очаровательной улыбкой старому панку, что у Миши отвисла челюсть, что Круглова вообще так может. То рыдает, то веселится, как кукла – а тут стала похожа на человека.

Коля выдал ещё пакет Алле Николаевне, но потом, почесав свою башку, выдал пакет с бургерами своей сестрице:

— Это вам на воссоединение Туалетного Утёнка с Матушкой Гусыней! Ходу! А то они ментов вызвали, не жандармов!

И суровские школьники, услышав волшебное «ментов», как по команде рванули на Московский вокзал. Ленинградские менты сегодня решили всё же поработать и на подходе к вокзалу всё же решились на преследование. Быстрее всех бежал Коля, но добежав до поезда, почему-то остановился как вкопанный:

— Бля, об этом я не подумал… — пробормотал панк и начал копаться в своей сумке — Забыл же, сука, на радостях…

Школьники залетали в вагон поезда, расталкивая всех пассажиров. Особенно сильно расталкивала всех Круглова и воняла бургерами на весь плацкарт, весело хохоча. Замыкали процессию Алла Николаевна, Ната и Миша.

— Натка! — крикнул Коля своей сеструхе и всучил ей билет со своим паспортом — Едешь по моему билету!

— А ты? — спросил у графа Жидкого подбежавший патлатый школьник.

— Генератор, я не поеду, — ответил панк — Я одному насекомому не передал мандаринки. Найду, я обещал Юльке. Обнорские слов на ветер не бросают!

— Кто такая «Юлька»? — спросила Ната.

— Позже расскажу. — бросил сумки Мише под ноги Коля, смотря на приближающийся наряд милиции — Генератор, возьми сумки! Крысе передашь! Я их задержу!

Затолкав всех в вагон, Коля ощерился на ленинградских ментов, как старая дворняга:

— Ну! Кто смелый? — выкрикнул панк, расщеперив руки — Иди к Коле!

Завязалась драка. Коля отпинывал всех ментов от поезда, собиравшегося ехать в Суровск, но силы были явно неравны, особенно когда приехал ОМОН. Грязный панк, как рыцарь, отбивал все попытки ментов залезть в вагон, а они предпринимали все попытки задержать:

— Давай! Езжай уже! — на весь вокзал заорал Коля Жидкий весь с расквашенной мордой — НАКАЖУ!

Машинист поезда, по-видимому, вёзший Колю вчера из Суровска в Санкт-Петербург, среагировал молниеносно. Двери вагонов закрылись, и поезд начал набирать скорость, а менты смогли всё же повалить графа Жидкого на пол и запаковать его в наручники.

Коля напоследок выкрикнул перед тем, как получить берцем по морде и вырубиться:

— ПАНК-РОК, БЛ...

Ошеломленные пассажиры смотрели, как менты утаскивают Колю, из окон отъезжающего поезда:

— Волки позорные… — вдруг сказала Алла Николаевна при Мише.

— Ещё какие! — сказала ей Ната — Но не стоит недооценивать Обнорских. Колю так просто не возьмёшь. За него не переживайте. А за вас пока буду отвечать я: я ведь тоже Обнорская. А Обнорские слов на ветер не бросают. Сто лет не бывала в Суровске…

Сесть в маршрутку

62. Вечный Февраль.

2026-02-27T19:17:17.131Z

Время до поездки пролетело незаметно: Миша просто втупую пробухал его до 6 часов вечера пятницы. В лицей ему все равно идти не хотелось, а родители совсем были не против – в ночь среды на четверг умер дед. И пока мать с бабкой убивались по поводу покойного, Миша подворовывал бутылки с коньяком для поминок и преспокойно хлестал их в одно рыло, иногда вместе со своим батьком на радостях. Деда жалко было только женщинам семейства Скрепкиных – для мужчин же это больше стало облегчением. Дед вообще последние пару лет был слишком безумным и особенно невыносимым. Любимым занятием его последних мгновений жизни было ходить по подъезду и мазать ручки говном всем жильцам в доме, называл «проститутами» всех соседей, в особенности крепких мужчин – а получать в морду после приходилось или Мише, или его папаше.

— Умер и умер, Миша, — в очередной раз сказал отец Миши и снова приложился к бутылке — Отмучались.

«Бля… Мне же в 8 надо быть на вокзале» — неожиданно вспомнил сын семейства Скрепкиных в разгаре юношеского запоя и неровным шагом добрался до ванны, где попытался отмыть свои сальные патлы, но забыл, что трубу в их доме прорвало, так что ничего из крана не полилось. Битый час пьяный крутил вентили кранов, надеясь на то, что хотя бы пойдет ржавчина – но удача была не на его стороне. Пришлось идти так, с опухшей рожей директора овощебазы уснувшего на стаканах.

Одевшись как попало, Миша попытался прошмыгнуть на улицу, но встретился нос к носу с зарёванной матерью в коридоре. Она выглядела особенно жалко – деда она безумно любила:

— До чего ты, Миша, сейчас на дедушку похож… — только сказала женщина с краснющими от слез глазами и протянула к сыну руки в попытках его обнять.

Миша взглянул на зеркало и ужаснулся – и действительно он был похож на его труп, позавчера распластавшийся в коридоре, и осознание этого сходства подействовало на него самым шокирующим и отрезвляющим образом:

— Давай без этого, мам, — буркнул сын и отмахнулся объятий своей матери — Я в Питер.

Патлатый школьник вылетел пулей из квартиры, чувствуя себя извергом и трезвея, под аккомпанемент своей рыдающей матери и подвывающей бабки. Всё же, наверное, стоило остаться… И упиться до смерти ещё до поминок, но Миша избрал себе иную судьбу. Суровск был хоть и небольшим городком, но в его состоянии добраться до вокзала было довольно серьезным испытанием. Да и вонял Миша жутко, какой-то подростковой кислиной и стухшими свиными шкварками – не Коля с его амбре полубомжа, но очень близко к этому подобрался. Так что, выйдя на улицу, он первым же делом сунул голову в огромный приподъездный сугроб высотой больше двух метров и чуть не расшиб себе напрочь голову:

— Блять, ледыхи… — чертыхнулся патлатый школьник, потирая ушибленный лоб, но всё же вытер свою морду снегом и заспешил на вокзал — Вечный февраль без воды, мать его за ногу!

Пока Миша добирался до суровского вокзала – в городе вовсю шёл вечерний снегопад. Огромные, почти сказочные белые хлопья снега кружились в потоках ветра, переливались в свете электрических фонарей и медленно оседали на нечищеную грязную дорогу, превращаясь в чёрное жужево. Снежинки падали и на серые засаленные хрущёвки – и оседали серыми уродливыми мокрыми пятнами. Миша не смотрел на серое уставшее небо, он матерился на ветер, пытался продрать глаза от залепившего снега и старался всеми силами не убраться на грязном подтаявшем льду, пока шёл. И полупьяный пытался разобраться в себе:

«Да ёбана… Да бля! Сука!» — проносились мысли у него в голове, а он не мог понять, что же его бесит больше: дристлявая погода, скоропостижная смерть безумного деда или поездка в нахер ненужный Питер. Истина находилась где-то посередине, но с обратным вектором – и перед глазами снова всплыло лицо плачущей матери. Миша внезапно понял: а ведь ему тоже, тоже жаль старого маразматика. Ведь он же когда-то был нормальным… Совсем давно, но был. На велосипеде научил кататься – и вот на тебе перед весной. Помер.

«Какой же я всё-таки гандон…» — подумал Миша, стоя перед вокзалом, с мокрыми глазами. Не то от снега, не то от жалости к себе. А может и вообще от накатившего на него снова чувства опьянения.

Суровский вокзал стоял меж огромадный сугробов, как грязное облако из сайдинг-панелей, натянутое на каркас каких-то древних и лучших времён в жизни облезлого здания. Снегопад не затыкался, а перроны платформ были открытыми – и пролезши через забор патлатый школьник вышел на четвертую платформу – на Питер. Сначала со слепых глаз он подумал, что никого нет на платформе, и он опоздал… Но разглядел за столбом очкастенькую соседку по парте – Цветкову. Она задумчиво смотрела на небо и рыдала:

— Специальный соус, сыр… — причитала она в слезах — Бабушка…

— Да, Любка, — задумчиво произнёс Миша, обращаясь к однокласснице — У меня вот дед умер вчера. А когда у тебя там твоя бабка умерла? Кстати, привет.

— Пять лет назад, — ответила Цветкова, шмыгая носом и вытирая платком глаза— Я к ней часто ездила в Питер на каникулы или выходные, и она меня всегда водила в «МакДак» … И тебе привет.

— М-да уж… — Миша не нашёл, что сказать в ответ.

— Память на то и память, чтобы было больно, как вспомнишь… Всегда больно. — ответила Люба и увидела, как к ним подходит классная руководительница, а за ней тащится Коля Жидкий — Алла Николаевна, здравствуйте.

— Здравствуй, Люба, — ответила учительница — И ты, Миша, здесь. Ждём остальных.

Колян с собой тащил через плечо две дорожные сумки, забитые донельзя чем-то доверху. Они напоминали собой две морские торпеды, а заснеженный бородатый панк вместе с ними – почему-то шахида-смертника и Деда Мороза одновременно.

— Чего ревёшь, Генератор? — спросил неожиданно Коля и дал Мише «краба» — Что, тоже бабку решил оплакивать?

Миша посмотрел на барабанщика «Беспредельщиков, как на Врага Народа и коротко ответил:

— Деда.

— Ну, за дедов точно надо в таком случае накатить на дорожку… — прокряхтел Коля и открыл одну из сумок — Да и за бабок тоже, Генератор, если что – я не этот… Не сексист.

Она была доверху набита пластиковыми баклажками с пивом. Одну из них Коля протянул Мише и сказал:

— Пей, пока халявное…

Миша отрицательно замотал головой:

— Мне уже хватит.

— Ну ты, очкастенькая, помяни бабулю свою, — тогда сказал Коля и протянул баклажку Цветковой.

— Я хочу гамбургер и картошку… — разревелась пуще прежнего Люба и отказалась.

— Николай Александрович! — выпалила раскрасневшаяся Алла Николаевна — Какой пример вы подаёте детям?!

Коля пожал плечами и всучил «полторашку» прямо в руки классной руководительницы:

— Ну да, Алка, — почесал голову Коля Жидкий — Ты здесь учитель – ты и подавай пример недорослям. Виноват.

Сам же пожилой панк уставился на другую сторону вокзала через железнодорожные пути и платформы. Он будто увидел фантом, хотя из-за усилившегося снегопада разглядеть в потоке снега хоть что-нибудь было решительно невозможно:

— Так, Генератор – ты пока за старшего в нашем болотном вояже, на Алку надежды нет – дура твоя училка, — пробормотал панк Мише, не обращая внимания на то, что Алла Николаевна стоит рядом с ним и всё слышит — А у меня тут образовалось одно дельце, пока наш поезд ещё не прибыл…

И Коля Жидкий сиганул с бетонной платформы с сумками прямо на железнодорожные пути и начал бежать вприпрыжку к зданию вокзала прямо навстречу проходящему скорому поезду на Москву.

— Коля, блять! — заорал Миша — Убьёшься!

— PUNKS NOT… — ещё громче орал барабанщик «Беспредельщиков», пытаясь перекричать гудок электропоезда, но неожиданно замолк под скрежет тормозов многотонной машины.

Естественно, поезд протормозиться не мог, и ехал дальше. Тормознул машинист только «для галочки» – ещё не хватало из-за какого-то бомжа на путях слетать с рельс. Наступила немая сцена: Миша как придурок моргал глазами и смотрел на проносящиеся вагоны поезда. Он огляделся по сторонам – пришли еще пятеро школьников параллельного класса и Светка Баданина:

— Всё же хорошо, что мы поедем в Питер без этого бомжа, — вдруг сказала она — Он же…

— DEAD, БЛЯ!!! — услышал Миша радостный вопль Коли, когда поезд проехал мимо станции — Водила ты что, не похмеляешься? Снегопад же! На вот!

И запустил пустой пластиковой баклажкой пива в последний вагон.

«Конченый придурок…» — подумал Миша и расслабился только тогда, когда Коля в раскоряку забрался на бетонную высокую платформу вместе со своими сумками.

Снегопад прекратился. Коля подошёл к какой-то маленькой девчушке, держащей в руках кота, у киоска с пирожками. Она испуганно косилась на панка:

— Юлька, привет! — радостно выпалил Коля Жидкий — Сколько лет, сколько зим! Чего трёшься одна на вокзале?

Девочка ему что-то ответила, но Мише было неслышно, что.

— Извини, не слышу тебя, малая! — прокричал панк и подставил ухо — Эти «паровозные» гудки ужасно громкие! Говори громче!

— Коля! — прокричала девчонка в ухо панку, а Мише ее было еле слышно — Я перепугалась!

— Да я сам чуть в штаны не наделал, а мне ещё вон этих… — Коля показал на Мишу — Везти в Питер. Беги домой – Женька с его бабой мне не простят, если ты тут тереться будешь на вокзале. Эх, готы – на руках колготы! Только думают о смерти! Здесь по вечерам опасно, тебе не стоит здесь вообще шляться.

Девочка что-то снова ответила на ухо Коле, но Миша снова не расслышал:

— А, ну раз так... Хорошо, Юлька, передам! — рассмеялся на весь суровский вокзал панк — Если встречу. Самсы хочешь?

Коля встал у киоска с пирожками и долго что-то выбирал.

Тем временем на часах наступило 8 вечера. На платформе образовалась толпа: поезд на Санкт-Петербург подъезжал к лицеистам:

— Фирменный поезд «Из Москвы в Санкт-Петербург» прибывает на четвёртую платформу, — очень невнятно огласила через хрипящий репродуктор дикторша вокзала со всеми существующими в природе дефектами речи — Остановка 3 минуты. Повторяю: Фирменный поезд…

— ДА УСПЕЮ Я, БЕЗЗУБАЯ! — рявкнул на нее Коля и дикторша от неожиданности замолчала.

Суровцы начали, толкаясь, залетать в вагоны полугнилого поезда, как налетевшие мухи на такой же кондиции труп. Как назло в этот день что-то всем приспичило уехать на этой ржавой колымаге из Суровска подальше - платформа была забита народом битком:

— Прошу вас не толкайтесь! — крикнула Алла Николаевна, но суровские аборигены просто взяли и затолкали лицеистов вместе с ней прямо в вагон, не церемонясь.

«Хорошо, что вещей не додумался взять» — подумал Миша, держась за помятые бока: толпа буквально смела школьников и их «француженку» на их плацкартные места в двух соседних открытых купе у туалета. Коли Жидкого по-прежнему не было на месте:

— Да где же ты, старый мудак?! — недовольно буркнул Миша, сидя в своей боковушке возле туалета и стал высматривать Миша из окна вагона.

Он увидел, как панк выдал девчонке пирожок, а та тоже что-то ему передала – и Миша почувствовал, как поезд тронулся. Заметив движение поезда, Коля Жидкий встрепенулся и рывками, как обезумевший тигр в своём последнем рывке метнулся к поезду:

— КУДА БЕЗ КОЛИ, СУКИ??! — заголосил барабанщик «Беспредельщиков», казалось бы, на весь Суровск — ЕЩЁ МИНУТУ ДОЛЖНЫ БЫЛИ СТОЯТЬ!!! НАКАЖУ!!!

От его криков машинист, наоборот, вдавил «полный вперёд», будто бы он знал Колю Жидкого лично. Крики и панковские проклятия не умолкали на протяжении полутора десятка километров по пути движения – панканутый настойчиво умудрялся не отставать от подвижного состава. Алла Николаевна хваталась то за голову, то за сердце, а её ученики делали вид, что не знают, кто это такой. Кроме Миши – он один раз попытался было пролезть и нажать стоп-кран, но был мощным пинком возвращён на своё место контролёром. Началась проверка билетов.

На втором десятке Колю начали оставлять силы, и крики его становилось все тише:

— Обнорские слов на ветер не бросают! — последнее, что услышал от Коли Жидкого Миша, и как-то сразу погрустнел.

Бездушная железная машина наконец-то смогла оторваться от панканутого преследования графа Обнорского.

— Эх, значит поедем без Николая Александровича, Миша. — горько отметила Алла Николаевна и пересела в соседнее открытое купе, чтобы следить за обстановкой.

— Пока Коля кричал, было хотя бы весело, — высунулась сверху с соседней боковушки очкастенькая Цветкова и вдруг заговорилась — Я почти не думала о бабушке и бигмаках…

«Это точно.» — подумал Миша, ощупывая в кармане пачку сигарет. Больше всего ему сейчас хотелось курить. Обкуриться и сдохнуть счастливым.

— Любка, не разговаривай со Скрепкиным! — одернула её Светка Баданина — Он придурок и вонючий говнарь, как и этот бомж!

Миша хотел было едко возразить охуевшей в край, но почувствовал носом, как поезд подъезжает к Химгородку: вагон и без него наполнился едкостью, прошибающей насморк у неподготовленного человека. А также мигренью и в исключительных случаях – эпилептическими припадками.

— Ребята! На станциях не выходим! — предупредила лицеистов Алла Николаевна — Одного сопровождающего нет, мне вас потом не отыскать!

Поезд остановился на станции. Запах Геенны Огненной уже заполонил весь вагон вместе с запахами пластилина и восковых мелков. В очередной раз эффективные менеджеры комбината затянули с заменой воздушных фильтров – и на остановке воняло, как из жопы Сатаны. Но толпе страждущих травануться табаком посреди катастрофы второго класса экологической опасности было наплевать на фенол, когда в их организмах присутствовал недостаток никотина. Миша попытался незаметно проследовать за толпой курильщиков, но был грубо оттолкнут обратно:

«Да что за непруха-то такая, блять…» — подумал он и попытался снова, но был уже задержан Аллой Николаевной.

— Миша! — воскликнула классная руководительница с мокрыми глазами не то от фенола в воздухе, не то от отчаяния — Не выходи из вагона!

— Эх… — только ответил патлатый школьник и подумал, что покурит когда-нибудь потом. Химгородок славился своими «сезонными» весенними канцерогенами и мутагенами, но тут начал еще с зимы отравлять воздух.

Наконец-то спустя 10 минут «фирменный» поезд соизволил тронуться в сторону Санкт-Петербурга. Миша от нечего делать задумался, почему же этот поезд «фирменный» – обыкновенная же развалюха. Старенький электровоз упрямо и не очень уверенно таскал за собой такие же старые и драные вагоны, в которых не ютились бы и дачники – «плацкарты» точно запечатлели в себе не только гибель СССР, но и смерть Сталина.

«Не разваливается – да и хер бы с ним,» — заключил Миша, разглядывая в окно виды природы, огорченный, что так и не решил загадку «фирменного поезда» — «Такую страну проебали…»

А какую же страну проебали, школьник тоже ответить себе так и не смог, поэтому дождался пока Алла Николаевна отойдет в туалет и рванул на всех парах через весь вагон в тамбур, чтобы она точно не учуяла. Наконец-то, будучи в иллюзии свободы можно было и закурить. В тамбуре не было света, а курилось мерзко – Химгородком провоняла вся одежда, но, с другой стороны, Миша теперь пах химозой, а не каким-то говном, как и все.

