антитруд.

Люк Кемп «Проклятие Голиафа: история и будущее социального коллапса» (антитруд. перевод Goliath's Curse: The History and Future of Societal Collapse by Luke Kemp)

2026-02-19T02:09:29.791Z

Моему брату Давиду

Введение: народная история социального коллапса

Раскрывая историю через коллапс - Проклятие Голиафа - Наше хрупкое будущее - Благо под маской - Взгляд на историю с позиции 1 процента - Имеет ли история значение для будущего? - Историческая аутопсия

РАСКРЫВАЯ ИСТОРИЮ ЧЕРЕЗ КОЛЛАПС

История человечества – это история борьбы за власть. Власть проявляется в четырёх основных формах: контроль над принятием решений, в том числе через создание централизованного государства; контроль над ресурсами, от которых зависят другие, такими как пшеница и рис, составляющими основу повседневного питания большинства людей; контроль посредством угроз и насилия; и, наконец, контроль над информацией – способностью понимать и направлять поведение других, будь то посредством бюрократии, духовенства или крупной технологической корпорации. Есть и великий усилитель: власть зависит от того, кем именно вы управляете, – какова численность популяции, каковы её навыки и здоровье [1].

Каждая из этих структур власти способна разрушиться. Когда распадается государство – будь то древний Рим или современное Сомали, – мы говорим о государственном коллапсе или «несостоявшемся государстве» (state failure). Когда рушится экономика, как это произошло во время Великой депрессии 1930-х годов, речь идёт об экономическом коллапсе. Когда гибнет большое количество людей, мы называем это «обвалом/крахом» (bust) или демографическим коллапсом. Когда же все эти системы власти разрушаются одновременно, сравнительно быстро и на продолжительный срок, мы говорим о социальном (общественном) коллапсе [2].

Социальные коллапсы формировали наше прошлое и будут определять наше будущее. Примерно в 500 километрах к юго-западу от современного Чикаго возвышается город плоскоголовых земляных пирамид, поднимающихся над Миссисипи. В определённый момент здесь насчитывалось почти 200 курганов, занимавших около тринадцати квадратных километров. Крупнейшая пирамида – Монкс-Маунд – достигает почти тридцати метров в высоту, что делает её выше Белого дома. Эти плоские пирамиды создавались вручную. Жители выкапывали плодородную почву, переносили её в корзинах и аккуратно наслаивали, формируя миниатюрные горы. Они сделали грандиозную площадь длиной 490 метров и шириной 265 метров. Планировка поразительно напоминала города с пирамидами, находившиеся более чем в 2 000 километрах к юго-западу – в Мезоамерике [3].

Это Кахокия – первый настоящий город на территории США (рисунок 1) [4]. Около тысячи лет назад (1050-1100 гг. н. э.) поселение выросло в город с населением 10-15 тысяч человек [5]. Всего столетием ранее, около 900 года н. э., в регион была завезена кукуруза. Бурный рост сельского хозяйства, строительства и численности населения сопровождался и более мрачными практиками. В заброшенных пирамидах покоятся останки сотен мужчин и женщин. Один из курганов (Курган 72) содержит 272 захоронения, многие из которых были результатом ритуальных жертвоприношений. Людей убивали и сбрасывали в могилы как часть погребального обряда для представителей элиты.

В одном месте найдены скелеты пятидесяти трёх женщин детородного возраста: пятьдесят две из них были в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, одна – около тридцати пяти. Возможно, они были девственницами или гаремом рабынь. В другой яме лежат четыре мужчины с отсечёнными головами и кистями рук. Некоторые жертвы сохранили руки, но умирали медленнее: их фаланги пальцев вонзены в песок – они пытались выбраться наружу. На вершине погребения покоятся двое мужчин, захороненных с особой роскошью; один из них был укрыт пятимиллиметровым слоем из 20 000 раковинных бусин. Кахокия была обществом с выраженным неравенством и централизацией власти, где жреческая правящая элита использовала человеческие жертвоприношения для легитимации своего господства. Она двигалась к созданию первого государства Северной Америки – за столетия до прибытия европейцев [6].

Спустя несколько десятилетий появились первые признаки нестабильности. Сельскохозяйственный комплекс, снабжавший город зерном, был заброшен; вокруг центрального поселения возвели частокол; жители начали покидать город. В течение пятидесяти лет население сократилось вдвое. Чуть более века спустя вся территория – и область, простиравшаяся на сотни километров к юго-востоку от Кахокии, некогда усеянная подобными городами с пирамидами в центре, – была оставлена. Этот регион получил название «Пустой квартал» (The Vacant Quarter) – обширная заболоченная местность, которую коренные народы избегали. Примечательно, что у местных индейских народов не сохранилось ни легенд, ни устных преданий о Кахокии. Казалось, будто память о ней была намеренно стёрта. Этот ранний проект строительства цивилизации завершился – и больше никогда не был запущен вновь [7].

Рисунок 1 – Художественное изображение Кахокии, ок. 1500 г. н.э.

Более чем в 8 000 километрах отсюда, по другую сторону Атлантики, лежит город Рим. Когда-то он был бьющимся сердцем крупнейшей и самой долговечной империи Европы. Если о руинах Кахокии знают немногие, то миллионы людей ежегодно стремятся увидеть останки Рима – каменные и мраморные «скелеты» Форума и Колизея. Рим пал, западная часть империи распалась, а население города сократилось с примерно одного миллиона до 30 000 человек. Однако, в отличие от Кахокии, Рим не был полностью покинут. Сегодня это процветающий мегаполис с населением около 2,8 миллиона человек. И в отличие от Кахокии, наследие Рима продолжили десятки последующих королевств и империй, включая Британскую. Крах Кахокии оказался окончательным, тогда как город Рим, его культура и институты, а также восточная часть империи со столицей в Константинополе (ныне Стамбул), продолжили существование.

И Рим, и Кахокия пережили коллапс. Но характер их падения и их наследие разительно различаются. Рим был возвеличен и почитаем, тогда как Кахокия осталась дурным воспоминанием, обречённым гнить в болотах Миссисипи.

Чтобы понять сходства и различия между Римом и Кахокией, необходимо распутать важнейшие вопросы истории. Почему люди создавали государства и цивилизации? Почему одни из первых попыток построить мощные структуры власти проваливались? Почему Рим породил десятки подражателей, тогда как коллапс Кахокии оказался, по-видимому, необратимым? Что означали эти системы власти для здоровья и благосостояния людей, живших в них? И что означают прошлые коллапсы для нас – людей современного мира? Стоит потянуть за нить коллапса – и всё полотно истории начинает распускаться.

ПРОКЛЯТИЕ ГОЛИАФА

Государство – это совокупность централизованных институтов, устанавливающих правила и извлекающих ресурсы из населения определённой территории, будь то древнего Египта или современных Соединённых Штатов [8]. Все государства в истории в конечном счёте прекращали своё существование. Средняя продолжительность жизни государства составляет 326 лет. Крупнейшие из них – мегаимперии площадью свыше миллиона квадратных километров – оказываются более хрупкими и в среднем существуют всего 155 лет. Однако за этими усреднёнными цифрами скрывается поразительный разброс: от мимолётного четырёхлетнего правления Поздней династии Хань в Китае до Византийской империи Средиземноморья, просуществовавшей более тысячи лет. И всё же, хотя все государства исчезали, далеко не каждое исчезновение означало социальный коллапс. Социальный коллапс – явление более редкое. Он поражает не только государства, но и более широкие структуры власти – те, которые многие называют «цивилизацией» [9].

Когда большинство людей говорит о цивилизации, они имеют в виду несколько базовых компонентов: иерархию (государство, бюрократию), концентрацию и использование значительных объёмов энергии (сельское хозяйство и монументальное строительство), а также плотное проживание больших масс людей (города и урбанизм). Коллапс означает быструю и устойчивую утрату каждого из этих элементов.

Однако само слово «цивилизация» кажется не вполне уместным применительно к тому, что мы наблюдаем в Кахокии и Риме. Оно происходит от латинского civilitas, подразумевающего сдержанность, умеренность и достойное политическое поведение. Рабство, войны, патриархат, принесение в жертву девочек-подростков – как это делали жрецы Кахокии, распятие рабов – как в Риме, или сбрасывание атомных бомб на города – как это сделали США менее века назад, едва ли соответствуют представлениям о «цивилизованном» поведении. Организация массовых жертвоприношений или создание бомб, испаряющих города, не требуют альтруизма, цивилизованности или демократии. Они требуют подчинения сверху вниз, обеспеченного угрозой насилия.

Хотя термин «цивилизация» по-прежнему широко используется, учёные всегда испытывали трудности с его чётким определением. В качестве критериев предлагались «развитая культура» (понятие столь же расплывчатое, сколь и предвзятое по отношению к коренным народам) или произвольный перечень признаков – таких как письменность (которой не было ни у Кахокии, ни у Империи инков) и дальняя торговля (которой в той или иной форме занимались практически все общества охотников-собирателей). Проблема в том, что большинству из нас трудно признать наиболее распространённый элемент так называемой цивилизации: господство через подчинение.

Более точным обозначением этих систем насилия является «Голиаф». Голиаф – это совокупность иерархий, в рамках которых одни люди доминируют над другими с целью контроля энергии и труда. Название отсылает к фигуре из Ветхого Завета (Первая книга Царств, 17), к могучему воину бронзового века, который терроризировал израильтян. Несмотря на свою силу, он был повержен Давидом – будущим царём Израиля, метнувшим гладкий камень прямо ему между глаз. Подобно библейскому Голиафу, такие общества зародились в бронзовом веке, поражают своими размерами, опираются на насилие и при этом зачастую оказываются удивительно хрупкими.

Именно Голиаф, а не «цивилизация», возникал тысячелетия назад в Египте, Китае и Кахокии. Термин «Голиаф» точнее, поскольку он указывает, что именно изменилось в долинах Нила, Хуанхэ и Миссисипи: это был переход к устройству общества по модели иерархии доминирования – подобно тому, как организованы многие наши родственники-шимпанзе. Иначе говоря, это система социального ранжирования, при которой одна группа или индивид ставится выше других благодаря способности применять санкции, включая насилие. Это было рождение Голиафа.

Голиаф – не просто государство. Хотя Римская империя была политическим ядром римского Голиафа, существовали и другие иерархии, предшествовавшие ей: богатые и бедные, господин и раб, мужчина и женщина. Голиаф – это совокупность иерархий доминирования, организованных прежде всего через авторитет и насилие.

Термин «Голиаф» можно использовать так же, как и «цивилизацию». Мы говорим и о «возникновении цивилизации» как общем типе социальной организации, и о конкретных цивилизациях – например, китайской или египетской. Подобным образом «Голиаф» может обозначать как общую модель устройства общества в виде иерархий доминирования, контролирующих людей и энергию, так и конкретные исторические комплексы таких иерархий, часто совпадающие с империями – такими как Рим или Китай.

Голиафы несут в себе семена собственной гибели: на них лежит проклятие. Именно поэтому они неоднократно рушились на протяжении истории.

Иногда падает не один Голиаф, а целая их группа. Около трёх тысяч лет назад Средиземноморье и Ближний Восток находились под властью сети империй и государств бронзового века. Этот мир-система позднего бронзового века (примерно 1700-1200 гг. до н. э.) включал египтян, микенцев в древней Греции, минойцев на Крите, а также ассирийцев и вавилонян Месопотамии. Около 1200 года до н. э. вся эта система начала распадаться.

Примерно через тысячелетие Европа и Азия оказались под властью двух империй: Римской в Западной Европе и династии Хань в Китае. На пике своего могущества каждая из них управляла территорией в 5-6 миллионов квадратных километров и населением в 60-70 миллионов человек [10].

Коллапсы могут быть внезапными и непредсказуемыми. Династия Хань столкнулась с относительно небольшим народным восстанием, которое стремительно разрослось и в течение пяти лет привело к захвату столицы и падению династии. Риму понадобилось менее века, чтобы перейти от правления единого императора к раздробленной шахматной доске соперничающих королевств. Крушение системы бронзового века также заняло менее ста лет. Даже самые укоренившиеся структуры власти могут быть разрушены быстро и неожиданно.

