Oleg A. Chagin

из Ухтомского (логика, гносеология, история философии, философия, история и философия науки)

2026-05-13T01:33:05.249Z

Я вот часто задумываюсь над тем, как могла возникнуть у людей эта довольно странная профессия – писательство. Не странно ли, в самом деле, что вместо прямых и практически-понятных дел человек специализировался на том, чтобы писать, писать целыми часами без определенных целей, – писать вот так же, как трава растет, птица летает, а солнце светит. Пишет, чтобы писать! И, видимо, для него это настоящая физиологическая потребность, ибо он прямо болен перед тем, как сесть за свое писание, а написав, проясняется и как бы выздоравливает! В чем дело? Я давно думаю, что писательство возникло в человечестве «с горя», за неудовлетворенной потребностью иметь перед собою собеседника и друга! Не находя этого сокровища с собою, человек и придумал писать какому-то мысленному, далекому собеседнику и другу, неизвестному, алгебраическому иксу, на авось, что там, где-то вдали, найдутся души, которые зарезонируют на твои запросы, мысли и выводы! В самом деле: кому писал, скажем, Ж.-Ж. Руссо свою «Исповедь»? Или Паскаль свои «Мысли о религии»? Или Платон – свои «Диалоги»? Какому-то безличному, далекому, неизвестному адресату, – очевидно, за ненахождением около себя лично-близкого, известного до конца Собеседника, который все бы выслушал и помог бы разобраться в тревогах и недугах. Особенно характерны в этом отношении, пожалуй, платоновские «Диалоги», где автор все время с кем-то спорит и, с помощью мысленного Собеседника, переворачивает и освещает с различных сторон свою тему. Совершенно явно, дело идет о мысленном собеседовании, на этот раз уже несколько определенном: это спорщик, оспариватель высказанного тезиса. Тут у «писательства» в первый раз во всемирной литературе мелькает мысль, что каждому положению может быть противопоставлена совершенно иная, даже противоположная точка зрения. И это начало диалектики, т. е. мысленного собеседования с учетом, по возможности, всех логических возражений. И, можно сказать, это и было началом науки. Так из «писательства» в свое время возникла наука! Из полубезотчетного записывания мыслей их планомерное изложение с учетом их последовательности и закономерности.

Древний египтянин и вавилонянин начали неуверенное записывание своих неуверенных мыслей своими странными знаками, на глиняной поверхности для неизвестного адресата. Его корреспонденции мы и теперь можем рассматривать, например, в Ленинградском Эрмитаже. Грек из сопоставления таких корреспонденций попробовал сделать планомерный спор, диалектическую науку. Из горя и неудовлетворенности от ненахождения живого собеседника возникло и писательство, и наука!

Наука, как ее стали потом понимать профессионалы (что может быть скучнее профессионалов?), это уже не только учет возможных противоречий, как было в платоновских «Диалогах», но попытка выявить, что, – после всех возражений, – может быть признано за однозначно-определенную истину. Однозначно-определенная истина – это то, что мыслится без противоречий. Сравнительно легко было признать без противоречий, что существуют собаки, кошки, львы, сосны, пальмы и проч. Возникла аристотелевская «естественная наука», соответствующая нашим «систематикам» в ботанике и зоологии. Но уже бесконечно труднее было сговориться о силах и законах, владеющих событиями. Возникли попытки построить «геометрию без противоречий», «физику без противоречий», наконец, «метафизику без противоречий». Схоласты стали рисовать себе науку как совершенно безличную, однозначную, категорическую в своих утверждениях, чудесную и исключительную систему мыслей, которая настолько сверхчеловечна, что уже и не нуждается более в собеседнике и не заинтересована в том, слушает ли ее кто-нибудь! Это пришел пресловутый рационализм! Рационализм обожествил науку, сделал из нее фантом сверхчеловеческого знания. Профессиональная толпа профессоров, доцентов, академиков, адъюнктов и т. п. «жрецов науки» и посейчас живет этим фантомом, и тем более, чем более они «учены» и потеряли способность самостоятельно мыслить! Засушенные старые понятия они предпочитают живой, подвижной мысли именно потому, что там, где вместо живой и подвижной мысли взяты раз навсегда засушенные препараты мыслей, их легче расположить раз навсегда в определенные ящички. Вместо живого поля – гербарий! Оно спокойней и привычней для рационалиста и рационализма! «De l’homme a la Science» – характерно озаглавил свою книгу по теории естествознания один из правоверных представителей современного рационализма Ле Дантек. «La Science» – это, видите ли, уже не «l’homme», – это что-то неприкосновенное для человека! «Для этих самодовольных людей, которыми переполнены наши кафедры, было чрезвычайным скандалом, когда оказалось, что систем геометрии без противоречия может быть многое множество, кроме общепринятой Эвклидовой; и систем физики может быть множество, кроме ньютоновской. А это значило, что «однажды навсегда построенная система истин» есть не более как претенциозное суеверие, а рационализм снова должен уступить свое, так хорошо насиженное место диалектике. Великое приобретение нового мышления в том понимании, что «систем знания» может быть многое множество, развиваются они, как и все на Земле, исторически и в истории имеют свое условное оправдание, но логически равноправны. По-прежнему за ними стоит живой человек, со своими реальными горями и жаждой Собеседника.

Впрочем, были и есть счастливые люди, у которых всегда были и есть собеседники и, соответственно, нет ни малейшего побуждения к писательству! Это, во-первых, очень простые люди вроде наших деревенских стариков, которые рады-радешеньки всякому встречному человеку, умея удовлетвориться им как своим искреннейшим собеседником. И, во-вторых, это гениальнейшие из людей, которые вспоминаются человечеством как почти недосягаемые исключения: это уже не искатели собеседника, а, можно сказать, вечные собеседники для всех, кто потом о них слышал и узнавал. Таковы – Сократ из греков и Христос из евреев. Замечательно, что ни тот ни другой не оставили после себя ни строки. У них не было поползновения обращаться к далекому собеседнику. О Сократе мы ровно ничего не знали бы, если бы за ним не записывали слов и мыслей его собеседники – Платон и Ксенофонт.

О Христе мы ровно ничего не знали бы, если бы народное предание, возникшее от поколения его личных собеседников, не вылилось потом в писаные книги Евангелий, которых было много!

Отчего же они не писали, эти всемирно гениальные люди?

Отчего мы знаем о них исключительно через их собеседников?

Мне кажется, что оттого, что они никогда и не имели неутоленной жажды в собеседнике, ибо имели всегда наиискреннейшего собеседника в ближайшем встреченном человеке! Вот в чем секрет! И вот отчего люди толпами шли к ним! Уметь видеть и находить в каждом встреченном человеке своего искомого собеседника! Тогда, конечно, обращаться к мысленному дальнему собеседнику и не придется! Зачем к дальнему, когда все тебе нужное перед тобою. И в то же время, как писатели всех времен, малые и великие, обращались к дальнему, пронося подчас свои гордые носы мимо неоцененно дорогого близ себя, эти великие мужи умели находить и распознавать искреннейшего собеседника в ближнем. Вот секрет! Дальние узнавали о них через ближних. Оттого и не было у них писательства, никаких абстракций, никакого гербария, а была живая жизнь для живых людей, оживляющая все новые поколения живых людей через века и тысячелетия.

Как это ни парадоксально, но это так! Это, в сущности, уже плохо, если человек вступил на путь писательства! С хорошей жизни не запишешь! Это уже дефект и некоторая болезнь, если человек не находит собеседника вблизи себя и потому вступает на путь писательства. Это или неповторимая утрата, или неумение жить с людьми целой, неабстрактной жизнью!

И притом вот что замечательно. Всякая сила развивает свое действие обратно пропорционально квадратам расстояния. То, что дальний испытывает на далеком расстоянии, он естественно рассчитывает испытывать сугубо с приближением к источнику. А ведь сплошь и рядом бывает, что писатель, ученый, моралист и поэт, разливающийся соловьиной сладостью для дальнего, оказывается несноснейшим субъектом для своих ближайших домашних! Чем ближе к человеку, тем хуже! Тут какая-то радикальная ложь, когда начинают серьезно уверять, будто забывают ближнего для дальнего! Это сбрехнул когда-то Ницше в минуту недуга, а дураки повторяют как некую норму! Хороша «норма», когда перед нами очевидный обман для дальнего, который, по мере приближения к показавшемуся идеалу, находит всего лишь претенциозную скотину!
Вот оттого я более всего хотел бы обладать этою способностью: видеть в ближайшем встречном человеке своего основного искомого, главного и лежащего на моей ответственности собеседника. Всю жизнь хочу жить для ближнего, а на деле умею кое-как жить только для дальнего, не находя сил жить до конца для ближнего!

Теперь я хочу изложить <…> один из наиболее занимающих меня вопросов в связи с доминантами. <…> Так вот, – вопрос об «интегральном образе» мира, в каком мир должен представляться для людей разного склада, например для писателя, беседующего через головы ближних с далекими мысленными Собеседниками, или вот для этих людей, видящих реального и окончательного Собеседника в ближайшем встречном.

Несколько лет тому назад известный германский теоретик познания профессор Алоиз Риль писал, что мышление ученого ничем не отличается от мышления мужика. Это совершенно верно! Абстрактный аппарат мысли один и тот же. Разница между людьми и их мировосприятиями не в мысли, а где-то гораздо глубже! Дело в том, что восприятие не только мира, но даже и ближайшего вседневного опыта чрезвычайно разнообразно и изменчиво, притом не только от человека к человеку, но и в одном и том же человеке в разные моменты жизни. Тот же самый Риль в своей монографии о Ницше писал, что секрет его необыкновенного успеха происходил оттого, что под влиянием болезни он перешел однажды к совершенно новому и оригинальному мироощущению, стал совершенно по-новому воспринимать даже и обыденные вещи, и именно от этого для него возникли совсем новые оценки и перспективы, столь неожиданные для нашего привычного понимания.

Вот еще пример из классической литературы. В «Поэзии и правде» Гете рассказывает о своей юношеской поездке в Италию и о впечатлении от созерцания картин Микеланджело. Вначале они поразили его чуждостью восприятия мира. Было тяжело и беспокойно смотреть на них. Но когда после длительного и все более углубленного изучения их молодой Гете вышел «на свежий воздух», он почувствовал, что и улица, и люди, и деревья, и мир стали видеться совсем по-новому. Микеланджело сделал в Гете какую-то глубокую перестановку, заразил его своим мировосприятием. Из этих примеров уже намекается, что то, что для людей представляется «действительным», «основным», «постоянным» и «характерным» в вещах, определяется в чрезвычайной степени складом восприятия реальности в данный момент. Этот «склад восприятия», могущий так внезапно изменяться, очевидно, обусловлен физиологически. Человек только может констатировать, что с известного момента для него «все в мире изменилось»! «Весь опыт другой!» Такое внезапное изменение восприятия наблюдается у параноиков; его отмечают у Ницше в определенный момент его болезни (перед написанием «Так говорил Заратустра»), его почувствовал в себе Гете под влиянием Микеланджело. В действительности оно гораздо чаще и обыденнее, чем мы думаем, – мы только мало обращаем на него внимания! В сущности, после каждого более или менее крутого перелома жизни склад дальнейшего восприятия и опыта уже не тот, что был до сих пор!

Склад восприятия действительности, с одной стороны, довольно легко передается по преданию от других, поддерживается привычкою и традицией данной общественной группы; с другой – он может быть весьма различен у ближайших людей одной и той же специальности: оттого у разных ученых и школ одни и те же вещи видятся с разных и неожиданных друг для друга сторон, – потому ставятся совсем различные опыты, все освещается новым и неожиданным светом. И оттого же посреди одних и тех же вещей и людей Федор Павлович Карамазов видит, понимает и соответственно действует совсем не так, как видят, понимают и действуют Иван, Алеша, Митя или Зосима. Как же физиологически создается, чем воспитывается этот, столь глубоко различный склад восприятия, как можно было бы им овладеть?

Моя исходная, первая и последняя задача – в этом. В частности, в чем заключается и как воспитывается склад восприятия Зосимы, этого одинаково открытого и готового Собеседника и для Федора Карамазова, и для Алеши, и для деревенских баб, и для Ивана?

Постепенно я узнал, что он создается большим, чисто физическим насилием над собою, готовностью ломать себя без жалости; наконец, детским отношением к миру как к близкому, интимно-любимому, уважаемому собеседнику и другу. Для взрослого этот склад восприятия, если он не заложен с детства, очень труден, требует постоянного напряжения, удерживается лишь с большим трудом, самодисциплиной, осторожным охранением совести. Но он необыкновенно ценен общественно: люди льнут к человеку, у которого он есть, по-видимому, оттого, что воспитанный в этом восприятии человек оказывается необычайно чутким и отзывчивым к жизни других лиц, легко перестанавливается на другие мироощущения и вытекающие из них горя других лиц. Такой человек, обыкновенно, наименее замкнут в самом себе, у «него наименьший упор на себя, наименьшая наклонность настаивать на своем и своей непогрешимости. Он привык постоянно и глубоко критиковать себя, – оттого он смирен внутри самого себя и не критикует людей, пока они сами не просят его помочь им в их беде! Если он критикует других, то только как врач, – стараясь распутать корни болезни. Словом, это доктор Гааз, вечно преданный, как друзьям, арестантам и каторжанам из Мертвого дома.