— Эх… — сакраментально в пустоту и темноту мрачно выдал из себя Миша.

— Что-то ты какой-то грустный, Генератор… — сказал из темноты голос и вытащил у патлатого школьника из пачки сигарету — Ты же наш, панканутый, а не какой-нибудь колготочник-гот. В Питере нельзя быть угрюмым никогда – эта депрессивная тварь сожрёт тебя, уж поверь Коле.

— Коля, блять! — воскликнул Миша, аж призвизгнув — Как ты нахер здесь очутился?!

— Я же кричал, может слышал: Обнорские слов на ветер не бросают. — сказал Коля Жидкий и подкурился с гигантского пламени зажигалки, что осветила его хитрый прищур — Мы ж это, графьё!

— Я вообще не понимаю, как ты, блять, 20 километров бежал за поездом!

— Старею, Генератор, ой старею… — ответил граф Жидкий и благостно затянулся — Было бы мне столько же, сколько и тебе – вот хер бы отстал!

— Да, не понять мне аристократического графья... — в задумчивости пробормотал Миша.

— Да и нахер тебе нас понимать, ебанутых, — рассмеялся Коля — Если бы не Юлька и опезданутый маршрутчик наш с 404 маршрута – хер бы я до Химгородка доехал.

— Коля! Тебе что, помогла та малявка? — прыснул патлатый школьник и получил подзатыльник от Обнорского.

— Никогда так не говори про Юльку, Генератор, — спокойно сказал Коля — Она наша, панканутая. Помогла, даже не представляешь как. Я сам до конца не представляю. Короче, когда я выдохся бежать, то подумал: нах я вообще своей фамилией разбрасываюсь перед какими-то гандонами… И вдруг смотрю: НЛО серебристое летит...

— Колян, тебе точно надо меньше пить.

— Да ну тебя, Генератор! — оборвал Коля — Ты, как Крыса моя – всё меня учишь жизни порой, хоть возрастом и тем более происхождением вы все не вышли в Суровске. Но: я всё равно вас люблю. И вообще похуй – не так много я и выпил! Ну, пять баклажек, десять – да кто их считает! Моча небесная! В общем, никакое это не было НЛО… Ну почти – это была «Газель»! Посреди леса на опушке! Играет синти-поп!

— Пиздишь! — не поверил Миша.

— Да если бы, — снова загоготал Коля и вытащил ещё одну сигарету — Run With Us, на всю ивановскую! Будто бы для меня. Я, короче, тапки в руки – и в маршрутку залетаю. А там Юлька с маршрутчиком сидит и кричит радостно: «Серафим! Мы нашли его!» Думаю: «ну если этот очкастый придурок здесь появился – может довезёт меня до ближайшей станции…» И довёз аж до Химгородка забесплатно! Говорит: «За самсу тебя везу…»

— Да опять сочиняешь же! — засмеялся уже Миша — Ты же не Толстой тут сочинять!

— Ну, а чо?! — прикинулся возмущенным граф Жидкий — Он граф – и я граф! Хочу и сочиняю! Всякие чудеса возможны, Генератор – Россия вон испокон веков держится только на честных, добропорядочных и наивных добряках, а значит ещё и на глупых со смешными до невозможности. Хочешь верь, хочешь не верь – но вот я здесь, курю рядом с тобой, и мы едем в Питер. Теперь точно.

— И то верно, — согласился Миша.

— Единственное, чего не понимаю, — вслух произнёс Коля и показал содержимое сумки, где помимо пивных баклажек находилось несколько мандаринов — Откуда Юлька знает Муравья? Мандарины ему передала. Ну точно панкуха растёт, малая, не какая-нибудь унылая колготочница!

— Какого Муравья? — не понял патлатый школьник.

— Вот и ты его не знаешь, Генератор. Ничего! — похлопал Мишу по плечу Коля — А малая знает! Ух, что-то задубел я, ещё с Химгородка вас ждать – маршрутчик нас довёз на каких-то умопомрачительных скоростях. Задолбался уже курить!

— Так это ты у меня всё сигареты стреляешь! — возмутился Миша — Полпачки выдул!

— Не важно, — махнул рукой Коля — Главное, что к утру будем в Питере. Ты главное не забудь нормально продрыхнуться и пропердеться до того, как приедем. Это совсем не наши суровские джунгли – это петровские болота. Хотя, по сути, одна хуйня.

Вернувшись в вагон, Коля Жидкий начал, как обычно, развлекать своими тупыми приколами всех присутствующих, как самый последний ярмарочный клоун. А еще кидался пустыми баклажками пива во все стороны. Больше всего смеялась Алла Николаевна – и Миша учуял, что она явно неровно дышит к «графской роже». К ночи поезд встал на очередной длительной остановке – и весь плацкарт мирно захрапел и завонял носками. Больше всех храпел и вонял сам Коля на верхней полке боковушки возле туалета – и отгонял своим запахом тараканов, крыс и прочих проводниц с контролёрами. Миша и сам не заметил для себя, как в совсем непривычных для себя условиях провалился в сон, когда поезд тронулся на конечную станцию своего маршрута – в Санкт-Петербург.

Сесть в маршрутку

61. Пошёл ты до пятницы!

2026-02-25T16:26:40.613Z

— К сожалению, Варвара Аркадьевна не сможет быть второй сопровождающей в нашей предстоящей поездке в Санкт-Петербург в эту пятницу, так что она отменяется, — объявила на классном часу классная руководительница 10 «Б» Алла Николаевна — Учительница по математике лежит в больнице с воспалением лёгких…

В Мишином классе сразу зашушукались: все знали, что «Аркадьевна» сошла с ума прямо на своем уроке в своем 10 «А». Она, доведенная педагогической работой среди суровских зверёнышей, кидалась мелом, грязными вонючими тряпками, стульями, да и вообще – чем придётся – в школьников, вереща и изрыгаясь при этом в истерике на весь лицей чем-то совсем крайне неподобающем своей профессии. Да и вовсе не на языке «благородной лицейской аристократии»: математичка в моменте нижайшей точки своего падения в пучину безумия по богатству использования русского языка намного превосходила своих коллег по пединституту, только с направления русской словесности.

Мат и перемат Аркадьевны слышала добрая половина Суровска, особенно когда бригада санитаров и ментов безуспешно битый час пытались как-то в присутствии детей усадить преподавательницу «в карету» Скорой Психиатрической Помощи – классная руководительница 10 «А» была явно не намерена сдаваться без боя, особенно находясь на пике своего психоза. Скандал для лицея удалось быстро замять даже на самых высоких уровнях, но на переменах про это только и шли разговоры последние пару недель с разборами особо смачных выражений и выходок сбрендившей училки.

Так что на поездку школьникам было всецело наплевать – ехать в Санкт-Петербург и смотреть на вонючие музеи эпохи бывшего развитого монархизма почти никто из лицеистов 10 «Б» в возрасте активной половой жизни не скидывался:

— Скрепкин, я же говорил, что у «математички» косинус за тангенс поехал, её точно в дурку увезли, говорил же! — толкнул Мишу в бок один из одноклассников сидящий позади него — Ты сотен проспорил!

И под гогот гитариста своей бывшей группы «Щучьи Головы» патлатый школьник нехотя протянул сотку деревянных «букмекеру класса»: уже в который раз проигрывать в давно самоорганизовавшемся «лицейском тотализаторе» на то, кто там откинется или сойдет с ума из педагогического состава, ему ой как не хотелось.

— У «Самоудовлетворителя» опять чёрная полоса? — спросил басист Кирюха, покатываясь со смеху — Хорошо, что такого неудачника мы давно вышвырнули на мороз, правда, Гаст?

— Да вообще похер на него. Скрепкин нынче с бомжом своим всё трётся, — сухо ответил гитарист, вдруг перестав смеяться — Не могу забыть, как он нам всю барабанную установку «усрал» …

— У вас, похоже, тоже сторона не светлая, только коричневая, раз вы это все никак забыть не можете, — позлорадствовал Миша для участников «Щучьих Голов», а своей же головой чувствовал только мигрень.

В принципе, в Санкт-Петербург он и сам ехать не хотел, особенно после того, как узнал, что там «МакДаки» все позакрывали, а вместо них какой-то придурок стойно их Палыча открыл свою сеть обжираловок быстрого ожирения – «ТеремОчек». Директор суровского лицея тоже находил новые грани в своем репертуаре безумия: владельцем бывшего Мака стал его бывший одноклассник. Так что «Палыч» без умолку высирался на всех своих публичных выступлениях, как заевшая пластинка – и между делом в коридорах ежедневно напоминал лицейским недорослям об уже сложившемся факте вселенской несправедливости и личной трагедии своим неизменным вытьем аристократического клоуна.

— Значит мы не поедем в «МакДак», Алла Николаевна? — спросила хлюпающая носом очкастая соседка по парте Миши.

— Нет, Люба, не поехали бы в любом случае — вздохнула от святой глупости девицы Алла Николаевна — Их позакрывали. У нас и так был недобор по группе, да и наш Павел Яковлевич строго-настрого запретил посещать в поездке «ТеремОчек» – сказал, что «никакого русского капитализма не потерпит в образовательном процессе в своем лицее даже на выездной экскурсии в Священный Эрмитаж» и…

Миша не слушал: он принялся считать секунды до окончания классного часа, уставившись пустым расфокусированным взглядом на часы. Противный механизм времён брежневского застоя предательски не ускорял отсчёт времени, как бы патлатый школьник не пытался их заколдовать в своей голове – он явно был создан материалистами, а не современными шизотериками и бизнесменами, закупающими всякий мусор из Поднебесной, как говорится «по весу». Фокус со временем в очередной раз не удался, а со вчерашнего перепою (Колян их называл «репетициями») было тяжко даже просто сидеть, не то, что думать о чём-то, так что Миша залёг лбом на парту под бубнёж класснухи. Старинное деревянное изделие приятно холодило лоб своим полувековым многослойным лакокрасочным покрытием и отвлекало от бессмысленного трёпа училки и его одноклассников.

— Люба, разбуди Скрепкина, — попросила Алла Николаевна соседку по парте Миши и та начала толкать его локтем в бок — Миша, подъём!

— А я и не сплю, — пробурчал Миша, лёжа лбом на парте — Ну чо?

Вдруг дверь в класс открылась нараспашку и жалобно ухнула, будто её открыл кто-то с ноги. В помещение ввалился с двумя перестиранными здоровенными пластиковыми пакетами бородатый и патлатый полубомж. Несмотря на то, что на улице заканчивался февраль, мужчина был одет крайне легко, в замызганную футболку со знаком «Анархия» и драные во всех смысла джинсы – это и отличало его от суровского бомжа, ну или по крайней мере вводило его в стан безумных суровских бомжей.

— Называете себя тут лицеем, аристократические глисты, а сами чокаете, как крестьяне кривозубые! — расхохотавшись выкрикнул мужчина, а Миша от неожиданности вздрогнул и отпрянул лицом от парты.

Это был Коля Жидкий. Еще вчера он упился до поросячьих соплей. Ноги разъезжались на бетонном полу гаража репточки – и вот панканутый сейчас здесь, будто ничего и не было. Ещё и в лицее.

— Что, Генератор, сидишь такой грустный? Головка «Бо-бо»? — спросил Колян Мишу, покачав сальными патлами, и кинул ему в морду банку пива из пакета — Не спи! На вот, попустись!

Словив головой банку пива, Миша упал в проход между партами, схватившись за лицо, а весь класс нервно засмеялся над патлатым школьником:

— Да я тоже не люблю футбол, Мишань – особенно когда прилетает мяч в голову! Ничего! Перебздишься! — заявил с ебанцой Коля Жидкий и с пакетами направился прямиком к Алле Николаевне.

— Николай Александрович, уроки ещё не закончились… — только успела сказать классная руководительница, как Коля вывалил содержимое пакетов прямо ей на стол.

Это были всевозможные закрутки: от консервированных помидоров и огурцов до тушёнки в стеклянных банках.

— Поэтому Коля здесь. Вечно вас, учителей, государство не кормит, — перебил учительницу панканутый — От нас с Крысой. Сам готовил, полный, что называется «DIY». Ну, кроме банок – они винтаж. А пакеты не отдам – они семейная реликвия…

— Спасибо, Николай Александрович, не стоило… — ответила шокированная Алла Николаевна.

— Эх ты, Козетта с Малороссии, — снова перебил женщину барабанщик панк-группы «Беспредельщики» — Знаю, что стоило. Ну, рассказывайте, что тут у вас?

— Ждём, когда ты свалишь отсюда, бомжара! — ответил Кирюха с задней парты и заржал еще громче.

— Полупокеров я не спрашивал. Я очень метко швыряюсь предметами, барсуночок. — сказал Коля и схватил одну из своих банок с консервированным борщом — Хочешь продемонстрирую?

— Да заткнись ты, Кирюха, не распаляй его… — услышал Миша на карачках, пока пытался поймать катавшуюся меж парт банку пива, как шикнул на него лидер «Щучьих голов», предчувствуя жопой, что на самом деле банкой прилетит ему, а не басисту.

— Да, послушай своего хозяина, «Сучья Голова», — благодушно хмыкнул Коля и поставил банку обратно на стол классной руководительницы — И не вякай. Ты по роже вечный басист – а значит и вечный полупокер!

— Николай Александрович! — ахнула Алла Николаевна.

— Мне можно, я при исполнении. — иронично заявил панк — Мы тут недавно с Палычем за пузырём перетёрли, и я теперь тут завхоз, в вашей поганой шараге. Радуйтесь, что я у вас физкультуру или ещё какую-нибудь чушню не веду! Ну так о чём базар, я спрашиваю? Зачем этих оглоедов держать – пусть подонки с претензиями валят на улицу дальше деградировать.

— А знаете, вы тут в чём-то даже правы, Николай Александрович, — сказала Алла Николаевна и сказала ученикам — Ну раз мы не едем в Санкт-Петербург в пятницу, то классный час завершён. Можете быть свободны…

— ТАК СТОП! Я НЕ ПОНЯЛ! — гаркнул Коля на засобиравшихся галдящих подростков, как те разом замолкли и замерли —ЧЁ ЭТО ВЫ ВСЕ НЕ ЕДЕТЕ? СЕЛИ! ШКОЛА УЖЕ ОПЛАТИЛА ВСЁ!

— Так никто не сдал денег на поездку, кроме Скрепкина, Цветковой, Баданиной и ещё нескольких ребят с параллели, нет второго сопровождающего… — замямлила Алла Николаевна.

— Да вообще похер! Я здесь завхоз! Я здесь обеспечение! — с привычной ебанцой весело разорался Коля, но уже потише — А я что, не сопровождающий?! Обеспечу! Всё равно поедем в плацкарте на Петровские Болота! С Палычем перетру, Алка, не ссы – он жадюга тот ещё. Деньги школа всё равно не возвращает! Ладно, те, кто не платил за поездку – вы свободны. Засверкали пятками, пока я не передумал!

Лицеисты быстро покинули класс, спасаясь от Коли Жидкого, как от природного катаклизма. «А Колян явно умеет управляться с Сучёнышами любого сословия» — подумал Миша, когда всё же словил свою банку пива и уселся обратно за парту.

— Значит мы едем в МакДак! — несказанно обрадовалась соседка Миши — Я так этого ждала, ещё со смерти бабушки...

«Любка Суровск продаст за чизбургер, так ещё и доплатит сверху. Ну и дура, блять…» — сконфузился Миша, глядя на неприкрытую искреннюю радость очкастенькой, а та буквально сияла от счастья.

— Можно и так сказать, Люба... — тяжело вздохнув, сказала Алла Николаевна присутствующим — Встречаемся в пятницу, в 8 вечера на суровском вокзале. Все свободны.

— Генератор, я вот что придумал: мы гитару в Питере тебе найдём, с историей. Всё как полагается! — сказал подошедший Коля и отнял у Миши выданную банку пива, а затем выдул её в один глоток, смачно рыгнул и раздавил себе о лоб — Только алкашка у них вся дерьмо! Закуплюсь, не ссы! Завхоз я теперь в вашей богадельне, ёптыть!

— Да, Люба, пошли уже! — боязливо озираясь на Колю, потащила за руку свою мечтающую подружку Светка Баданина — Ты сама не своя, как только речь заходит о МакДаке!

— Две мясные котлеты гриль, специальный соус, сыр, огурцы, салат и лук. — бормотала Люба, как будто утратила любую связь с реальностью — Всё на булочке с кунжутом! Только так — и это Биг Мак!

— Слышь, Генератор… — вдруг сказал задумавшийся Коля Жидкий, когда подружки свалили из класса, и почесал свою немытую бородищу — А я не знал, что в старших классах существуют классы «для дефективных». Ты не подумай, я не буду тебя подъёбывать, если ты такой же…

— Коля, блять! — выкрикнул Миша почему-то хором с Аллой Николаевной, от чего удивился вместе с учительницей.

— Простите… — сказала после классная руководительница, густо покраснев — Вы всё же граф…

Коля заржал во весь голос:

— Граф-Евграф… — великодушно скорчил рожу потомственного дворянина «граф Обнорский» и выдал в руки Аллы Николаевны свои замызганные и перестиранные пластиковые пакеты — В Петербурге такого зеленомордого графья, как я, пачками – стоят у наливаек 24/7 и трясут подбородками в мелкой ряби, полноте! Эх, ладно. В таком случае дарую вам, Алла Николаевна свою семейную реликвию в качестве примирительного подарка. Так меня обязывает аристократический этикет.

Алла Николаевна замерла с двумя пустыми пакетами, а затем прижала их сердцу:

— Николай Александрович, я… — начала говорить она дрожащим голосом — Этого никогда не забуду!

— Вы, Алла Николаевна, лучше почаще об этом не вспоминайте, — сконфуженно ответил граф Обнорский, когда увидел, как училка Миши гладит выданными пакетами по свои щекам, как шёлковыми платками — Сложите в пакеты банки «с подгоном» и так донесёте до дома, хорошо? В пятницу встретимся, вместе поедем.

— Хорошо, Николай Александрович…

«А может и вправду у меня коррекционный класс?» — мелькнуло в голове Миши — «Тогда вместе всей лицеистской шарагой одним монархическим слабоумием тут страдаем… Да и не только им.»

Алла Николаевна начала собирать банки в выданные пакеты, а Коля Жидкий шепнул Мише на ухо:

— Сочувствую тебе, Генератор.

— Почему? — прошептал Миша в ответ.

— Ты учишься в монархическом лепрозории посреди общерусского суровского дурдома, — сказал шёпотом Коля и выдал в руки Мише еще одну банку — Держи ещё пиво и больше не щёлкай клювом.

— В качестве «примирительного подарка»?