Насколько можно судить, никто из живших тогда не предвидел гибели этих империй. За исключением отдельных бедствий, голода и разграбленных городов, люди, вероятно, не осознавали, что переживают коллапс. Для историка коллапс может выглядеть как график сокращающегося населения или территории. Но непосредственный опыт совсем иной. Люди ощущали вкус страха, убегая из города; испытывали пьянящий прилив ярости, грабя зернохранилище; слышали крики приближающегося конфликта. Лишь оглядываясь назад, мы начинаем ясно видеть происходившее. Коллапс может оставаться невидимым до тех пор, пока уже не завершится. Не исключено, что и сегодня мы живём в эпоху коллапса – пока медленного и почти незаметного.

Созерцание поблекших мраморных колонн Рима или покинутых гранитных «костей» Мачу-Пикчу часто вызывает ощущение трагической неизбежности. Напоминание о том, что смерть приходит не только к каждому человеку, но и к каждой великой структуре власти. Это чувство выразил Перси Биши Шелли в своём сонете «Озимандия»*.

И сохранил слова обломок изваянья: –

«Я – Озимандия, я – мощный царь царей!

Взгляните на мои великие деянья,

Владыки всех времён, всех стран и всех морей!»

Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…

Пустыня мёртвая… И небеса над ней…

* Шелли, П.-Б. Сочинения. Вып. I / Пер. с англ. К. Д. Бальмонта – СПб.: тип. М. Стасюлевича, 1893. С. 29 – См. Библиография К. Д. Бальмонта / Под общ. ред. С. Н. Тяпкова. – Иваново: Ивановский государственный университет, 2006. – Т. 1. – С. 23 №36.

И Озимандия, и реальные исторические примеры, такие как Древний Рим, вызывают тревожное ощущение неопределённости. Не ждёт ли нас та же участь? Коллапс – это призрак, преследующий победителей истории.

Исторические коллапсы позволяют глубже понять, как и почему распадаются различные структуры власти и существуют ли паттерны, прослеживающиеся на протяжении тысячелетий. История – это обширная база данных, из которой можно извлекать уроки, однако делать это следует трезво и без иллюзий. Следует помнить, что шеловская Озимандия была создана по образцу египетского фараона Рамсеса II (Озимандия – греческая форма его имени), и поэма не была плачем по фараонам или по утраченной цивилизации. Перси Биши Шелли был убеждённым сторонником республиканского правления, и его сонет служил напоминанием о бренности тиранической власти, подобной власти Рамсеса II.

Исторические коллапсы не являются ни однородными, ни непременно апокалиптическими. Многие историки и археологи сегодня предпочитают говорить скорее о «трансформации», чем о коллапсе. Одни процессы происходили стремительно, другие растягивались на столетия. Кахокия потеряла половину населения всего за полвека, тогда как падение Западной Римской империи заняло несколько поколений. Последствия также зависели от того, кем и где вы были. Женщина, родившаяся в римской Британии около 360 года н. э., могла вырасти в процветающем рыночном городе, пользоваться монетной системой, говорить на латыни, видеть колонны римских солдат и посещать бани, предназначенные для знати. Дожив до шестидесяти лет, она оказалась бы в Британии без крупных городов, без денежного обращения, без римских солдат и администраторов, среди заброшенных бань и монументов, окружённая языческими переселенцами, не говорившими ни слова по-латыни. В то же время аристократ на юге Франции в тот же период мог почти не ощутить перемен – разве что изменился получатель налогов. Для историка падение Рима выглядит очевидным поворотным событием мировой истории. Для крестьянина в Испании оно могло пройти почти незаметно. Коллапс во многом в глазах смотрящего [11].

Население и культура распавшихся государств нередко продолжают существовать после их падения. Язык, обычаи и культурное наследие Рима сохранялись при новых германских правителях, а сама империя продолжала существовать ещё тысячу лет в форме Восточной Римской империи. Сенат Соединённых Штатов был вдохновлён римским образцом, а латинский язык по-прежнему используется в различных институтах. Язык инков – кечуа – сегодня продолжают использовать около 10 миллионов человек в Перу и соседних регионах. Многие элементы миссисипской культуры, у истоков которой стояла Кахокия, сохранялись в сообществах коренных народов Северной Америки ещё на протяжении столетий, даже если сам эксперимент с городами и централизованной властью был забыт [12]. Коллапс демонстрирует хрупкость империй, но одновременно и устойчивость культур и человеческих сообществ.

Коллапс изменяется не только в пространстве, но и во времени. И будущее коллапса выглядит куда более мрачным, чем его прошлое.

НАШЕ ХРУПКОЕ БУДУЩЕЕ

Мы живём в уникально опасную эпоху. Наш мир изранен пандемией, охвачен беспрецедентным глобальным потеплением, расколот неравенством, ошеломлён стремительными технологическими изменениями и существует под тенью примерно 10 000 накопленных ядерных боеголовок. С момента изобретения атомной бомбы человечество по меньшей мере дюжину раз опасно приближалось к ядерной войне. Климатические изменения, с которыми мы сталкиваемся сегодня, происходят на порядок (то есть в десять раз) быстрее, чем потепление, спровоцировавшее крупнейшее массовое вымирание в истории планеты – Великое пермское вымирание, уничтожившее 80-90 процентов жизни на Земле 252 миллиона лет назад. Вирусы теперь распространяются со скоростью реактивного самолёта, а компьютерные вирусы – со скоростью интернет-соединения [13].

К более известным и глубоко изученным угрозам – ядерной войне и изменению климата – добавляются новые, пока ещё более гипотетические технологические опасности. В 2023 году сотни специалистов по искусственному интеллекту и других влиятельных фигур (примечательно, что среди них были и руководители компаний, создающих такие системы: Сэм Альтман из OpenAI и Демис Хассабис из Google DeepMind) выступили с заявлением, предупреждающим о риске вымирания человечества из-за ИИ. Их опасение заключается в том, что неконтролируемая сверхинтеллектуальная машина, чьи интересы не совпадают с интересами человечества (или по крайней мере большинства людей), может либо уничтожить нас, либо поработить. Другие учёные, в том числе биологи, предупреждают о прогрессе в области биоинженерии, способном породить «болезни Судного дня» – более заразные и смертоносные, чем всё, что существовало прежде. И это лишь сегодняшние угрозы. Кто знает, какие новые риски принесут стремительные технологические изменения в ближайшие десятилетия? Совпадение и наложение этих угроз побудили некоторых назвать нынешнее положение человечества «метакризисом», «пропастью» (the precipice) или «глобальным поликризисом» [14].

Подобные апокалиптические тревоги не новы. У каждой эпохи были свои пророки гибели и паника перед вымиранием. В 1920-е годы Уинстон Черчилль предупреждал, что человечество оказалось в беспрецедентной ситуации, когда оно способно «безошибочно осуществить собственное уничтожение» – так называлось его эссе с мрачно звучащим заголовком «Должны ли мы все покончить с собой?» (‘Shall We All Commit Suicide?’). Чешская пьеса «R.U.R.» (в которой был введён термин «робот», происходящий от славянского robota – «подневольный труд») рассказывала о восстании разумных машин, уничтоживших своих человеческих хозяев. Всё это происходило в 1920-е годы – время, ещё не оправившееся от мировой пандемии, Первой мировой войны и стремительной индустриализации. Это не означает, что нынешние опасения или страхи столетней давности были необоснованны. Это означает лишь то, что нам необходим надёжный способ трезво соотнести сегодняшние угрозы с историческим опытом [15].

История коллапсов – один из самых релевантных исторических феноменов, у которого мы можем учиться. Настоящее является продолжением прошлого. Прошлое показывает, как разворачивались катастрофы, как люди проявляли смелость перед их лицом и почему мы оказались в нынешнем столь опасном положении. Обращение к теме коллапса заставляет нас признать, что общества способны не только уничтожать друг друга, но и создавать угрозы, подрывающие их собственное существование. Коллапс – это не только история гибели великих структур власти, но и история того, как они убивают [16].

История также помогает понять истоки рисков, с которыми мы сталкиваемся сегодня. Исследования глобальных угроз часто превращаются в перечень опасностей: ядерное оружие, изменение климата, пандемии, искусственный интеллект. Рассматривать каждую из них изолированно и искать технические решения – например, создавать «доброжелательные» и управляемые системы ИИ – полезно, но недальновидно. В 1950 году был известен лишь один глобальный риск – ядерное оружие. Дипломатические усилия 1980-х годов, приведшие к сокращению ядерных арсеналов примерно на 80 процентов, были важны, однако они не остановили мир от скатывания к новым гонкам вооружений – теперь уже с алгоритмами, автономными ударными дронами или вновь растущими ядерными запасами. Если не устранить глубинные причины гонки вооружений, в долгосрочной перспективе мы обречены. Необходимо воздействовать на коренные источники глобального риска, а не просто изобретать новые технологии для смягчения симптомов.

Соперничающие компании и государства не возникли в одночасье; у них есть история, уходящая корнями в человеческую психологию. Фундаментальные психологические факторы и изменения окружающей среды, позволившие им формировать мир, лежат в основе современных угроз [17]. Раскрытие этих глубинных причин поможет определить, как безопасно пройти через грядущие десятилетия и столетия. И это исследование уводит нас на 300 000 лет назад – к моменту становления нашего вида.

И всё же, каким бы мрачным ни казалось будущее, затянутое тенью ядерного оружия, климатических изменений и неконтролируемых технологий, коллапс не всегда был злом. На протяжении истории он нередко становился благом для многих.

БЛАГО ПОД МАСКОЙ

Сомали часто приводят как пример современного коллапса. В 1991 году эта небольшая страна к югу от Сахары погрузилась в гражданскую войну. С 1969 года, после бескровного переворота, ею правил жестокий диктатор Мохамед Сиад Барре. В 1980-е годы начали появляться вооружённые повстанческие группировки, которые в конечном итоге свергли режим Барре. Централизованное правительство исчезло, образовался вакуум власти, и Сомали превратилась в то, что многие называют «несостоявшимся государством» (failed state) или даже полностью распавшимся, коллапсировавшим.

Однако исчезновение сомалийского государства оказалось благом для его граждан. Уже через десятилетие почти все показатели благосостояния и развития превысили уровень времён режима Барре. Материнская смертность снизилась на 30 процентов, младенческая – на 24 процента, а крайняя бедность сократилась почти на 20 процентов.

Процветали и многие трудно поддающиеся измерению стороны жизни. При режиме Барре средства массовой информации подвергались цензуре, зарубежные поездки ограничивались, а за различные формы свободы слова (включая даже «сплетни») и свободного объединения можно было быть приговорённым к смерти. После распада государства люди стали говорить более открыто и свободно пересекать границы, а многочисленные медиаорганизации начали активно развиваться.

И всё же эти улучшения нельзя объяснить исключительно крахом жестокого режима Барре. По большинству показателей развития положение сомалийцев улучшилось даже по сравнению с более стабильными соседними странами – Кенией, Джибути и Эфиопией. Единственными сферами, где наблюдалось ухудшение, стали охват школьным образованием и уровень грамотности среди взрослых – главным образом потому, что западные доноры прекратили финансирование образовательных программ. Местные ополчения и региональные администрации оказались более отзывчивыми и менее эксплуататорскими, чем признанное ООН (и поддерживаемое США) правительство Барре. В определённом смысле Сомали оказалась в лучшем положении, будучи без государства [18].

Опыт Сомали не уникален [19]. Во многих исторических случаях коллапс мог в суммарном итоге принести значительной части населения больше пользы, чем вреда. Это не должно удивлять: большинство государств прошлого были хищническими структурами, мало отличавшимися по сути от режима Барре.