У Федора Павловича, у Мити, у Ивана – у каждого своя отдельность и замкнутость; что ни человек, то свой особый, как бы самодовлеющий мир, своя претензии, – оттого и свое особое несчастие, свой особый грех, нарушающий способность жить с людьми! При этом поведение каждого таково, каково мировосприятие, а мировосприятие таково, какова воспитанная наклонность поведения. Тут для каждого замкнутый круг, из которого вырваться чрезвычайно трудно, а без посторонней помощи обыкновенно и нельзя! Лишь потрясение и терпеливая помощь другого может вырвать человека из этой роковой соотносительности субъект-объекта, т. е. из того, что мир для человека таков, каким он его заслужил, а человек таков, каков его мир! Надо ведь не более и не менее как переменить в человеке его физиологическое мировосприятие, физиологическую, закрепленную привычкою, непрерывность его жизни! А это очень больно и очень трудно! Ибо ведь человеку в его инерции обыкновенно все лишь подтверждает его излюбленное миропонимание, действует он так, как мироощущает, а мироощущает так, как действует. «Chaque vilain trouve sa vilaine». Каковы доминанты человека, таков и его интегральный образ мира, а каков интегральный образ мира, таково поведение, таковы счастие и несчастие, таково и лицо его для других людей. <…>

Обыденное наше устремление, по преимуществу, к покою и самоудовлетворению имеет, по-своему, то «положительное», что становится возможно до последнего момента не замечать того ужаса, в котором в действительности живешь; так что опять и опять успокаиваешь себя, что «копья ломать не из-за чего» и «мир, говоря вообще, все-таки благополучен»! <…> Одним словом, получается та блаженная слепота, которая как будто помогает жить, т. е. жить беззаботно, катаясь по Парижам и предаваясь тонкостям «paris plaisir’a» не задаваясь, по возможности, ощущением, что при этих занятиях незаметно и мимоходом сбиваешь с ног живых, милых, прекрасных людей. Недаром люди так настойчивы «в этом устремлении к «покою» и «самоутверждению», недаром эта тенденция просочилась и в науку, например, в школе покойного Ферворна, которая строит физиологическую теорию исходя из предрассудка а priori, будто всякая ткань и всякий организм «в норме» устремлен к «компенсации раздражителей» и к возвращению в покой безразличия! Слепая философия слепых, не успевших продрать глаза щенят! Она была бы смешна, если бы не была горька по последствиям.

(1928)

———————

15 июля 1930

…Меня давно очень интригует спор так называемых интуиционистов с формалистами в теоретической математике, и мне издали предчувствуется, что интуиционисты (Брауэр, Вейль и др.) близки к моим представлениям, намечающимся из доминанты. Ну вот, наконец, я и имею возможность читать более подробно в этой области, удалившись от всего шума и гама, в которых проходит зимнее время. Иногда так важно и нужно подняться в снега горных вершин, подальше от того, что делается в предгорьях и равнинах, – дабы собраться с мыслями, пересмотреть пережитые впечатления, более глубоко увидеть то, что там, на равнине, переживается лицом к лицу, но не успевает просматриваться и продумываться как следует! И ужасно важно бывает пересмотреть свой собственный рабочий аппарат извнутри, – вот тот самый аппарат, которым пользуешься непрестанно в обыденной сутолоке впечатлений и толкований действительности, но во внутренних механизмах которого обычно разбираться не приходится. А между тем впечатления и толкования действительности мы получаем не иначе как через посредство этого аппарата! И ведь он может давать искаженные впечатления и толкования!

Между нами и переживаемой реальностью стоят, прежде всего, наши доминанты, которые ведь преломляют для нас действительность, равно как наши реакции на действительность, в чрезвычайной степени. Доминанты создают «предрассудки», т. е. те предпосылки мысли, которые эта последняя вносит в работу сама от себя, не отдавая себе в том отчета. Значительная часть таких предрассудков совершенно неизбежна и имеет нормальное рабочее значение.

Вот интуиционисты и формалисты и заняты в своих спорах выяснением природы того, что можно было бы назвать «нормальными предрассудками» математического знания. Если формалисты склонны стоять на старинной точке зрения, допускавшей и требовавшей «чистого» и в себе самом самооправдывающегося Знания, не знающего для себя никаких норм, кроме чистой логики, то интуиционисты тонко и убедительно вылавливают «предрассудочные», т. е. интуитивные, мотивы даже в алгебре, и в учении о множествах, в теории чисел. физиологически за этими предрассудочными интуициями лежат доминанты, и именно физиологические доминанты, т. е. такие, без которых все равно мы обойтись не можем. Это, можно сказать, дорациональные предпосылки знания и рационального. Вот ими-то сейчас я и могу хоть немного заняться, оторвавшись от египетской работы, в которой приходится пребывать десять месяцев в году. Вы чувствуете, что искание интуиционистов для меня близко и родственно.

Я ведь в основе занят изучением «нормальных предрассудков» мысли и поведения; и теория доминанты ставит на очередь именно этот вопрос, как физиолого-философскую проблему…

———————

Важно то, что «вещь в себе», не отвлеченная, а конкретнейшая вещь, которая перед нами, бесконечно содержательнее, чем она нам представляется, как «вещь для нас» в каждый отдельный момент, когда мы к ней обращаемся с нашими текущими интересами. И как это ни парадоксально, но именно как «вещь для нас» она несравненно абстрактнее, беднее, отрывочнее, чем как «вещь в себе». Конечно, как «вещь в себе», она узнается не иначе, как через те случаи, когда она становится «вещью для нас». Но как «вещь в себе» она есть совокупность всех ее содержаний, открывающих бесчисленные случаи соприкосновения с нею человека.

(1931)

———————

Обаяние логически законченных теорий без внутреннего противоречия в сущности давно миновало.

Логически закончено – для нас это в лучшем случае значит: правдоподобно, но совсем не значит, что соответствует действительности и правде! Логически законченной может быть всякая ложь. И мы научились стремиться к тому, чтобы ложь поскорее доходила до логической законченности, потому что тогда в особенности, когда она исчерпает свою логику, она впервые становится для всех очевидною ложью. Сколько в науке ложных теорий, все еще пользующихся обаянием только потому, что они не закончены и не для всех видны их логические концы! Логическую законченность без противоречий мы давно перестали считать за абсолютный критерий истины. Мы пользуемся им только как относительным критерием для распознания ошибок. И здесь как критерием, лишь относительным для формально законченных и отпрепарированных понятий, а живых людей нельзя заставить пользоваться только школьными препаратами понятий, в то время как их реальные понятия текучи и изменчивы, как все живое.

Та реальная сила новой истории, которую мы называем наукой в современном нашем смысле, чужда рационализму и рационалистическим вожделениям с самых своих истоков в эпоху Возрождения, чужда так же, как Леонардо да Винчи чужд схоластам средневековой Сорбонны. По сравнению с древним и средневековым рационалистическим «ведением» <…> сдвинулся сам искомый идеал познания. Акцент ставится не на тонко разработанное «учение без противоречий» <…>, а на самоотверженное распознание конкретной, повседневной реальности как она есть. Не так, как мне хочется, чтобы она была, а так, как она есть сама для себя. Отныне не реальность вращается и тяготеет около моего законодательствующего «ratio», но мой «ratio», если он хочет быть в самом деле разумным, вращается и тяготеет около реальности и ее законов, каковы они есть, независимо от моих пожеланий. На место того древнего спорщика, с каким препирался Платон в своих «Диалогах», становится сама реальность, поскольку она непрестанно ограничивает вожделения моей теории. Теория постоянно силится расползтись в универсальное учение, а факты реальности всегда вновь и вновь встают перед ней как новые границы и новые поучения. Теория утверждает: «Вот как оно по-моему должно быть». А реальность возражает: «А вот как оно есть!»

И вот что замечательно. Для новой науки этот беспрестанный и нигде не избегаемый спорщик уже не слепой и ненавистный, <…> всего лишь портящий ту форму, которую тщетно пытается накинуть на него художественный замысел писателя и мыслителя, – беззаконная и темная материя, непрестанно вырывающаяся из тех прекрасных законов, которым ищет подчинить ее творческий «ratio»! Нет, для Леонардо да Винчи и для Галилея это любимая реальность, к которой их «ratio» относится как влюбленный жених, считая за счастие различить и понять ее собственные самобытные черты и у нее же впервые почерпнуть те законы, которыми она живет. Ибо новый «ratio» знает, что ее законы – это законы и для него, и без ее законов он сам для себя со всеми своими вожделениями расплывается в неопределенность и пустоту! И отныне «ratio» уже не навязывает реальности свою логику, но хочет постигнуть логику реальности, т. е. у реальности научиться ее логике!

Отсюда совсем другой критерий истины, другой и критерий для ценности самой науки: для нас это уже не самодовлеющее академическое учение, самоудовлетворенное в своем Олимпе, а способность предвидеть то, что даст нам реальность, правда – то, что совпадает с действительностью. Критерий живой и практический, естественно, всегда относительный. Истинна для нас лишь та научная теория, которая в своих предвидениях и ожиданиях соответствует действительности; и истинна она для нас лишь постольку, поскольку ее предвидения и ожидания соответствуют действительности. Если этого совпадения с действительностью нет, мы отбрасываем свою теорию, как бы красива и заманчива она нам ни казалась.

Новый ученый всегда уступает, если действительность возражает против его предвидений конкретными фактами. Он говорит себе смиренно: «Значит, я ошибался, и теория, как ни разумна, была не верна!» И он учится у фактов строить новую теорию, более близкую к фактам. Из этого прекрасного Собеседования, с одной стороны, неизбежно теоретизирующего ученого и, с другой, – всегда обновляющейся реальности родится в своем изобилии новая наука, полная неожиданностей и все новой содержательности вместо тех мертвых пустынь, в которых исчезла великая матрона – рационалистическая наука (физика и метафизика) древности.

Правда, и в новой науке воскресали и подчас даже очень сильно, побеги древнего рационализма с его попытками гордого деспотизма над реальностью. Всякий раз, когда «истинно существующим» объявлялся тот или иной «Ding an sich», например атом, молекула, электрон, а конкретной повседневной реальности отказывалось в признании, как реальному бытию по преимуществу, дело шло о воскрешении древнего рационализма. И даже далее. Всякий раз, как вновь открываемую землю, вновь открываемый вид, вновь открываемый закон школьная наука запечатлевала именем открывшего, она до известной степени пыталась противоположить свою деспотию, свои «завоевания» и «завоевателей» тому, что завоевывается, т. е. реальности и ее самобытному течению. «Вандименова земля»; «Elasmotherium Fischer»; «закон Авогадро»; «постоянная Клапейрона»! Как будто земля только и стала существовать с того момента, как ее открыл для европейцев Вандимен, и эласмотерий не имел своего места в истории без Фишера, и гадам есть дело до Авогадро, и лишь Клапейрон надоумил их придерживаться в своем поведении этого постоянного числа, чтобы все было по-хорошему! Конечно, отдаленное дыхание древнего рационализма тут так тонко, что почти уж и невинно, – мы все знаем, что в конце концов это лишь мнемоническая символика школы, не более. И если она кое-кого еще вдохновляет на рационалистический лад, то пусть вдохновляет! Все это невинно, ибо мало притязательно! Было, впрочем, и притязательное! Вот тот «космический ум» Лапласа, о котором мы вспоминали выше. Ведь он появился тоже в новой науке! Математический рационализм XVIII и XIX столетия дошел здесь опять до тех вершин, на которых история видала человека науки в классической древности! Мировые дифференциальные уравнения, из которых, не выходя из кабинета, можно в одно мгновение восстановить без противоречия и древнюю пустыню, в которой ночевал первоначальный Израиль, а также без противоречия мгновенно предвидеть, когда Англия сожжет свой последний кусок каменного угля!

Едва успевший так ярко запылать новоевропейский рационализм смирился очень быстро в пределах самой чистой математики. Это мы уже видели! Гаусс, Лобачевский, Риман, Брауэр и Вейль последовательно убедили его в том, что тон взят неправильно, убедили приемом, который стал классическим: доведя его логику до конца. Последовательный рационализм слишком противоречит самым основам новоевропейского натурализма и потому не мог и не может быть в нем долговременным. Хотя, быть может, попробует воскреснуть еще не раз! Ведь надеяться по-лапласовски предвидеть во мгновение все – это значило всего лишь гиперболизировать теорию насчет самобытной реальности, опять забыть о <…> непреоборимом Спорщике Истории, заставить мир вновь вращаться вокруг себя!