— Да пошёл ты, Генератор! — заржал во весь голос барабанщик «Беспредельщиков» — Пошёл ты до пятницы! Ладно, тикаю! Алла Николаевна, вас проводить?

— Ваши манеры, граф Обнорский, безупречны… Буду рада, если Вы составите компанию.

— С голодухи бредит твоя училка, — шепнул снова Мише Коля, но уже серьёзно — Палыч опять своим псам урезал зарплату в качестве воспитательной меры… Гандон, все деньги лицея в карты проебал, проговорился мне тут за водкой. Я может и «граф», но ещё походу и священник в этой богадельне. И завхоз. Жалко бабу, молодая. Ничё, отожрётся и монархизм выйдет у неё через желудок естественным путём.

Алла Николаевна наконец-то сложила банки Коли по пакетам и вместе с Колей под руку вышла из кабинета. Миша наконец-то открыл банку пива и выхлестал её жадными глотками посреди пустого класса – и ощутил, как с нахлынувшей теплотой ему становится неплохо, даже хорошо. Его похмелье пошло тем же самым путём, что описал барабанщик «Беспредельщиков». До пятницы и предстоящей поездки в Питер оставалась каких-то пара дней…

Сесть в маршрутку

60. Ночь Рождения всех Жужелиц.

2026-02-13T01:29:26.867Z

Виктор Иванович в полном изумлении осматривался, сидя в каталке посреди последнего пристанища «Валерия Валерьевича». Его хозяин-мумия скончался не менее десяти лет назад и напоминал своими останками больше иссушенную, вяленую и почерневшую плоть старой обезьяны по недоразумению, забытую в легкосплавных титановых и бериллиевых оболочках экзоскелета. Личное убежище Голубева напоминало собой ангар безумного ученого, двинутого на технологиях: огромное количество всевозможных экранов в сыром виде передавали потоки отладочной информации, по полу были разбросаны детали различных роботов и станков, микрочипы и совсем что-то невообразимое из электроники, вроде углеродных кристаллических накопителей и органических процессоров. Несмотря на весь царивший хаос, явно созданный самим хозяином в последние мгновения своей жизни – роботы и компьютеры в едином порыве продолжали заниматься тем, для чего они были созданы, создавая абсурдную иллюзию жизни… Будто бы ничего и не произошло.

Спичка чувствовал себя жалким питекантропом, оказавшимся в гостях Мертвого Технобога и молчал под звуки штатно работающих систем:

— Так что вы хотели узнать у нашего Создателя, Валерия Валерьевича Голубева? — спросил Старика роботушканчик.

— Всё… — наконец выдохнул Спичка.

— С этим могут возникнуть сложности, — начал забавно крутиться вокруг своей оси дрон на колесиках и сканировать помещение — Мои системы говорят, что пользователь «Валерка» сейчас в сети через главный нейроинтерфейс, но…

— Он мёртв, ты говорил, — перебил робота Старик — И, надо отметить, капитально мёртв.

— Ничего не понимаю, — запричитал роботушканчик — Но пользователь «Валерка» здесь, подключен к основному серверу. Где он?

Маленький роботушканчик начал метаться по всему помещению в поисках Создателя «Мечты» и не заметил, как врезался в стоящий экзоскелет с останками Голубева. Вдруг неожиданно скелет начал дергаться с мумией на борту и схватил повалившегося дрона:

— Что за… — только успел произнести Спичка.

— Неавторизованное подключение к системам жизнеобеспечения, — произнёс роботизированным женским голосом через динамики экзоскелет, держа визжащего от ужаса роботушканчика — Данные биометрии не совпадают, пожалуйста покиньте систему жизнеобеспечения, иначе произойдет немедленная блокировка соленоидов и сервоприводов, и вы будете немедленно уничтожены...

Голос системы показался Виктору Ивановичу смутно знакомым.

— Да блять, жестянка! Я уже мёртв! — срался через те же динамики с экзоскелетом другой, более естественный мужской хриплый голос — Ну, засох ещё слегка… Я тебя создал!

Мужской голос Старик не помнил, но сразу же понял: это Голубев.

— Валерка! — перестал верещать роботушканчик услышав голос своего Создателя, и радостно объявил — Живой!

— Блокировка экзоскелета включена после пяти неудачных попыток входа, — сказал женский робоголос матерящемуся своему Создателю и экзоскелет застыл в движении — Живой материи взломщика не обнаружено. Спящий режим.

Виктор Иванович дотронулся до экзоскелета, чтобы было вытащить маленького робота из лап большого, но он почему-то одобрительного пискнул и сам разжал кулак с «роботёнком».

— Да чтоб тебя… — проворчал голос Голубева из динамика своего экзоскелета — Не даёт повеселиться, подожди – включу «Старый Телевизор»!

Включился главный экран – Виктор Иванович вообще подумал, что это просто странная выпуклая стена, метров на 30 в длину. Помещение озарилось сильнейшим белым светом, отдающим в желтизну – и Спичка зажмурил глаза: оказалось, что стена выпуклая из-за громадной линзы Френеля. Свет слепил даже через закрытые глаза, а матрицы оптопротезов ушли в защиту, электрически выключившись. Создатель «Мечты», по-видимому, до последнего не хотел надевать очки или менять свои практически слепые глаза на что-то более подходящее и совершенное.

— Подожди немного… Сейчас отрегулирую яркость – всё для себя делал, Витька, всё для себя. Без тела, как без рук. Дай хоть посмотрю на тебя…

Слепящий свет постепенно угас, а оптопротезы Старика пришли в норму: помещение уже не освещала Сверхновая Звезда, работающая со сваркой. Наконец-то он увидел Голубева – и не понял, кто это…

— Какой же ты старый, Спичка! Как большой палец после ванной! — воскликнул молодой человек с видеостены — Никогда бы не подумал, что доживу до этого! Ах да, точно – не дожил… Здравствуй.

Кресло под Виктором Ивановичем начало жить своей жизнью и прощупывать тело старика, а потом недовольно пропищало.

— Мы вообще знакомы? — спросил Спичка у «Валерия Валерьевича».

— Да давно ещё, — отмахнулся от Старика Валерка, его больше интересовал писк кресла — Что там говоришь? Что значит «Поражение 80% головного мозга, почти труп»? Я твою морзянку уже забыл, как страшный сон, МРТ-4! Передай лучше по Нейрокому мне. Живее!

— Я ничего не помню, — сказал Витька видеостене, чувствуя себя полным дураком — Вообще.

— Ну, меня-то ты явно не узнаешь… А так? — молодой Голубев превратился в алкаша с мордой, как у обезьяны, в одних семейных трусах.

— Нет.

— А «её»? — и Валерка превратился в худенькую женщину лет 30 с острым лицом и бирюзовыми глазами, с опаской косясь почему-то на маленького робота, что задумчиво засмотрелся на изображение женщины.

— Тоже.

— ДДК-1, ты можешь сшить для нашего гостя одежду? — спросил у маленького дрона его мертвый создатель — А то вид обнаженного старческого тела в тряпках напоминает мне о собственной кончине. Хорошо же быть Цифровым…

— Разумеется, Наш Создатель, — ответил роботушканчик — Только это займет время…

— У нас оно есть, — сказал Голубев, улыбаясь со своей видеостены маленькому роботу на колесиках — Целая жизнь. Его.

— Будет сделано, — отрапортовал роботёнок и укатился из помещения.

Как только робот скрылся, Валерка тяжело вздохнул и горько отметил:

— Только у нас его нет, Спичка. А в шапке? — и женщина надела черную шапку с ушками — «Ю.» любила ее как самое дорогое, что у нее было. Но больше всего людей, хоть я никогда не понимал её в этом.

— Нет… — ответил Спичка и внезапно почувствовал, будто его мозг прошило молнией насквозь, а он вернулся в прошлое.

«Все же ты рыцарь, Витя, не киборг,» — улыбнулась ему из далёкого прошлого девочка в черной шапке: она зашивала игрушечного тигра где-то совсем в другом, старом мире — «Рыцари идут до конца и не ломаются в своей битве. Они люди. Только человек способен идти в своем хорошем или своем плохом до самого конца, даже если где-то по дороге он и сломается. Людей нельзя сломать полностью в их стремлениях, и я очень хочу в это верить…»

«А роботов я ремонтировать не умею, только шить, ты уж меня извини. Так бы тоже починила...»

— Жу… — машинально пролепетал Старик, а из его глаз потекли слёзы — Жа…

— Ну, всё ясно. Ты совсем ничего не помнишь, — ответил «Создатель Мечты» и, приняв свой привычный облик, продолжил о чём-то переругиваться с робокаталкой — А ты говоришь «80%»! Да тут все 95! Ну, часов 12 у нас есть…

— На что? — совсем не понял ответа Спичка.

Вообще Мёртвый Технобог его уже начинал раздражать, разговаривая со всеми кроме него. Было что-то в нем такое знакомое и крайне отторгающее для Виктора Ивановича, но непонятно что.

— До твоей гибели, Спичка, — сказал, как отрезал, Валерий Валерьевич — МРТ-4, конечно, каталка со сбитыми сенсорами по жизни, но диагнозы ставит лучше меня. Я всё же не врачом при жизни был – у тебя мозг практически полностью отравлен грибными спорами. Какие-то робоконовалы провели тебе цифровую лоботомию, думая, что у тебя там органический процессор вместо человеческих мозгов. Удивительно, что ты вообще жив и способен в рассудочную деятельность. То, что ты ничего не помнишь – это так, лёгкая простуда. Сопутствующий ущерб медицинского чуда.

— Я и так очнулся, как после смерти, — съязвил Виктор Иванович — Так может потрудишься объяснить, что здесь нахер произошло?!

— Не успею, — заявил Голубев и нахмурил свой виртуальный лоб с экрана — Да и ни к чему, ты все равно умрёшь глупым и мясным мешком – нужно 96 часов на краткий экскурс в историю, но у тебя их осталось меньше 12. Вот если бы ты знал, где «Технодром», чтобы подключиться к его источникам питания, а так…

— Чего? Какой «Технодром»? — спросил Виктор Иванович.

— Да, так, ты всё равно ничего не помнишь, а значит не знаешь… Совсем дебил на старости лет мясной стал…

— КАКОЙ ЕЩЁ, БЛЯТЬ, ТЕХНОДРОМ?! — вдруг неожиданно вышел из себя Спичка и заорал на самодовольного виртуального гусака с экрана — ДА Я, БЛЯТЬ, ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, ГДЕ НАХОЖУСЬ ВООБЩЕ И ЧТО ПРОИЗОШЛО! ИДИ НАХУЙ СО СВОИМ ТЕХНОДРОМОМ!!!

— Технодром для Технобога, Третий!! — с экрана расхохотался на Старика Валерка — Ладно-ладно, извини – я совсем разучился разговаривать с Мясными после того, как умер – всё же в цифровом бессмертии очень легко забыть кто ты, а главное: что ты. Очень краткая история подойдёт?

В последнее пристанище Голубева въехал роботушканчик. Он держал сшитые им штаны, что тащились за ним по полу:

— Наш Создатель, я сшил штаны для вашего дорогого гостя, — пропищал роботёнок.

— Молодец, ДДК-1, ты быстро, — похвалил его Валерка — Оставь на полу, а МРТ-4 его переоденет

Маленький робот укатился, а манипуляторы медицинского робота в два счета нацепили на Старика штаны, хоть Виктор Иванович попытался было воспротивиться наглому самоуправству «каталки»:

— Хорошо, что ты не помнишь, почему ты Спичка, — усмехнулся Голубев с экрана — Так бы ни за что дальше не поверил мне. Штаны оборудованы калоприёмником, а то МРТ-4 задолбал мне слать сообщения по Нейрокому, что ты его всего изгадишь, когда умрёшь. Ну так что, повторяю: очень краткая история подойдёт?

— Подойдёт… — прошипел Виктор Иванович в экран.

После «переодевания» он чувствовал только стыд и унижение всего оставшегося человеческого в нём, хоть чётко и не понимал, опять же: «Почему?».

— Тогда слушай и не перебивай, мой рассказ будет походить на бред сумасшедшего, — сказал Голубев — Все вопросы на потом.

И принялся рассказывать Спичке о том, что к Первой и Последней Ядерной Войне человечество в край отупело и охерело. В 30-е годы XXI века главы практически каждой банановой республики обзавелись своим ядерным вооружением, насмотревшись трендов из социальных сетей и прочих приложений с дебильными танцульками. Каждый хотел заиметь себе бомбу из тренда «тик-така» – но не обычную, а с RGB-подсветкой и «хайповой музычкой подлёта». Чтобы готовила банановый раф – и несла в себе не менее мегатонны в тротиловом эквиваленте. Вскоре подключились к тренду денежные мешки и знаменитости: всем хотелось быть на хайпе. Ядерные боеголовки превратились в очередной треш-ток, люди перестали их бояться – а индусы с китайцами снизили стоимость одной боеголовки до парочки «айфоунов» или подержанной иномарки. Те, кто был победнее, тот покупал себе подделки с телевизором и радио – и с запалом как у петарды.

А война началась еще тупее, из-за челленджа: «подкинь бомбу другу»:

— Это самое тупое, что я когда-либо слышал, — перебил рассказ Голубева Спичка.

— Добро пожаловать в будущее, — ответил Голубев и продолжил свою историю.

Началом войны, уничтожившей все человечество на протяжении нескольких лет, послужила лишь горстка дегенератов-инфлюэнсеров, что по цепочке подрывались на ядерных боеголовках – или подрывали своих «друзей». Где-то китайцы с индусами втюхивали петарды с ядерными отходами, т. н. «грязные бомбы», а где-то просто просрочку своих военных запасов. Люди как оголтелые в истерии невиданного доселе идиотизма по всему миру ожидали прихода нового и прекрасного Постъядерного Будущего, где можно будет «не работать на дядю». Цепной реакцией после накрыло и «дядей», и тех, кто владел настоящими полновесным ядерным арсеналом. Слово за слово, кровь за кровь – и так за 10 лет человечество превратило поверхность планеты в непригодное для любой жизни место:

— Я поторопился с выводами – вот это самое тупое… — горько вздохнул Виктор Иванович, и его посетила новая «вспышка памяти».

«Мир вообще слишком часто сходит с ума,» — говорила ему в проявившемся воспоминании уже знакомая девочка, которую он называл Жужей — «Порой, кажется, что ты посреди бескрайнего моря, отчаянно барахтаешься в его пучинах, пытаясь не захлебнуться в его водах, как какая-то маленькая букашка на тонком прутике посреди океана чьих-то страстей…»

— … Ну-с, управился всего за 2 часа, а насчитал ты мне 96, МРТ-4! – бахвалился перед робоколяской Голубев — Доверишься вам, роботам, а вы все время врёте своему Создателю… Вопросы?

— Это точно правда? — засомневался старик — Больше похоже на дешёвую телевизионную сенсацию.

Что-то внутри Спички по-прежнему протестовало с представленной Голубевым картиной прошлого.

— Весь мир прежде состоял из таких дешёвых сенсаций, Третий, — сказал Валерка с экрана — Учил тебя жизни, учил…

«Дебил ты, Спичка…» — промелькнул в голове уже знакомый Виктору Ивановичу мерзкий детский голосок, и он вгляделся в мумифицированные почерневшие останки бывшего владельца. Кого-то он точно напоминал, особенно его запах. Мумия слабо пахла чем-то до боли знакомым и отвратительным.

— А что это за Грибная Башка над нами? — спросил Старик у Голубева — Говорит, что она какой-то Великий Вронский.

— Ты про «Грибное Сознание»? — переспросил Валерка и заметно занервничал.

— Ну да, — сказал Виктор Иванович — На гриб что-то непохоже, слишком вонюч, «Второй».

— Скажем так: это был неудачный эксперимент в области обретения бессмертия много лет назад… — ответил Голубев, ерзая на экране — Я и Ю. пытались спасти всех Выживших, но она захотела стать Богом Нового Мира и…

«Говоришь, что ты Бог...» — обратилась в голове Старика к кому-то Жужа.

— И кто же такая эта «Ю.»? — спросил Старик.

«ДА, Я БОГ! Я РЕШАЮ, КОМУ ЖИТЬ! КОМУ УМЕРЕТЬ! УЗРИ ЖЕ...» — вдруг заорал как ненормальный в голове Виктора Ивановича тот противный детский голосок, что называл Спичку «дебилом».

— Да так… Мои роботы называют её Первой, — странно произнес Голубев — Первая Предательница Технобога. Она помогала создавать «Мечту» на раннем, самом незначительном этапе. Я даже по имени её не называю.

«ТЫ НЕ БОГ! ТЫ ПРОСТО ПРИДУРОК И ПСИХ!» — закричала Жужа и влепила пощечину какому-то белобрысому идиоту. Спичка наконец-то увидел его отчётливо. Грибная голова ярусом выше если и не приходилась ему отцом, то явно они с ней были как-то духовно связаны, да хотя бы своим безумием.

«ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ НАХУЙ, ШЛЮХА!» — ударил ее кулаком в лицо белобрысый дебилец — «Я ЗДЕСЬ САМЫЙ ДОБРЫЙ БОГ!»

Спичка заподозрил что-то неладное: маленький робот не говорил ему, что Ю. – предательница. Роботушканчик вообще ничего про неё не знал. Валерка с экрана очень внимательно следил за Стариком со своего монитора:

— Так, а кто тогда Второй предатель Технобога? — спросил он, пытаясь скрыть подозрения со своего морщинистого лица.

— Красная Рожа. — презрительно отозвался о втором в своем списке Голубев — Предала меня, когда я лишился возможности ходить, после одного инцидента. Его поглотило Грибное Сознание так же, как и всех спасшихся в Котловане жителей Суровска. Туда ей и дорога.

Виктор Иванович был шокирован услышанным: наконец-то картина начала хоть как-то проясняться…

— Тогда, получается, что я Третий Предатель… — заключил Старик, смутно догадываясь, наконец, кто же перед ним красуется с экрана на самом деле.

— Все верно, Спичка – не такой ты, как оказывался по жизни, Дебил. — ответил с экрана «Создатель Мечты» — Видимо все умнеют немножко перед своей Смертью… Даже ты. Хочешь узнать, как ты меня предал?

«Тудуду-тудуду-тудуду… Спичка, ты видел мой полёт?» – хрипел Старику белобрысый дебилец лежа на разбитой «девятке» в груде деревянных обломков.

«Только твое падение, Пластик…» – ответил ему Виктор Иванович.

Или тогда просто Витька. В прошлом…

И тут голова Старика будто пронзилась миллиардом игл одновременно. Картины прошлого расстреливали его ошеломленный мозг в едином порыве. Он разом начал вспоминать всё: перед ним с экрана заседал вовсе никакой не Голубев, а давно знакомое ему самодовольное рыло дебильца. Спичка понятия не имел, кто это такой этот «Валерий Валерьевич». Как и этот Вронский. Вроде бы это были пивные алкаши из его детства, что вечно торчали либо у пивного ларька, либо в «Синем и Сером». Создать сложнейшее высокотехнологичное убежище, целый город из грибов под землей ярусом выше они никак не могли, их максимум – это было выжрать метилового технического спирта, купленного в гаражах и при этом не травануться.