Несмотря на величественные руины, необходимо помнить о мрачной реальности прошлых империй. Рим представлял собой автократическую машину по превращению зерна в мечи. В период между 410 и 101 годами до н. э. Римская республика находилась в состоянии войны более 90 процентов времени [20]. Римская империя была крупнейшей рабовладельческой системой в истории, поработив за время своего существования примерно 100-200 миллионов человек [21]. Империя инков представляла собой этническую пирамиду, в которой правящий Сапа Инка регулярно и насильственно переселял сотни тысяч людей (возможно, до трети всего населения империи) [22]. Египетские царства во многом были национальными экономиками, организованными вокруг погребального культа правителя. Значительная часть рабочей силы мобилизовывалась для строительства грандиозных погребальных монументов, таких как пирамиды, призванных обеспечить нескольким лидерам благополучный переход в загробную жизнь. Сегодня Великая Китайская стена нередко воспринимается как впечатляющее достижение, одно из чудес света. Легко забыть, что она возводилась руками заключённых и рабов и предназначалась не только для защиты от кочевых набегов, но и для удержания собственных подданных внутри [23].

Большинство империй стремились к вечности. Поэт Вергилий писал, что бог Юпитер даровал Ромулу, основателю Рима, «империю без конца» (empire without end). Нацистский режим мечтал о тысячелетнем рейхе. Мы должны быть благодарны тому, что подобные стремления к имперскому бессмертию вновь и вновь терпели неудачу.

Крах Голиафа далеко не всегда столь благотворен, как это было в случае Сомали. Он может сопровождаться массовым перемещением населения, разрывом дальних торговых и коммуникационных связей, прекращением оказания государственных услуг, ростом насилия, утратой письменности и отдельных технологий, а также значительными человеческими потерями. Более традиционный взгляд на коллапс как на историческую трагедию не лишён оснований. Коллапс – это процесс с издержками и выгодами, с победителями и проигравшими.

Этот более сложный образ часто отсутствует в популярных представлениях о коллапсе. Опыт Сомали и возможные «благословения» коллапса кажутся неожиданными потому, что сама идея коллапса окружена мифами. Она укоренена в глубинных представлениях о человеческой природе и якобы неизбежной потребности в иерархии. Наиболее распространённый образ коллапса – это картина хаоса и беспорядка в отсутствие сильной власти, когда люди, будучи в панике, прибегают к насилию с целью борьбы за ресурсы. Отсюда – ошибочная стратегия апокалиптических «препперов», запасавшихся оружием, боеприпасами и консервами в удалённых бункерах. Подобные мифы формируют и наше понимание истории. Прошлое нередко представляется как череда восхождений к «золотому веку» в период расцвета империй и падений в «тёмные века» после их коллапса. Эти сюжеты характерны для фильмов-катастроф, постапокалиптической фантастики и популярных научно-популярных бестселлеров. Они сохраняются потому, что история, которой мы располагаем, разумеется, не является нейтральным отражением прошлого. Она была записана на пергаменте и высечена в камне победителями и рабовладельцами минувших эпох.

ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ С ПОЗИЦИИ 1 ПРОЦЕНТА

«Весь Верхний Египет умер от голода, и каждый человек дошёл до такого состояния, что ел собственных детей». Эта надпись из автобиографии Анхтифи – правителя южной провинции Египта в конце Древнего царства, около 2181-2055 гг. до н. э. Текст, высеченный в его гробнице, рисует картину почти космического распада закона и порядка.

Анхтифи был не единственным, кто описывал падение Древнего царства как трагедию. «Жалобы Ипувера» (также «Речения Ипусера», – прим.) – сборник поэм, записанных на папирусе спустя десятилетия, – также создают мрачный образ. Это типичный пример так называемой «литературы плача», которая с тоской оглядывается на павшую империю и перечисляет постигшие её бедствия – от гражданской войны до голода. «Жалобы Ипувера» описывают период, известный в египетской истории как Первый переходный период – то, что многие из нас назвали бы «тёмным веком» [24].

Однако рассказ о падении Древнего царства, изложенный в автобиографии Анхтифи, вводит в заблуждение. Судя по всему, действительно имела место засуха, но археологические данные дают мало оснований говорить о массовой гибели, голоде или каннибализме в тех масштабах, о которых он писал. Фараон утратил власть, и уровень конфликтов, по-видимому, вырос, но полного катастрофического распада не произошло. Напротив, гробницы неэлитных слоёв населения стали богаче и многочисленнее. Погребальные дары, монументы и амулетные символы, прежде доступные лишь узкому кругу знати, получили более широкое распространение. Египтологи называют это «демократизацией религии». Власть децентрализовалась и перешла на уровень провинций. Знать обеднела, тогда как простолюдины, судя по всему, стали богаче и получили большую социальную мобильность [25].

«Жалобы Ипувера» подтверждают это. Значительная часть текста представляет собой гневную тираду против усиления крестьян и переворота социального порядка:

«Зерно Египта стало общим достоянием…

Бедняк достиг состояния Девяти богов,

тот, кто не мог сделать себе саркофаг, ныне владеет гробницей…

Смотрите, знатные дамы теперь на плотах,

а вельможи – на принудительных работах,

тот, кто не мог спать даже на стенах, ныне владеет ложем.

Слуги говорили свободно. Знать скорбела. Бедные радовались» [26].

Ужас от того, что слуги обрели свободу слова, а произведённое коллективным трудом зерно стало общим достоянием, – не первое, что приходит на ум при мысли о коллапсе. Но именно это, судя по тексту «Жалоб Ипувера», вызывало наибольшую тревогу их авторов. Поэмы тратят куда больше энергии на оплакивание перевёрнутого социального порядка, чем на описание войн и голода.

Многие выиграли от падения фараона и Древнего царства. Сам Анхтифи, как номарх (правитель провинции) Верхнего Египта, вероятно, оказался среди бенефициаров. Когда власть фараона исчезла, номархи получили больше самостоятельности и влияния. Анхтифи был похоронен в роскошно украшенной гробнице, где он изображён как великий спаситель в эпоху нестабильности. Его автобиография во многом была актом самовозвеличивания.

Анхтифи и литература плача в целом символизируют ключевую проблему – «взгляд на историю с позиции одного процента». Большая часть археологических свидетельств – дворцы, пирамиды, письменные источники – принадлежит самому узкому и богатому слою общества.

Мы судим о коллапсе прошлого по тому, что обнаруживают археологи. Проще всего найти монументальные сооружения – дворцы, храмы, крепости, а также пышные захоронения с оружием и украшениями, принадлежащие немногим избранным. Иными словами, чем больше материальных следов вы оставили, тем заметнее ваше присутствие в археологической летописи. К сожалению, подавляющее большинство людей прошлого оставило лишь едва различимые, биологически разлагаемые следы. Более 99 процентов времени существования человечества люди жили не в городах, а как охотники-собиратели или крестьяне [27]. Даже в эпоху расцвета Римской империи около 90 процентов населения составляли сельские жители. И всё же мы гораздо больше знаем о судьбе нескольких дворцов и городских центров, чем о тысячах ферм и деревень [28].

Это создаёт серьёзные трудности при изучении древних коллапсов. Привело ли падение классической цивилизации майя или Западной Римской империи к массовой гибели людей или масштабным перемещениям населения? Люди, покидавшие города и возвращавшиеся к сельской жизни, оставляли меньше материальных следов. Они становились археологически «невидимыми». Такой переход от городской к сельской жизни затрудняет понимание: погибла ли значительная часть населения или просто расселилась по-другому. Это также искажает наше представление о том, как именно разворачивался коллапс [29].

Элитная предвзятость особенно заметна в письменных источниках. До изобретения печатного станка письмо и документирование оставались привилегией государственных чиновников и аристократии. Самые ранние формы развитой письменности, датируемые примерно 3000 годом до н. э. в Месопотамии, представляли собой не письма и не поэмы, а налоговые записи, административные документы и государственную пропаганду. Первым писателем, вероятно, был бухгалтер.

На протяжении большей части человеческой истории письмо не было массовой практикой. До XIX-XX веков большинство людей в мире не умели ни читать, ни писать. Средний человек сталкивался с многочисленными препятствиями: письменные материалы были дорогими и труднодоступными, само письмо требовало долгого обучения (и сегодня детям требуются годы, чтобы овладеть им), нередко существовали ограничения – особенно для женщин – на право обучаться грамоте, а для крестьянина или ремесленника в этом часто не было ощутимой практической выгоды. До появления печатного станка письменная культура находилась в руках узкой группы писцов, служивших правителям и богатейшим семьям [30].

Кроме того, источники, как правило, создавались победителями. Мы обладаем подробными сведениями о жизни римской элиты, но знаем крайне мало о негосударственных обществах, занимавших большую часть мира [31].

Большинство наших источников отражает коллапс глазами его главных жертв – привилегированных элит. Под «элитой» здесь понимаются не самые талантливые или продуктивные люди, а верхние 1-10 процентов обладателей власти и богатства в обществе. Чтобы получить более реалистичную картину истории и коллапса, необходимо выйти за пределы элитарного взгляда. Что означал распад для здоровья и благосостояния рабов, крестьян и земледельцев? [32] Нам нужна история коллапса, рассказанная с точки зрения народа.

ИМЕЕТ ЛИ ИСТОРИЯ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ БУДУЩЕГО?

Часто задают вопрос, может ли история кризисов и коллапсов аграрных империй дать уроки для современного глобализированного и индустриализированного мира. Хотя многие факторы отличают современность от древности, это не делает коллапс менее актуальным. По всем ключевым параметрам – захват энергии, плотность населения и иерархия – современный мир представляет собой лишь интенсифицированную версию прошлого. Изучение коллапса сегодня актуально как никогда.

Глобализированное общество зависит от невообразимых объёмов энергии. Всего за последние 200 лет её потребление выросло в десять раз [33]. Этот скачок виден и в количестве энергии, «захватываемой» на одного человека, то есть в объёме энергии (в калориях), изымаемой из окружающей среды и используемой людьми для пищи, отопления, электричества или строительства. Средний европейский охотник-собиратель ледникового периода «захватывал» около 4 000 калорий в день. Современный европеец использует примерно 230 000 калорий [34].

Хотя ископаемое топливо – новый источник энергии, мы по-прежнему зависим от тех же немногих видов злаков, чтобы прокормить почти весь мир. Около двух третей мирового потребления пищевой энергии обеспечивают три основные зерновые культуры: пшеница, рис и кукуруза. Одна лишь пшеница даёт примерно пятую часть всех калорий в мировом рационе. Наши пищевые привычки остаются аграрными, даже если производство теперь опирается на сжигание ископаемого топлива [35].

Коллапс, как правило, гораздо сильнее поражал города, чем сельскую местность. Сегодня мы живём в беспрецедентно урбанизированную эпоху. На протяжении большей части человеческой истории большинство людей жили в сельской среде. Лишь в 2007-2008 годах более половины населения мира стало жить в городах. К 2050 году ожидается, что около двух третей населения планеты (6 миллиардов человек) будут проживать в городах [36].

Общественный коллапс прежде всего связан с падением крупных властных структур. В мире сегодня доминируют не только города, но и иерархии: он почти полностью покрыт одной политической формой – государством. Если вы читаете эти строки, то почти наверняка являетесь гражданином одного из 205 государств, на которые разделён мир. Современные национальные государства уходят корнями в гораздо более древние институты. Первым государством считается Первая династия Египта (около 3100 г. до н. э.). Сейчас практически каждый пригодный для жизни клочок земли находится под суверенной властью. Раньше крупные государства определяли размещение людей и болезней по территориям; теперь они способны развязать ядерную войну на континентальном уровне и изменить глобальный климат.

И, возможно, самое важное – базовая человеческая психология, которая на протяжении истории приводила к войнам и коллапсам, не изменилась.

Современные технологии могут казаться спасением, но они также несут беспрецедентные угрозы – будь то ядерное оружие или изменение климата, вызванное сжиганием ископаемого топлива. Стоит помнить, что именно инновации в области пороха, стали и навигации создали основу для трансатлантической работорговли.

ИСТОРИЧЕСКАЯ АУТОПСИЯ

Мы рассмотрим десятки случаев коллапса – от первых городов до современных примеров распада государств – а также новую базу данных, включающую более 300 государств за последние 5 000 лет. Это набор данных Mortality of States (MOROS), названный в честь греческого бога рока. В анализ также включены ведущие исследования других учёных, в частности данные проекта Seshat Global History Databank (названного в честь египетской богини знания) – крупнейшей в мире базы данных по глобальной истории, поддерживаемой группой археологов, историков и других специалистов.