Но мы не забываем и уже не можем забыть о Спорщике Истории, о том непрестанном спутнике и собеседнике, который оспаривает нас на всяком нашем пути, ибо ведь мы помним, что лишь от него впервые научаемся содержательной и живой всегда новой истине, за которой лишь поспевает наша формальная мысль и без которой она расплывается в неопределенность и самое себя съедающую пустоту. И если своего собеседника мы узнаем лишь через материю, если вне себя умеем усматривать лишь материю, а эта материя впервые учит нас мудрости, которой иначе у нас нет, приходится признать, что материя премудрее и выше всякой нашей человеческой мудрости, надо ей отдать всяческое предпочтение и в самом деле смотреть на нее как на самую дорогую возлюбленную. А наше прекрасное, все расширяющееся по своим плодам собеседование о бесконечно поучительной диалектике с мудрой материей придется назвать диалектическим материализмом.

Не трудно разгадать, почему и древний, и новый рационализм становится в последних своих итогах материализмом. Будучи последовательным на своем пути, он и должен им стать; и если не становился у отдельных рационалистов, как, например, у Декарта, у Спинозы, у Пуанкаре, то из более или менее явной гетерогенности в составе их мышления. У Декарта могущественно сказывалось влияние церкви, у Спинозы – предание еврейской науки, у Пуанкаре – то, что «если наука материалистична, это не значит, что ученые все материалисты, ибо их наука не составляет для них всей жизни». <…> Там, где рационализм – система и рационалистическая наука стала содержанием всей жизни, «рацио» ткет из себя и своих требований новый мир, а собеседник его самый дальний, какой только может быть, – такой же «рацио», как он сам, не доставляющий никакого беспокойства или возражения, ибо живет совершенно теми же и единственными требованиями чистой мысли и тотчас, как двойник, понимает и повторяет то, что говорит мысль первого мыслящего. Рационалисты – это олимпийцы, перекликающиеся между собой со своих горных вершин условными знаками, столь адекватно понимающие друг друга, столь прозрачные друг для друга и мгновенно повторяющие друг друга, что в сущности их и нет друг для друга, – нет множественности, а есть пребывающий покой чистой мысли, чистый кристалл картезианского геометрического Универса, или «море стеклянное», о котором грезит древняя книга. Нормальный собеседник рационалистов мало того, что дальний из дальних: он так растворился в чистой и ничем не волнуемой мысли, что его, собственно, уже и нет, а есть одно покойное летнее небо с единым солнцем и законодательной мыслью. Порою этот великий рационалистический замысел успокоения в чистой мысли представляется небывалой красотой! Но порою он представляется не менее крайним сумасшествием. Тут все зависит от плодов. Победителей, как известно, не судят! Так или иначе бывает полезно дойти до крайностей, чтобы видеть свое «последнее» и рассмотреть, куда ведут начатые дороги!

Если установка взята на покой чистой мысли, то все, что нарушает этот прекрасный покой, есть, конечно, досадная, в сущности, не заслуживающая существования <…> аморфная и слепая инертность, или какая-то вечная суета, во всяком случае, подлежащая всяческим операциям sans gene, в лучшем случае «вещь», которую надо уметь употребить, «предмет» для операций и предначертаний мысли, «материал» для оформления и использования, «материя», с которой стесняться не приходится.

Один чистый Я (cogito ergo sum) и материя для моих безответственных пред нею операций. Так систематический рационализм неизбежно превращает среду, в которой он оперирует, в мертвую материю (чтобы оперировать над ней принципиально без ограничений), а себя самого в автократическое самоудовлетворение солипсизма (чтобы принципиально ничем внешним себя не ограничивать). Рационализм принципиально убивает среду, чтобы расчистить себе дорогу. А сам превращается в чистый солипсизм, ибо его «дальний», с которым он беседует на бесконечном расстоянии, растаял, как облачко, а его случайный «ближний», заявляющий о себе в конце концов только досадным непониманием, тем самым превращается в элемент среды, т. е. принципиально в кусок все той же мертвой материи, с которым надо оперировать sans gene.

Само собою, в мышлении рационалиста совершенно нет места категории «лица», ибо у него собственно нет и собеседника. Если по старой памяти он употребляет это слово «лицо», то лишь как «нерациональное», «житейское» понятие, в виде уступки нерациональной повседневности. Учитывание человеческого лица в практике жизни ничем для его понимания не отличается от «лицемерия». В сущности он всегда его осуждает и должен осуждать, будучи последовательным. В чем дело? Конец «лица», когда все – сплошная материя, подлежащая обработке? Затем рационалист вполне естественно всегда более или менее доволен своим умом и никогда не доволен своим положением. Как не быть довольным своим умом, если зацепиться более не за что? И естественно думать, что все было бы прекрасно, если бы не слепое сопротивление среды с ее инертностью и с теми нерациональными существами, которых приходится принимать, по аналогии, «тоже за людей». Этих последних приходится принимать так или иначе в расчет, потому что это, пожалуй, самые досадные, наиболее увертливые в своем сопротивлении рациональной обработке элементы среды! Великий и достойный труд, который сознает для себя рационализм, – всю эту среду и копошащихся в ней людей завоевать, подчинить себе, рационализировать! Великий труд, великое задание! Хватит ли для этого истории?

Подавленный множеством неожиданностей, которые преподносит среда и которые все вновь и вновь надо рационализировать по аналогии «тоже за людей», рационалист страждет в своем солипсизме. Но он непреклонен, как рок, как логика, и его поддерживает благородная гордость самосознания, что страждет он от неуклонности на своем ясном пути.

«Ни кривизна улиц, ни великое множество закоулков, ни разбросанность обывательских хижин – ничто не остановило его. Ему было ясно одно: что перед глазами его дремучий лес и что следует с этим лесом распорядиться. Наткнувшись на какую-нибудь неправильность, Угрюм-Бурчеев на минуту вперял в нее недоумевающий взор, но тотчас же выходил из оцепенения и молча делал жест вперед, как бы проектируя прямую линию» (Салтыков-Щедрин. История одного города). <…>
Но положение рационалиста остается все-таки бесконечно трагичным! «Дальний», к которому обращены его речи, всегда выдуман. Потому и обращение к нему, в писательстве ли, в рационалистически настроенной науке или в рационалистической философии, – всегда переполнено выдумками. Рационалистические мысли не прорывают границ человеческого одиночества и не приобретают выхода к реальному живому собеседнику;
они солипсичны на самой точке своего отправления. Порочный круг, в котором стоят с самого начала люди без ближнего, делает невозможным объективное признание лица в другом. Признают объективное существование за геометрической точкой, за атомами, за вещами, – за чем угодно, только не за объективными лицами приходящих ближних. Дальний выдуманный допускается потому, что он легко предвидим, ибо это ты сам, объективированный в кого-то вдали. Ближние отклоняются потому, что мешают тебе как писателю и ученому заниматься этим объективированием себя, как в зеркальном изображении, в далеком дальнем. И реальнейший ближний, с которым сталкивает жизнь, теряет значение самодовлеющего, отчетливого лица, ибо ведь, если признать его, то пришлось бы отложить свои благородные выдумки и заняться всецело им, объективным лицом! Чтобы такого пассажа не происходило, бедный человек убеждает сам себя и доказывает ex cathedra, что может понять других только как вещи и механизмы, но не как лица. И все для того и от того, что с ближним черезмерно трудно, с дальним – легче, ибо, естественно, легче быть с самим собою и своими абстракциями!

С одной стороны – великий покой солипсизма с разрядом сил на беседу о своих грезах с дальним.

С другой – бесконечный труд живой и конкретной жизни с ближним с поглощением всех сил своего лица без остатка на то, чтобы внести в эту ближайшую жизнь с ближним красоту и правду.

Там есть все и нет только живых ближних!

Здесь есть ближнее, но как будто уже не остается места для самого себя, ужасно трудно сохранить единство действия!

(1931)

———————

Много проблем философского содержания возникло оттого только, что люди пытались характеризовать вещи и самих себя в постоянных чертах, независимо от времени.

Вот, например, проблема: может ли человек все знать и понимать или для этого есть некоторые обязательные границы? Как известно, тут есть, с одной стороны, «агностики», столь уверенные в своей правоте, что готовы драться со своими противниками. С другой стороны, есть уверенные в принципиальной безграничности своего понимания и знаний «ротные фельдшера» и «волостные писари», которые служили предметом довольно скорбных размышлений для умных людей от Сократа до Салтыкова-Щедрина.

Фактически наблюдаем и знаем мы из вседневного опыта вот что: «Лишь под старость начинает быть понятным для нас наше детское». Лишь после того, как долго поживешь на свете, начинаешь несколько понимать свои собственные мотивы и поступки прошлого. Так вот что тут особенно замечательно: принципиально все можем знать, и понимание может расти безгранично; но как раз в тот момент, когда нужно вполне срочно внести в жизнь свое очередное разумное действие, тут-то и не оказывается достаточного проникновения и восприимчивости для того, чтобы адекватно вникнуть в ответственное значение момента и в последствия того, что сейчас совершается. Начинаем понимать более или менее серьезно лишь post factum то, что прошло, и в то самое время, когда самоудовлетворяемся в мысли, что прошлое-то наконец поняли, незаметно для себя переживаем новое настоящее, которое и сейчас, как издавна, переживается нами в своей наибольшей части бессознательно с тем, чтобы по своему смыслу открыться лишь в будущем! Постоянно учась понимать заново свое прошлое, человек постоянно вновь и вновь входит в новое настоящее мгновение, роковые последствия которого откроются опять-таки лишь в более или менее отдаленном будущем. Вот это замечательное и постоянное запоздание понимания относительно момента, когда оно нужно в особенности, и есть один из очень типичных ежедневных факторов нашего аппарата знания. Время как вполне самостоятельный фактор сказывается здесь в особенности. А вместе с тем открывается вся острота того, как и в какую сторону должно воспитывать свое внимание и чуткость наряду со знаниями отвлеченно-научного характера. Только постоянным самовоспитанием и упражнением внимания и внимательности к людям и к среде вообще можно достигнуть той высокой подвижности и чуткости рецепции, которая необходима для бдительного понимания каждого вновь встречаемого человека и момента жизни. Очень мало, вообще говоря, людей, достигших такого понимания и вытекающего из такого живого понимания момента, – также и того, что из него и затем должно быть впереди. Действительное понимание конкретной действительности есть всегда и предвидение того, что из этой конкретной действительности должно быть в будущем. Вот этакое конкретное предвидение столь же редкий дар и достижение, как и подлинное, проникающее понимание текущего момента. <…> Совсем точное чувствование текущего момента, действительное использование того, что он мог бы Вам дать и помочь осуществить в нем то, что действительно хорошо и ценно для будущего, – это очень редкий дар или очень трудное достижение.

(1935)

———————

1. Реальность всегда хлопотлива. Свои мысли хороши уже тем, что они – свои!

2. Итак, понятно, что хочется заменить реальность своими мыслями и абстракциями, чтобы считаться отныне лишь с ними, – своими мыслями и абстракциями, – но не с реальностью.

3. Но наука движется от абстрактного к конкретному, хотя бы часто и против воли своих «жрецов». Как бы далеко ни заносилась научная мысль в своем увлечении абстракциями как таковыми, наука принудительно движется от теории к реальности! От теории к человеку!

4. И самое трудное дело для каждого из нас – это надлежащая и неизбежная реальность Собеседника, – ближайшего человека, к которому направлена всякая наша мысль и слово.

5. Итак, – от теории к человеку, к реальному, ближайшему, осязаемому, живому человеку во всей его неожиданности поверх всех наших ожиданий и теоретических предвидений. От двойника к собеседнику!

6. Этот принцип: от теории к человеку и от своего двойника к самостоятельному собеседнику – как раз противоположен пресловутому принципу: «De l’homme a la science». Настоящий путь, которым, хочет или не хочет, ведется наука, – это «de la science a la homme». Суббота была человека ради, но не человек ради Субботы! Звериная культура древнего востока Мидии, Ассиро-Вавилонии, Египта и Персии, затем Македонии и Рима всегда отдавали человека в жертву Субботе. Авраамово предание переломило и переродило этот путь, как он ни сопротивлялся во имя своего самооправдания!