— Так ты хочешь узнать, Спичка, как ты меня предал? — повторил свой вопрос Лже-Голубев.

Виктор Иванович уже не слушал балабола: он утопал в навалившихся воспоминаниях:

«Слушай, Витя…» — как-то осторожно спросила его один раз Жужелица, Жужа, когда они сидели на каком-то пустыре — «Как ты думаешь, а нас любит Бог? Ну, людей…»

«Моя бабка, говорит, что Бог всех любит одинаково, хотя она всю жизнь утверждала про себя, что атеистка.» — ответил ей Спичка.

«А я думаю, что неодинаково,» — задумчиво произнесла тогда Жужелица, глядя на то, как пробегают мимо её ног жуки — «Бог любит насекомых гораздо больше людей. Вон какие они все разные, красивые, переливающиеся – я думаю, он в них находит свою отдушину, пока мы портим всё то, что он создал и создаёт…»

«Ну, не знаю, Юлька… По-моему здесь, в Суровске, Наш Бог не любит никого и ничего, если он, конечно, существует…»

— Ю… Ля… — губами еле слышно прошелестел Старик, что вспоминает, к своему тихому ужасу, ВСЁ.

Эта Глина напиздела ему всё с три короба. Никакой он не создатель «Мечты». Мир погиб вовсе не так – это не было самым конченным сюжетом с «Хрень-ТВ», что постоянно озвучивало все самые идиотские конспирологические теории. Этот ТехноБог был самым мерзким ТехноЛохом, оставив экзоскелет Спички со своим жмуром – все же сработали медицинские наномашины с нейромедиаторами в костюме. И по Спичкиной биометрии в режиме экстренной помощи, которые цифровой дебилец так и не смог обойти – никаким Валеркой Голубевым Пластон естественно не был. Сам себя угандошил, когда каким-то образом выкинул Виктора Ивановича из костюма – и в нём сдох, когда сработала система самозащиты экзоскелета… Глина, одним словом.

— Ты, что не слышишь, дебил?! — не унимался «ТехноЛох» — Я ждал этого момента всю жизнь, Спичка! Больше жизни! Ты будешь слушать мои рассказы, Предатель! Я Создатель!

— Знаешь, я теперь только одного не понимаю… — медленно начал говорить Спичка, поглядывая на свой экзоскелет: он был готов — То, что ты ненавидел нас с Юлькой мне понятно. То, что оболгал Жужу, выдал свою криворукость за её дела, когда она вас, Суровских Долбоёбов, и тебя в особенности, пыталась спасти – тоже. Как такая Тупая Глина, как ты, Пластон, смогла все же залезть в цифровой сканер личностей на ПМЖ – ума не приложу… Ты там что перед тем, как сдохнуть, расписывал, какой ты крутой Создатель Всего?! Ты же ничем здесь не управляешь! Но ты как-то сел за аккаунт алкаша, что давным-давно помер – ему Юлька права выдала много лет назад, чтобы мог пить в Виртуальной Нереальности...

— Что? Какая Глина? — испугался Пластон — Ты обезумел! Я Создатель «Мечты»!

— Да-да… — поморщившись, ответил Виктор Иванович — А еще анунак, Бог Второго Уровня и еще какое-то говно. Проще говоря: «Суровский неудачник», Лопушок…

— МЕНЯ «ЛОПУШКОМ» НИКТО НЕ НАЗЫВАЛ, ПИДОР! ДАЖЕ Ю.! — неожиданно взбесился Пластик — ДДК-1, МРТ-4 – УБЕЙТЕ ЕГО!

— Создатель, я сшил нашему гостю футболку, что происходит? — роботушканчик приехал, таща за собой блестящую футболку — Почему вы ругаетесь?

«Ты мой рыцарь в сияющей футболке!» — увидев роботёнка, вспомнил слова Юленьки Виктор Иванович и улыбнулся во весь рот.

— БРС-1, вытряхни эту засохшую глину! — усмехнувшись, сказал Спичка, и экзоскелет выбросил из себя дряхлую мумию, запульнув ею в экран с Пластоном — Она давно сдохла! Это не мне осталось 10–12 часов, а тебе, полупокер! Скоро твой виртуальный технорай перезагрузится…

— Я БЕССМЕРТЕН! — завизжал Пластик — Я ТЕХНОБОГ 80 УРОВНЯ! Я ВСЕМОГУЩ!

— Всевонюч скорее. Ладно, ты мне надоел, ты хотел меня убить – как обычно. Я до сих пор не понимаю, как ты пролазишь сюда. Вроде не гриб – так, просто охуевшая Глина, что наконец-то сдохла! Перезагрузка Сканера

— Я ГОВОРИЛ ТЕБЕ, СПИЧКА – В САМОМ КОНЦЕ МЫ ВСТРЕТИМСЯ! ОТДАЙ ТЕХНОДРОМ ПО-ХОРОШЕМУ И Я УБЬЮ ТЕБЯ БЫСТРО!

— Уже в который раз ты несешь хуйню про «Технодром»! — сказал Спичка, насмехаясь — Но в этот раз тебе удалось обмануть Саму Ю., а она управляет всеми роботами комплекса. Когда я найду все твои резервные копии, я тебя полностью удалю из системы, Глина Ебучая! Компьютер, перезагрузить сканер Виртуальной Нереальности! БРС-1, слияние!

— Задание принято! — сказал экзоскелет, вернув способность Старику передвигаться и в целом, улучшив его и неважнецкое самочувствие. Все же Виктору Ивановичу было 102 года, без систем жизнеобеспечения он и вправду мог откинуть копыта. А самое главное ментальное здоровье – Старик уже давно во власти старческого слабоумия без своего экзоскелета, что компенсировал ему практически всё. Останки Пластона и всё прочее было только плодом его старческого ослабевшего сознания без постоянного притока нейромедиаторов – опять вывалился из своего костюма, когда засиделся в Виртуальной Нереальности:

— Кого обманул Наш Создатель? — не понял ничего маленький робот на колёсиках: он всё пытался выпутаться из сшитой им же футболки и как-нибудь потом напасть на Виктора Ивановича. Но после того, как Гость Создателя, показал свой статус главного администратора убежища, надев собственный экзоскелет.

— Ю. – это ты, Юля. И всегда ей была, — сказал Спичка, когда помог маленькому роботу выпутаться из сшитой футболки — Я сделал тебя в память о ней. Никакой предательницей она не была, Глина в очередной раз надула моему основному серверу в уши, наверняка где-то ещё сохранила свой бэкап в системе. Споры грибные придумала в мозгу – вот только мой мозг без системы обеспечения и вправду долго не протянет. Деменция. Из-за нее я не могу дописать антивирус от Пластонов, хотя честно, я порой думаю, что это самая отвратительная часть меня, автопорождаемая распадом моей личности из-за возраста. Я без БРС-1 начинаю галлюцинировать и всё забывать. Его, как и всех роботов создала ты.

Виктор Иванович связался по Нейрокому с центральным сервером и было уже хотел удалить пользователя «Валерка» навсегда, а также отменил все внесенные им изменения в работу «Мечты», но всё же окончательно пришел в себя и понял: ничего не было. Вообще. Просто вывалился из своей системы жизнеобеспечения. Не в первый раз такое уже происходило.

— Вот так ты меня узнаёшь? — осторожно спросил у Ю. Старик, пробуя настоящую реальность на вкус.

— А я тебя никогда не забывала, Витя. — ответил роботушканчик голосом Юленьки, от чего у Виктора Ивановича сжалось сердце, как от инсульта, но отлегло.

И это было самой большой ложью, намного большей, чем всё то, что, по сути, набалаболил ему Компьютерный Глист, порожденный его собственным ментальным разложением – вот эта Спасающая Ложь. Ни Великий Вронский, ни Грибной СССР, ни смерть человечества от «челленджа с тик-така» не могла сравниться с этой сладкой ложью. Юленька давно умерла – настоящей спасительнице человечества было бы сейчас 100 лет. Капсулы с самыми отвратительными представителями мира людей – жителями Суровска – ждали своего часа. Оставалось еще каких-то 20 лет, до выпуска этих уродов в новый чудесный дивный мир без последствий Настоящей Мировой Ядерной Войны. Об этом мечтала Жужелица, когда они строили Убежище и криокапсулы в пещерах под Суровском. Именно она спасла людей, что с самого детства называли ее Обосранкой – не все, но большинство. Жители этого города никогда не заслуживали быть последними оставшимися людьми на планете, но по злой иронии именно они ими и стали. Поэтому убежище называлось «Мечта» – это была её мечта, Жужи… Спасти всех. И она спасла – в её «Мечте» не хватило места только для неё. А ещё нужно было следить за деятельностью убежища – и Виктор Иванович еще очень давно отказался от своего места, но Жужелица была слишком упёртой, чтобы оставить его одного... Пока смерть не разделила их.

Спичка чувствовал себя главным Предателем, рассказав Ю., что он её создал – их общего роботёнка создала тоже Жужа, это был её последний подарок на Спичкино восьмидесятилетие.

— Ещё каких-то 20 лет осталось нам… — напевая, обратился к роботушканчику Виктор Иванович — Ю., а куда ты хотела бы, чтобы мы отправились?

— Туда, где ты был бы счастлив, Витя.

— Значит мы снова отправимся в Суровск. – ответил Виктор Иванович, подключась через Нейроком в Виртуальную Нереальность — В Ночь Рождения всех Жужелиц, там, где тебе исполняется 10 лет, а мне 12. Я ведь так и не поздравил тебя тогда с днём Рождения. Точно помню, что не поздравил. Столько лет прошло, а мне всё так же бесконечно стыдно за это…

— Это не очень-то приятное воспоминание, Витя… — сказала Ю.

— … А ты даже не обиделась на меня за это – тогда, в твой день рождения, выпал первый снег, — пробормотал сквозь слёзы Старик, не слушая робота — Ю., прошу! Подключи меня прямо туда!

— Подключаю, Витя…

Сесть в маршрутку

59. Хуже, чем мёртвым.

2026-02-04T22:11:54.500Z

— Послушай, САВ-296, ничего с этого мясного ублюдка снять нельзя, даже глазные протезы – в его биомодах ещё моя бабка ходила, а она «умным чайником» была… — первым, что услышал Старик, когда очнулся, был голос промышленного манипулятора — Нехер ловить. Для протокола: как его хоть звать-то?

— Судя по имеющимся данным это Головкин, Виктор Иванович, — оглядела еще раз Старика другая «роборука»— Да и, впрочем, какая разница? САВ-295, у него ещё и нейроинтерфейс прямиком из доядерного века – одним словом, мусор! Удивительно, что мясной вообще пережил нашу «цифровую лоботомию». Притаскивают же сюда всяких аналоговых бомжей к нам на разборку с Котлована, а я не могу проверить, затёрлась ли у них информация… Не мозг, а студень!

Так Старик заново обрёл своё Имя.

— А ты проверь аналоговым способом, вот как мы с тобой сейчас разговариваем, пока «В.В.» не слышит. — предложил САВ-295 и сильно ткнул Старика в бок своей клешней — Эй, Бомжара!

Виктор Иванович слегка промычал в ответ, но даже не пошевелился.

— Мозг окончательно спёкся, вижу по энцефалограмме, тоже на помойку. Вердикт окончательный: ничего не взять с мясного бомжа. — сказал САВ-296 и рывком снял с головы Виктора Ивановича щупы-присоски — Может это… Добьём его?

— Зачем? — спросил САВ-295 — Это нелогично.

— Он же последний оставшийся из Мясных. Для гуманности.

— Слышал бы это сейчас В. В. – сразу бы отсадил тебя от розетки, дубина! Ты робот!

— Ты тоже. — ответил САВ-296 коллеге, что как две капли воды походил на него и был просто здоровенным манипулятором.

— А этот аналоговый даже не полноценный киборг! — завёлся САВ-295, размахивая своей робоклешнёй — Так что никакого робогуманизма для Мясных и Грибных! Сам подохнет!

— Ну, хотя бы тогда может повторную нейролоботомию проведём? Он же третий в «Списке В.В.» …

— Второй очистки он не переживёт, ещё энергию на него тратить наших резервных батарей! — продолжил протестовать САВ-295 — Вот ещё! Прикончишь такого из милосердия, а он завоняет нам здесь всё своей гнилой органикой. Мы даже выйти отсюда не можем, мы же станки. Стационарные автономные агрегаты! Да и пошёл бы нахер придурок В.В. вместе со своими списками! Я нахера на прошлой неделе снимал для себя с последнего полноценного киборга обонятельный сенсор? Чтобы нюхать человеческую трупятину?! Этот мясной бомжара всё равно завтра сдохнет самостоятельно. Выкинь его отсюда обратно в Котлован, откуда к нам его притащили сторожевые дроны, да и всё!

— Хорошо, как скажешь… — ответил САВ-296 и, взяв Старика за ногу, выбросил его в шахту для промышленных отходов.

И так Виктор Иванович снова оказался в Котловане, прокатившись несколько минут, как куль с дерьмом, по трубам мусоропровода.

«Котлованом», как он понял, роботы называли город Мясных и Грибных. Старик валялся в огромной контейнере отходов среди фрагментов живых тел, грибов и механизмов и к нему постепенно возвращалось зрение. И первым, что он смог разглядеть, помимо ошмётков тех, кому повезло значительно меньше его, когда обратил свой взгляд наверх – это было нечто напоминающее огромную голову плешивого старикашки с хитрыми вороватыми глазками, оглядывающая всё нижележащее пространство Котлована.

— И снова здравствуйте. С вами Великий Вронский собственной Персоной! — заверещала Голова на всю округу, от чего Виктор Иванович инстинктивно сморщился и понял, что к нему постепенно возвращаются чувствительность с подвижностью — В очередной раз я напоминаю всем тем, кто всё еще не Мицелий: я ваш гениальный создатель нашего общего Грибного Элизиума – Нового Суровска…

— Да пошёл ты, Ф… — машинально хотел было выругаться Старик, но быстро стиснул зубы от пронизывающей и практически невыносимой боли в голове, когда попытался вспомнить, как зовут эту плешивую харю.

— … Проклятая Власть не давала в позапрошлые времена интеллигенции даром даже вшивого кессона! И даже вашему будущему Лирическому Божеству – мне, — продолжила браваду Голова — Так что я сам ещё очень давно еще будучи обыкновенным гениальным Поэтом, Солнцем и Луной суровской поэзии ВЫКОПАЛ Новый Суровск своими руками при помощи обычной совковой лопаты! Сначала я копал кессон, потом думал прокопаться до склада «Синего и Серого» за бесконечным источником Спиртовой Амброзии…

«Всё ясно, какой-то алкаш и дегенерат…» — промелькнуло в голове Старика, хоть он в данную минуту не смог до конца осознать свою же мысль.

— … И, оказалось, что я слишком сильно прокопался вглубь в погоне за бесконечной выпивкой — явно завирально разошлась в своём бахвальстве Голова — Завистники смеялись и крутили пальцем у виска, думая, что Сам Вронский совсем сошёл с ума, но когда весь мир уже давно сгорел в пепле ядерного огня, а?! Кто смеётся теперь?! Я, АХАХАХАХАХА!

Виктору Ивановичу от придурканутого истерического смеха В. В. сразу же захотелось убраться как можно дальше, но он не затыкался на протяжении добрых пяти минут, так что он занялся отстройкой своих глазных протезов, пока валялся в контейнере для мусора и набирался сил. Они функционировали вполне сносно, и, к счастью, оказались не нужны сраным станкам на разборе. В целом, несмотря на практически полное отсутствие памяти, возраст и нескончаемую адскую боль во всем теле Старик был всё еще жив:

«Как же херово быть живым… Хуже, чем мёртвым. И сами вы спеклись, жестянки!» — запоздало ответил он роботам-разборщикам в своей голове и, неожиданно поняв для себя, что всё же способен в рассудочную деятельность, Старик попытался вылезти из мусорного контейнера, чтобы увидеть наконец-то, где же он, черт возьми, оказался.

— Новый Суровск – это вершина моего таланта после стихов! — не унималась Голова — Глупые роботы, построенные давным-давно моим вечным завистником Валеркой Голубевым называют его Котлованом. Мы же, Грибной Мицелий, настоятельно приказываем всем оставшимся в живых поклонникам Великого Вронского называть его только и не иначе как Новым Суровском – Грибным Элизиумом! Если вы, конечно, ещё не умерли и хотите обрести Истинное Бессмертие и Истинное Упоение от Рифм Вронского! В нас хранятся все мои гениальные и истинно бессмертные стихи!

И под эти идиотские вопли Головы Старику все же удалось вывалиться на свободу из контейнера для отходов. Новый Суровск представлял собой сплав металла покорёженного металла, бетона, разномастных газовых светильников подозрительно похожих на неоновые, заменяющих дневное освещение в этом здоровенном кессоне… И, как ни странно, в большей степени грибов и их корней, что прорастали буквально повсюду в Котловане. В целом, если особо не приглядываться, а вглядываться в Новый Суровск Виктору Ивановичу почему-то инстинктивно совсем не хотелось, то он очень отдаленно напоминал собой Ад из панелек, коим являлся когда-то Старый Суровск – у Великого Вронского, как у Грибного Сознания, наблюдались большие проблемы с воображением. Старая Плесень сотворила Подземный мини-СССР из своих шизофренических стишков про Проклятую Власть, только грибной и с неоновой подсветкой – город выглядел кошмаром при температуре под 40.

Правда, осознание этого никак бы не помогало Виктору Ивановичу – он созерцая творение Безумного Гриба, совсем не знал куда ему ползти и что делать дальше:

— Именно мы снабжаем вас кислородом под землёй, именно мы снабжаем вас энергией, пищей и водой! Вы изначально дышите гениальными спорами стихов Вронского в воздухе. Все могут стать нами, Великим Вронским! Даже вы, сраные роботы, и оставшиеся мясные мешки! Разумеется, кроме Голубева – мозги этого Кибернетического Примата оказались слишком заспиртованы чтобы по достоинству оценить мои стихи и объединиться с Мицелием. Потому что пьянь хро-ни-чес-ка-я! — закончила свой трёп Голова и растворилась во мраке так же, как и появилась.

Вокруг не было ни единой души. Новый Суровск продолжал смотреть на лежащего Старика мёртвыми разноцветными огнями и горел как новогодняя ёлка, прикрытая купольным сводом скальной породы – он был мертвее самого Некрополя.

«Уползу-ка я подальше отсюда, пока жестянки снова не попытаются что-то от меня отчекрыжить» — мысленно решил для себя Виктор Иванович, поняв, что ноги его никогда не удержат. Так что он пополз по-пластунски, поднимая мелкую пыль в спёртом воздухе монструозного до абсурда гигантского кессона – сомнительно, что какой-то придурок в одиночку вообще смог вытащить на своём горбу столько скальной породы, что в Котловане могло спокойно уместиться пятиэтажные панельные здания из грибов.