Такой широкий подход отличается от того, как коллапс анализировали другие авторы. Большинство популярных книг посвящены нескольким избранным примерам. Известная работа Jared Diamond – Collapse: How Societies Choose to Fail or Survive (Джаред Даймонд «Коллапс») – рассматривает пять исторических случаев: острова Питкэрн и Хендерсон, рапа-нуи, гренландских норманнов, анасази и равнинных майя. Четыре из них – небольшие изолированные сообщества, три – островные. Равнинные майя представляли собой совокупность соперничающих городов-государств с общей культурой, существовавших в уникальной среде с тропическим климатом и уязвимыми почвами. Хотя эти примеры полезны, они не обязательно наиболее показательны для глобализированного и взаимосвязанного мира XXI века.

Книга Eric Cline 1177 B.C.: The Year Civilization Collapsed (Эрик Х. Клайн «1177 год до н.э.: Год, когда пала цивилизация») рассматривает более релевантный случай – Поздний бронзовый век (около 1200-1150 гг. до н. э.). Этот период во многом представлял собой средиземноморский микрокосм нашего современного мира: сеть разнообразных империй, царств и городов с тесными политическими и торговыми связями. Распад мира бронзового века поучителен, однако существуют ещё тысячи лет истории и сотни других случаев, которые необходимо учитывать. Невозможно выявить общие закономерности и извлечь уроки, не взглянув шире – во времени и пространстве, вплоть до самых истоков человеческого вида.

Первая часть книги рассматривает коллапс от зари человечества до появления первых государств. Вторая анализирует подъём и падение империй за последние пять тысячелетий. Третья завершает исследование размышлением о будущем и о возможности современного глобального общественного коллапса.

Часть I. Рассветы и закаты

I. Заблуждение Гоббса

Возвращение к человеческой природе через коллапс - Текучие цивилизации - Не тупа и не беспросветна - Миф о массовой панике - Эгалитарные истоки - Убивая во имя равенства - Конкуренция за статус

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ ЧЕРЕЗ КОЛЛАПС

Наши представления о человеческой природе и коллапсе в значительной степени сформированы одним философом XVII века – Томасом Гоббсом. По преданию, мать родила его в 1588 году, услышав о приближении испанской армады к берегам Англии. Позднее Гоббс заметил: «Моя мать родила близнецов – меня и страх», и вся его жизнь действительно была отмечена тревогой и неуверенностью. Он пережил череду политических потрясений, включая Английскую гражданскую войну, во время которой провёл одиннадцать лет в изгнании во Франции. Его пессимистическая философия человеческой природы во многом отражает хаос эпохи, в которой ему довелось жить.

Наиболее влиятельной идеей Гоббса стал «общественный договор» – политическое соглашение, в рамках которого граждане отказываются от части своей свободы в пользу верховного правителя, способного обеспечить им безопасность. Монарх защищает людей друг от друга. Гоббс рассматривал «естественное состояние» – существование без центральной политической власти – как бесконечную войну всех против всех. В широко цитируемом фрагменте он описывает, что в таком состоянии «нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока (solitary), бедна (poor), беспросветна (nasty), тупа (brutish) и кратковременна (short)». Без государства, утверждал он, воцарился бы хаос [1].

Гоббс не располагал ни археологическими данными, ни результатами психологических экспериментов и антропологических исследований, которые могли бы подтвердить его гипотезы. Поэтому он выстроил перечень допущений о человеческой психологии и, опираясь на них, нарисовал мрачную картину жизни без правителей. Люди якобы обитали в смертельно опасном и обездоленном «естественном состоянии», пока не сумели договориться и назначить суверена, способного удерживать их от взаимного истребления.

Его взгляды во многом объясняют, почему столь многие опасаются коллапса: стоит разрушиться общественному договору – и «естественное состояние» вернется вновь, принеся с собой катастрофические последствия. Эта мрачная перспектива известна как «теория тонкого слоя» (veneer theory): тонкий слой цивилизации скрывает по сути эгоистичную и жестокую природу человека. Стоит содрать этот покров – и хаос вспыхнет, как степной пожар. В постапокалиптической фантастике, фильмах-катастрофах и популярных исторических книгах коллапс часто изображается как гоббсовский кошмар [2].

Однако подобные представления возникли задолго до Гоббса. История о царях, восстающих, чтобы усмирить первозданный хаос, насчитывает тысячи лет. В одном из основополагающих текстов индуизма – Махабхарата – воин размышляет: «Мы знаем, что народы без царей исчезали в прошлом, пожирая друг друга, как рыбы в воде поедают меньших». В буддийских писаниях, известных как Дигха-никая, рассказывается, как в мифические времена раздоров и грабежей люди обратились к тому, «кто был самым красивым и привлекательным, самым харизматичным и обладавшим наибольшим авторитетом», и наделили его полномочиями правителя – правом обвинять и изгонять других. В обмен они предложили новому лидеру часть риса – раннюю, съедобную форму налога. Подобные притчи о взаимной зависимости толпы и необходимого ей властителя пересказываются на протяжении веков – от рассуждений Аристотеля об «избираемом диктаторе» до песен эпохи Чжоу в Китае. Гоббс лишь придал наиболее известную философскую форму повествованию, существовавшему тысячелетиями [3].

Более того, идеи Гоббса не были новаторскими даже для его времени. Они отражали пуританское христианское убеждение, согласно которому естественное состояние человечества – это непрерывная война друг с другом, с Богом и со всем творением. Только по Божьей милости люди могли жить в мире и надеяться достичь спасения. Современник Гоббса, Джон Мильтон, утверждал, что государства были образованы «дабы избежать раздора и насилия, возникших вследствие грехопадения Адама». Ещё более ранние отцы Церкви использовали представление о греховности человека после изгнания Адама и Евы из Эдема как оправдание необходимости власти. Церковь и государство становились продолжением небесной иерархии на земле. Гоббс заимствовал богословскую идею и придал ей политико-философское выражение [4].

Гоббсовская картина мира тесно связана и с другим устойчивым стереотипом, касающимся коллапса, – массовой паникой. Считается, что стоит разразиться кризису – будь то война, пандемия, землетрясение, извержение вулкана, падение астероида или даже нашествие зомби, – как люди начнут действовать эгоистично и иррационально в погоне за ресурсами. Это связывают с тем, что называют «гражданскими беспорядками»: якобы катастрофы выявляют худшее в человеке – приводят к бунтам, грабежам и насилию [5]. Сцены массовой паники присутствуют почти в каждом фильме-катастрофе, включая День независимости, Армагеддон и Заражение. Один из опросов 448 граждан Великобритании и специалистов служб реагирования на чрезвычайные ситуации показывает, что подобные ожидания массового беспорядка весьма распространены [6]. Гоббсовский кошмар паники, хаоса и кровопролития окрашивает наши представления о поведении людей во время кризисов.

Этот гоббсовский образ насилия и паники – теория не только о жизни вне государства, но и о самой человеческой природе. Гоббс выстроил своё представление о человеке на основе мифического «естественного состояния» – доисторического времени до появления власти. Это воображаемая первозданная ситуация, в которой, по замыслу, проявляется «подлинная» человеческая сущность. Разумеется, существует и исторический аналог – период примерно 300 000 лет назад, когда люди эволюционировали в мире без государств и крупных структур власти. Этот период принято называть «палеолитом» (см. табл. 1; далее в книге используются термины «палеолит» или «ледниковый период») – эпохой, предшествовавшей необычайно тёплому и стабильному климатическому периоду, известному как голоцен, начавшемуся около 12 000 лет назад. Когда исследователи утверждают, что человек по природе своей склонен к насилию или антисоциальному поведению, они опираются на представления о том, как он эволюционировал в эту безгосударственную эпоху. Палеолит действительно помогает увидеть наши эволюционные предрасположенности – то, что обычно называют человеческой природой: врождённые поведенческие склонности, к которым мы обращаемся, если культура не принуждает нас действовать иначе [7].

Таблица 1 – Эпохи развития человечества (л. н. = лет назад)

У каждого из нас есть собственные представления о наших эволюционных склонностях – гоббсовские или иные. Когда в исторической мозаике слишком много пустот, мы невольно заполняем их, опираясь на своё понимание врождённых человеческих побуждений. Даже самый осторожный историк в конечном счёте сшивает разрозненные нити, руководствуясь молчаливыми предпосылками о природе человека.

Вместо того чтобы полагаться на неявные допущения или на авторитеты прошлого, разумнее обратиться к данным эволюционной биологии, исследованиям современных собирателей и охотников, а также к тысячам археологических памятников и артефактов палеолита, чтобы реконструировать, как человеческие общества были устроены в ледниковую эпоху [8]. Это позволяет приблизиться к пониманию наших эволюционных предрасположенностей – тех моделей поведения, которые формируют причины коллапсов и нашу реакцию на катастрофы. И картина, которая вырисовывается, оказывается куда более сложной и обнадёживающей, чем гоббсовский образ всеобщего хаоса.

ТЕКУЧИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Палеолит был временем суровых испытаний. Планета переживала череду ледниковых циклов. В самые холодные периоды средняя глобальная температура была примерно на 5 °C ниже нынешней, а ледники покрывали до 30 процентов поверхности Земли. В таких условиях продолжительное и интенсивное земледелие было бы невозможным [9]. Африка была значительно суше, чем сегодня, и насчитывала около восьмидесяти шести действующих вулканов [10].

В эту эпоху наши предки покинули Африку и расселились по миру, объединяясь в общительные, взаимосвязанные, эгалитарные и кочевые группы. Такая социальная организация не была случайностью: это была выигрышная стратегия выживания в условиях ледникового периода [11].

Эти эгалитарные сообщества отличались космополитичностью и варьировались по численности. В среднем они насчитывали, вероятно, от двадцати до сорока человек, хотя могли достигать и 150-200. Их состав не ограничивался кровными родственниками. Современные генетические исследования показывают, что во многих группах охотников-собирателей менее 10 процентов участников были близкими родственниками [12]. Каждое сообщество опиралось на более широкий круг людей, не связанных тесным родством, зачастую происходивших из отдалённых территорий и даже говоривших на разных языках [13]. Такие неродственные друзья играли жизненно важную роль. Исследования агта (Agta) на Филиппинах и баяка (Bayaka) в Центральной Африке показывают, что определённые типы знаний – например, сведения о растениях – чаще передаются между близкими друзьями, чем между родственниками. Когда речь идёт о сплочённости группы и развитии культуры, дружба оказывается не менее значимой, чем кровное родство [14].

Почти наверняка это было справедливо и для наших предков ледниковой эпохи. Без густой сети дружеских связей мы бы не наблюдали ни появления новых каменных орудий, ни распространения ритуалов. Без межгрупповых браков, способствовавших генетическому разнообразию, человечество столкнулось бы с инбридингом и сопутствующими генетическими проблемами.

Наши палеолитические предки были глубоко социальными существами – не только внутри своих групп, но и в рамках гораздо более обширных сетей. Долгое время считалось, что число устойчивых социальных связей человека ограничено примерно 150 людьми – так называемое «число Данбара» [15]. Оно выводилось на основе соотношения размера неокортекса у приматов (части мозга, отвечающей за высшие когнитивные функции) и численности их групп, с последующей экстраполяцией на человека. Однако применимость этой гипотезы к людям вызывает сомнения: многочисленные исследования с использованием обновлённых данных и различных методик предлагают куда более широкий диапазон – от 2 до 520. Чёткой и универсальной «потолочной» границы наших социальных связей не существует [16].

Более того, сама постановка вопроса может вводить в заблуждение. Даже если в каждый конкретный момент времени мы способны поддерживать близкие отношения с ограниченным числом людей, это не мешает нам постоянно обновлять и расширять круг общения, формируя гораздо более обширную сеть. Современные охотники-собиратели обладают гибкими и подвижными социальными структурами, насчитывающими тысячи связей. Люди постоянно перемещаются между группами, заводят новых друзей, родственников, а порой и партнёров. По своей социальной динамике они скорее напоминают жителя крупного города, чем изолированную семью в сельской местности. Жёстко очерченного численного предела для человеческих сообществ не существует [17].