(1936)

Таким образом, ситуация требует безотлагательного изменения систем воспитания, образования и образа жизни наших детей

2026-05-11T08:37:50.765Z

Рыхлость воспитания

Все более актуальной становится проблема изменения состояния соединительной ткани у человека

Все чаще наблюдается так называемая дисплазия соединительной ткани (ДСТ)

Эти изменения сопровождаются нарушениями соматического здоровья, иммунитета, психики, а также проблемами в процессах воспитания, образования и коммуникаций

Приводятся данные, что большинство детей, имеющих ту или иную степень ДСТ, также имеют отклонения в психическом развитии (ДС), проявляющиеся в нарушениях формирования речи, проблемах коммуникаций и социализации

Коррекция данных нарушений требует больших усилий

Но, если своевременная коррекция не проводится, развитие и формирование личности происходит с психическими дефектами, причем степень дефектов может быть очень высокой, вплоть до инвалидизации

Исследуя особенности метаболического участия мозга с нервной тканью и печени, как двух наиболее массивных паренхиматозных органов (по 2 % от массы тела человека), было установлено, что наибольшее значение головной мозг, как участник адаптивных метаболических процессов, имеет в ПЕРВЫЕ ГОДЫ ЖИЗНИ РЕБЕНКА

Во внутриутробном периоде жизни мозг плода вместе с организмом матери принимает участие в регуляции собственного метаболизма

Причем для реализации взаимодействия "мать-плод" необходимы те же химические вещества (таурин, цистеиновая кислота, глутатион и др.), которые регулируют метаболизм плода

По мере роста и развития ребенка роль метаболических и интуитивных механизмов адаптации с участием мозга утрачивается, равно как утрачиваются ненужные на определенном этапе онтогенеза структуры

Роль мозга как поставщика метаболитов резко снижается, и возрастает его роль как нервного управляющего центра

Одновременно меняется и роль соединительной ткани: из метаболического ресурса мозга она превращается в самостоятельную структуру с собственными функциями

При этом в метаболизме все большее значение начинает приобретать печень, которая координирует функции важнейших адаптивных систем организма (липопротеиды, иммунные белки, системы детоксикации и многие другие химические элементы и функции печени как «биохимической лаборатории» организма)

Человек становится взрослым, способным переносить различные стрессовые воздействия окружающей среды

Для наиболее полной реализации возможностей человека необходимо, чтобы внешняя среда для детского организма СОЗДАВАЛА УСЛОВИЯ ОПТИМАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ ИМЕННО ФОРМИРУЮЩИХСЯ В ДАННЫЙ МОМЕНТ СТРУКТУР МОЗГА

Но в современных условиях, с их культом конкурентоспособности, образование превратилось в своеобразный спорт: у кого раньше ребенок начнет читать, писать и считать

Уже не редкость двух-трехлетние грамотные детки, и остановить родительский ажиотаж в этом направлении не представляется возможным

Государственные структуры, несущие ответственность за будущее, поощряют этот перекос: начало школьного обучения сместилось с 8-9 лет в 1900 году до 6 лет к 2000 году, и речь уже идет о том, чтобы посадить за парты пятилетних в детском саду

У ребенка мозг еще не научился управлять телом, а перед ним уже ставится задача овладения письменной речью

Разрушение семьи и утрата общинного воспитания нарушили развитие структур мозга, ответственных за коммуникации

Ребенок, слабо адаптированный к коммуникациям с себе подобными, не видит смысла в кооперации и, как следствие, в речи он НЕ СТРЕМИТСЯ БЫТЬ МАКСИМАЛЬНО ПОНЯТЫМ

Его речь все больше становится рудиментом, а центры речи, ранее обеспечивавшие социализацию, ныне все больше подчинены древним отделам мозга, работающим в интересах гомеостаза

В результате мы видим, что МЕТАБОЛИЧЕСКИЕ АДАПТИВНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ СОХРАНЯЮТСЯ ОЧЕНЬ ДОЛГО, и, как следствие, печеночные возможности метаболизма не формируются в полной мере

Поэтому соединительная ткань, как ресурс нейроэндокринной системы, вынуждена сохраняться в мобильном рыхлом состоянии, что и приводит к ДСТ со всеми вытекающими последствиями

Совершенно очевидно, что такие дегенеративные процессы более характерны для общества с многовековым городским стажем и утратой естественных механизмов адаптации

Имеются данные, что в популяции людей, имеющих «многовековой городской стаж», в мозге исчезают либо морфологически резко изменены структуры, ответственные как за движения (красное ядро), так и за коммуникации (высшая кора, мозолистое тело)

ДСТ и дисгенетический синдром (ДС) ведут к индивидуальной и социальной психопатии с агрессивным навязыванием своего мировоззрения всем окружающим при одновременной неспособности радикально решать все более нарастающие перед обществом проблемы в силу утраты физиологической и психологической адаптивности

При дисплазии соединительной ткани (ДСТ) и ДС нарушается репродуктивная функция и нормальное половое поведение

Для человека как вида это путь в вырождение

Но на планете много народов, сохранивших нормальную природную адаптивность. Именно они должны взять на себя лидирующую роль в развитии человеческой культуры

По данным наших исследований, проведенных среди спортсменов и здоровых людей, не занимающихся спортом, доля людей, в адаптивных механизмах которых преобладает печень, составляет 50%

Но, как мы уже отмечали, психологи говорят о том, что на смену им идет городское детское население с доминированием ДСТ и ДС

Таким образом, ситуация требует безотлагательного изменения систем воспитания, образования и образа жизни наших детей

Вам интересно, какой вид из ныне существующих на планете придет на смену выродившемуся человечеству?

Психологическая война проводилась под прикрытием холодной войны, собственно, холодная война была операцией прикрытия для войны психологической

2026-05-11T08:31:00.655Z

"Бремя белого человека"

Славянофилы и западники в день победы вдруг взяли и помирились

И вместе праздновали, имея в виду что-то свое

Славянофилы устроили забег в чисто западном стиле - кто из военначальников круче, западники учинили действо в своем собственном стиле перверзии - праздник сделали днем траура
Славянофилы, таким образом, подтверждают свою сущность презерватива - вроде бы действую в интересах народа, но гарантирую, что результата не будет
Собственно, любое примирение между востоком и западом всегда происходило, и ныне происходит только так - на условиях запада

Кто-то может быть полагает, что в будущем все будет иначе, лев возляжет рядом с агнцем (ягненком) и все будет замечательно
Хотелось бы знать, кому будет хорошо (льву или ягненку), и действительно ли никому не будет плохо, но ни славянофилы ни западники этого не уточняют

Правильнее уподобить запад не льву, а крокодилу - он может только грабить, грабить и грабить, все остальное запад делает только в интересах того же грабежа - прочее западу просто не интересно

Иные параинтеллектуальные представители элиты, а так же их интеллектуальная прислуга восхищаются западным мировоззрением, искусством, наукой, философией - как не восхититься такой красотой!
И ни один славянофил не попрекнет запад тем, что в основе всего великолепия лежит все тот же грабеж - почему бы не потратить миллиарды на создание шампуня от перхоти, если денег куры не клюют
Почему бы не создать философские школы, ведь они с таким блеском оправдывают право белого человека на грабеж всего мира, и более того, представляют этого белого как тяжко страдающего
Страдает он от груза награбленного

Даже термин придумали - "бремя белого человека"

Но вот пробило полночь и маски сброшены
Реальность предстала во всей полноте
Гражданская война, как и полагается любой гражданской войне содержит в себе три компонента - война внутри народа между мировоззрениями, и война большинства народа против меньшинства, поддержанного западом - общеизвестные компоненты
Третий же компонент не столь очевиден
Если первые два компонента базируются на мировоззрении традиционном - труженики против дармоедов, то третий компонент - результат воздействия на умы людей психологического воздействия чисто военного характера

Психологическая война против русского народа не прекращалась никогда
Как только запад осознал свои интересы (а кроме интересов к прибыли у запада нет иной основы мировоззрения), так любой психофизиологический механизм, позволяющий противостоять грабителю стал объектом тщательного изучения на западе
Обилие философских, психологических, этнографических, лингвистических, психофизиологических, антропологических и прочих исследований направлены только на познание тех кнопок в человеке, нажав на которые знающий получает нужный ему результат

Кнутом не намашешься, пряники самому нужны, а знание природы человеческой облегчает жизнь паразита вплоть до полного его метамофоза в глиста, пока по образу жизни, в перспективе - и морфологически
Так что без поиска кнопочек не обойтись

Если набрать в интернете "психологическая война" вы легко обнаружите описание средств, методов и приемов психологической войны использованных в разных войнах. Исключение составляет только так называемая "холодная война", закончившаяся поражением СССР, распадом страны и деградацией советского народа в население

Психологическая война проводилась под прикрытием холодной войны, собственно, холодная война была операцией прикрытия для войны психологической

О психологической войне, уничтожившей СССР, не говорят и никому не позволяют говорить олигархи, что вполне понятно

Психологическая война не закончена, она продолжается, срубить бабла на развале России - цель для олигарха благая, скрыть реальную боевую работу - значит обеспечить ее эффективность

Вот и скрывают
Помощь противнику в обеспечении секретности военной операции осуществляют предатели

То, что все без исключения олигархи - предатели родины, это понятно нам, но не самим олигархам
Родина у них там, где их деньги, так что сами они себя предателями не считают

Но о психологической войне не говорят ни западники ни славянофилы

Здесь они вместе

Они солидарны и с олигархами

Дружно, общими усилиями они превращают население страны в идиотов, методика на западе отработана, ее эффективность доказана на майдане. Майдан показал эффективность психологического воздействия на население, в результате которого труженики теряют способность отличать своих от чужих, помогают паразитам паразитировать

И славянофилы и западники дружно делают вид что психологической войны нет

Они сделали свой выбор
Паразиты им милей тружеников, они свои
А трудящиеся - быдло, анчоусы

Славянофилы и западники обнаружили свою вражескую антинародную сущность
И не надо говорить, что они просто что-то не поняли

Что тут непонятного
Идет гражданская война

Трудящиеся против паразитов
Запад помогает паразитам
И западники и славянофилы дружно помогают западу

В психологической войне у народа защиты нет

Мёртвый строй

2026-05-10T01:52:09.294Z

«МЕТАБОЛИЧЕСКИЕ КОРНИ ПОДВИГА» (О.А. Чагин)

/Стенограмма беседы/.

Сергей Архипов: Мёртвый строй. Что же происходит с человеком? Представьте, молодые мальчишки — с ними что-то в момент самого главного их действия в жизни, когда, в буквальном смысле, на волоске решается их судьба «быть или не быть», когда, казалось бы, всё существо человеческое должно цепляться за жизнь, стараться всеми силами её продлить, что-то в этот момент происходит с людьми такое, что они все свои самые главные, самые жизненные, самые основные инстинкты каким-то образом заменяют на какой-то порыв, на побуждение к какому-то действию, которое явно принесёт им смерть. Смерть неминуемую, смерть однозначную, они это знают. Когда мальчишки вызывают огонь на себя, когда встают в мёртвый строй, когда идут в атаку, или обвешиваются гранатами, или бросаются на дзот, или когда подвиг Гастелло — все эти примеры мы можем перечислять, перечислять и перечислять.

Не хочется превозносить так уж совсем нас с вами, русского человека, славянского человека, не хочется возвышаться над иными народами, но давайте попробуем понять, что происходит в этот момент с человеком. Как вообще это возможно?

Мне очень хотелось бы на эту тему поговорить с Олегом Александровичем Чагиным, директором научно-исследовательского института Антропогенеза, который много занимается мозгом, эволюцией мозга, человеком, его развитием.
Что происходит в этот момент? Как такое может происходить?
Олег Александрович, будьте добры, вы в эфире. Расскажите нам на эту тему.
Что мы знаем как наука, что мы знаем применительно, может быть, даже к славянскому типу человека? Что мы сейчас можем на эту тему утверждать? Происхождение подвига как такового. Что это за механизм такой, удивительный, магический, таинственный, но примеров таких мы с вами знаем много, много и много?

Олег Александрович, пожалуйста.

Олег Александрович Чагин: Добрый день всем. Мы занимаемся метаболизмом в НИИ, и это позволяет нам делать определённые выводы из научных фактов.

В чём этот факт заключается?
На территории, где мы живём, на северной территории, формировался уникальный тип отношений людей с природой.

В чём его особенность?
Нужно понимать несколько факторов очень важных кроме метаболизма. Мы сейчас говорим о территории, и у нас перед глазами стоит географический атлас, глобус или карты, к которым мы привыкли со всеми их искажениями.
На тот период, когда формировался человек, была другая география, другая экология, другое время, другие отношения. В основном было всё по-другому и не так, нежели это себе представляет большинство.
Тем не менее. На что мы можем ориентироваться? Мы можем ориентироваться на то, что мы сейчас с вами разговариваем только благодаря тому, что в те времена, о которых мы с вами сейчас говорим, формировался человек и уникальная его особенность.