На удивление, ползти внутри каменного кессона было нехолодно, как сперва подумал Старик, ползя, по сути, практически в неглиже. Камень был тёплым и будто бы вибрирующим. Виктор Иванович даже подумал, что он мурлычет как кошка и приложил ухо, чтобы попытаться понять, что же находится под Новым Суровском. Он услышал еле слышный сдавленный шум лопастей гигантской турбины:

«Там что… Вода?» — удивился Виктор Иванович, проползший, как раздавленный червяк, не одну сотню метров мимо давно заброшенных грибных хрущовок. Само Провидение будто бы направляло чуйку Старика туда, где вибрации ощущались всё отчётливей. Город оказался не плоским, как показалось ему изначально, он уходил вниз ещё глубже, с довольно сильным уклоном. Так что довольно скоро старик уже не полз, он практически скатывался вниз. А ещё Новый Суровск повсюду пестрел портретами. Они были повсюду – у Грибного Сознания всё же была пусть и искалеченная, но душа художника. Портреты изображали основном самого Вронского, когда он был человеком, во всяких до безумия смехотворных в величавости позах. Ещё были развешаны изображения другого старика, до степени смешения удивительно похожего на обезьяну – и сплошь уничижительные и унизительные… А ещё, совсем немногочисленные общие портреты Вронского и Голубева с совсем какой-то молодой девушкой в сравнении с этими двумя стариканами, и Старик мог покляться на крови, что когда-то точно знал её.

— Голубев, псина! Где ты, Примат? Отвечай, гад! — услышал Виктор Иванович, как Голова снова вышла с кем-то на связь — Только не говори мне, что ты давно умер – в Новом Суровске смерти нет! Я её запретил! Есть только мы, Мицелий!

Грибная Голова Великого Вронского пролетела со свистом над головой Старика: она активно пыталась высмотреть главного завистника своего поэтического дарования. Виктор Иванович собрал все остатки воли в кулак и дополз до деревянного наспех сколоченного сарая, спрятавшись за ним от Головы.

«Да тут все давно умерли, грибное уёбище, кроме меня!» — думал Старик и заметил надпись «Витя», оставленную ножом на досках «сарайки вместе с выцарапанной мордочкой тигра.

Меж тем Голова продолжила кататься живым сгустком меж панелек по вездесущим корням грибницы, как обезумевший фуникулёр, и уже пыталась найти любые признаки поклонников Великого Вронского, мерзко воя свои бездарные стишки. Старик от греха подальше решил заползти внутрь деревянной хибары – если Вронский действительно Гриб, как он говорит, то оставалось только надеяться, что эта Плесень каменная, а не деревянная. Так бы давно пожрала древесину и всю бы сгноила.

Внутри архаичного сарая оказался странного вида компьютерный терминал. Он выглядел здесь совершенно неуместным. Слегка приподнявшись, Виктор Иванович кулаком до крови ударил из последних сил по клавишам компьютера и рухнул, больно ударившись подбородком.

Терминал, как ни странно отреагировал:

— Пользователь «Спичка» опознан по биометрии, — громко отрапортовал пыльный терминал — Скажите парольное слово, Спичка.

«Дебил ты, Спичка!» — вдруг вспомнил на подкорке мерзотный детский голосок призрака совсем далеко прошлого Виктор Иванович — «Всё учу тебя жизни, учу…»

— Да пошёл ты… — не пойми кому простонал валяющийся Старик.

— Парольное слово неполное — ответил терминал — Вы желаете подсказку?

— Желаю…

— «Фисташка – не поэт, а бомж». Повторите пароль, Спичка.

Виктор Иванович совсем не понял смысла этой «подсказки» от компьютера и сильно разозлился на дурканутый терминал:

— Да пошёл ты нахер со своим Фисташкой… — прошипел Старик вместо ответа машине.

— Пароль принят, пароль верный, — громко застрекотал терминал своей говорилкой — Проверяю, группу доступа пользователя… Пользователь «Спичка» в списке доступа пользователя убежища. Запускаю запасной протокол… Проверка энергосистем…

— ГОЛУБЕВ!!! — заверещала Голова Великого Вронского, заслышав постороннюю активность — ТЫ ОПЯТЬ ПРЯЧЕШЬСЯ ОТ МЕНЯ В СВОЁМ ДЕРЕВЕНСКОМ СОРТИРЕ?!

— … Энергосистемы в норме, — продолжил стрекотать говорилкой терминал — Ожидайте лифт в убежище через 10…

— Я ТЕБЕ ЧТО ГОВОРИЛ, ГОЛУБЕВ, А?! — орала всё ближе приближающаяся ГОЛОВА.

— 9… 8… — отсчитывал Терминал вслух — 7… 6… 5…

— … Я УНИЧТОЖУ ИЛИ ПОГЛОЩУ ВСЁ ТВОЁ НАСЛЕДИЕ, ПРИМАТ…

— 4… 3…

— ПОКА ТЫ НЕ ПРИМЕШЬ ВЕЛИКИЙ МИЦЕЛИЙ!!! — взбешенный Вронский был совсем близко.

— 2… 1… Готово.

Старик закатился на появившуюся платформу лифта. Вронский одним ударом своего грибного лба легко разломал хилую постройку.

— ТЫ НЕ ГОЛУБЕВ! — прогремела рожа Великого Вронского, увидев Старика — ТЫ НЕ ВТОРОЙ!!! ТРЕТИЙ!!!

Вблизи биомасса, из которой состояла огромная Голова, выглядела просто отвратительно: она была вся склизкая, как маслёнок, и слегка подрагивающая, как лапы только что убитой камнем по голове лягушки каким-нибудь малолетним извергом. На гриб это походило настолько же похоже, как и вываленные на раскалённый летним зноем асфальт коровьи потроха.

— Держитесь за поручни, Спичка, — предупредил терминал и Виктор Иванович, запыхаясь, продел руки в ручки на полу лифта — Лифт скоростной.

И адская машина со Стариком с громким ухом провалилась сквозь землю. Спину Виктора Ивановича сразу же выгнуло, как парус: лифт летел вниз явно быстрее ускорения свободного падения. Голова Вронского продолжала биться лбом в скальную породу, но только оставляла противную слизь. Она летела следом за Виктором Ивановичем по шахте лифта, но как только лифт мягко начал сбавлять скорость – тут же облила собой Старика с ног до головы. Она была вся вонючая, консистенцией и прозрачностью, как сопли, и пахла перегаром, чем-то по амбре отдалённо напоминающим дешёвую водку перемешанную с грибным бульонным кубиком – для «закусона».

— Добро пожаловать в «Мечту», Спичка. — поприветствовал Виктора Ивановича брат-близнец терминала из хибары.

Грибная слизь застилала глаза практически полностью. Потребовалось несколько минут, чтобы разглядеть, куда попал Старик. Наконец продравши многострадальные глазные протезы, Виктор Иванович увидел, что находится посреди огромного зала доверху заставленного книжными стеллажами. Зрелище разительно отличалось от убогости того, что находилось ярусом выше – оно напоминало большую библиотеку. Запах старых книг кружил голову, в спёртом воздухе убежища он перебивал тошнотворный запах слизи Великого Вронского.

— Спичка, вы можете идти? — спросил его забавно пищащий маленький дрон на двух колёсиках, чем-то похожий на тушканчика — Вам нужна помощь?

— Нет… — ответил односложно Спичка игрушечному роботу на первый вопрос и после так же на второй — Да…

— Вас понял, Спичка, — сказал роботушканчик и включил идиотскую сирену на своей макушке — Я за помощью.

И скрылся из виду, умчавшись в глубины убежища.

«Почему роботы называют меня Спичкой?» — задумался Виктор Иванович — «Разве я был здесь раньше? И кто такой этот Голубев?»

Спустя минуту роботушканчик вернулся вместе с белой роботизированной каталкой. Робот осторожно манипулятором поднял изможденное тело Старика и водрузил его на себя:

— Следуйте за нами, Спичка, — сказал роботушканчик, которого так же каталка подняла своим медицинским манипулятором, чтобы Старик мог видеть, с кем разговаривает.

— Как будто бы у меня сейчас есть выбор, — ответил Спичка.

Так Виктор Иванович заново принял своё давно неизменное прозвище.

— Выбор есть всегда, — сказал роботушканчик — Вы хотите перемещаться стоя или сидя, например?

— Сидя. Лёжа я вижу только потолок.

— Вас понял, Спичка, — отрапортовал роботушканчик, и робокаталка трансформировалась в кресло-каталку — Ваш визит для нас – величайший праздник. Валерий Валерьевич вас долго ждал. Вы даже не представляете, насколько долго.

— Сейчас я мало чего понимаю вообще, даже кто ваш «Валерий Валерьевич» — сказал Виктор Иванович, сидя на едущей по совершенно ему незнакомым коридорам в автоматической каталке.

— Это наш Создатель, — с уважительным придыханием в голосе ответил роботушканчик и самостоятельно спрыгнул с кресла-каталки к большой деревянной двери, обогнав на своих колесиках молчаливого транспортного собрата.

Дверь начала автоматически медленно открываться под торжественную музыку. Маленький дрон быстро заехал в образовавшуюся щель и ещё быстрее выскочил оттуда:

— Ой, а Валерка умер… — как-то совсем по-панибратски к своему Создателю растерянно выразилось про него его маленькое Создание — И давно.

Дверь продолжила свое торжественно и неспешное открытие под музыку. Спичка недоумённо глядел на роботушканчика: ему показалось, что маленький робот утратил всякие директивы своего существования и полностью провалил собственное целеполагание.

— Мы же хотели чтобы всё было торжественно… — жалобно запищал дрон на колёсиках и даже будто бы поник своим сенсорным блоком в пол — Даже шарики надули пневмосистемой, пока вы спускались… Как же… так?

— Ну, я всё равно обязательно встречусь с вашим Создателем, — сказал Спичка, когда на его голову попадали шарики, неумело пытаясь приободрить явно обескураженного «роботёнка» — Пеликаны смертны – и люди тоже. Ни в этой жизни, так в следующей встретимся. Запоздалой смерти никак не испортить всей торжественности момента.

А сам про себя подумал: «Кто, блять, такие пеликаны?» Его якобы очищенный и лоботомированный мозг таил сюрпризы.

— Вы так считаете? — спросил внезапно обрадовавшийся роботушканчик — Спичка, я так и знал, что вы точно Третий! Ура!

— А кто первый? И кто второй-то? — полюбопытствовал больше ради приличия Виктор Иванович, когда дверь всё же соизволила открыться настолько широко, чтобы он смог проехать на каталке.

— Вторым называл себя Наш Создатель в шутку – для нас он навсегда останется Номером Один, — объяснил вкрадчивым голосом роботушканчик — А Первый… Тут правильней сказать Первая…

— Ну и кто же она? – а тут Спичка заинтересовался, вспомнив об изображениях девушки среди придурковатых портретов в Котловане Великого Вронского.

— Спичка, мы и сами не знаем. Наш Создатель не предоставил нам никаких данных о Ю. — вдруг неожиданно замолк роботёнок на букве «Ю» — Роботы «Мечты» были созданы намного позже Грибной Катастрофы. Давайте вы сами спросите у него.

— О как! — охнул Виктор Иванович, когда автоматическая каталка как ни в чём не бывало повезла его на встречу с мёртвым Голубевым и включился свет в его помещении.

Совсем неподалеку от входа стояли мумифицированные останки совсем дряхлого кибернетического старика в экзоскелете.

Это был Валерка Голубев.

Сесть в маршрутку

58. Татьянин бицепс.

2026-01-31T13:28:49.329Z

Суровский Государственный Университет является загадкой даже для меня, составителя «Суровского Путеводителя». Откуда мог взяться и дожить до наших дней в 12-тысячном городке на самой его окраине целый ВУЗ — современной науке неизвестно. И история Суровска тут тоже не помощница — ведь СурГУ появился на месте Суровского Института Благородных Девиц, что воздвигло неизвестно зачем семейство Обнорских, однажды сильно проигравшись в конце XIX века в преферанс…

«А я их админу дам в рот…»

Игорь тут же попытался завизжать, как полоумная баба, которой обвесили мясо на рынке, и проснулся за своим компьютером в компьютерном клубе «Гладиатор» под общий хохот посетителей. Все знали: админу снова приснился какой-то кошмар, после которого он потешно и истошно будет орать комариком, словно он одновременно надышался гелием, а его яйца прищемили дверью.

— Что, Игорёк, тебе снова приснились «разборки»? — каждый раз спрашивал его постоянно ошивающийся в клубе гопник Пыса, открывая дверь своей «випки», когда Игорёк наконец-то вдоволь проорётся и придёт в себя — Не ори! На ультразвук уже переходишь!

— Да как тут не орать… — начинал недовольно бурчать в ответ админ «Гладиатора» и утыкался в монитор компьютера, будто на него неожиданно навалилось много работы.

Так происходило каждый раз, когда Игорь засыпал. Ему стоило только подольше подержать глаза закрытыми, и админ «Гладиатора» снова оказывался на школьном стадионе неподалёку от компьютерного клуба весь перемотанный скотчем и облепленный картонными коробками под проливным суровским дождем. Он стоял на коленях, и огромный двухметровый амбал-качок в коротеньких шортиках намеревался забить свой эрегированный «болт» сквозь размокший картон и чëрную грязь, как гвоздь, и сотворить с головой админа компьютерного клуба нечто непоправимое в жизни всякого нормального мужика, а не опущенного. Неподалёку стоял на коленях накренившийся мёртвый Пыса – «королевские» уже заколотили ему палку со стальным, а не кожаным гвоздем прямо в лоб. И вот этот качок, под кличкой Бицепс или Трицепс, все пытается прорваться, а Игорь даже заорать и позвать на помощь не может – рот Пыса тогда ему крайне надёжно замотал скотчем, как знал, сволочь. А теперь, когда админ компьютерного клуба только начинал пытаться поговорить с ним о событиях того самого злополучного вечера, то сразу отнекивался:

— Да не мог я умереть, Игоряха, хорош пиздИть, — говорил гопник и рукой показывал на свой лоб, на котором не было даже отметины от гвоздя, что его якобы прикончил — Это не по-пацански!

И сейчас хотелось с кем-то поговорить о том ужасе, что админ «Гладиатора» испытал, с кем-то поделиться – но было-то не с кем! В клубе сидели одни раскрасневшиеся рыла, что лупили с выпученными краснющими, как у наркоманов, глазами по клавиатуре и пытались поставить свой очередной рекорд в их любимой «кибердрочильне», который ничего по факту не значил. Хотя, надо было отметить, что в «Гладиаторе» после ремонта, с осени стали заходить и девушки – и разбавлять своими появлениями пубертатное сосисочное братство, что не очень нравилось «младшему администратору»:

— Баба – она и в Африке баба, только чёрная, — говорил Пыса и закрывался с очередной представительницей женского пола в своей именной вип-комнатушке — Им бы только растоптать все твои достижения, Игоряха, ради их несносной женской движухи…

И только в этот момент, компьютер видеоигрового гопника не был включен с какой-нибудь киберспортивной дрочильней, а внутри его «випки» раздавались сдавленные ритмичные шлепки по филейным частям и женские вздохи. Звуков от самого Пысы при этом слышно не было – он даже не менялся в лице, когда очередная посетительница уходила от него с раскрасневшимся лицом и шеей полная женского экстатического удовольствия:

— Ну что ты вечно на меня так смотришь, Игорян? Я теперь так зарабатываю себе на пиво, — всегда говорил гопник с лицом робота после коитуса, когда его очередная «клиентка» уходила восвояси или же, что чаще, возвращалась за свободную машину в компьютерном досиживать в «хипстограме» или «Симсах» и курила, как паровоз — Забираю «отжатое», грабить награбленное нынче стало грозить для меня уголовным делом. На подписке сижу.

— Они что, Пыса, тебе платят? — каждый раз удивлялся Игорь, как маленький — И даже красивые?

— Все платят! — отвечал Пыса и окидывал своим серым стальным взглядом всю присутствующую паству компьютерного клуба — Пусть только попробуют не заплатить…

Вот и сейчас к нему припëрлась какая-то тётка, что годилась гопнику в матери, да и если честно – Игорю тоже:

— Ой, Серёженька! Ой, ты мой гладиатор! — разоралась на весь компьютерный клуб женщина, отвыкшая за много лет от любой ласки, кроме прилетевшего промеж глаз от своих вечно пьяных сожителей — У-ОЙ-И-ЁУ!!!

Уши Игоря вспыхнули: «Да как же эта тётка там орет, у Пысы в его випке стоит усиленная звукоизоляция!» — подумал админ компьютерного клуба и внезапно еще и борделя для дам бальзаковского возраста и вспомнил о Лиле. Своей девушке он тоже не рассказывал ту историю… Да и Лиля считала очень милым, в редкие минуты их встреч, когда посреди ночи Игорь начинал визжать в их общей постели, как недорезанный в холодном поту шиз.

«Готовится к экзаменам, наверное» — улыбнулся админ «Гладиатора» под бешеные и страстные завывания тётки в гостях у Пысы, глядя на портрет Лилии в том чудесном летнем сарафане, когда они воссоединились, несмотря на все протесты матери девушки.

Спустя еще 15 минут дверь в випке гопника наконец-то отворилась. Все растрёпанная, дама попыталась поцеловать Пысу при всех, но гопник ловко увернулся и выдал тётке шлепок по жопе вместо прощания:

— Всё, давай – без телячьих нежностей. Время!

— Ну ты и шлю… — только было хотел сказать Игорь, но чувство самосохранения вовремя кольнуло ему в солнечное сплетение, гораздо раньше, чем он наговорил себе на пробитую кабину от «младшего администратора» — Хотел сказать, а шумишь-то теперь ты, Пыса!

— А я может быть коплю себе на обучение где-нибудь в приличном месте, — не поведя и бровью, ответил гопник — Вот и слегка перестарался, Игорян.

— Ты? Учиться? — тут чувство самосохранения предательски не сработало, и Игорёк заржал истерическим смехом в гордом одиночестве — Ой, ща обоссусь от смеха! Ахахаха!

— Ну, давай, не терпи: я тебе ща с ноги дам в еблет – ты ещё и обосрёшься.

Игорь тут же умолк: Пыса мог и не такое сотворить, когда кто-то играл нахаляву в «Гладиаторе». Видел лично и неоднократно.

— Знаешь, тебе бы тоже не помешало закончить СурГУ, Игорь, — задумчиво произнес гопник — Раз ты пиздолиз у Лильки. Женщины вообще любят мужиков с высшим образованием. Эта тётка как раз там какую-то лабуду преподаёт.

— А ты разве не знаешь, что меня оттуда выперли? — спросил Игорь гопника — Да я же тебе тыщу раз рассказывал…

— Я не знаю и того, что знаю, Игоряха, — простодушно сказал Пыса и выставил свою вип-комнатушку на проветривание от вонючих женских духов и вышел в общий зал, от чего затряслась вся школота в клубе — Тебе, я вижу, никогда в детстве не прилетало арматурой по голове? А мне прилетало и не раз. Жизни не мешает, но памятью я своей не горжусь, в отличие от моего «верхнего кика в кабину с разворота» или «5 эйсов с дигла на раунде». Расскажешь еще раз, если рассказывал. Не умрёшь, обещаю.