Наши палеолитические предшественники вовсе не были замкнутыми индивидуалистами, сосредоточенными исключительно на семье и подозрительными к чужакам. Напротив, это были много путешествовавшие, тесно связанные между собой люди, обычно жившие в обширных социальных системах. Мы унаследовали их врождённую общительность. Не случайно одиночное заключение считается одной из самых тяжёлых форм наказания даже в тюрьмах. Стремление к общению породило обширные сети общей культуры и обмена.

По сути, наши предки создали региональный микрокосм современного глобализированного мира. Это были подвижные сообщества, ежегодно обменивавшиеся сырьём и раковинными бусами на расстояния порядка двухсот километров – как это делают и современные эгалитарные охотники-собиратели. Многие из этих сетей имеют чрезвычайно древнее происхождение. Обсидиан – чёрное вулканическое стекло, использовавшееся как материал для орудий, украшений или лезвий, – распространялся на расстояние более 160 километров уже около 200 000 лет назад, а страусиные яйца обменивались между регионами Восточной и Южной Африки по меньшей мере 50 000 лет назад. Значительная часть этих связей строилась на практике дарения и взаимности – стремлении ответить тем же на полученный дар, помощь или услугу [18].

Эти торговые сети переплетались, образуя обширные узоры общей культуры и технологий. По всему миру мы видим, что палеолитические собиратели формировали огромные, охватывающие целые континенты зоны, где использовались одни и те же орудия и практиковались одинаковые ритуалы. Сегодня существует Африканский союз, однако уже 120 000 лет назад охотники-собиратели обменивались генами, инструментами и музыкальными предметами по всей Африке: от одного конца до другого [19].

Около 43 000-28 000 лет назад на пространстве от Сибири до Франции люди оставляли сходным образом изготовленные орудия, оружие, статуэтки и даже произведения искусства – то, что археологи назвали «ориньякской» культурной традицией. Эта зона общей культуры превосходила по размерам современный Европейский союз. Аналогичным образом в Северной Америке 13050-12750 лет назад повсеместно использовались характерные наконечники «кловис» (Clovis), каменные лезвия, костяные стержни и другие инструменты. Подвижность служила соединительной тканью этих гигантских культурных образований [20]. Как заметила кембриджская антропологиня Сесилия Падилья-Иглесиас (Cecilia Padilla-Iglesias), «движение было не просто способом найти пищу, но и способом находить друг друга на пространствах целых континентов» [21]. Это можно назвать текучими цивилизациями – сетями сотрудничества, созданными пешком, благодаря постоянному перемещению и смешению людей (рисунок 2) [22].

Жизнь внутри таких текучих цивилизаций не была ни бедной, ни нездоровой, ни обречённой быть «кратковременной и беспросветной». Собиратели ледниковой эпохи отличались более высоким ростом и лучшим здоровьем, чем земледельцы, позднее покорившие мир. И сегодня охотники-собиратели реже сталкиваются с голодом, чем неиндустриальные фермеры [23]. Современные собиратели-садоводы (forager-horticulturalist) цимане (Tsimane) в боливийской Амазонии демонстрируют самый низкий среди когда-либо изученных групп уровень атеросклероза – утолщения и уплотнения артерий, предшествующего инсультам и сердечным заболеваниям. У цимане также наблюдается значительно меньшая атрофия мозга по сравнению с жителями индустриальных обществ: с возрастом они теряют на 70 процентов меньше объёма мозга, чем их ровесники в Европе и США [24]. Цимане – не исключение. Обзоры по популяциям охотников-собирателей показывают исключительно хорошие показатели здоровья: низкую распространённость ожирения, диабета, рака, инсульта, сердечно-сосудистых и метаболических заболеваний [25]. И это особенно примечательно, учитывая, что современные собиратели зачастую являются маргинализированными группами[26].

Рисунок 2 – Текучие цивилизации в Европе и Северной Америке

Верхняя часть – ориньякская культура (41000-26000 лет назад), нижняя – культура Кловис (примерно 11000-10800 лет назад). Более тёмная штриховка обозначает ключевые зоны плотного и интенсивного заселения, более светлая – общий охват культурной зоны.

Рабочее время собирателей также выгодно отличается как от земледельцев, так и от современных работников. В одном исследовании сравнивались агта на Филиппинах, сохранявшие образ жизни охотников-собирателей, и группа агта, которую власти переселили и побудили заняться выращиванием риса. Собиратели имели примерно на десять часов больше свободного времени в неделю, чем их земледельческие соседи. Хотя оценки различаются, большинство исследований показывает, что охотники-собиратели трудятся около сорока часов в неделю (в диапазоне примерно от двадцати до пятидесяти). В это «рабочее» время включаются охота, рыболовство, садоводство, сбор пищи, приготовление еды и передвижение по природным ландшафтам. Многие не назвали бы подобные занятия работой и с удовольствием отправились бы в поход или на охоту во время отпуска. Более того, во многих исследованиях к труду причисляются ходьба, уход за детьми и домашние обязанности. Если применить такое же определение к среднему американцу, получится, что он работает от пятидесяти пяти до семидесяти семи часов в неделю [27].

Существует огромная разница между тем, чтобы проводить дни, исполняя распоряжения в офисе или на фабрике, и тем, чтобы ловить рыбу вместе с друзьями. И принципиально важно помнить: среднестатистический житель планеты сегодня – это не представитель среднего класса Австралии или Норвегии с оплачиваемым отпуском, а скорее бедный фермер или работник потогонной фабрики в Индии или Китае.

Разумеется, жизнь наших доисторических предков и современных безгосударственных сообществ была далека от идеала. Около четверти детей умирали, не дожив до года, и лишь половина достигала половой зрелости. Письменности не существовало, многие занятия требовали тяжёлого физического труда. Есть основания предпочесть статус гражданина современной Дании положению палеолитического собирателя.

Тем не менее те охотники-собиратели, кто переживал детство, в целом вели здоровую, сравнительно долгую и насыщенную социальными связями жизнь. Централизованная власть не была необходимым условием для координации действий или предотвращения лишений. Напротив, именно мобильность и социальность позволили людям создавать обширные сети общей культуры и технологий. Всё это было бы трудно представить, если бы человечество действительно пребывало в состоянии непрерывной войны всех против всех.

НЕ ТУПА И НЕ БЕСПРОСВЕТНА

Ключевым элементом гоббсовского повествования о человеческой природе и коллапсе является насилие. Предполагается, что без надзирающей власти люди неизбежно обращаются друг против друга. Взрыв беспорядка и кровопролития якобы разрушает саму возможность торговли, строительства и любой иной формы сотрудничества.

Здесь важно уточнить, что именно понимается под насилием. В данном контексте речь идёт прежде всего о прямых актах смертельной агрессии – как межличностной (между отдельными людьми), так и военной (между группами). Насколько же насильственными были безгосударственные общества охотников-собирателей? [28]

Современные сообщества, не имеющие централизованной власти, демонстрируют поразительный разброс показателей насилия. В одном исследовании пятнадцати групп охотников-собирателей уровень убийств на 100 000 человеко-лет колебался от 1 (у батеков (Batek) Малайзии) до 1018 (у хиви (Hiwi) Венесуэлы и Колумбии). Иными словами, в популяции из 100 000 человек ежегодно фиксировалось бы одно убийство у батеков и 1018 – у хиви. Другое исследование выявило спектр от миролюбивых бакаири, Бразилия (Bakairi), где 0 процентов смертей приходилось на насильственные причины, до ачe, Парагвай (Ache), где эта доля достигала пугающих 55,5 процента. Перед нами диапазон от одних из самых безопасных обществ на Земле до сообществ, где повседневная жизнь опаснее, чем в большинстве зон военных действий. При этом уровни насилия могут существенно меняться с течением времени [29].

Однако прямое сопоставление современных безгосударственных групп не всегда надёжно, поскольку на них повлияли контакты с земледельцами и колонизаторами – включая вторжения и вооружённые конфликты. В статистику смертельного насилия среди «негосударственных» обществ зачастую включаются массовые убийства, совершённые фермерами, горняками и иными пришельцами. Это искажает картину. Так, случаи массовой гибели ачe (часто ошибочно интерпретируемые как жертвы межплеменных войн) были следствием действий работорговцев и парагвайских поселенцев. Аналогично, многие эпизоды смертельного насилия среди хиви – включая все зарегистрированные «военные» смерти – были вызваны вторжениями скотоводов [30]. Кроме того, в подсчёты входят убийства, связанные с употреблением алкоголя и наркотиков, которые зачастую были принесены колонизаторами. Значительная часть смертей объясняется скорее колонизацией, чем некими неизменными древними инстинктами [31].

Поэтому наряду с наблюдением за современными обществами следует обратиться к археологическим данным. В 2013 году антропологи Джонатан Хаас и Мэттью Писцителли из Чикагского Филдовского музея естественной истории провели наиболее масштабный на сегодняшний день анализ насилия в доисторический период. Они изучили почти 3 000 скелетов с более чем 400 памятников, датируемых временем до 10 000 года до н. э. Их вывод: межличностное насилие в палеолите было редким, а войны отсутствовали. Лишь шесть памятников содержали какие-либо признаки насилия. Один из них – тройное захоронение в Чехии, однако ни на одном скелете не обнаружено однозначных следов жестокой смерти. Ещё на четырёх памятниках были найдены скелеты с застрявшими в костях наконечниками метательных орудий, но это могли быть несчастные случаи, например во время охоты. Единственный объект, который бесспорно свидетельствует о межличностном насилии, – это Джебель-Сахаба в Судане, столь же известный среди археологов, сколь и исключительный. Там было найдено 58 скелетов, из которых 24 имели следы повреждений. Однако травмы носили повторяющийся характер и частично зажили, что скорее указывает на эпизодические стычки или засады, а не на одну масштабную войну. К тому же памятник датируется 12000-10000 гг. до н. э. – самым концом палеолита, временем серьёзных экологических потрясений, когда планета выходила из ледникового периода [32].

Другое систематическое исследование пришло к сходным результатам: по археологическим данным доля насильственных смертей составляла около 1,3 процента. Иначе говоря, примерно один человек из ста умирал в результате физического насилия – будь то несчастный случай на охоте или межличностный конфликт. Это делает палеолит сопоставимым по уровню насилия с современным миром. Сегодня около 0,9 процента всех смертей в мире приходится на убийства и войны, а ещё 1,3 процента – на самоубийства; в сумме насильственные смерти составляют примерно 2,2 процента [33].

Эти цифры могут показаться неожиданными. Многие известные работы рисуют палеолит как зону постоянной войны с уровнем насильственной смертности в 15-25 процентов. Наиболее знаменитым примером является книга Лучшее в нас, в которой Стивен Пинкер оценивает уровень насилия в палеолите в 15 процентов. Антрополог Брайан Фергюсон камня на камне не оставил от списка из двадцати одного археологического памятника, на которые опирается Пинкер: три из них оказались дубликатами, три содержали лишь по одному случаю насильственной смерти (что не свидетельствует о войне), а ещё один вообще не включал жертв военных действий. Из оставшихся двух третей лишь один относится к каменному веку. Систематические исследования Хааса, Писцителли и других учёных, выявившие значительно более низкие показатели, дают куда более надёжное представление о насилии до наступления голоцена [34].

Низкий уровень насилия в палеолите подтверждается и историей наскального искусства. До 8000 года до н. э. известны тысячи изображений сцен охоты и разделки животных. Лишь в трёх французских пещерах – Коске, Куньяк и Пеш-Мерль – обнаружены изображения, которые можно трактовать как сцены убийства человека человеком. Всего речь идёт о четырёх фигурах, пронзённых копьями. Однако и такая интерпретация сомнительна: у двух фигур имеются хвосты (рисунок 3), а две другие больше напоминают антилопу, часто изображавшуюся в других пещерах [35].