В чём особенность этого человека, его уникальность?
В одиночку выжить нельзя — для того, чтобы прийти к этому простому выводу, не нужно погибать множеству поколений; одного поколения достаточно, чтобы понять, что выжить в одиночку нельзя. Раз в одиночку выжить нельзя, тогда что нужно делать? Как бы сейчас сказали, «кооперироваться» — нужно объединяться, и совместные действия усиливают каждого человека. Из этого следует следующий очень простой вывод. Коллектив, семья, община, группа — важнее, чем я и моё «личностное я», но коллектив состоит из моего «личностного я» в том числе, то есть из меня. И моё качество в этом коллективе необходимо. Не просто качество как находиться в коллективе, а я должен быть в этом коллективе полезным. И вся система воспитания и образования должна строиться на том, чтобы ребёнок понял не какой он уникальный, а как он может быть полезен другим людям. Это то, что нужно сформировать и воспитать в ребёнке.

Понятия нравственности, ценности — основаны на научной базе. Что является естественнонаучной основой нашего понимания подвига и соответствующего типа поведения?
Метаболизм человека. Его внутренняя энергетика основывается на его типе деятельности и на той природе, где он живёт.
Где, образно говоря, органическая основа подвига в этом?

В ходе развития науки в средние века и более позднее время был период, когда думали, что какие-то функции и механизмы человека имеют чёткое «расположение» в организме (например, френология). И многие сегодня на этой стадии развития и остались. В том числе и в астрономии. Спасибо, что вы (институт русского языка «Ясна») и Русское космическое общество на эту тему вещаете и поддерживаете. Потому что без космизма, без осознания человеком себя как космического, мы говорим только о животном мире. Животный мир занимателен, но он не имеет никакого значения и никакого будущего, когда жизнь на Земле не будет достаточной для человеческого вида. То есть всё равно упираемся в качества человека и его развитие, в его перспективу развития.

Говоря о подвиге, нужно углубиться в ход онтогенеза. Ребёнок, когда рождается, не способен к самостоятельной жизни — его мама донашивает. Это уже культурные отношения.
В природе тоже есть тип отношений, когда детёныша вынуждены какое-то время выхаживать. Но есть принципиальная разница — только человеческий детёныш нуждается в непосредственном контакте, то есть ребёнка нужно не просто хранить в норе, в гнезде и т. п., а его нужно согревать. При рождении ребёнок обеспечить себя теплом, энергией, не может. Этим в организме занимается печень — она включится намного позже. И вся энергия, которая тратится ребёнком в результате сна, кормления и выработки тепла — уходит на развитие мозга, на формирование тех связей, которые не вызрели в процессе внутриутробного периода.

Основным, ключевым фактором формирования является тепло, в том числе огонь, костёр и все те категории, про которые вы рассказываете слушателям института «Ясна».

Тепло. Когда мозг сформируется до конца, когда он выстроит все связи за счёт глютамина, только тогда организм переключится на обеспечение себя теплом от печени.
Этот момент лежит в основе будущего человека. Если мозгу человеческого детёныша не дать сформироваться до конца, то потом он будет адаптивен. Ребёнок будет исходить и строить свою жизнь только из того, что есть. На развитие нового, на формирование нового, на выход за границу ареала этот ребёнок будет не способен.
Любовь, Вера и Надежда. Голод, Холод и Страх.
Такой человек будет жить в категории голода, холода и страха. К сожалению, большинство населения живёт только в этих категориях, и, к сожалению, при любой, даже минимальной, нагрузке человек опускается именно на эти категории — на страх перед голодом и холодом. Это животный страх. Человек становится человеком, когда поднимается над этим и выходит в категорию понимания и необходимости существования в любви, вере, надежде.

Получается, что подвиг живёт там, где от твоей деятельности зависит жизнь семьи, общины, рода и т. д. Когда ты непосредственно себя воспринимаешь не как частность, а как часть этой общности. И вот это понимание общности и себя в общности, и когда ты понимаешь, что от этого зависит общность — а она важнее, чем ты, так как, если ты что-то не сделаешь или сделаешь неправильно, погибнут другие люди для тебя кровно или идейно близкие — формирует доминанту мозга. Мужчина, человек начинается только тогда, когда у него сформирована сверхъдоминанта с помощью сверхъусилия, и эта доминанта направлена на мечту или на цель за границей его жизни.

Казалось бы, подвиг — это высокие материи, но они лежат в основе метаболизма, они заложены в основе вынашивания ребёнка, формирования этого ребёнка в среде развития, где для него это абсолютно естественные понятия. Он должен видеть, что все люди вокруг него живут в этих категориях, потому что, если этот механизм нарушить или он не создан, тогда получим на выходе индивида, для которого приоритет своего личного доминирует над общественным, как это в мире англосаксов, в западном обществе. Эгоцентризм, эгоизм, своё «я» — это протестантство, католичество и всё остальное; там «он» — главный, там «он» — и субъект, и объект. Именно это запад и не может понять про русского человека — как можно собой и своим рисковать во имя других, потому что, если самое ценное — это «моё я», то все другие должны рисковать ради меня, а я ради других рисковать не должен. У нас такое качество воспринимается как уродство, для нас человек с таким мышлением — недоразвитый, его недовоспитали. Для такого понимания нет надобности читать лекции по психологии или физиологии: в любой структуре — зайдите в любое село, в любую деревню, где образованных нет, но это понимание прошито в каждом человеке — без этого семьи не будет, без этого общины не будет, без этого не будет государства.

В чём наше преимущество? В том, что благодаря природным, географическим, историческим факторам у нас этот механизм ещё по умолчанию прошивается благодаря заслуге наших предков, нашей истории. Мы его теряем, и теряем очень сильно.

Сейчас как раз, к слову говоря, часто упоминаема тема коронавируса. Чем он, как я называю, прекрасен? Тем, что на очень простом примере человека возвращают в реальность. Хорош тем, что вирус, как и радиация — это то, что раньше бы назвали «страхом божиим», потому что человек не видит его. Это не человек, который тебе встретился на тропинке, и ты решаешь, победишь ты его или не победишь. Это невидимое нечто. Бороться с ним ты никак не можешь — до твоего благосостояния, богатства, физической силы — до всего того, что ты думал, что для тебя важно — вирусу нет никакого дела. Он раньше живёт на Земле, чем сам человек, и он тут больше хозяин, чем человек.
Как человек должен себя с ним почувствовать?
Раньше любые подобные кризисы, мы называем это ароморфозом, воспринимали как божье наказание либо поощрение, потому что мы не видим, кто нас убивает, благодаря чему человек здоровый становится ничем под влиянием чумы или любой другой болезни.

Так вот, человек стал человеком, только пройдя через ароморфозы, пройдя через такие радикальные изменения, после которых он к прежней жизни не возвращался, а шёл дальше.

В чём социальная проблема сейчас?
На месте коронавируса могло быть всё что угодно. Это самый щадящий вариант вернуть людей к пониманию «что такое хорошо, а что такое плохо». Потому что, только проходя через радикальные изменения, мы вырастали, развивались и формировались в следующее.
Нашим предкам повезло, потому что они сталкивались с ароморфозами в виде многократных глобальных похолоданий, изменений концентраций кислорода и углекислого газа — все факторы, благодаря которым мы живём в том качестве, в котором мы сейчас. Нашему поколению не повезло — мы не имели возможности защищать свою Родину так, как это делали наши деды; мы не все имели возможности защищать нашу Родину, как это делали наши отцы, защищая идеи социализма за территорией своей страны; мы не имели возможности совершать трудовой подвиг, строя железные дороги, развивая Север, осваивая целину и пр. — мы начали этим только пользоваться. То есть мы живём, паразитируя на завоеваниях, на труде и на подвиге наших дедов и отцов.

Сейчас люди страдают по парикмахерским, по фитнес-залам, по кофейням с ресторанами.
У меня тётушка по маме строила МГУ, и в войну, будучи ещё ребёнком, фактически, ей было 15-16 лет — они ходили рыть зимой противотанковые рвы. Это было в районе, где сейчас проспект Вернадского, Ленинский проспект, Семёновское — то место, где она родилась. Она шла на то место, где она родилась, рыть рвы. Эта девчонка 15-летняя — ей выдавали лом, который был в половину её веса, она килограмм 45 весила, и она шла 8-10 километров по лесу зимой, чтобы там весь день работать и потом с этим ломом, который нужно было сдавать, она возвращалась назад, и они примерно час сидели около печки, чтобы ледяная корка оттаяла с одежды, чтобы её можно было снять, потому что она превращалась в ледяной колокол. И она никогда не говорила, что ей было тяжело, она говорила, что такая была жизнь тяжёлая, что она должна была себя вести вот так, чтобы эту жизнь облегчить, в том числе нам.

И расскажите потом ей, что она это делала для того, чтобы люди страдали, что они не могут себе побрить какое-то место, выпить кофе из стаканчика...

Сергей А.: Или откушать соловьиных язычков.

Олег Александрович Ч.: Понимаете, да. То есть это настолько дегенеративная социальная модель, которая привела к тому, что человек уже на органическом уровне теряет те качества, которые завоёваны сотнями тысяч лет подвига, потому что любая жизнь 150-200, даже 70 лет назад — это был подвиг.

Наш институт изначально назывался НИИ Социального Антропогенеза, это наша тема. Но я никогда не думал, что мне повезёт в своей научной и в личной жизни столкнуться с социальным ароморфозом. Честно говоря, я думал, что он будет намного «хуже», жёстче, потому что он всегда был жёстче.
Не природный ароморфоз, когда метеорит прилетит, или пропадёт электричество, интернет и т. д., а именно социальный. Мы якобы взяли контроль над природой — иллюзия. Мы думали, какая может буть социальная форма ароморфоза. Самая жёсткая, какая могла быть — это война, потеря электричества, потеря интернета.

Коронавирус — это «щелчок по носу» человека, напоминание человеку: «не в иллюзиях ли ты начал жить?» Что мы делаем, когда наш ребёнок делает что-то не то? Первое, что говорим: «не попутал ли ты, молодой человек,... ни в иллюзию ли ты впал, ни в искушение ли, ни в соблазн ли...»
Выясняется, что приходит социальный ароморфоз в самой щадящей форме: летальность — меньше единицы, предохраниться элементарно — просто сиди дома. Нынче шутят: «Уважаемые соседи, у вас историческая миссия спасти мир, просто не выходя из дома, сидя на диване, так вот, давайте, это не просрём. Хотя бы это».

Меры изоляции, которые предлагают — людям говорят, ограничьте контакты друг с другом, потому что вирусная клетка такая маленькая, что вы её не увидите. Когда вы говорите, что это всё фигня, что вируса нет, вы говорите о том, о чём вы не можете знать. Самоограничение — это самая элементарная и самая недорогая мера того, как защитить какое-то количество людей и как снять нагрузку с наших врачей, которые сейчас, в наше время, совершают реальный подвиг. Мы настолько отвыкли, что нам кажется, что подвиг надо совершать где-то там в прошлом. Вот сейчас, на наших глазах, происходит ежедневно этот подвиг — врачи спасают жизнь людям. Снять с них напряжение, чтобы на них не вывалилось огромное количество умирающих и тяжелобольных, чтобы они не стояли, как в военно-полевом госпитале, как на сортировке, чтобы не брать на себя такую тяжкую ответственность триажа больных, когда врач решает, кто будет жить, а кто не будет, направляя их в разные отделения. Чтобы этого не происходило, людям говорят, быть дома. Вся наша, условно назовём, либеральная часть населения возмущается именно этим, именно «ограничением своих свобод». Это тот рудимент и то уродство, о чём мы говорили по западному миру — когда своё личное становится важнее всего и всех. Хочешь ты умереть — иди, выйди в лесу умирать; но он же выходит, не понимая, что в том числе и он представляет огромную опасность. Мы видели эти примеры, когда приезжают актёры и заражают других актёров — да заражайте вы друг друга сколько хотите, но они же ходят по городу, по местам.

Возвращаясь к подвигу. Подвиг живёт в нашей сути. Человеком может считаться только то живое существо, которое обладает пониманием, что он является частью других людей на уровне биологической прошивки, а не потому что он такой образованный. И чем ты в своих качествах будешь лучше, тем эта часть других людей — другие люди — будут сильнее и тебе это необходимо для выживания. Наши предки выживали не потому, что они собрались построить коммунизм, социализм или что-то ещё; наши предки — это были очень конкретные люди. Это всё было крайне прикладным. Это не просто какая-то идеологема, это образ жизни, без которого было просто невозможно выжить. Поэтому подвиг — это осознание долга и преобладание потребности отдавать над потребностью брать. И для нас это базовый элемент. Это базовый элемент и системы воспитания, потому что, если система воспитания не ориентирована на развитие, то это зоопарк, это просто животноводство. А человек имеет потребность в этом развитии, и это всё обусловлено эволюционно, это наше неотъемлемое право. И система воспитания — это деятельность, направленная именно на удовлетворение человека в эволюционном развитии. Мы не развиваемся на час, на день, на неделю — мы часть эволюционного развития, мы несём миссию ответсвенности за наших предков, они на нас смотрят. Они на нас смотрят и говорят: «А мы за что погибли? За твоё право с кофейным стаканчиком ходить по улице?» Вся наша тысячелетняя история — это только для того, чтобы иметь право на кофейный стаканчик или право кататься на самокате, отрастив бороду.