Игорь сбивчиво и сумбурно начал пересказывать гопнику краткую историю своей учёбы в СурГУ. Про обезумевшее пьянство всех будущих программистов, и как Игорь перепил на спор ректора, что вёл у его группы философию, чем безусловно гордился. И про то, как в конце его университетов админа «Гладиатора» выперли с последнего курса за то, что он, работая в компьютерном клубе, не мог посещать занятия:

— … А я и диплом им сдал – не дали защитить и всё. — закончил свой рассказ Игорь и подытожил — Суки.

— Ну да, — согласился Пыса и сжал кулаки в праведном гневе — Беспредел какой-то. А ты хоть боролся?

— Да я даже на коленях стоял и умолял! — раздраженно бросил в ответ Игорь — А мне декан факультета такой и говорит такую херь: «Нет, Игорь Никифорович, нет. Ещё не открыто истин “крупного стиля”, которые были бы открыты при помощи лести и смирения, нет тайн, готовых доверчиво совлечь с себя покровы: только насилием, силой и неумолимостью можно вырвать у природы ее заветные тайны. Всё сокровенное требует жёстких рук, неумолимой непримиримости: без честности нет познания, без решимости нет честности, нет “добросовестности духа”. Вы исключены и всё тут!»

— Хера! — восхищённо воскликнул гопник и почесал затылок — Нихера себе, как он тебя приспустил, Игорян! Он сам придумал так давить лохов вроде тебя?!

— ПЫСА, БЛЯТЬ! — аж завизжал фальцетом от возмущения Игорь — ЭТО СРАНЫЙ НИЦШЕ, БЛЯТЬ! ЭТОТ СТАРЫЙ ХУЙ, КАК-ТО ВОЛЬНО ЕГО ПРОЦИТИРОВАЛ ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ПОСЛАТЬ МЕНЯ НАХУЙ!

— Так, не мороси, Игоряха, — вдруг посерьёзнел Пыса и спросил — Ты точно уверен, что это был Ницше?

— ДА Я ТОЧНО УВЕРЕН! — продолжил буйствовать админ «Гладиатора» — Я ЖЕ УЧИЛСЯ В ЭТОЙ ШАРАГЕ, БЛЯТЬ!

— Хм… — сказал задумавшийся Пыса и заперся у себя в випке — Мне надо проверить, что это за Ницше такой. Что за пацан…

Гопник затих у себя и не выходил на протяжении пары часов. Игорь даже подумал, что он просто ушел дрыхнуть перед каткой, как вдруг резко дверь випки распахнулась и оттуда вышел Пыса, словно познавший все тайны мироздания. Гопник был весь бледный, практически серый, и напоминал собой древнегреческую статую, правда в спортивном костюме и шапке-пидорке:

— Так, я отойду сейчас на часик, — сказал он, глядя на свои наручные часы — Скоро приду. Зарубимся потом все в «каэску» на «Инферно», если получится…

— Ты куда? — ошеломленно спросил Пысу админ «Гладиатора», для которого любой уход самого постоянного посетителя из постоянных был целым Явлением — А зачем? Ты с осени отсюда не выходил, Пыса, сейчас январь – на улице мороз…

— Проверить теорию на практике, — коротко ответил гопник и быстрым уверенным шагом вышел из компьютерного клуба, и тем самым оставил Игоря в еще большем ощущении полного и глубокого потрясения. Таким умным он Пысу никогда еще не видел. Пьяным – постоянно. Несущим бред про Древний Рим – чуть реже.

Без Пысы компьютерный клуб разом буквально осиротел – он не пришёл ни через час, ни через два. Минуты отсутствия гопника тянулись мучительно долго, а Игорь еще и вспомнил на радость своему тревожному расстройству, что без Серёги Пысаренко воровство в «Гладиаторе» от посетителей было привычным делом и после этого сразу же взмолился, что клиентура сразу этого не прочухает. А посетители надеялись и ждали, что если Пысы не будет и через 3 часа – то можно точно будет все спокойно вынести, так как скорей всего его убили, а этот визжащий дрищ в чёрной толстовке не сможет остановить даже младшеклассника.

Через два с половиной часа слегка накренившийся на бок гопник, пошатываясь, прибыл обратно в «Гладиатор». Шапка на нем отсутствовала, растянутый и подранный спортивный костюм напоминал собой больше древнегреческую хламиду, а рожа была основательно помята:

— И правда, высшее образование потяжелее среднего-то будет, — задумчиво пробормотал проходящий в свою випку Пыса, когда Игорь снова его увидел.

— Пыса, ты где был? — спросил гопника админ «Гладиатора», наконец-то успокоившись, что в клубе не произойдет массового хищения ценностей.

— В твоем бывшем ВУЗе.

— Нахера? — не понял Игорь.

— Получал «Высшее образование», — ответил гопник, включая свой компьютер — Ну то, которое про Ницше там и насилие. Ты рассказывал.

— И как? Получил? — ошеломленный Игорь никогда не видел, чтобы Пысу так кто-то отметелил.

— Ну да. И среднее, и высшее. Мог бы и до кандидата наук дойти, да смотрю: задерживаюсь. — сказал гопник, разминая правую руку со звуком хруста сломанных костей — Может в другой раз.

— Ты шутишь, Пыса…

— Я не умею шутить, Игорь, — ответил Пыса и достал из-под пазухи красные корки диплома СурГУ, уставившись на админа «Гладиатора» немигающим серым взглядом хищника, увидевшего жертву — И батя мой не умел, и дед. И вот тот мужик, что про Ницше тебе затирал – и он тоже разучился. Ах да, чуть не забыл, пока катку не зарядил: сходи за своим дипломом, я всё уладил…

Игорь на мгновение оцепенел: его воображение пыталось нарисовать различные картинки того, как Пыса мог подобное вообще провернуть, но остатки разумности превращало их «Чёрные Квадраты» Малевича.

— Давай же, прись за дипломом, Игорян! Я что, зря что ли старался, вырывал у природы её обдристанные «заветные тайны»?! Давай! Кабанчиком! — зло произнёс гопник и повелительно прикрикнул на Игоря — Ёбну!

Игорь машинально начал натягивать на себя верхнюю одежду с рюкзаком и заторопился на выход.

— Значит так, братва! Будем праздновать победу, — обратился ко всем присутствующим в клубе Пыса — Быстро собрались на «Инферно», вы меня знаете… А иначе окажетесь там гораздо раньше, чем на то надеялись! И я сейчас не про игрушки.

И под безумный крик Пысы «ЗА ГЛАДИАТОРА, БЛЯТЬ!!!» админ компьютерного клуба выскочил, как ошпаренный, из подвала школы на мороз и побрёл по зимним улочкам Суровска заканчивать своё неожиданно вернувшееся высшее образование. До СурГУ путь предстоял не очень близкий, практически через весь город, но патологическая жадность Игорька не позволяла ему потратить деньги даже на маршрутку, не говоря уже о каком-нибудь ином способе передвижения. Так что, взяв по дороге бутылку самого дешевого пива, он упрямо пёр в своих летних стоптанных кедиках по нечищенному снегу и льду, напоминая собой в рюкзаке фигуру «Коня» из шахмат. И все боялся, что на улице его может заприметить военком и забрать в армию, так что упорно косил под горбуна с инвалидностью и подволакивал ногу.

Чем ближе пробивался Игорь к университету, как ледокол через Арктику, тем явственней начинал подмечать: что-то в Суровске точно было не в порядке. По городу словно бы пронёсся смерч и разворотил всё на своем пути чудовищной силой. Подходя к университету, он ощутил, будто бы находится в вакууме: не слышно было собственных шагов, даже вечного галдежа университетских ворон слышных ещё за километр до СурГУ.

«Пыса, блять…» — мысленно шипел Игорёк, как африканская жаба, созерцая масштабы бедствия на пути неумолимости силы познания суровского гопника, и чуть было не впечатался в стеклянный предбанник перед входом своей бывшей шараги. Но, на его счастье, никакой витрины уже не было – Пыса предусмотрительно расколотил всю «стекляшку» до основания, еще на входе в университет показав всю свою «добросовестность духа».

Внутри здания образовательного учреждения было так же тихо. Сломано было всё, что можно было сломать, но то дело рук было студентов, а не гопника из «Гладиатора». Вокруг в холле лежали бездыханные, но на удивление всё ещё живые тела охранников и некоторых студентов с преподавателями, что не сумели избежать «истины крупного стиля» от суровского философа Серёги Пысаренко. Переступая тела и, стараясь не наступать в кровь и прочие телесные жидкости, Игорь направился в свой деканат. Он теперь больше собой напоминал заброшку бомжей со сломанными стульями и разломанными столами, а не место унизительного исключения Игоря из СурГУ. Тут Пыса явно перестарался.

Декан сидел в своем кабинете в глубине помещения и хлестал из горла коньяк, как всякий жаждущий в пустыне воду. Он то держался рукой за проломленную голову, то подпирал ею подбородок, словно боялся, что если так не станет делать, то его просвещённый череп расколется надвое. Почуяв, что кто-то заходит, декан инстинктивно сжался от страха, но, опознав в посетителе Игоря, тут же разочаровался от увиденного и выдал уставшим голосом:

— Вот ты и заявился сюда снова, Подолянский, падло...

— Я за дипломом, — сказал Игорь, озираясь по сторонам.

— Значит на защиту, — ответил декан, допив бутылку и бросив ее к ногам своего самого тупого студента за всю историю преподавания в СурГУ — Что же, после вашего «восстановления», вынужден вам сообщить, Игорь Никифорович, что обойдёмся без неё – мне оставшееся здоровье дороже. Идёт?

— Идёт, — ответил Игорь. Таким жалким своего бывшего декана он прежде никогда не видел.

— Вот ваш диплом, Подолянский, — сказал декан и сбросил кипу каких-то бумаг, под которым виднелась «синяя корка», слегка запятнанная в деканской крови — Забирайте. Теперь именно вы самый тупой наш выпускник, что когда-либо я знал. И жестокий…

Игорь сгрёб диплом, не глядя, вместе с какими-то зачётками, ручками и канцелярскими принадлежностями себе в рюкзак и было направился к выходу, как услышал вопрос, адресованный к нему:

— Скажите мне: за что? Ещё и в день студента…

Админ «Гладиатора» не нашёлся сразу, что ответить, поэтому, немного поломавшись и зависнув секунд на десять, ответил на сакраментальный вопрос декана, как есть:

— Потому что я хотел быть программистом – и я им стал.

И направился прочь из СурГУ.

По пути обратно в «Гладиатор» Игорь сильно задумался. Наконец-то он мог уехать из Суровска обратно в родной Химгородок не как позор всего рода человеческого и выслушивать упрёки от матушки до конца своих дней – а как триумфатор. И пусть настоящий победитель сейчас хлещет лимонную настойку в компьютерном клубе и играет с посетителями в киберспортивные «дрочильни», но именно он, Игорь, наконец-то стал свободным от суровского гнёта. В него будто бы вернулась жизнь, и админ «Гладиатора» отметил для себя, что ему в принципе совсем не жаль всех тех несчастных, что покалечил Пыса в своем припадке ницшеанской «сверхчеловечности». Ну… В понимании, гопника, разумеется, да и похер вообще. Главное – что даже дышится впервые хорошо и вольготно. Впервые за долгое время Игорь смог почувствовать себя счастливым, живя в Суровске.

«Лильку бы забрать из этой помойки» — думал Игорь на волне торжества, проходя через гаражный кооператив. За ходом быстро сменяющихся приятных ему мыслей он совсем не заметил стайки гоповатых девушек. Одна из них совсем не походила на женщину, больше на здоровенного двухметрового качка, накрасившегося как Верка Сердючка и засунувшего под закрытый топик баскетбольные мячи. Амбал был в слегка обосранной и поеденной молью шубе, кожаной мини-юбке и о чём-то перетирал со своей бандой:

— Значит так, шкурки, — произнёс фальцетом манерно качок — У нас тут лох на подходе.

— Бицепс, да ну его нахуй, бича ебан… — попыталась запротестовать одна из гоповок, как получила мощную затрещину от амбала и от удара улетела головой в сугроб, застряв там наполовину.

— Сколько раз тебе, сука, повторять, Рыба! — рявкнул Транс-Бицепс — Я теперь Танюша, поняла нахуй?!

— Это вроде бы Игорь… — сказала вторая гоповка, присмотревшись — Да, это он, админ компьютерного клуба.

— Лерка, это точно он? — спросил (или спросила) «Танюша».

— Да точно, Танька. Я его знаю – встречался тут с моей подругой когда-то.

— А сейчас что? — Таня-Бицепс уже с совершенно другим интересом «рассматривала» Игорька.

— А сейчас мы с Лилькой больше не подруги. Вроде расстались они с ним прошлым летом.

Игорь поравнялся с гоповками и прошёл мимо них, предаваясь мечтами о том, как он уедет наконец-то из Суровска вместе с Лилей. А гоповки обратили внимание, что их «предводительница» явно неровно дышит к админу компьютерного клуба:

— Женщиной меня сделал… — бормотал со страстью транс-качок, вглядываясь в уходящий худосочный зад Игорька — Самец…

Гоповки всеми силами пытались не реагировать на сказанное «Таней». Все трое девушек, даже вылезшая из сугроба Рыба, сразу же одобрительно закивали амбалу головами, пытаясь не заржать во весь голос. Пусть Бицепс и совсем стал ебанутым на голову после неудачной «стрелы» с админом компьютерного клуба, но в силе удара никак не потерял, а надев каблуки – даже приобрёл.

— Так что нам с ним делать? — спросила третья гоповка, самого небольшого роста из всех — Ебашим? Уйдёт же.

— Не, ебашить его не будем, Сопля, — ответила «Танюша», томно оглаживая свою «грудь» из надутых мячиков — Будем любить… Долго. Страстно.

— Кого? Вот этого крысёны… — не поняла Сопля и за дерзость отхватила чапалах от Бицепса, рухнув башкой на лёд.

— А вы не завидуйте, блядота! — рыкнул транс на гоповок — Игорёк наверняка не любит курящих шмар, как вы, он любит спортивных девушек, как я. Он мой Игорёнок! И только мой!

От криков транс-гопника Игорь оглянулся и затрясся. Сомнений быть не могло – его кошмар стал явью. Бицепса он опознал сразу, даже со значительного расстояния. Этому совсем не мешало, что полудурок почему-то разоделся в бабские шмотки и размалевал всё своё гоповское рыло упизженной у младшеклассниц косметикой «Маленькая Гея».

— ИГОРЬ, СДЕЛАЙ МЕНЕ РЕБЁНКА! — заорал транс-амбал, как медведица в течке, и понесся навстречу админу компьютерного клуба, так, что затрясся лед под его мощными, почти лошадиными ногами — ИГОРЬ!

— Королевские! — издав пронзительный бабий визг, Игорь на всех парах приспустил от ебанутого.

— ИГОРЁНОК! КУДА ТЫ?! — рычала на добрую половину Суровска экзальтированная «Танюша».

— ОТЪЕБИСЬ, ДУРА!!! — визжал на бегу, как поросёнок уматывающий свои копыта от мясника, на вторую половину города «Игорёнок».

— МИЛЫЙ! ТЫ ВСЁ РАВНО НЕ УБЕЖИШЬ ОТ НАС! ДЕВОЧКИ! ЛОВИ ЕГО!

Гоповки, явно пересравшись с того, что с ними будет если они так НЕ поступят, тоже устремились за Игорьком. Плутая по буеракам, админ компьютерного клуба бежал, не переставая, до самого школьного стадиона, где полностью зарылся в снег и только так смог сбросить с себя преследование «Королевских Шмар».

— ИГОРЬ! МИЛЫЙ! ВЫХОДИ К ТАНЮШЕ! НЕ ПРЯЧЬСЯ! — орала «Танюша» и пыталась нюхом выследить затерявшийся во снегу след Игорька — Я ЖАЖДУ ЛЮБВИ! ДЕВОЧКИ ВСЕ ВМЕСТЕ: И-И-ГОРЬ! И-И-ГОРЬ! ТРАХНИ МЕНЯ ПОЛНОСТЬЮ, МОЙ САМЕЦ!

А Игорь весь синий в снежном плену просидел до позднего вечера и дрожал в сугробе за школой, и особенно сильно – когда транс-амбал вместе со своими королевскими шмарами проходились в поисках совсем рядом с ним – но, к счастью, всё обошлось. Когда гоповки всё же решили отойти от школы и ушли вглубь суровских спальных районов, а их безумные (особенно от Бицепса-Танюши) крики стихли, он вылез из сугроба и на негнущихся ногах замерзший допёрся до «Гладиатора» весь в снегу.

Завалившись в компьютерный клуб, Игорь увидел довольного Пысу, развалившегося за его компьютером:

— А я что тебе говорил, Игорь?! — радостно выкрикнул гопник, увидя заиндевевшего админа — Бабам нравится высшее образование! Вон как орали!

— Пыса… Блять… — прохрипел весь синий от обморожения Игорь — И я, кажется, ног не чую…

— А не надо было трахаться в снегу – только простатит взращивать, — отметил Пыса и закончил что-то печатать — Вот, наконец-то…

— Что «наконец-то», Пыса?! — попытался в привычной манере завестись Игорь на гопника, но не отогрелся с мороза — Меня чуть не выебли в прямом и переносном смыслах!

— Ну, не получилось – и похуй вообще, в следующий раз потрахаешься. Есть дела поважнее. Я твою сраную программу учёта времени переписал для «Гладиатора», — отмахнулся гопник, не обращая внимания на замерзшего вусмерть еле живого Игорька — Она вся дырявая, как и весь твой обосранный университет. Держать удар там не умеют, сдаются перед натиском судьбы, никакого уважения. А твою программу ещё в первую неделю научился обходить через самый обыкновенный отладчик для видеоигровых читов. Так что Ницше твой – студяга-философ и лох. В Суровске и дня бы не прожил – валялся бы обоссаный и с пробитой башкой. Получил диплом?

— Ницше не мой… — ответил админ «Гладиатора» — Да, получил.

— Ну вот и заебись, что не твой. Мир строится на уважении, не на насилии, хотя порой кажется обратное, — сказал Пыса и, встав из-за стола, выдал Игорю бутылку ядреной лимонной настойки, что делала его тётка — На вот, Игоряха, попустись…

Админ «Гладиатора» выдул бутылку с настойкой одним махом и рухнул в свое кресло, сладостно задремав. Гопник вернулся в свою випку и громко раздавал указания всем играющим в клубе «как нужно идти на мид», а иначе «расколошматит всему мясу ебальники». И пусть он грозился порой убить всех присутствующих, если они сольют катку – голос Пысы этим вечером действовал очень успокаивающе на Игоря. Впервые он засыпал, не чувствуя, что во сне он снова окажется в том злополучном апрельском вечере – ведь тот, кто отколошматил весь СурГУ в одну калитку, не может так просто взять и умереть. Сверхлюди не умирают – это не по-пацански…

Сесть в маршрутку

57. Сам ты... Издат!