Свет на вопрос о склонности к войне или миру проливают и данные филогенетики – исследования эволюционных связей между видами на основе генетики. В одном исследовании были сопоставлены уровни внутривидового насилия у 1024 видов млекопитающих, чтобы оценить ожидаемый уровень насилия у человека. Логично предположить, что генетически близкие нам виды, такие как шимпанзе, являются более надёжным ориентиром, чем млекопитающие в целом. Расчёты показывают, что у доисторических охотников-собирателей уровень межличностных убийств составлял около 2 процентов – сопоставимо с другими человекообразными обезьянами. Иными словами, из ста древних собирателей двое могли погибнуть от рук другого человека. Это едва ли свидетельствует о врождённой воинственности или о палеолитической «эпохе войн» – и примерно в десять раз ниже оценок в 15-25 процентов, которые приводят более пессимистично настроенные исследователи. Существуют и данные, указывающие, что по уровню насилия человек уступает некоторым своим родственникам-приматам [36].

Рисунок 3 – Человек или лошадь?

Фигура слева – из пещеры Коске, справа – из пещеры Пеш-Мерль, обе во Франции. Некоторые исследователи интерпретировали их как изображения людей, пронзённых копьями и стрелами. Однако стоит задаться вопросом: действительно ли перед нами жертвы войны – или это успешно добытая лошадь, бизон или козерог с отчётливо различимым хвостом?

Учёные нередко ссылаются на примеры воинственного поведения шимпанзе как на доказательство того, что человек генетически предрасположен к насилию. Однако различия между шимпанзе и людьми существенны. У шимпанзе обнаружены генетические изменения, позволяющие им переносить более сильную боль, быстрее восстанавливаться и сохранять спокойствие при высоком уровне стресса – адаптации к более частым формам межличностного насилия. При этом все эти изменения, по-видимому, возникли уже после того, как линии человека и шимпанзе разошлись от общего предка [37]. Это скорее свидетельство нашей относительной миролюбивости, нежели агрессивности. И те немногие случаи «войн» у шимпанзе? Большинство из них, по-видимому, связано с вмешательством человека – разрушением естественной среды обитания, провоцирующим территориальные конфликты, или практикой подкармливания животных антропологами [38]. Следует помнить, что шимпанзе – лишь один из наших приматных родственников, которого нередко выбирают избирательно, чтобы представить человека в кровавом свете. Между тем существуют и другие близкие виды, например бонобо, у которых межгрупповое насилие практически отсутствует.

Возможно, наиболее убедительным свидетельством нашей относительной склонности к миру является простое нежелание причинять вред друг другу. Интервью с солдатами, изучение оружия, анализ боевых фотографий и реконструкции сражений показывают, что в прошлых конфликтах оружие часто оставалось неиспользованным более чем у половины участников, а солдаты нередко сознательно стреляли мимо, чтобы не ранить противника [39].

Лишь во время войны во Вьетнаме США разработали более интенсивные и психологически продуманные методы подготовки, направленные на преодоление этого внутреннего барьера и формирование более «эффективных» бойцов [40]. Факт остаётся фактом: большинство людей не запрограммировано на убийство. Чтобы превратить человека в убийцу, его необходимо целенаправленно обучать и психологически перестраивать.

Такое положение вещей плохо согласуется с гоббсовской картиной. Если бы глубинное прошлое человечества было отмечено непрерывными битвами, разве не должны были бы мы эволюционировать в агрессивных убийц? Миролюбивые и склонные к компромиссу индивиды якобы были бы устранены до того, как успели бы оставить потомство. Современным солдатам не требовалась бы столь длительная подготовка и психологическая обработка – и уж тем более они не испытывали бы тяжёлых психических травм на поле боя.

Представление о доисторическом времени как о зоне постоянной войны также плохо сочетается с существованием текучих цивилизаций. При столь высоком уровне насилия – особенно межгруппового – дальняя торговля и постоянные перемещения между сообществами были бы чрезмерно рискованными. Немногие захотели бы пересекать пространство, подобное фронтовой линии. Между тем археологические данные свидетельствуют о широком обмене, смешении населения и распространении культурных и технологических достижений на огромных пространствах. Это не означает, что конкуренция или насилие в палеолите отсутствовали вовсе. Однако смертельные конфликты, по всей вероятности, были ограниченными – максимум около двух из ста человек погибали в результате межличностного насилия (если генетические оценки верны). Это делает палеолит несколько более безопасным, чем современный мир (если учитывать самоубийства), и значительно более безопасным, чем большинство других исторических эпох. Небольшие вооружённые столкновения могли иметь место, но убедительных доказательств их систематического характера нет [41].

Насилие палеолита, вероятно, носило преимущественно личный характер. В условиях низкого уровня имущественного неравенства материальных стимулов для убийства было немного. Исследование 148 случаев смерти среди современных кочевых охотников-собирателей показало, что 55 процентов приходились на межличностное насилие. Из них две трети были вызваны внутрисемейными конфликтами, несчастными случаями, казнями внутри группы (обычно направленными против потенциального тирана или агрессивного индивида) и сексуальной ревностью [42]. К данным по современным сообществам следует относиться осторожно, однако в этом случае речь идёт именно о кочевых группах, образ жизни и стратегия добычи пищи которых близки к палеолитическим. Кроме того, логично предположить, что в условиях отсутствия накопленного богатства конфликты носили личный характер. Преступления страсти столь же древни, как человеческие эмоции; война же – явление сравнительно позднее.

И всё же скептик может возразить: даже если люди способны к сотрудничеству, в условиях нехватки ресурсов и кризиса наружу выходит их подлинная, насильственная и хаотичная природа. Катастрофы, мол, обнажают истинную сущность человека. Пусть палеолитические собиратели опровергают гоббсовское представление о человеческой природе в целом, но что происходит во время коллапса?

МИФ О МАССОВОЙ ПАНИКЕ

Исследователи современных катастроф считают представление о «массовой панике» мифом. Образы толп, охваченных безумием и превращающихся в бессмысленную, неуправляемую массу, повсеместно встречаются в голливудских фильмах и в риторике политиков, однако в реальных кризисах подобное наблюдается крайне редко. Напротив, люди быстро самоорганизуются, чтобы обеспечить медицинскую помощь, поддержку и базовые услуги [43]. Пятьдесят лет социологических, психологических и документальных исследований сходятся в этом простом, но глубоком по смыслу выводе. Он подтверждался снова и снова – при землетрясениях, ураганах, террористических атаках, таких как 11 сентября, и массовых бомбардировках городов [44]. Когда привычный мир рушится, это часто раскрывает в нас лучшее – нашу способность к сотрудничеству и гражданской солидарности [45].

Люди не только быстро реагируют, создавая альтернативные способы обеспечения нарушенного сервиса, но и нередко впоследствии вспоминают такие моменты с теплотой. Они описывают их как пиковый опыт – момент, когда ткань реальности словно разрывается и открывает не хаос, а возможность более тесного и осмысленного сообщества. Ребекка Солнит в книге «Рай, построенный в аду» показывает, что и в случае 11 сентября, и во время землетрясения в Мехико 1985 года люди обычно отвечали эмпатией, щедростью и находчивостью [46].

С эволюционной точки зрения это выглядит закономерно. В палеолите стратегия выживания заключалась в мобильности, высокой социальной связанности и широких сетях контактов, которые можно было использовать во время бедствий. Если в одном регионе устанавливалась экстремальная погода, вместо паники можно было просто переместиться к друзьям или родственникам, формируя своего рода социальную страховочную сеть. Подобные практики сохраняются и сегодня у кочевых групп Дзу / 'хоанси в Южной Африке. Они поддерживают дальние отношения обмена дарами (партнёрства Hxaro) на расстоянии до двухсот километров как форму страховки. В случае бедствия они могут рассчитывать на удалённых друзей – на кров, пищу и поддержку. Аналогичные механизмы характерны и для других эгалитарных обществ охотников-собирателей. Логика проста: те, кто мог опереться на социальные связи в кризис, имели больше шансов выжить и передать свои гены – как и их союзники, которых они поддерживали.

Та же эволюционная логика применима и к группам. Если палеолитическая община сталкивалась с засухой, бурей или извержением вулкана, паническая реакция лишь усугубила бы положение. Группы, реагировавшие хаотично, хуже справлялись бы с экстренными мерами – распределением пищи или переселением, тогда как действующие сообща имели больше шансов выжить и сохранить свою культуру.

Распространённость культур гостеприимства по отношению к странникам может быть отголоском древних способов реагирования на бедствия. У древних греков и римлян существовало понятие hospitium – священный долг хозяина помогать, принимать и даже одаривать гостя. Его поддерживали предания о том, как Зевс, переодетый нищим, наказывал тех, кто плохо обращался с гостями, и награждал гостеприимных. В скандинавской традиции аналогичные сюжеты рассказывали об Одине, являющемся в образе странника; в индийских Упанишадах звучит формула Atithi Devo Bhava – «гость подобен богу». Доброта к нуждающимся странникам, возможно, отголосок памяти о том, как мы поддерживали друг друга в ледниковую эпоху.

Даже текучие цивилизации могли частично формироваться благодаря этому дружелюбному способу управления рисками. Щедрое обращение с гостями поощряло мобильность и взаимный обмен, особенно во времена бедствий. Если бы автоматической реакцией человека была массовая паника, подобные практики вряд ли получили бы развитие.

Было бы странно, если бы реакция людей на исторические коллапсы противоречила как современному поведению, так и эволюционной логике. Историки, напротив, отмечают проявления коллективной устойчивости и солидарности в самых разных случаях распада обществ – от древности до современности [47]. Коллапс не означает возврата к инстинктивному насилию и гражданскому беспорядку. Будь то разграбление Рима, голод в Египте или пандемия COVID-19, большинство людей не впадают в массовую истерию и повсеместный конфликт. Чаще наблюдается относительно эгалитарный альтруизм.

ЭГАЛИТАРНЫЕ ИСТОКИ

На протяжении подавляющей части человеческой истории не существовало ни вождей, ни военачальников, ни аристократов. Не было и привычных признаков неравенства власти – будь то жилища разного размера или отдельные люди и группы, погребённые с особенно роскошными дарами. Эти маркеры начинают проявляться более или менее однозначно лишь около 11 000 лет назад, уже после выхода из ледникового периода. Наши предки эпохи палеолита жили в условиях эгалитаризма.

Отчасти это объяснялось самой средой их существования. В мире нестабильного климата и скудных ресурсов постоянная мобильность была необходимостью. А мобильность означала и то, что запасы нельзя было накапливать и перевозить в значительных объёмах. Это препятствовало формированию экономического неравенства. Численность людей также была чрезвычайно низкой и распределена крайне разреженно. К позднему палеолиту совокупное население Европы, Африки, Азии и Австралии составляло примерно полмиллиона человек – столько же, сколько сегодня проживает в небольшом городе вроде Бристоля в Великобритании или Атланты в США. В подобных условиях всегда можно было уйти от того, кто попытался бы установить господство над группой.

Однако этот эгалитаризм не был пассивным состоянием – он являлся результатом осознанного социального выбора. Современные эгалитарные охотники-собиратели обладают целым набором обычаев и традиций, строго регулирующих распределение ресурсов. У народа Дзу / 'хоанси перед охотой принято обмениваться стрелами; и именно первоначальный владелец стрелы – а не охотник, выпустивший её, – распределяет добытое мясо. Таким образом ни один охотник не может накопить избыточный ресурс по сравнению с остальными членами группы. Подобная практика разделения пищи широко распространена среди эгалитарных сообществ собирателей; отказ делиться вызывает общественное осуждение (археологические находки свидетельствуют о совместном распределении мяса уже в палеолите) [48]. С эволюционной точки зрения это вполне рационально: ни один человек не мог рассчитывать на то, что ежедневно будет самым успешным добытчиком. Разделение служило одновременно страховочным механизмом и способом укрепления социальных связей. Склонность к совместному использованию ресурсов глубоко укоренена в человеческой природе. Для большинства людей наивысшую ценность имеют именно совместные практики – будь то трапеза, шутки, постель или сама жизнь [49].

Разделение распространялось и на политическую власть. Само слово «демократия» происходит от греческих demos («народ») и kratos («власть»). Демократия – это власть народа: то, насколько равномерно распределена способность управлять и принимать решения. Это спектр более или менее равноправных и инклюзивных политических практик. Любая деятельность, требующая коллективного принятия решений, может быть демократической – будь то рабочие коллективы, семьи или организации. В целом сообщества охотников-собирателей отличались совещательностью и включённостью участников – нередко в большей степени, чем многие современные демократии [50].