Представляйте, 150 лет назад дед берёт трусы, майку, самокат — бабушка сразу поймёт, что мы дедушку потеряли. И его аргументы, что он пошёл пробежаться вокруг деревни или в фитнес-зал — это безумие. Только система воспитания и понимание этого удовлетворяет право и потребность человека на развитие. То есть без этого человека не будет.

Сама система воспитания уже основана на формировании именно педагогической среды, потому что ребёнок должен, как огурец в бочке с засолом, находиться в среде развитых взрослых. Так оно и было раньше, потому что в любой общине, в деревне любой ребёнок — это общий ребёнок, любой взрослый знает, чей это сын или дочь. Любой взрослый имел право сделать замечание, наказать, но и обязан был учить. И ребёнок имел выбор — он сам, без всяких сегодняшних психологов, фокус-групп и всего прочего профориентирования, выбирал самый оптимальный вид деятельности для себя, к чему он больше предрасположен, к чему он приложен может быть. И это всячески поощрялось, потому что община не может позволить себе не-мастеров, не-личностей. Более того, эта деятельность кроме узкого утилитарного значения имела фактор творчества и красоты труда. Общество мастеров, наставников — это наши деды, отцы, дядьки, среди которых ребёнок формировался. Никто не занимался специально воспитанием ребёнка, это была среда, в которой он просто воспитывался. Мастера — это люди, которые ориентированы на предметную деятельность. Ориентация на предметную деятельность — это и есть печёночный метаболизм.

В чём его особенность? Если у нас человек недоразвитый — «в детстве остался» — и для него глютаминовый стереотип основной, он всю свою жизненную энергию тратит только на свою жизнь, потому что она у него такая ничтожная, что он не может себе позволить потратить часть из этой энергии на кого-то другого — для него это угроза его вида. Он может жить только своими ощущениями, рефлексией — он просыпается утром и должен посмотреть, что у него болит. Любые действия он должен воспринимать только в интересах себя, любые действия, которые делаются не в его интересах, не ради его безопасности, жизни, питания и т. д. — он воспринимает как реальную угрозу своей жизни. Не потому, что он дегенерат, он даже не понимает этого, он только понимает, что любая деятельность для других людей — это трата времени, которую он мог бы потратить на себя.

По женщинам это очень хорошо заметно, потому что любая женщина вам скажет, что всякую энергию, которую вы тратите на другую женщину — это вы всё неправильно делаете. Как обычно говорят жёны: «А что ты там такое делаешь, что ты не мог бы делать у нас в семье?» Женщины — это адаптивный тип. Мы выжили за счёт того, что женщина может пользоваться тем, что есть, и она это делает в совершенстве.
Но женщина — центроориентирована, для женщины «дом — весь мир» — крайне адаптивный мир.
А мужчину нужно воспитывать, что «весь мир — дом». Он должен стремиться выйти из дома, получать там стратегическое преимущество, а для этого его нужно воспитать именно в предметной деятельности, как мастера. Потому что предметная деятельность — это именно печёночный тип.
Глютаминовый тип, мозговой — он может себе позволить рисовать картину, как мы это видим на динамике дегенерации художников в процессе их деятельности. Пабло Пикассо, например, чем он больше становился «мастером», тем глубже разрушения видно в его психике. И он может себе позволить какую-то деятельность, которая предметной не является.
А вот печёночный тип, так как он жил в холоде, и любая деятельность имела очень дорогую цену и она должна была иметь результат — для него его деятельность должна нести практическую пользу. Потому что эта польза не только для него, а ещё и для других.

Любой кузнец был знаменит и мог называться мастером, если его продукт был очень качественный. Если он сделает топор, который при трёх ударах развалится и это неоднократно, то отношение к этому человеку будет соответсвующее. Человек — мастер — не может себе позволить быть не мастером.

И ребёнок, видя что поощряется, а поощряется мастерство — то есть то, что ты умеешь делать, ты должен делать правильно, это нужно делать для других людей.

Здесь приводили пример про то, когда осталась только одна корова, то благодаря ей выжила не только семья, все соседи. Возможно ли было на тот момент этим людям продавать молоко по максимальной цене или менять его. Представляйте, нынешний бы капитализм в тех условиях — то есть у меня есть продукт...

Сергей А.: Самый дефицитный причём.

Олег Александрович Ч.: И я знаю, что я за литр этого молока вообще дом могу у него купить, а если у него ещё и ребёнок, то... Короче, за эту корову какой-нибудь капиталист выкупил бы всю деревню, оформил бы её на себя и его правнуки жили бы сейчас этими...

Сергей А.: Рентами.

Олег Александрович Ч.: Поэтому мастерство и предметная деятельность — это основа развития, и это не просто какая-то деятельность, она очень конкретная и очень прикладная. Это ориентирует человека на понимание, что деятельность имеет смысл только та, которая в интересах других людей. Всё, что бы ты ни делал — это в интересах других людей. Само понимание деятельности в интересах других людей — это идея развития и человеческой жизни, и человеческого общества — это наш культурный код. Это ключевая задача и высший мотив существования человека и уже самого человечества. Без этого формирование невозможно, без него — это дикий животный мир.

Это суть нашего коллективного, нашего общинного мировоззрения.

Сергей А.: Нашей соборности.

Олег Александрович Ч.: Да. А сама общинность — это уже те качества, которые обусловлены эволюционными, историческими, географическими, климатическими особенностями. Они формировали нашу уникальную русскую культуру.

То, что Россия — это «заповедник людей», мы это понимаем, нам приятно это понимать. И основное качество — это способность подчинить личные интересы интересам других людей.

Технические, технологические методы, как это сделать — это формирование гормонального потока воспитанием, они обусловлены на формировании сверхъдоминанты в головном мозге. И только такие личности способны создавать цели за пределами своей жизни. Цель, которая уходит за горизонт, потому что, если у тебя цель только для себя, то ты её добиваешься и на этом всё заканчивается. Когда ты ставишь цель за границей жизни, то ты вынужден создавать школу, ты вынужден рожать детей и их воспитывать, потому что положить свою жизнь на какую-то цель, чтобы потом это твой ребёнок продал, пропил или просто этим не занимался — это ты зря прожил свою жизнь. Так было невозможно.
Мы в социальных условиях сейчас, разорвав эту связь ответственности отца и отсутствие цели у отца, потеряли в нём необходимость воспитывать своего ребёнка. Не в формировании цели и достижения цели, на которую ты жизнь потратил, а на удовлетворение его потребительских качеств. Мы видим, что мужчина, потеряв дом, потеряв хозяйство, перестал быть авторитетом для ребёнка, и профессия отца на сегодняшний момент не наследуется. Наследуется имущество и наследуется доход или прибыль, а передачу и преемственность навыка, умения и дела мы теряем — это огромная проблема.

И результатом подхода с позиции адаптации, доминирующего в обществе, является то, что идёт дегенерация, деградация.
Крайняя форма адаптации — это дегенерация;
Крайняя форма дегенерации — это деградация;
Крайняя форма деградации — это смерть.

Мы сейчас стоим на этом пути. Но только у нас — наследователей печёночного типа, наследователей данного типа культуры — только у нас есть возможность это исправить. Те события, которые сейчас происходят — это яркий тому пример.

Есть два подхода. Первый: мы сейчас пересидим, переждём, а потом опять вернёмся к прошлой жизни — это ошибочный подход.
Почему он ошибочный? Нужно понимать, что любые изменения условий нужно использовать для развития. Если мы сейчас не поймём, что, если под воздействием ароморфоза, который происходит с коронавирусом, мы не изменим себя радикально, то следующий ароморфоз, который наступит обязательно, потому что паразитирование на том, к чему ты не имеешь отношения, должно быть наказуемо, будет уже не с 1% летальности, а будет намного жёстче. Мы прогнозируем, что, если этот ароморфоз не будет реализован по своим последствиям, чтобы человек понял, что нужно как-то менять жизнь с паразитарной, с адаптивной на развивающую, то следующий ароморфоз будет жёсткий по потерям. Потери, необходимые для понимания человеком видовой угрозы, должны соотноситься с уровнем видовых потерь. Потому что потерь Второй Мировой войны оказалось недостаточно. Потерь Второй Мировой войны хватило только до 60-х годов.

Эти новые цели рождают задачи Нового Человека. И начинается новый круг развития, в новом качестве, где доминантной потребностью жизни человека должен стать именно подвиг — подвиг ради других людей. И мы сейчас видим, что в социальном плане оказались важны те врачи, которых мы не воспринимали. А те врачи, которые ездили по островам, по семинарам и конференциям и которые слушали, какое фуфло нужно продавать пациентам, сейчас не находятся на этом переднем плане борьбы. На переднем плане борьбы находятся врачи, которые занимаются радикальной медициной, где просто так назначить и, если позволит всевышний — выживите, уже не прокатывает — твои действия должны быть абсолютны. Возвращаемся здесь к тому, что я говорил про подвиг. Любое действие врача — врач видит его сейчас, он не может себе позволить его не делать. Выясняется, что целые индустрии, как гнилушки, как коросты с гнилых болячек, отваливаются, отваливаются целые технологии и социальные институты. Всё, что сейчас не работает — это хороший пример того, что значит это не главное. Отвалились целые индустрии и становится всё по-другому.

Нам нужно запомнить, что человек в отличии от животных — это только сверхъдоминанта, когда все силы твоей жизни направлены на сверхъцель. И эта цель должна быть за границей собственной жизни.
Если это осознать, то отваливается огромный пласт — 90% того, в чём мы сейчас живём. Потому что иметь ипотеку, иметь квартиру — это никак не цель за границей своей жизни. И бриться — это тоже не цель за границей жизни. И работа, которая просто приносит деньги, а не является необходимой другим людям — это тоже не цель жизни.

Наше преимущество в том, что в нашей генетической памяти, в нашей культуре остались рудименты сверхъдоминанты. Она ещё есть в сплохах нашего сознания и наших ожиданий. То есть, не сформировав у себя сверхъдоминанту на сверхъцель за границей собственной жизни, мы людьми не станем. И нам нечего передать другим, мы становимся теми, кто даже не годится быть гумусом, потому что качество изменения мира такое, что требует усилия. Просто переждать, погостить на Земле не получится, потому что те изменения, которые происходят, и скорость этих изменений требуют усилий. Раньше наших предков по рекам вниз гнал холод, голод и страх, потом стали меняться эти категории на исследование, на любовь, на веру, на надежду, что там что-то другое есть. А сейчас, находясь в социальном комфорте, мы возвращаемся в животное состояние. Ведь в этом состоянии комфорта вроде как и необходимости в подвиге нет — всё же хорошо. Но приходит простой старый добрый вирус, который, я ещё со студенчества помню, был нарисован в учебниках биологии за 9 класс. И выясняется, что единственная ценность, которая может быть и таковой является — это подвиг. Подвиг людей, которые на своих местах умеют выполнять свою задачу и подчиняют свою жизнь — врачи — интересам других людей. А вот достойны ли эти люди этого подвига — это категория уже другая.

Спасибо большое.

Сергей А.: Спасибо большое, Олег Александрович. Огромная вам благодарность.

https://youtu.be/PSsPUzVbYKU?is=ca4rYSV_oL0Kbn-G

Человек всегда недооценивает количество идиотов, которые его окружают

2026-05-10T01:43:55.855Z

Итальянский историк-экономист Карло Чиполла очень основательно подошел к вопросу о природе глупости
Долгие годы исследований привели ученого к тому, что он сформулировал пять универсальных законов, работающих в любом обществе
Оказалось, что глупость сама по себе намного опаснее, чем мы привыкли о ней думать

Первый закон глупости

Человек всегда недооценивает количество идиотов, которые его окружают.
Звучит как размытая банальность и снобизм, но жизнь доказывает его истинность. Как бы вы ни оценивали людей, вы постоянно будете сталкиваться со следующими ситуациями:

Человек, который всегда выглядел умным и рациональным, оказывается невероятным идиотом;

Глупцы все время возникают в самых неожиданных местах в самое неподходящее время, чтобы разрушить ваши планы.

Второй закон глупости

Вероятность того, что человек глуп, не зависит от других его качеств.
Годы наблюдений и опытов утвердили меня в мысли, что люди не равны, одни глупы, другие нет, и это качество закладывается природой, а не культурными факторами. Человек является глупцом так же, как он является рыжим или имеет первую группу крови. Он таким родился по воле Провидения, если хотите.