2026-01-09T09:33:53.633Z

— Что значит «мы не печатаем стихи»?! — разревелся умирающей мамонтихой, все еще непризнанный Гений Суровской Поэзии Аристарх Семенович Вронский или попросту «Фисташка», тряся грязноватыми бумажками и авоськой с пустыми бутылками перед очередным псом Кровавого Режима в редакции «Суровского собеседника» — Да вы знаете, кто я?!

— Если честно, то нет, — сказал в ответ опешивший плешивый старикашка, явно новенький в редакции этой паршивой газетенки — Но я наслышан о вас…

— Вот! Ну хоть один честный попался! — не сбавляя темпа экспрессии, продолжал брызжать слюной Фисташка на старую газетную плесень — И что же, что же говорят поклонники моего грандиозного и гениального творчества?!

— То, что вы, Аристарх Семенович, приходите в нашу редакцию каждую неделю и воете здесь, как бешеная псина…

Конечно, новый оппонент Вронского по своей малой осведомленности о жизни «Суровского Вестника» безбожно врал: Аристарх приходил в редакцию минимум два раза в неделю в одно и тоже время и, только перейдя через порог газетенки, тут же бросался орать аки укушенный бешеной собакой в свое самое дорогое. Он каждый раз неизменно требовал, вопил и выл, чтобы его стихи непременно напечатали именно в этой газете – другой в Суровске попросту не существовало.

— Это все инсинуации моих врагов!!! — взревел фурией Вронский на старикашку так, что посыпалась побелка с потолка, и начал сверлить его глазами, требуя немедленной сатисфакции — Признавайся, кто ты и кем послан, Пес Кровавого Режима?!

— А с чего это вы взяли, что я именно пес? — опешил старик еще больше от громкости крика раскрасневшейся морды Суровского Гения Поэзии, но больше от ее пьяного «выхлопа» — Может я кот?

— Вы только поглядите на него, на старбеня! — взорвался насмешливым хохотом Вронский — У нас тут юморист выискался! Псина! Кто ты?!

— Ну, вообще-то я в прошлом писатель-сатирик… — попытался оправдаться старик перед алкашом, но сразу же понял, что лупит горохом по стене лирического безумия Вронского — Ладушкин Виталий Константинович, «котопес вашего безумного кровавого режима», Аристарх…

— Вот! Наконец-то правда! — удовлетворился ответом старика Аристарх Семенович и снова затряс своими бумажками и загремел бутылочным стеклом — А теперь печатайте меня!

— Послушайте, Аристарх Семенович, — ответил Ладушкин — Я не мог бы вас напечатать при всем желании…

— Почему? Кровавый режим не дает команду «фас»?! — не унимался Фисташка.

— Главный редактор, — глядя поверх очков на поэтическое рыло Вронского, сухо ответил Виталий Константинович, борясь с внутренним чувством отвращения и желанием зарядить в глаз непризнанному «Суровскому Гению» — Он уже уехал – зная вас, отчалил пораньше вместе с остальными и оставил всю редакцию газеты на мне. Если бы я тоже знал…

— А еще сатириком назвался – куда тебе до настоящего гения, бородатый плешивый козел! Значит печатай меня, старбень, пока Проклятая Власть в бегах! — чувствуя грядущий триумф своего таланта над фарисейством престарелого сатирика, рявкнул Вронский.

— Этот номер уже фактически сдан в печать, осталась только «платная реклама и поздравления». Ну вот скоро будет Новый Год, эх… — глубоко вздохнув, произнес Ладушкин — Аристарх, есть ли у вас какие-нибудь праздничные стихи на тему?

Аристарх Семенович напряг всю свою денатуратную память, но не смог выловить из нее ни одного своего стихотворения про Новый Год. Обычно он еще за месяц до этого праздника существовал в таком запойном невменозе, что более-менее очухивался только с приходом весенней капели – как-то не до него было в его гениальном творчестве, в особенности, когда спирт льется рекой… И рука с челюстью дрожит, и ноги отнимаются, и глаз плывет не то от наслаждения моментом наимощнейшего делириозного катарсиса, не то от возбуждения от необъятности русской словесности, а может и от самого спирта в канистрах, понакупленных в суровских гаражах явно с остатками тормозной жидкости.

«А сейчас что? Бедность! Просыхаем…» — думал Аристарх Семенович, вспоминая про свое былое алкогольное могущество с величием, и пытался на скору руку в своей голове что-нибудь насочинять для фарисея из редакции «Суровского Собеседника».

— Значит нет в вашем творчестве подобных стихов? — с плохо скрываемой радостью спросил у Вронского его оппонент — Вот и идите домой…

— Экспромт! — гаркнул на всю редакцию «Суровского Вестника» Фисташка так, что во дворе редакции газеты сработала автомобильная сигнализация сразу у нескольких машин, и принялся вовсю горланить свое новое стихотворение, бряцая бутылками:

Раскопал как-то я Сталина

Тридцать первого декабря –

Престарелая он развалина

И сухая, как веник, рука.

Раскопал после Хрущева –

Та же самая ерунда!

В общем, был разочарован я,

Кукурузного вырыв Вождя.

И в конце взялся за Брежнева:

«Ленька, сволочь, ты где?»

А у него все по-прежнему –

Лежит гнида спокойно в земле!

Отбивают «12» куранты,

Убивают наш русский народ!

С Новым Годом вас, оккупанты!

С Новым Счастьем вас, чертовый сброд!

Вронский после своей празднично-поэтической тирады тяжело дышал: слишком тяжко было сходу сочинять Гению его уровня стихи будучи с самого утра на Похмельной Голгофе. Ладушкин же инстинктивно схватился не то за сердце, не то к несуществующей пачке сигарет в нагрудном кармане, но вовремя спохватился, что уже лет 20 как, а может быть и больше, не курит:

— Ну как вам Вронский выдал? — наконец-то отдышавшись, спросил Фисташка про свой творческий путч — Пойдет?

— За 20 рублей слово – пойдет, — после длительного молчания хмуро ответил Виталий Константинович поэту.

— Да что ж вы раньше молчали, голубчик?! — воскликнул Вронский в экстазе, почти забыв, что перед ним выхолостень Проклятой Власти — Да за такие деньги я бы вам целую праздничную поэму сочинил – этих кремлевских вождей кровавого режима как грязи! Всех бы «поздравил»! Миллионером давно бы стал!

— Заплатите в кассу – напечатаем еще и не такое, — с нотками отвращения в голосе все же решил высказать сатирик поэту, все то, что он думает — Полвека назад вас бы расстреляли за такую бездарность, и не только потому, что вы пинаете мертвых уже хрен пойми когда генсеков давно умершего государства. Особенно для молодежи. Старики уже не вспомнят – а молодые вообще не в курсе. Но это тогда. Свободный рынок и отсутствие вкуса, такта вместе со всяким талантом – сейчас определенно ваше время, Вронский.

— Что значит «заплатите в кассу»? — не понял Аристарх Семенович. Разогнавшийся поэт в своих влажных поэтических фантазиях уже владел половиной мира и воевал с целой Гренландией за мировое поэтическое Господство — Мне же должны платить…

— Аристарх, я боюсь спросить: в каком времени вы живете? Ваша власть давно изменилась. Заплатите за публикацию своих стихов – и они будут размещены, где вы хотите. В газете, да хоть на рекламном транспаранте! Власть давно не проклятая, Вронский. Нелепая? Да. Оторванная от реальности? Более чем. Отсталая? Вполне возможно, что даже умственно. Но никак уже не проклятая. И режим не кровавый, он давно обескровленный, при том чванством новой зарождающейся аристократии из четы бывших не самых способных работников прошлого партийного аппарата. Идите в кассу и платите за ваши стихи – никто и ухом не поведет в вашу сторону, может даже похвалят ваш «патриотизм». Газеты, правда, никто толком уже не читает, и…

— Вронский никогда не будет платить за свои стихи, Ирод! — взорвался ором красный от гнева Фисташка.

— В таком случае, Вронский никогда не будет печататься, — отметил Виталий Константинович — Сатира сейчас давно никому не нужна, а вы тут про свои стихи разорались из прошлого тысячелетия. Вам только и остается, что уповать на «самиздат»…

— Сам ты… Издат! — ухнул в злобности Аристарх Семенович и угрожающе придвинулся к старику-сатирику — Печатай меня, старбень! А не то…

Ладушкин взглянул в мутные глаза «Солнца и Луны Суровской поэзии»: ничего он не сделает, этот трус и балабол. В каком-то смысле Вронский напоминал сатирику ту часть себя, что он в глубине своей души жестко презирал. Она когда-то чуть не свела его в гроб постоянными запоями и ссорами с давно покойной женой. Эта одержимость приводит только к алкоголизму терминальной стадии, подменяя жажду творчества жаждой только к водке вместе с муками. И Аристарх сейчас обернулся для Ладушкина тем самым паршивым зеркалом из прошлого:

— Я кажется знаю, что вам больше всего нужно, Аристарх… — спокойно ответил сатирик Вронскому — Даже больше издания ваших стихов.

— И что же? Что ты знаешь, старбень, со своей «сортирой» о настоящих муках Поэта и непризнанного Гения?! — прошипел аки змея Аристарх Семенович на ухо старику.

В реальности разница в возрасте между ними была не столь значительна, но Вронский всегда ощущал себя исключительно молодым. А еще умным, красивым и безумно-безумно талантливым, особенно будучи нетрезвым. И не как сейчас, когда с утра только допил оденки с недопитых бутылок на улицах Суровска, собирая дохленький «сегодняшний урожай» подснежной стеклотары – народ усиленно готовился отпраздновать Новый Год: до него оставалось еще две недели, поэтому «подготовка» шла исключительно дома.

— Пообещайте только одно – когда вы это получите, то уйдете отсюда. У меня от вас разболелась голова, — уставшим голосом объявил Ладушкин дегенеративному поэту и достал почти двухлитровый «экспортный графин» столичной водки из ящика письменного стола с выцветшей от времени этикеткой родом из СССР — Когда-то я думал, что это моя последняя бутылка водки в жизни, но для вашей… Хм, «глубины прямо-таки горящих медных труб» – самое оно, раз вы живете выдуманным прошлым. Забирайте бутылку и до Нового Года не возвращайтесь, Вронский. Лучше вообще не приходите сюда никогда.

Вронский не верил своим глазам: впервые за всю свою жизнь он не получал столь огромного признания собственной гениальности от коллег. Да… Конечно, хотелось бы получить подобное от поэтов, не от прозаиков, но те выжрут еще только по дороге вручения:

— А знаете что? Ладно! — сказал Аристарх Семенович, облизываясь на Священный водочный Грааль Кровавого Режима — Хоть вы, прозаики, ничего общего не имеете с Настоящим Искусством Слова, но признавать заслуги поэзии умеете! Во всяком случае, моей. Как неходячий с рождения инвалид засматривается на утреннюю пробежку спортсмена из окна! Вроде меня…

— Проваливайте, Вронский! Не мешайте мне дописывать «Путеводитель»! — впервые прикрикнул на алкоголика раздраженный Виталий Константинович, и Аристарх Семенович ускорился вместе со здоровенной бутылкой водки подальше от Цепных Псов Режима и прочих сатириков – вдруг еще передумают.

Выбежав на улицу, Фисташка первым делом сразу же приложился к здоровенной бутылке водки, как горнист к своему горну на утренней побудке в пионерском лагере. Жизнь начинала налаживаться, а медные трубы – переставать гореть, только потрескивать аки затушенный костер «по-пионерски».

«Ну и пусть не печатают» — думал Аристарх Семенович, жадно заглатывая пожилую водку — «Зато хоть наливают, а то без топлива Поэту моего уровня ну совсем нельзя. Потомки мне этого не простят! Все же хорошо иногда бывает, когда существуют Сатиры, а не только Аполлоны, вроде меня».

Довольно сильно накидавшись подаренной сатириком водкой, Фисташка на волне своего денатуратного куража в бреющем спиртовом полете догреб по синусоиде до ларька, где сдал все свое стеклянное бутылочное золото, что собирал все утро и весь день. Настроение было приподнятое, поэтому Аристарх Семенович даже не стал торговаться за каждую бутылку до вечера, как он любил обычно делать, «борясь с системой». Предновогодний запой можно было официально объявлять открытым, не хватало только одного – хорошей компании. Ну, может двух вещей – все же слова про «самиздат» никак не покидали уже порядком захмелевшее сознание Вронского.

«Срочно к Гаду» — только подумал об этом Аристарх Семенович, а ноги по суровским серым сугробам уже сами притащили его к дому Валерки Голубева: вечного своего завистника и вечно второго.

— Отворяй, собака! Открывай, примат! Вставай, сволочь! — орало благим матом хмельное Солнце и Луна Суровской поэзии на всю лестничную клетку, стучась в голубевскую дверь, а затем поняло: дверь была не заперта.

Голубев являлся таким же открытым к миру поэтом, как и Фисташка. Ну, или попросту хроническим бичом-алкоголиком, но вдобавок еще и импотентом со внешностью обезьяны — забрать с хаты этой нищеты ума, таланта и кармана вломившемуся в его дом можно было разве что пустые бутылки. И Аристарх периодически их подворовывал, пока Валерка дрых со своей прошмандовкой Людкой Кузиной, после очередной «ночной смены» свиноматки-индивидуалки.

«Вот Гад… Гад и примат!» — мысленно прозлобствовал Фисташка, входя в убогое жилище своего главного завистника. Бутылок не было. Драные, сальные обои, старая рассохшаяся мебель хуже чем с помойки, лампочки вместо люстр и чернущий от грязи линолеум – буквально все в коридоре говорило о том, что здесь живет либо настоящая русская интеллигенция, как Аристарх Семенович, либо самые убогие маргиналы наинижайшего сословия – вот как Голубев с Кузиной. В глубине квартиры сдавленно, но очень громко хрипела музыка, а сам гад и примат где-то совсем рядом с порванными колонками буйствовал, как обезумевшая мартышка, и своими дикими воплями подпевал словам песни:

♫ По-над крышами квартала, ♫

♫ Где кончалась суета, ♫

♫Там мечта моя летала,♫

♫В серых яблоках мечта!!!♫

«Веселится… Животное…» — подумал Фисташка и пошел на звуки полоумной обезьяны. Дверь в комнату была забита какими-то тряпками, так что открылась только с мощного толчка худосочного поэтического плеча Аристарха. Перед взором непризнанного Гения Суровской Поэзии предстала Голубевская задница в семейных трусах посередине комнатушки, а сам ее обладатель в донельзя запятнанной майке-алкоголичке на карачках при помощи самой наигрязнейшей тряпки на свете отчаянно пытался отмыть чернущий пол. Силы были слишком неравны, так что Валерка, уже намучавшись, просто катал мутную мыльную воду по комнате из стороны в сторону. Он ничего не слышал, что происходит у него в жилище, и мерзко выл под свой музыкальный центр – главное и единственное непропитое богатство своей квартиры:

♫Кони в яблоках, кони сеpые, ♫

♫Как мечта моя кони… Сме-елые! ♫

♫Скачут, цокают, да по вpе-е-емени, ♫

♫А я ма-аленький, ниже стpе-е-емени!!! ♫

Возмутившись, что именно так жалкий поэтишка встречает Гений Вронского, Аристарх Семенович агрессивным рывком выдернул вилку музыкального центра из стены вместе с розеткой и подрозетником. Музыка мигом умолкла:

— Это ты так встречаешь дорогих гостей, Голубев? Своими грязными трусами?! Отвечай, пьянь! — рявкнул Аристарх на Валерку, но побоялся зайти внутрь его «аквапарка»: навернуться и разбить винтажный графин в его свинарнике – последнее дело. Особенно когда он не пуст.

Голубев махнул тряпкой и развернулся. Его обезьянья морда выглядела испуганной внезапностью визита Фисташки, но что самое странное – трезвой:

— Я ни-никого не ждал, Аристарх. Уборку делаю.— ответил Валерка.

— Обезьяним ором Мишки Танича?! — Аристарх Семенович был крайне возмущен, что примат орал не его стихи, да еще и трезвым.

— Ну так хорошие стихи были у человека… — замялся Голубев.

— И парохода! — оборвал пьяный Вронский своего «Вечно Второго», будучи всегда «Вечно Первым» в поэтических конфликтах со сторожем детского дома — Но-ты то примат, Голубев! Недостающее звено эволюции между обезьяной и человеком с отсутствующим вкусом ко всякому прекрасному…

Валерка погрустнел и замолчал. Он выглядел совсем жалким посреди грязной лужи, в которую он превратил пол своей комнаты. Аристарх Семенович торжествовал: наконец-то жалкая и завистливая обезьяна ползала в грязи, совсем как в его влажных фантазиях поэтического господства. На стуле у завистника висела аккуратно разложенная форма охранника:

— Что это у тебя, Голубев? — продолжил экзекуцию своего коллеги-поэта Вронский, показав пальцем на форму охранника — Неужто такую бездарность выперли даже со сторожей детского дома?! Они что, читали твои стихи?

— Нет, наоборот – повысили, — ответил Валерка — И зарплату дали больше, и даже форму выдали. Работаю все там же, но теперь охранником в ЧОПе…

— В жопе ты работаешь, Голубев! — расхохотался Аристарх Семенович и показал на свою бутылку в авоське — В ней же и находишься! Это надо отметить!

— Ну да, — громко сглотнул слюну Валерка, наконец-то заприметив винтажную здоровенную бутылку водки — У Корюшева тут наконец-то вышли «100 мелодий Барби», и у меня новый сборник стихов почти готов – наверное у него и напечатаюсь «самиздатом».

Аристарх Семенович сморщился, как будто ему сунули под нос нашатырного спирта, и даже слегка протрезвел: второй раз за день он услышал это поганое слово «самиздат». Проклятая власть всегда любила эти нелепые аббревиатуры и «абырвалги». С другой стороны, все его диссидентские герои молодости печатались «в Совке» только так, под машинку, и только он один в Суровске имел вполне официальные сборники стихов про Ленина и Партию, которыми нынче подпирал кривые ножки кухонного стола в своем доме, для большего они не годились. Всего несколько буклетов, толщиной не с самое широкое ресторанное меню – а позор на всю жизнь. Диссидентом Вронский так и не стал среди вовремя подсуетившейся советской интеллигенции, а в перестройку и гласность уже каждый дурак ходил гадить на умирающий под своей тяжестью и монструозностью СССР – так что пасквили Вронского уже никем не считались за достижение.

— Что ты сказал? — наконец-то выдавил из себя Аристарх Семенович.

— «100 мелодий Барби» вышли у Корюшева…

— Да не это, примат! — прикрикнул на Голубева Вронский — Другое!