Во многих современных обществах собирателей решения принимаются либо отдельными лицами, либо на основе консенсуса. От народов гуронов (Huron) Северной Америки до групп в центральной, южной и восточной Африке широко практикуются маломасштабные консенсусные обсуждения. Постоянных вождей или командиров не существует. Когда же появляются лидеры – более красноречивые, убедительные или пользующиеся уважением люди, – их положение ограничено строгими ожиданиями. От них требуется скромность, щедрость и приверженность равенству; их власть лишена принудительной силы. Антрополог Роберт Х. Лоуи, исследуя многочисленные группы охотников-собирателей Америки – такие как оджибве (Ojibwa), дакота (Dakota) и намбиквара (Nambikuara), – пришёл к выводу, что их вожди не обладали полномочиями навязывать решения. Они скорее выступали неоплачиваемыми посредниками. Разумеется, прямая экстраполяция от современных групп к древним невозможна, однако совокупность данных указывает на сходную модель в палеолите. Мы не обнаруживаем признаков устойчивого неравенства или иерархии; напротив, современные кочевые эгалитарные сообщества, образ жизни которых наиболее близок к нашему далёкому прошлому, отличаются особенно высокой степенью демократичности.

Сегодня распространена ошибка считать демократию исключительно западным изобретением и сводить её к представительному правлению через избираемых должностных лиц. Это лишь одна – сравнительно поздняя и во многом элитарная – модель. Её ранние формы можно усмотреть в собраниях епископов, военной аристократии и знати, созванных Альфонсо IX в Леоне (Испания) около 1188 года н. э. для получения согласия на повышение налогов. Впоследствии аналогичную парламентскую систему развила Великобритания и распространила её по миру в эпоху колонизации.

Однако демократические практики гораздо глубже и разнообразнее. Это может быть прямая демократия – собрание граждан, совместно решающих, идти ли на войну или что строить. Следы подобных форм обнаруживаются в древней Африке, Китае и Месопотамии. Это может быть и жребий (sortition) – случайный отбор граждан для представления интересов сограждан. Афинская демократия (примерно с 508 до 322 года до н. э.) сочетала собрания свободных мужчин с магистратами, назначаемыми по жребию. Демократия охотников-собирателей, где ключевые решения принимались группой равных, была ещё более радикальной формой народовластия, чем греческая модель, ограниченная кругом свободных взрослых мужчин. Все имеющиеся данные свидетельствуют о том, что в палеолите политическая власть распределялась широко, а коллективные решения принимались демократически. Демократия – политическая система человечества по умолчанию [51].

Если рассматривать это через призму власти, то её формы – политическая, экономическая, силовая и информационная – были распределены относительно равномерно. Возможно, особенно искусный шаман или воин временно получал преимущество, однако нет признаков того, что подобные различия закреплялись в устойчивую иерархию. Существовало разделение труда, но оно не перерастало в долговременное и масштабное разделение власти. У наших демократически-эгалитарных истоков есть и веская эволюционная причина. Причина, написанная кровью [52].

УБИВАЯ ВО ИМЯ РАВЕНСТВА

Те, кто отказывался делиться или пытался запугивать других, сталкивались с суровыми санкциями. Эти стратегии «контрдоминирования» были подробно описаны антропологом Кристофером Бёмом на материале самых разных обществ охотников-собирателей. К мерам по сдерживанию потенциальных узурпаторов относились насмешки, сплетни, публичное пристыжение, высмеивание и даже изгнание из группы. В наиболее тяжёлых случаях дело доходило до убийства. Среди современных Дзу / 'хоанси жил искусный охотник по имени /Тва, который создавал серьёзные проблемы. Он отличался импульсивностью и жестокостью и убил троих соплеменников. В ответ Дзу / 'хоанси взяли ситуацию в свои руки: «Все мужчины стреляли в него отравленными стрелами», пока, как вспоминал один из информантов, «он не стал похож на дикобраза». После его смерти мужчины и женщины пронзили тело копьями. Это был символический акт коллективной ответственности за его казнь. Попытка /Твы установить господство над равными стоила ему жизни. Его судьба, возможно, проливает свет на немногочисленные палеолитические скелеты со следами смертельного насилия.

Этот жёсткий аспект эгалитаризма начинает прослеживаться около двух миллионов лет назад. Именно тогда анатомические изменения в плечевом суставе человека сделали возможным точный бросок – будь то камень или копьё. (Другие приматы, разумеется, тоже способны бросать предметы, но человек делает это с несравненной силой и точностью.)

Эти физические преобразования имели далеко идущие политические последствия. Метательное оружие уравнивало шансы, позволяя одному человеку или небольшой коалиции легко устранить претендента на роль «альфы» – подобно тому, как Давид победил Голиафа. Даже самый крупный и физически внушительный воин мог быть убит копьём или отравленной стрелой во время засады или во сне. Примерно в тот же период произошло значительное увеличение объёма мозга: у Homo erectus объём черепной коробки был примерно вдвое больше, чем у шимпанзе. Рост мозга, по-видимому, был связан прежде всего с необходимостью ориентироваться в более сложной социальной среде, формировать коалиции и предотвращать попытки единоличного господства. Вместе эти изменения стали эволюционными краеугольными камнями контрдоминирования и привели к «первому великому выравниванию в истории человечества» (‘first great levelling in human history’) [53].

Насилие сопровождалось и более мягкими механизмами, стимулирующими сотрудничество. Естественный отбор благоприятствовал сообществам, способным к коллективному воспитанию детей. Ранние люди столкнулись с дилеммой: прямохождение требовало более узкого таза, что плохо сочеталось с рождением детей с крупным мозгом. Те, кто рожал в более молодом возрасте, имели больше шансов выжить – как и их потомство. В отличие от большинства млекопитающих, человеческие детёныши беспомощны в течение первых лет жизни. Индивиды, способные рассчитывать на поддержку общины, с большей вероятностью вырастили выживших и благополучных детей (и впоследствии сами помогали другим). Дети требуют постоянного ухода, внимания и – если культура должна развиваться – обучения. Группа, зависящая от единственного мужчины-охотника, быстро уступила бы более динамичному сообществу, где молодёжь получает знания и заботу от лучших охотников, рыболовов, поваров и рассказчиков [54].

Следы этого эгалитарного прошлого сохраняются и в нашем теле. В группах приматов, где доминирует один альфа-самец, например у горилл, самцы значительно крупнее и обладают более крупными клыками. Это объясняется тем, что физически сильнейший самец мог защищать гарем и передавать свои гены. У человека подобной картины не наблюдается. Наши клыки сравнительно малы, а разница в росте между мужчинами и женщинами составляет всего около 15 процентов. По мере исторического развития острые зубы и могучая мускулатура мало что значили против нескольких противников, метающих копья и выпускающих отравленные стрелы.

Даже наши глаза выдают более равноправное прошлое. В отличие от горилл и шимпанзе, у человека так называемые «кооперативные глаза»: белки глаз (склеры) хорошо различимы, и по ним легко понять, куда направлен взгляд. Это способствует сотрудничеству, но не слишком удобно для доминирования. Трудно осуществить внезапную атаку, если намерения читаются во взгляде. Лгать, обманывать и манипулировать также сложнее, когда глаза «говорящие». Не случайно у человекообразных обезьян глаза тёмные и однородные, а диктаторы, мафиози и игроки в покер предпочитают тёмные очки. В одном исследовании, основанном на мнениях пятидесяти пяти приматологов, было показано, что виды, терпимее относящиеся к прямому взгляду, отличаются большей степенью эгалитарности. У приматов с выраженной иерархией доминирования прямой зрительный контакт вызывает напряжение и ассоциируется со статусом и возможной агрессией. Наша высокая толерантность к нему свидетельствует о формировании в условиях более равноправных социальных структур [55].

Эгалитаризм распространялся и на баланс между полами. С эволюционной точки зрения может показаться странным, что группы охотников-собирателей обычно формируются не исключительно по родственным связям. Казалось бы, логично помогать прежде всего тем, кто генетически ближе. Однако высокая смешанность и разнообразие групп объясняются тем, что мужчины и женщины обладали равным правом выбора места проживания. Антропологическое моделирование показывает: если оба пола имеют равные полномочия в принятии решений и оба стремятся жить ближе к расширенной семье, в итоге формируются более смешанные коллективы. Иногда преимущество получают мужчины, иногда женщины. Результатом становятся подвижные, разнообразные сообщества, а не жёсткая привязка к родственным линиям на протяжении поколений. Гендерный эгалитаризм способствовал формированию мобильной и гибкой социальной структуры [56].

Наши предки, насколько можно судить, действительно придерживались определённого разделения труда: мужчины чаще охотились, женщины занимались собирательством (хотя женщины также иногда участвовали в охоте). Однако разделение труда не означало разделения власти. Палеолитические общества, по всей вероятности, отличались относительным равенством полов – особенно в сравнении с аграрными царствами, которые возникнут позднее [57].

КОНКУРЕНЦИЯ ЗА СТАТУС

И это вовсе не утопическое представление о человечестве. Не возникло бы необходимости в стратегиях контрдоминирования, если бы по крайней мере часть людей не испытывала стремления к власти. Это стремление проистекает из конкуренции за статус. В той или иной степени каждый из нас жаждет признания: уважения, восхищения, значимости, готовности других считаться с нами.

История наглядно демонстрирует эту закономерность. Императоры и короли нередко содержали гаремы из сотен и тысяч жён и наложниц. Царь Тамба из Бенареса в VI веке, по сообщениям, имел гарем из 16 000 женщин (вероятно, это преувеличение). Завоеватель Чингисхан породил столь многочисленное потомство на покорённых территориях, что сегодня около 0,5 процента мужчин напрямую связаны с ним по мужской линии [58]. Более высокий статус, достигнутый через завоевание, означал большее число детей и более обширное генетическое наследие. Подобные примеры повторяются на протяжении истории – от викингов, вторгавшихся в восточную Англию, Ирландию и Исландию, до патриархальных кочевников ямной (Yamnaya) культуры, распространившихся по Европе [59]. Генетические данные также свидетельствуют о резком сокращении мужского генетического разнообразия 8000-4000 лет назад – в период интенсификации земледелия и становления более иерархичных социальных структур [60]. Наиболее распространённая гипотеза состоит в том, что новые олигархи, военачальники и цари начали монополизировать воспроизводство. Небольшая группа высокостатусных мужчин непропорционально широко передавала свои гены, имея больше детей (и больше выживших детей), чем мужчины более низкого статуса [61].

Глубоко укоренённая тяга к статусу остаётся центральной частью человеческого опыта. Потеря статуса или публичное унижение – одни из самых болезненных переживаний. Утрата статуса доминирующей этнической группой внутри страны сегодня является наиболее надёжным предиктором гражданской войны [62]. Среди массовых стрелков наиболее распространённой общей чертой оказывается не психическое заболевание, а ощущение фрустрированного статуса и история социального унижения. Именно поэтому многие призывают ограничивать освещение личности убийц, чтобы не даровать им печальную славу – то есть тот самый статус, которого они добиваются [63]. Падение по статусной лестнице также является одним из ключевых факторов суицидального поведения [64]. Ради статуса люди готовы убивать – как других, так и самих себя.

И в современном мире стремление стать генеральным директором, знаменитостью, миллиардером или мировым лидером нередко представляет собой ту же гонку за статусом. Техасский нефтяной магнат Харолдсон Л. Хант, один из богатейших людей начала XX века с состоянием, оцениваемым до 700 миллионов долларов, однажды заметил: «По сути, человек с доходом в 200 000 долларов в год живёт не хуже меня. Деньги – это просто способ вести счёт». Набрать более высокий «счёт» – значит выиграть в игре статусов (у Ханта было пятнадцать детей от трёх жён) [65]. Сильное стремление к наследию, желание, чтобы тебя помнили после смерти – или, в более современном варианте, попытка обмануть саму смерть, – во многом представляет собой продолжение борьбы за статус уже за пределами жизни. Конкуренция за статус буквально встроена в человеческую природу.