Образование не имеет ничего общего с вероятностью наличия определенного числа глупцов в обществе. Это подтвердили многочисленные эксперименты в университетах над пятью группами: студенты, офисные служащие, обслуживающий персонал, сотрудники администрации и преподаватели. Когда я анализировал группу низкоквалифицированных сотрудников, число глупцов оказалось большим, чем я ожидал (Первый закон), и я списал это на социальные условия: бедность, сегрегацию, недостаток образования. Но поднимаясь выше по социальной лестнице, то же соотношение я увидел среди белых воротничков и студентов. Еще более впечатляющим оказалось увидеть то же число среди профессуры — брал ли я маленький провинциальный колледж или крупный университет, та же доля преподавателей оказывалась глупцами. Я был так поражен результатами, что решил провести эксперимент над интеллектуальной элитой — Нобелевскими лауреатами. Итог подтвердил суперсилы природы: то же определенное количество лауреатов были глупы.

Идею, которую выражает Второй закон, сложно принять, но многочисленные эксперименты подтверждают ее железобетонную правоту. Феминистки поддержат Второй закон, поскольку он гласит, что дур среди женщин не больше, чем дураков среди мужчин. Жители стран третьего мира утешатся тем, что развитые страны не такие уж и развитые. Выводы из Второго закона пугают: станете ли вы вращаться в британском высшем обществе или переедете в Полинезию, подружившись с местными охотниками за головами; заточите ли вы себя в монастыре или проведете остаток жизни в казино в окружении продажных женщин, вам везде придется сталкиваться с таким же количеством идиотов, которое (Первый закон) всегда будет превышать ваши ожидания.

Третий закон глупости

Глупец — это человек, чьи действия ведут к потерям для другого человека или группы людей, и при этом не приносят пользы самому действующему субъекту или даже оборачиваются вредом для него.

Третий закон предполагает, что все люди делятся на 4 группы: простаки (П), умники (У), бандиты (Б) и глупцы (Г).

Если Петя предпринимает действие, от которого несет потери и при этом приносит выгоду Васе, то он относится к простакам (зона П).
Если Петя делает нечто, что приносит выгоду и ему, и Васе, он умник, потому что действовал умно (зона У). Если действия Пети несут ему выгоду, а Вася от них страдает, то Петя — бандит (зона Б). И наконец, Петя-глупец находится в зоне Г, в минусовой зоне по обеим осям.

Нетрудно вообразить масштабы урона, который способны нанести дураки, попадая в управленческие органы и обладая политическими и социальными полномочиями. Но отдельно стоит уточнить, что именно делает дурака опасным.

Глупые люди опасны потому, что рациональные люди с трудом могут представить логику неразумного поведения. Умный человек способен понять логику бандита, потому что бандит рационален — он всего лишь хочет получить больше благ и при этом недостаточно умен, чтобы заработать их. Бандит предсказуем, потому против него можно выстроить защиту. Спрогнозировать действия глупца невозможно, он навредит вам без причины, без цели, без плана, в самом неожиданном месте, в самое неподходящее время. У вас нет способов предугадать, когда идиот нанесет удар. В конфронтации с дураком умный человек полностью отдает себя на милость дурака, рандомного создания без понятных умнику правил.

Атака глупца обычно застает врасплох.

Даже когда атака становится очевидной, от нее сложно защититься, потому что она не имеет рациональной структуры.

Это то, о чем писал Шиллер: «Против глупости бессильны даже боги».

Четвертый закон глупости

Не-глупцы всегда недооценивают разрушительный потенциал глупцов.

В частности, не-глупцы постоянно забывают о том, что иметь дело с дураком, в любой момент времени, в любом месте и при любых обстоятельствах — означает совершать ошибку, которая дорого обойдется в будущем.

Простаки из зоны П обычно не способны распознать опасность дураков из зоны Г, что неудивительно. Удивительно как раз то, что глупцов также недооценивают и умники, и бандиты. В присутствии глупца они расслабляются и наслаждаются своим интеллектуальным превосходством, вместо того, чтобы срочно мобилизироваться и минимизировать ущерб, когда дурак что-нибудь выкинет.

Распространенный стереотип — что дурак вредит лишь самому себе. Нет. Не нужно путать дураков с беспомощными простаками. Никогда не вступайте в альянс с дураками, воображая, что можете использовать их ради своей выгоды — если вы так поступите, то очевидно, что вы не понимаете природы глупости. Так вы сами предоставляете дураку поле, на котором он может разгуляться и нанести больший урон.

Пятый закон глупости

Глупец — самый опасный тип личности.

Следствие:
Глупец опаснее, чем бандит.

Результат действий идеального бандита — простой переход благ от одного человека к другому. Обществу в целом от этого ни холодно ни жарко. Если бы все члены этого социума были идеальными бандитами, оно бы тихо гнило, но катастрофы бы не случилось. Вся система сводилась бы к трансферу богатств в пользу тех, кто предпринимает ради этого действия, и поскольку идеальными бандитами были бы все, система наслаждалась бы стабильностью. Это легко видеть на примере любой страны, где власти коррумпированы, а граждане постоянно обходят законы.

Когда на сцену выходят дураки, картина полностью меняется. Они наносят урон, не извлекая выгоды. Блага уничтожаются, общество беднеет.

История подтверждает, что в любой период страна прогрессирует тогда, когда у власти находится достаточно умных людей, чтобы сдерживать активных дураков и не давать им разрушить то, что умники произвели. В регрессирующей стране дураков столько же, однако среди верхушки наблюдается рост доли глупых бандитов, а среди остального населения — наивных простаков. Такая смена расклада неизменно усиливает деструктивные последствия действий дураков, и вся страна катится к чертям.

Проект реальности может казаться простым фантазмом, – так много в нем явно человеческого и, вместе, так далек он от обыденного течения вещей

2026-05-10T01:37:32.326Z

Но тогда важно то, кому этот проект принадлежит, кто его выносил своею жизнью и кого он впервые посетил! В этом случае дело пойдет о том, способны ли мы вдохновиться в своей близорукости дальнозоркому проекту более далеко, более отчетливо и более мучительно видящего человека. Многое, многое сбылось несбыточного для обыденной близорукости. А то, что воочию осуществилось, сбылось, тем самым становится «вероятным». Поэзия, противопоставленная поэзии. Достаточно ценный в наших глазах проект предстоящего завладевает нами и нашими действиями постольку, поскольку он представляется поэтически законченным, красивым, важным, привлекательным, добрым.

В дальнейшем проект оценивается постольку, поскольку результат движения под его знамением оказывается в самом деле благоприятным, отвечающим ожиданиям. В этом случае мы говорим, что наша проективная (предположительная) оценка действительности была правильною, отвечала действительности на самом деле.

Бывает, однако, что действительность не отвечает проекту. Тогда бывает конфликт. Поднимается колебание, – чему отдать предпочтение: проекту или реальности в ее несогласии и грубости?

Ознакомление с реальностью приводит, впрочем, к ее освоению, к построению опять нового проекта.

Тогда начинается дело о противопоставлении двух более или менее законченных, двух более или менее поэтических проектов реальности. Оба закончены, оба красивы, оба представляются добрыми! Идет переоценка и борьба.

Проект реальности самый красивый, самый полный хорош там и тогда, когда он воплощен, «совпал с действительностью», осуществился, когда он в теле, когда реальность и бытие его оправдали, – когда поэзия человека и поэзия мира совпали, соединились, пришли к общему совету.

Одна из удивляющих нас сторон жизни в том, что и самые потрясающие нас события оказываются вплетенными в пестроту самих мелочных и обыденных деталей обихода, которые в своей пестроте кажутся совсем такими же и сейчас, как были десятки и сотни лет тому назад! Здесь тоже физиологическое сопоставление, с которым приходится считаться при конфликтах долга и позыва, обязанности и желания: с одной стороны, длинные и дальнозоркие рефлексы на расстоянии, с другой – ближайшие контактные рефлексы на мелочи текущих впечатлений в нашем ближайшем окружении. Неужели и смерть друга не сильна потрясти этих текущих мелочей?.. Дело в том, чтобы и мелочи обыденного поведения строились отныне по смерти друга!

У всяческого бытия, у всякого человека есть свой рисунок, выражающий более или менее достаточно его содержание и закон, которым они живут. По отношению к жизни рисунок этот является тем же, чем замкнутая окружность является относительно синусоиды или чем замкнутые фигуры Лиссажу и Савари являются в отношении к соответствующим периодикам во времени.

Когда нам удается уловить рисунок того или иного самого скромного человеческого облика или кошки, или уголка природы с его пейзажем, это значит, что нам удалось их полюбить и мы их приветствуем в их действительности, в их течении.

Течение вещей или отрывки их бытия относятся к их пребывающему рисунку, как повторяющиеся периодики к своему симплексу или символу.

Течение и периоды являются при этом не обратимостью, как можно было бы думать по симплексу, но лишь повторением фаз и периодов.
10–11 ноября 1937
Москва
(Ухтомский А. А.)

Радиообращение к немецкому народу

2026-05-09T22:29:34.361Z

10 мая 1945

Мои немецкие слушатели!

Как это горько, когда мир ликует из-за поражения, глубочайшего унижения твоей страны!

И все же это великий час — не только для мира победителей, но и для Германии: час, когда дракон издох, дикое и больное чудище, нареченное национал-социализмом, повержено и Германия освобождена по крайней мере от проклятия зваться страной Гитлера. Если бы она только могла освободиться сама, — раньше, когда для этого еще было время, или даже позднее, хотя бы в последний момент, — если бы она сама под звон колоколов и музыку Бетховена могла праздновать свое освобождение, свое возвращение к человечеству, вместо того чтобы превращать конец гитлеризма одновременно в катастрофу Германии — разумеется, это было бы куда лучше, такой исход был бы самым желанным. Этому не дано было случиться. Освобождение пришло извне; и прежде всего я думаю, что вы, немцы, должны принять его с уважением к освободителям, объяснять его не только механическим перевесом в живой силе и технике и не говорить: «Десять на одного — так не считается». Победить Германию, которая единственная со всей возможной основательностью готовила войну, было грандиозной задачей даже при войне на два фронта. Вермахт стоял под Москвой и на границах Египта. Европейский континент был во власти Германии. Казалось, нет никакой возможности, никакого плацдарма, казалось, не за что зацепиться, чтобы вытеснить эту неприступно укоренившуюся силу. Русский марш от Сталинграда к Берлину, открывающая новую страницу в истории войн, считавшаяся неосуществимой высадка англосаксов во Франции 6 июня 1944 года и их поход к Эльбе были военно-техническими шедеврами, которым немецкое искусство войны вряд ли смогло противопоставить нечто равноценное. Германия действительно, пусть даже ценой немыслимых жертв, была побеждена по всем правилам этого искусства, а непревзойденность Германии в военном отношении оказалась мифом. Это важно для немецкого мышления, для немецкого отношения к миру. Это позволит нам сделаться скромнее, избавиться от мании немецкого сверхчеловечества. Нам не пристало больше говорить о «никудышных вояках» вокруг.

Пусть спуск партийного знамени, внушавшего всему миру отвращение и ужас, будет означать и внутренний отказ от мании величия, заносчивости по отношению к другим народам, провинциальной и враждебной миру спеси, самым вопиющим, одиозным проявлением которой был национал-социализм. Пусть отказ от знамени со свастикой обернется подлинным, радикальным и необратимым разрывом немецких дум, чувств и чаяний с нациcтской извращенной философией, бесповоротным отречением от нее. Надо надеяться, что член немецкого капитуляционного комитета граф Шверин-Крозиг не только заискивал перед победителями, заявляя, что право и справедливость должны быть впредь высшим законом жизни немецкой нации, а уважение к договорам — основой международных отношений. То было косвенное и весьма щадящее осуждение морального варварства, в котором Германия жила более двенадцати лет. Хотелось бы, чтобы это осуждение прозвучало более прямо и выразительно, и все же, по меньшей мере, в нем звучит проклятие в адрес губителей немецкого народа, который он сегодня, как мне верится, несет в своем сердце.

Я повторю: несмотря ни на что, это великий час — час возвращения Германии к человечности. Он суров и горек, поскольку Германия не смогла приблизить его собственными силами. Страшный, с трудом восполнимый ущерб причинен самому имени нашей страны, утрачены сила и власть. Но сила — это еще не все, это даже не главное; и достоинство Германии никогда не заключалось в одном лишь могуществе и силе. Немецким же было некогда — и да станет им снова — вот что: умение снискать уважение, восхищение к внутренней силе благодаря человеческому вкладу в свободу духа.

Цитата: Томас Манн. Радиообращение к немецкому народу. 10 мая 1945 года

Популизм снимает боль беспомощности, но ценой отказа от сложности

2026-05-08T19:22:17.407Z

Исследование 2025 года заявляет, что люди не только ведутся на простые лозунги, они реально чувствуют себя более агентными, когда мыслят в популистской рамке

Популизм даёт ощущение, что ты снова что‑то контролируешь, что-то значишь, и именно поэтому мозгу так легко простить ему фейки и грубые упрощения

Современные исследования сходятся на том, что базовыми являются желание безопасности и контроля (чтобы эту безопасность контролировать)
И тут тоже безопасность - ключевое

И это очень хорошо стыкуется с еще одним исследованием о том, что популистские установки связаны с более конспирологическим мышлением, меньшим желанием сложного анализа и худшей способностью отличать реальные и фейковые новости

Получается замкнутый круг: популизм снимает боль беспомощности, но ценой отказа от сложности, и в мире, где всё объясняется заговором и "простым решением" (лёгкий поиск врага), мозг будет прощать любые фейки - лишь бы сохранялось ощущение, что "ситуация под контролем, я в безопасности"

pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41169228/
www.frontiersin.org/journals/p...