— Про самиздат? — удивился Валерка — Так у Корюшева недавно принтер и компьютер появился дома, всех наших приводил смотреть на него, как на выставку в музее. Разве тебя он не приглашал?

«И точно – не приглашал…» — призадумался Вронский — «Ну, Сазоша… Ну, гнида седая… Та еще вша, энцефалитная!»

— Немедленно собирайся, Голубев! — скомандовал Фисташка — Пройдемся до Сазона Владимировича, поглядим на ваш «самиздат».

— Я не могу! — запротестовал Валерка — У меня все вещи в стирке!

— Так надевай свою форму охранника, обезьянье ты рыло, и пойдем! — рыкнул Фисташка на своего «Вечно Второго» и потряс бутылкой — А то хрен тебе, а не лучи моей славы! Ржавая водопроводная вода со хлоркой, а не «Столичная»!

Валерка быстро все понял, и, поскальзываясь на мокром полу, начал спешно переодеваться. Он падал и вставал, как Ванька-Встанька, пытаясь справиться дрожащими от тремора пальцами с одеждой, но жажда выпить на дармовщинку победила, и спустя две минуты Голубев предстал перед Аристархом в помятой и мокрой форме охранника, уже нелепо навздевая на себя в коридоре уличные «камаши». Вытолкав пьянь на улицу из его душной и вонючей квартиры, Аристарх Семенович в очередной раз присосался к бутылке с водкой и после жадно вдохнул свежий морозный воздух – на улице, как нельзя кстати похолодало.

— Веди меня к Корюшеву! — менторским тоном раскомандовался Фисташка.

— Ох ты ж… Дубак! — заканючил Валерка, только оказавшись на улице в тонкой и мокрой форме охранника на морозе — Аристарх! Можешь дашь сначала выпить, это самое… Для сугреву!

Аристарх отдал свою бутылку Валерке, и тот жадно прильнул к ней, как к материнской титьке, и тут же окосел, махом ополовинил содержимое «графина»:

— Ну ты, конечно, и обезьяна, Голубев! — ахнул Аристарх и отнял бутылку — Алчная скотина! Еще и слюней напускал, сволочь!

— П-прйдем ч-через г-ржи! — промычал что-то невразумительное пьяный до соплей Валерка, наконец-то дорвавшийся до хорошей водки, и повел Фисташку суровскими «буераками» — Так б-стрее пр-дем!

В гаражах обрадовавшийся Аристарх Семенович привычным телодвижением купил канистру самой дешевой бормотухи у гаражных самогонщиков, неиллюзорно опасаясь, что вторым своим залпом животное выдует у него остатки хорошей водки. Вручив канистру Голубеву с творческим напутствием «Охраняй, псина!», спустя час или два брождений Фисташка будучи в немногим лучшем состоянии, чем Валерка, обнаружил для себя неприятное известие: все это время уже заиндевевший Гад и Примат походу водил их по кругу в гаражном кооперативе и тайком хлестал из канистры самогонку, пока Гений Суровской поэзии отвлекался на красоты «местной природы».

— Ты куда меня завел, «Сусанин»?!— заорал не своим голосом Вронский, когда выяснил, что сторож детского дома ополовинил уже и выданную ему канистру, и они оказались вечером на каком-то пригорке вообще где-то за городом — Где Корюшев?! ЗДЕСЬ СПЛОШНАЯ ТЕМЕНЬ!!!

— К-как «где»? — ответил ничего непонимающий Валерка давно пребывающий на своей денатуратной волне и окинул наимутнейшим взглядом Аристарха — В универмаге!

— А мы здесь нах… — от ярости и обморожения у Вронского аж дыханье сперло — Нахрена?!

— Гу-гуляем… А что? — промычал Голубев, и Вронский тут же схватил его за грудки — Отпусти!

— Ах ты животное! — пуще прежнего заорал Аристарх Семенович и попытался врезать своему Сальери прямо по его обезьяньей морде, но вместо этого они повалились вниз с горушки обратно в Суровск — Голубев! Тварь!

Скатываясь вниз, парочка алкашей сплелась уроборосом в снежный ком. Аристарх Семенович пытался расцарапать всю рожу своему обидчику, ну или хотя бы искусать все места до которых он мог бы добраться у примата и одновременно не разбить свой «дубликат стеклянного груза». Валерка же пытался героически отпинываться от Фисташки, намертво присосавшись к канистре с денатуратом прямо в снежном плену.

Скатившись вниз и развив на горке какую-то невероятную скорость, снежный ком с двумя алкоголиками подлетел на давно занесенном снегом «Запорожце» и взмыл высоко в небо. Выписав в полете несколько умопомрачительных кульбитов, «суровское НЛО» мягко приземлилось, врезавшись на полном ходу в дорожный знак «кирпич» аккурат прямо возле универмага. Снежный ком такого оскорбления от металлического истукана стерпеть не смог и тотчас же рассыпался в снежный прах, изрыгнув из своего чрева двух синеющих не от спирта, не то обморожения алкашей прямо на глазах шокированных жителей Суровска. «Алконавты-энлонавты вылетевшие с суровского Памира» довольно резво для своего состояния первых космонавтов-синеботов на полусогнутых и обмороженных конечностях вместе с остатками «топлива» прошмыгнули вовнутрь универмага фактически в полном невменозе:

— Кончилось… — сакраментально подытожил Валерка общий полет весь в снегу и в разодраной форме охранника, выбросив на пол пустую канистру.

Корюшев стоял со своими листовками прямо возле отдела с детским игрушками и пытался впарить детям свои отвратительные песни, аки оторванный от реальности сказочный идиот. Мерзким фальцетиком он пытался зазывать детей «купить у него ноты», но те только обзывали Сазона Владимировича «старым маразматиком», смеялись и показывали на него пальцем. Завидев своих старых приятелей, Корюшев воодушевился и сам подошел ко Вронскому и Голубеву:

— Валерий Валерьевич! Какими судьбами? —обратился к замерзшему Валерке седовласый дурачок в черной шинели в пол и нелепой бобровой шапкой на голове и протянул свою книжонку — Двести рублей за ноты! Целых сто песен!

— Спасибо. — ответил Валерка и вытер бумажными листами свою морду — Все же хороша была сорок шестая «мелодия». И сорок седьмая.

— Вам бесплатно тогда! — искренне обрадовался добрым словам Сазон Владимирович — Все же приятно, когда существуют настоящие поклонники детской песни.

— А мне? — спросил Аристарх Семенович, отцепившись наконец от своей драгоценной бутылки водки — А мне, Сазоша, про твою пластиковую ведьму.

— Аристарх Семенович! Не узнал вас! — ответил сконфуженный детский поэт-песенник с наигранной улыбкой — Для величины вашего таланта отдам всего за тыщу…

«Все такой же жид и гусак…» — подумал про Сазона Владимировича Аристарх Семенович и допил свой графин с водкой — «Трезвым посидишь, пискля!»

— Сазон Владимирович, мы к вам по поводу самиздата, — зевая, сказал Валерка Голубев — У меня уже почти готов сборник стихов.

— Валерий Валерьевич, я бы с радостью вас напечатал и не взял бы с никаких денег по старой дружбе, но компьютер мой сломался, — с трагическими нотками объявил Корюшев — А так хотелось прочитать вашу «Мечту» не в рукописи.

— Ну, это я могу исправить. — прохрипел Валерка, от тепла распластавшись на бетонном полу универмага и закемарив — Я же этот… Программист в прошлом.

— Так у меня очень старый компьютер, Валерий… — стыдливо замялся Корюшев перед тем, кого считал самым большим поэтом в Суровске.

— А я только в старых и понимаю… — пробубнил Голубев перед тем, как благостно захрапеть прямо посередь универмага.

— Почту за честь! — взял под руки Голубева Сазон Владимирович и потащил поправлять здоровье бессознательного компьютерного специалиста прямиком в винно-водочный отдел — Самоиздадимся!

— Сазоша, ну чего ты веришь какому-то примату, как ребенок?! — попытался образумить детского поэта-песенника Вронский — Знал бы ты, куда завела меня эта пьяная сволочь…

Но Корюшев не обратил на ремарку Аристарха Семеновича никакого внимания. Взяв довольно дорогую бутылку вина в алкомаркете при универмаге, он с Голубевым под мышкой отправился пробивать покупку на кассе. Фисташка же решил умыкнуть отсюда бутылку водки, но, немного помешкавшись, умыкнул сразу две. Пройдя мимо кассы «Солнце и Луна Суровской поэзии» снова услышало бабий вой мерзотнейшей кассирши-Бородавки:

— Фисташка! Гондон ты штопанный!— разоралась Бородавка на весь универмаг — А платить?

— Сгинь, Папиллома! Я под охраной! — огрызнулся в ответ трезвеющий от наглости плебейского лакейства Вронский и, взявши вместе с Корюшевым под руки Голубева в форме охранника, удалился вместе с ними из универмага — Катись к черту, буржуинский нарост!

Тащить упившуюся до соплей мартышку оказалось недалеко – Сазон Владимирович жил недалеко от суровского универмага, буквально в соседнем доме. Сколько раз не таскался по всему городу Аристарх Семенович – а в этом дворе был впервые, он был довольно хитро сокрыт от людских глаз зевак за кованным забором с калиткой. То, про что думал Вронский, как про очередную швейную фабрику в центре Суровска, оказалось жилым домом для совсем непростых людей. Только зайдя в подъезд, он ощутил на себе пристальное внимание двух хищных глаз старухи:

— Аристарх Семенович, не волнуйтесь, — Корюшев сразу же обратил внимание, как напрягся поэтический гений Фисташки — Это наша консьержка, Аполлинария Павловна. Аполлинария Павловна, здравствуйте.

— Сазон Владимирович, эти «люмпены» с вами? — только спросила старуха с туго завязанными в пучок седыми волосами.

— Разумеется, это мои гости, все хорошо. — ответил консьержке Корюшев и, повернувшись, сказал Вронскому, пока они затаскивали храпящее тело Голубева в лифт — Аполлинария Павловна – наш защитник от всякой деклассифицированной шушеры. В нашем подъезде проживает сам мэр Суровска, к нему как-то с задержанием пыталась прорваться опергруппа из Москва, так она в одиночку нейтрализовала всех «омоновцев». Больше по душу Якушева из столицы потом не приезжал никто...

— Немыслимо! — охнул Аристарх Семенович и боязливо обернулся на старуху-консьержку, что как цербер вцепилась в него своим тяжелым немигающим взглядом прямо в душу — Как?

— Она фронтовичка, — пожал плечами Сазон Владимирович, когда вместе с Вронским затащили Голубева в лифт — И из белорусских партизан. Кто их, фронтовиков, знает. Нажмите на седьмой.

Старуха продолжала буравить своим взглядом Аристарха Семеновича, поэтому не теряя ни минуты надавил на кнопку и только когда створки дверей лифта сомкнулись облегченно выдохнул:

— Ну, Сазоша, — решил между делом спросить он Корюшева — И сколько же вам приносят ваши «мелодии»?

— Больше чем вы думаете, Аристарх, — с гордостью ответил детский поэт-песенник в лифте — Ведь это дидактический материал в моем кружке музыкальной эксцентрики! Так, сейчас направо.

Дотащив Голубева до квартиры Корюшева, Фисташка смог только присвистнуть: подъезд был наичистейший, ни пылинки! Ничего не сломано и не отломано, стены так вообще, как будто вчера красили. На лестничной клетке стояли вазы с цветами. Внутри же квартиры царил порядок, хоть и убранство на стенах напоминало жилище растлителя малолетних: вокруг прямо-таки пестрели фотографии чужих детей.

— Мои воспитанники! — прямо засветился от гордости седой Гусак, обративший внимание, что Вронский таращится по сторонам — Давайте уложим Валерия Валерьевича в спальню, там как раз мой компьютер.

Выгрузив Гада и Примата на кованную высокую кровать, Аристарх Семенович достал из кармана честно украденную пол-литру водки и предложил:

— Может бахнем за встречу?

— Нет, после вашего фуршета, Аристарх Семенович, я перешел только и исключительно на вино, — ответил Корюшев и скрылся внутри своего жилища — Я на кухню за бокалами.

«Вот насмотришься, как живут вот такие – и возненавидишь всех этих либеральных педерастов прямо как Кровавая Власть!» — подумал Вронский. Голубев сопел и брыкался во сне, а сам Аристарх сел на стул и уставился на «компьютер». Корюшев не соврал: компьютер впрямь был у него древний, но Вронский ни черта в этом не понимал, а потому смотрел на агрегат, как на диковину. Пузатый телевизор с дополнительной стеклянной рамкой, белая пластиковая коробка на столе, похожая на небольшой холодильник – к этому Непризнанного Гения Суровской Поэзии жизнь явно не готовила. Особенно Вронского привлекла внимания хреновина похожая на печатную машинку с кнопками – он прежде никогда не видел компьютерных клавиатур:

— IBM! — громко запищал Корюшев, входя с бокалом вина и щербатой чайной кружкой в комнату, как будто это что-то значило — Четыреста Восемьдесят Шестой!

Услышав заветное числительное Голубев встрепенулся и сквозь дрему пробормотал: «Теперь питание компьютера можно выключить.»

— Ну что, Аристарх? Дрогнем за встречу! — сказал Корюшев и дал Аристарху Семеновичу щербатую кружку в руки.

— Да ну вашу кислятину и красноту, Сазоша! — слегка отпив вина, выдал Фисташка — Хотите я научу вас одному шаманскому трюку? Называется «воронка».

— Надо же! Интересно! — сразу же оживился Сазон Владимирович — А то я думал вы начнете опять голосить ваши мерзкие и бездарные стихи про «Проклятую Власть». Знаете, только один Валерий Валерьевич верит в ваше творчество, Аристарх, говорил: а у него не только про это были стихи… Во что я лично не верю. Ваши стихи печатать самиздатом все равно, что совершать преступление перед Искусством. Вот у Валерия Валерьевича стихи – это просто «номер один», если не в России, то в Суровске точно.

Уши Вронского от стыда и гнева воспылали краснотой такого же оттенка, как и купленное Корюшевым вино:

— Ну так хотите научиться? — тихо спросил он, откупоривая бутылку с водкой.

— А почему бы и нет? Я вообще… — только хотел еще сказать чего-то Сазон Владимирович, как руки Фисташки насильно стали вливать в детского поэта-песенника водку воронкой прямо в горло.

— Пей, Сазоша! — злобно приговаривал Фисташка, заливая водку — Пей… Пей, гаденыш!

Следом за первой бутылкой в седого гусака залилась таким же образом и вторая. Аристарх в глубине своего трезвеющего рассудка понимал, что это какое-то безумие: поить такую мразоту, как Корюшев, при том забесплатно. Но ничего с собой поделать не мог – настолько ему сейчас стало отвратительно на душе. После двух бутылок, Сазон Владимирович уже не мог сохранять вертикальное положение и рухнул на кровать рядом с дрыхнущим Валеркой:

— Перезагрузка… — пробубнил пьянущий Гад и Примат сквозь сон и даже не думал просыпаться.

— Вставай, Голубев! — взвыл бешеной псиной Вронский и выдал две самые смачные оплеухи по щеканам дрыхнущей мартышке — Вставай сволочь!

Валерка открыл глаза. Увидев компьютер в комнате, его мутный отсутствующий взгляд начал принимать черты осмысленного:

— Ремонтируй компьютер Корюшева, пьяная ты обезьяна! — приказал «Вечно Второму» Фисташка — Покажи мне «самиздат». Ты ж программист!

Услышав последнее, Голубев встрепенулся и поднялся самостоятельно с кровати. Подойдя к компьютеру, он начал крутиться возле него, цокая языком. Довольно быстро он смог включить старую компьютерную какашку и запустить «Волков Коммандер», а оттуда и престарелый «Лексикон»:

— Ерунда, — сказал уже не заплетающимся языком Валерка-программист — Системный диск посыпался слегка, да и провода были подключены неправильно. Все работает!

Аристарх Семенович охнул: ведь он никогда в жизни не видел Голубева настолько осмысленным. Он достал мокрую кипу своих грязных бумажек и протянул их Валерке:

— Печатай… Меня… — сказал Фисташка и уселся шокированный прямо на Корюшева.

— Без проблем. — ответил Валерка и начал бодро набирать тексты стихов Вронского.

Пальцы Голубева летали по клавиатуре со скоростью пули. Как завороженный Вронский смотрел на экран монитора и не заметил, как скинул Корюшева на пол и затолкал хозяина квартиры под его же кровать. Это было похоже на волшебство: слова его стихов материализовывались в виде букв на дисплее. Фисташка разлегся на кровати: так хорошо ему не было никогда в жизни. От счастья увиденного впервые за долгое время будучи пьяным и довольным ему захотелось немножко подремать, а не ходить и выть по улицам. Задремавшему Аристарху Семеновичу на мгновение показалось, будто у Голубева выросла дополнительная рук, вот настолько ловко выходил «самиздат» у Гада и Примата:

«Верно говорят,» — с трудом сохраняя свое сознание думал Вронский под стук клавиш на клавиатуре, лежа на корюшинской постели и глядя на экран компьютера — «Что посади обезьяну навечно с печатной машинкой – и она напечатает тебе “Войну и Мир”…»

— Аристарх! Аристарх! — вдруг обратился к нему Валерка — Как назовешь свой новый сборник стихов?

— «Обескровленный Проклятой Властью», — пробубнил сквозь сон незамедлительно Аристарх Семенович, но, задумавшись, добавил — Нет, давай просто: «Обескровленный».

— Хорошо, — улыбнулся Голубев и отправил на печать сборник стихов — Вот твой «самиздат», Аристарх.

Валерка передал Аристарху листы с его стихами, и Вронский с удивлением обнаружил, что в его новом сборнике нет ни одного стихотворения про Проклятую Власть. Гад и Примат многое переписал и перекомпилировал в его стихах, так что даже стало намного лучше:

«Почти достойно Гения Вронского,» — подумал сонный Фисташка — «Эволюционирует в человека, мартышка».

И на этой мысли Аристарх Семенович провалился в сон. Валерка же продолжал печатать на компьютере:

— Возьмусь все же за «Мечту». — пробормотал он.

Спустя несколько часов, уже глубокой ночью, пока храпели в унисон Корюшев и Вронский, Голубев все продолжал и продолжал работу на компьютере над своим сборником стихов:

— Искусство исцеляет, Гад... — вдруг пробормотал вслух спящий Фисташка — Гад и Примат...

— Это точно, Аристарх. — ответил ему продолжающий бодрствовать Валерка, печатая на клавиатуре. Скоро должно было начаться утро, но Голубев продолжал работу над своей «Мечтой», сидя перед монитором, как будто этого душе алкоголика не хватало целую жизнь. Он все печатал свои стихи и негромко напевал не свои:

♫ Компьютер, ты — рожденье века, ♫

♫ Твои глаза на мир глядят ♫

♫ Тебе не жить без человека, ♫

♫ А человеку — без тебя… ♫

Сесть в маршрутку