Что значат «зиждиться» и «зыбиться»?

2026-05-03T02:26:52.211Z

Это устаревшие слова, в словарях приводятся с пометой «книжное», «риторическое», «высокое»

Зи́ждиться — основываться, опираться на что-нибудь

Какое непонимание всего, на чем зиждется, чем украшается человеческая жизнь!

(И. С. Тургенев — «Дым»)

Первоначальное значение — строиться

Произошло от старославянского «зиждеть», а это 3 лицо ед. числа от «зьдати» (жд < dj), то есть «строить»

А первоисточник — существительное «зьдъ» — глина

От этого же корня образовались слова «зодчий», «созидать», «создавать», «здание»

Относится к I спряжению, поэтому в 3 лице ед. числа пишем букву «Е» — зи́ждется.

Ещё есть слова «зижди́тель» (творец, основатель), «зижди́тельство» (созидание, творчество, строительство)

Кроме того, Зиждителем ещё называют Бога

Зы́биться

Колыхаться, колебаться, качаться

Покрываться зыбью

Зыблется рожь

Над полем зыблется туман

В форме 3 лица сохранилось чередование б/бл — «зыблется»

Древнерусское «зыбь» значило «зыбкое место, трясина»

Производный общеславянский глагол *zybati употреблялся в значении «качать», а слово «зыбка» обозначало «колыбель, люльку»

Отсюда слова зыбкий, зыбучий

«Зиждиться» и «зыбиться» вместе с «брить» и «стелить» относятся к I спряжению, то есть к исключениям из II спряжения

Глагол «стелить» по своему происхождению уникальный

Что таит глагол «стелить»?

(Четыре исключения на «-ить» (брить, стелить, зиждиться и зыбиться) относятся к I спряжению, как и указано

А остальные исключения на «-ать» и «-еть» — II спряжения)

«Стелить» в литературном русском не считается общеупотребительным

Это всего лишь вариант к глаголу «стлать»

Если откроем толковые словари, то увидим помету «разговорное» и отсылку к словарной статье под названием «Стлать»

Для унификации орфографии признаются допустимыми следующие формы:

стелю, стелешь, стелет, стелем, стелете, стелют

Они относятся к глаголу «стлать»

А буква «е» во всех тех словах — это не что иное, как беглая гласная

Поэтому в русском языке нет личных форм от «стелить»: стелишь, стелит и др.

Зато есть формы прошедшего!

Стелил(ся), стелила(сь), стелило(сь), стелили(сь)

Однако в школе эти тонкости опускают, чтобы не загружать лишней информацией

Вот почему издавна учат, что «стелить» — это исключение и оно I спряжения

Хотя по факту это глагол «стлать», и если мы посмотрим на безударные личные окончания и потом на инфинитив, то поймём, что он и так первого спряжения

Поскольку оканчивается на «-ать»

Туманы стелются (первое спряжение ведь)

В единственном — стелется

Причастие — стелющий(ся)

Как определить спряжение глагола?

В первую очередь смотрим на личные окончания во 2-м или 3-м лице единственного или множественного числа

Подойдёт и 1-е лицо множественного

Нам важно определить, ударные они или безударные

писать — пи́шем, пи́шете; лететь — лети́м, лети́те

Если окончания безударные?

Смотрим на инфинитив

То есть на начальную форму глагола

На что она оканчивается?

Если на «-ить», то это II спряжение (и да, спряжение обозначается римскими цифрами)

Примеры:

По́мнить — по́мним — по́мните

Ме́рить — ме́рим — ме́рите

Ве́рить — ве́рим — ве́рите

Исключения

1. Брить, зиждиться, зыбиться, стелить

Они относятся к I спряжению

2. Ещё семь глаголов на -еть: видеть, смотреть, ненавидеть, терпеть, обидеть, вертеть, зависеть

И четыре глагола на -ать: гнать, дышать, держать, слышать

Эти исключения на «-еть» и «-ать» — II спряжения

А также производные от них приставочные глаголы

То есть «догнать», «вытерпеть», «посмотреть» и др. будут того же спряжения, что и без приставки

Постфикс «-ся» также не влияет на спряжение

Остальные глаголы с безударными личными окончаниями — I спряжения

Это слова на -еть, -ать, -ять, -оть, -уть, -ыть, -чь, -ти и др.

Примеры:

Думать — ду́маешь — думаем

Со́хнуть — со́хнешь, со́хнем

Писать — пи́шешь — пи́шете

Искать — и́щешь — и́щете

Если личные окончания ударные?

Всё намного проще

На инфинитив не смотрим

Спряжение определяем по личным окончаниям

Достаточно их запомнить:

I спряжение: -у (-ю), -ешь (-ёшь), -ет (-ёт), -ем (-ём), -ете (-ёте), -ут (-ют)

II спряжение: -у (-ю), -ишь, -ит, -им, -ите, -ат (-ят)

Примеры:

Лететь — лети́м, лети́те, летя́т

Спать — спи́м, спи́те, спя́т

Гореть — вы гори́те — они горя́т

Кричать — кричи́те — крича́т

Это всё II спряжение, хотя по суффиксу инфинитива может показаться, что первое

Однако нет, для нас ориентир — ударные личные окончания

Идём далее:

Пить — пьёшь, пьёте, пью́т

Жить — живёшь, живу́т

Лить — льёшь, лью́т

Это I спряжение

В школе мы учим правила спряжения глаголов только с безударными личными окончаниями

О словах с ударными личными окончаниями не говорим вообще

И поэтому у многих в памяти сохраняется следующая мантра: «Чтобы определить спряжение, нужно поставить глагол в начальную форму»

И ещё стишки про слова-исключения на «-ать» и «-еть» запоминаются

Хотя, как мы видим, с глаголами вроде «лететь», «гореть» или «жить» подобный принцип не срабатывает

Это я подготавливаю к слову БЛАЖЬ

Все стараются Многие теперь только и делают, что берегут русский язык Прислушиваются, поправляют и учат

2026-05-01T01:56:15.095Z

О русском языке

Тэффи Н. А. Собрание сочинений. Том 3: "Городок".
М., Лаком, 1998.

Очень много писалось о том, что надо беречь русский язык, обращаться с ним осторожно, не портить, не искажать, не вводить новшества.
Призыв этот действует. Все стараются. Многие теперь только и делают, что берегут русский язык. Прислушиваются, поправляют и учат.
— Как вы сказали? "Семь раз примерь, а один отрежь"? Это абсолютно неправильно! Раз человек меряет семь раз, то ясно, что вид надо употребить многократный. Семь раз при–ме–ри–вай, а не примерь.
— Что? — возмущается другой. — Вы сказали — "вынь да положь"? Что это за "положь"? От глагола "положить" повелительное наклонение будет "положи", а не "положь". Как можно так портить язык, который мы должны беречь, как зеницу ока!
— Как вы сказали? Надеюсь, я ослышался. Вы сказали: "я иду за вином"? Значит, вино идет впереди вас, а вы за ним следуете? Иначе вы бы сказали: "я иду по вино". Как говорят — "я иду по воду", — и так и следует говорить.
Давят, сушат, душат!
Думал ли кто–нибудь, живя в России, правильно ли он говорит? Приходило ли кому–нибудь в голову сомневаться в законности своего произношения или оборота фразы?
Огромная Россия сочетала сотни наречий, тысячи акцентов. Каждая губерния, каждый уезд окали, цокали, гакали по–своему. Тот сухой академический язык, который рекомендуется нам сейчас, существовал лишь в литературе, когда автор вел речь от себя, потому что как только начинал писать языком живым, на котором люди говорят, сейчас перед читателем выявлялась личность, от которой слова шли. Под безличным, гладким литературным языком автор прячется, отрекается от себя, говорит "объективно".
"Чуден Днепр при тихой погоде"...
Это не значит: "я нахожу, что Днепр чуден". Это значит, что он чуден, и этот факт я сообщаю.
Если же вы прочтете восхваление Днепру, выраженное разговорным языком, то сразу увидите, кто говорит.
— Ну и Днепр! Ну и речища!.. — говорит помещик, исправник, купец.
— Днепр в хорошую погоду — это сама прелесть!.. — скажет провинциальная барышня.
Если бы пришел к вам приятель шофер или репортер, человек деловой и нормальный, сел, закурил папиросу и сказал:
— Вспомнился сегодня Днепр. Какая чудесная река, особенно при тихой погоде.
Ладно.
А если бы он сказал:
— Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит, и т. д.
Не ладно! Подумали бы, что он спятил, даже если бы Гоголя не читали и могли допустить, что он сам так вдохновился.
Литературный язык в разговоре безобразен потому, что мертв.
В России все мы говорили на живом языке. Он всегда менялся, отбрасывал изжитое, впитывал новое, не боялся ничего. Все участвовали в создании его, в питании новыми соками. Никто никого не одергивал, не исправлял, не останавливал.
Ich singe wie der Vogel singt. {Я пою так, как поет птица (нем.).}
Именно как птица, как чувствовалось.
Наш петербургский язык был самый блеклый и чопорный. Даже соседка Москва казалась немножко провинциальной и вульгарной.
— Зачем говорить "што" вместо "что"? Зачем тянуть "скушно" вместо быстрого "скучно"?
И когда во время войны хлынули в обе столицы беженцы с юга, с запада и с юго–запада, тут мы пришли в настоящую ярость.
— Как смеют говорить: "извиняюсь"!
— Как смеют "ехать поездом", а не "в поезде"! И почему все время "так", и зачем "жеж" вместо "же"! "Так я жеж ехал вагоном".
Очень все это раздражало.
Но когда мы сами двинулись в путь, хлынули сплошным потоком вниз через всю Россию, то услышанные на месте все эти горькие грехи против чистого русского языка, они уже не показались (мне по крайней мере) такими отвратительными.
Они, оказывается, просто, как нежные фрукты, не выносили перевозки.
Русский язык, на котором говорят в Одессе, считается верхом лингвистического безобразия. Конечно, если писать на этом языке "Критику чистого разума" или "Историю романтизма Западной Европы", если бы этим языком заговорила фрейлина большого двора на приеме у императрицы — вышло бы, действительно, не ладно.
Но там, в Одессе, на родной почве, на улицах, где суетятся юркие дельцы, будущие банкиры, и медленно гуляют бывшие банкиры, бывшие юркие дельцы, где все время что–то считают и в чем–то друг друга убеждают, — там этот язык выразителен и чудесен.
В первый же день моего приезда сидела я в холле большого одесского отеля. Здесь же вертелся неизвестный мне субъект местного типа. И ясно было, что хочет заговорить. Наконец нашелся.
— Скажите, — спросил он, — вы, значит, тоже пассажир?
— Что? — растерялась я.
— Ну да. Раз вы живете в этой гостинице, — значит, вы здешний пассажир. Вы видели море?
— Что?
— Море, так это море.
— Что?
Вот это был живой язык! Таким языком у нас на севере рассказывали только анекдоты, а здесь он жил, живой, юркий, гибкий и чего только не плел.
— Скажите, ли вы придете к нам?
Все правильно, только "ли" перескочило: и получается презабавная штука, от которой сразу делается весело.
Ответ иронически любезный.
— Или!
Это значит: "Вы хотите сказать: или не придете? Так неужели вы можете предположить, что я не приду?!"
Видите, как сложно, как тонко!
Этот одесский язык был исключительно красочный. Но ведь недурны и наши сибирские "однако", и удивительные окрики "кроме!", когда человек недовольно прерывает собеседника, грозно подняв указательный палец.
И все это хорошо.
Не может умереть, замереть, застыть живой язык. В одесских школах наверное тоже зубрят: "Чуден Днепр", но говорят: "таки он себе чуден".
Какие бы шлюзы ни ставили сейчас нашему бедному эмигрантскому языку, он прорвет их, и если суждено ему стать уродом, то и станет, и будет живым.
Чем питать его? Старыми нашими истрепанными книжками?
А самим нам много ли веку осталось!
Горько, жалко, но это так.
А разве там, в России, не отошел язык от старого русла? Разве он тот, каким мы его оставили? Почитайте их разговорную литературу. Поговорите с приезжими. Прислушайтесь.
Мы еще храним старые заветы, потому что любим наше прошлое, всячески его бережем. А они не любят и отходят легко и спокойно.
И мы, хотя будем очень горевать, но уйдем тоже.