Статус проявляется в двух основных формах: престиж и доминирование. Эти формы связаны с различными моделями поведения и нейрохимическими механизмами и сформировались под воздействием разных эволюционных форм давления [66]. Престиж возникает тогда, когда другие добровольно признают ваше лидерство благодаря вашим навыкам или мудрости. Люди интуитивно различают эти формы: даже двухлетние дети способны отличить лидера от задиры [67]. В обществах охотников-собирателей выдающийся охотник действительно мог иметь большее влияние во время охоты и пользоваться уважением. Однако если он пытался возвыситься или отдавать приказы вне рамок конкретной задачи, это вызывало негативную реакцию. Престиж существовал, но был ограничен и не передавался по наследству. Поэтому антропологи говорят о врождённом признании «лидерства, основанного на задаче» [68]. Подобный механизм сохраняется и сегодня: мы восхищаемся выдающимися спортсменами, писателями, ораторами и нередко стремимся им подражать.

Доминирование – иная, более мрачная стратегия достижения статуса. Это способность приобретать статус через насилие, запугивание или контроль над ресурсами. Диктаторы разных эпох возводили своё социальное положение посредством угроз убийством или голодом для значительной части населения. Мы помним Сталина, Гитлера, Наполеона, Александра Македонского именно благодаря масштабам жестокости, которой они обладали и которую применяли. Это стало радикальным отходом от гиперэгалитарных сообществ наших предков, где допускались престиж и ситуативное лидерство, но попытки установить господство могли закончиться смертельным исходом для самого претендента. В течение большей части человеческой истории стремление к доминированию скорее приводило к преждевременной могиле, чем к месту в летописях [69].

Тем не менее небольшая часть людей продолжала предпринимать попытки установить власть. Хотя стремление к статусу универсально [70], оно распределено неравномерно. Потребность в статусной конкуренции различается у разных индивидов; мужчины в среднем чаще испытывают выраженную жажду статуса и чаще добиваются его через доминирование. В исследованиях Бёма почти все претенденты на господство в группах собирателей были мужчинами [71].

Стремление к статусу посредством подавления других характерно не только чаще для мужчин, но и для определённого психологического типа личности – тех, кто демонстрирует высокие показатели по так называемой «тёмной триаде»: психопатии (черствость, отсутствие эмпатии и раскаяния), нарциссизму (гипертрофированное чувство собственной значимости и права на особое положение) и макиавеллизму (манипулирование другими ради личной выгоды) [72]. Неудивительно, что сочетание этих черт повышает склонность к доминированию. Психопатия и макиавеллизм предполагают пренебрежение интересами других, тогда как нарциссизм выражает настойчивую потребность в признании завышенного образа собственного «я».

Стремление к доминированию – не просто более мрачный путь к статусу, но и более древний. Мы унаследовали его от наших приматных предков. Хотя у людей более высокий статус действительно связан с повышенным репродуктивным успехом, у приматов этот эффект примерно в четыре раза сильнее. И сама стратегия достижения статуса через доминирование у них выражена значительно ярче. Шимпанзе формируют запугивающие коалиции, чтобы занять позицию альфа-самца; у горилл один серебристоспинный самец удерживает гарем благодаря размеру и физической силе [73].

Эволюционная картина здесь достаточно ясна: конкуренция за статус – особенно через доминирование – была более интенсивной у наших гоминидных предков до появления Homo sapiens. Однако на протяжении последних двух миллионов лет стратегии контрдоминирования постепенно «отсеивали» потенциальных тиранов и чрезмерно амбициозных претендентов на статус. У современных людей конкуренция за статус – в особенности через подавление других – стала слабее, но полностью не исчезла [74].

Мы оказались в устойчивом напряжении между двумя эволюционно закреплёнными чертами: стремлением к статусу и неприятием доминирования. Стратегии контрдоминирования и ориентация на лидерство, основанное на престиже, стали разумным компромиссом: лишь небольшая доля людей добивается статуса через подавление других, тогда как подчиняться не желает никто. Некоторые стремятся властвовать, но если это невозможно, большинство предпочитает равенство. На протяжении 300000 лет баланс удерживался в пользу недопущения доминирования – не потому, что человек по природе «добр», а потому, что в суровых условиях палеолита эгалитаризм оказался выигрышной стратегией.

Мы можем быть уверены в достоверности этой реконструкции, поскольку она подтверждается множеством независимых источников: археологическими находками, данными эволюционной биологии и наблюдениями за современными эгалитарными обществами охотников-собирателей. К ним относятся хадза (Hadza) Восточной Африки, группы собирателей Центральной Африки (в частности ака (Aka), эфе (Efe) и мбути (Mbuti)), а также койсанские (Khoisan) народы пустыни Калахари – особенно подробно изученные Дзу / 'хоанси южной Африки. Эти сообщества не являются «живыми реликтами» палеолита, однако представляют наиболее близкие аналоги нашим древним предкам. Большинство из них живёт в Африке – колыбели человечества – и практикует формы охоты и собирательства, сходные с теми, что существовали в ледниковый период. Все известные археологические памятники палеолита свидетельствуют о существовании эгалитарных групп с базовыми стоянками, охотничьими позициями, каменными мастерскими и признаками коллективного распределения пищи. И древние охотники ледниковой эпохи, и современные эгалитарные собиратели, по-видимому, перемещались и обменивались ресурсами на сопоставимые расстояния.

Важно и то, что многие из этих групп демонстрируют культурную и генетическую непрерывность на протяжении более чем 100 000 лет. Генетические данные по койсанским народам указывают на их отделение от других человеческих популяций примерно 300 000-200 000 лет назад; сегодня они представляют наиболее генетически разнообразную и древнюю ветвь среди всех живущих народов мира. Аналогично, собиратели Центральной Африки обладают линиями происхождения, насчитывающими сотни тысяч лет, а хадза отделились от других групп по меньшей мере десятки тысяч лет назад. Это не означает полной неизменности их культур, однако нет свидетельств радикальных трансформаций их базового эгалитарного и демократического уклада [75]. Более того, поразительно, что все эти группы разделяют ряд общих черт: полифонический стиль пения, использование росписи тела, сходные космогонические мифы и равноправную организацию общества [76]. Вероятнее всего, подобное сходство объясняется общим происхождением, а не случайным совпадением. Полностью прозрачного «окна» в жизнь палеолитических предков у нас не будет никогда, но совокупность данных позволяет уверенно говорить об эгалитарных истоках человечества.

Эта картина радикально отличается от представлений Томаса Гоббса и имеет далеко идущие последствия. Современные сторонники подготовки к апокалипсису – как и большинство произведений постапокалиптической фантастики – воображают выживших как автономных индивидуалистов, готовых убивать ради собственного спасения. Подобная стратегия могла бы работать в гоббсовской модели «войны всех против всех», но она мало соответствует реальному историческому опыту. На протяжении большей части истории люди справлялись с катастрофами иначе: перемещались, делились ресурсами, оказывали взаимную помощь и сотрудничали на равных.

Человечество пережило ледниковый период благодаря интенсивной социальности, межгрупповому сотрудничеству и равноправию – даже в условиях нужды и опасности. Судя по данным, между группами нередко сохранялся мир, однако отдельные индивиды были готовы к насилию, особенно чтобы предотвратить угнетение. Те, кто агрессивно стремился к статусу и господству, нередко буквально и фигурально «срезались» с социальной сцены. Именно этот эгалитаризм во многом сформировал человеческую природу.

И всё же в глубине нашей эволюционной памяти сохраняется жажда статуса. Некоторые готовы ради него лгать, обманывать, угрожать и даже убивать. Мобильность, сотрудничество (особенно основанное на взаимности), конкуренция за статус, черты «тёмной триады» и неприятие доминирования – все эти качества определяли ход истории и динамику социальных коллапсов.

II. Коллапс на протяжении 99 процентов истории человечества

Homo Solus. – История человеческих вымираний. – Коллапс в палеолите. – Объединение и расставание. – Сезонные циклы.

HOMO SOLUS

Зафиксированная письменная история человечества – это меньше, чем верхушка айсберга. Лишь 10 процентов айсберга видны над водой, тогда как остальные 90 процентов его массы скрыты под поверхностью. Точно так же лишь самый последний примерно 1 процент человеческой истории доступен нам через призму письменных источников. Девяносто девять процентов истории человечества прошли до того, как первые символы были отпечатаны на глине; до возникновения государств и «Голиафов» – иерархий, в которых одни индивиды доминируют над другими, контролируя энергию и труд.

Первые государства возникли примерно 5100 лет назад – с Первой династией Египта. Это составляет около 1,7 процента от приблизительно 300 000 лет, в течение которых анатомически современные люди бродят по Земле. Возникновение сельского хозяйства и государств происходило неравномерно и скачкообразно. Мы не знаем точно, когда именно империи и государства начали охватывать большинство человеческого населения. Этот процесс оставался сложным и затяжным, и многие регионы, такие как Северная Америка, были свободны от устойчивых государств вплоть до XVIII века. В лучшем случае государства доминируют менее чем на 0,5 процента временной шкалы человечества. Как же выглядел коллапс для негосударственных обществ, то есть для более чем 99 процентов человеческой истории? [1]

На протяжении большей части этого времени мы не были единственным видом людей, населявшим планету. Когда-то мы делили Землю как минимум с восемью другими человеческими видами, включая Homo neanderthalensis (неандертальцев). Мы делили с ними территории, скрещивались с ними и, вероятно, даже играли и путешествовали вместе. Наши вымершие гомининные предки оставили след в большинстве из нас: современные неафриканские люди унаследовали от 1 до 3 процентов своего генома от неандертальцев (поскольку именно группы, переселившиеся в Европу и Азию, вступали с ними в контакт и смешанные браки) [2].

Существование наших предков было опасным. Все наши гомининные «родственники» вымерли к моменту примерно 40 000–30 000 лет назад. Исчезновение человеческих видов происходило многократно – просто не с нами. Мы, выжившие, – это Homo sapiens: sapiens на латыни означает «знающий», а Homo sapiens – «человек разумный». Возможно, более точным названием было бы Homo solus: человек-одиночка; человек, оставшийся один.

ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ВЫМИРАНИЙ

Почему мы в итоге остались одни? Вымирание – это крайняя форма коллапса: захват энергии, численность населения и иерархии навсегда достигают своего дна [3]. Подобные полные исчезновения социальных порядков и их носителей в истории происходили крайне редко. Тем не менее понимание того, почему вымерли наши гомининные родственники, помогает осмыслить, почему выжили мы и с каким давлением сталкивались древние сапиенсы. К сожалению, помимо генетического наследия, большинство наших гомининных «родственников» оставили крайне мало археологических свидетельств. Это даёт лишь ограниченные подсказки относительно причин их исчезновения. Одним из исключений являются неандертальцы: они оставили достаточно данных, чтобы строить обоснованные гипотезы об их вымирании.

Легко представить, что мы пережили неандертальцев и в итоге стали доминировать в мире благодаря интеллектуальному превосходству. Это лишь часть истории: мы действительно обладаем выдающимся интеллектом, однако склонны переоценивать собственную уникальность и умственные способности. Например, шимпанзе обладают более развитой кратковременной рабочей памятью, чем человек. Куда важнее, чем индивидуальный интеллект, – наша способность к сотрудничеству.

Мы способны гибко взаимодействовать в больших группах отчасти потому, что умеем разделять идеи и создавать воображаемые сообщества. Это фундаментальное наблюдение, восходящее как минимум к социологу Эмилю Дюркгейму в XIX веке, затем обобщённое историком Бенедиктом Андерсоном и позднее популяризированное Ювалем Ноем Харари. Обезьяна не может осознать себя частью мифической конструкции вроде нации или компании, тогда как человек способен на это. Повествование – ключ к нашему существованию. Среди современных охотников-собирателей, таких как агта, умение рассказывать истории остаётся наиболее ценным навыком, а лучшие рассказчики имеют больше детей. Истории, поощряющие сотрудничество и общее чувство идентичности, формируют более сплочённые группы, которые с большей вероятностью выживают. Хорошее повествование даёт эволюционные преимущества как самим рассказчикам, так и их сообществу [4].

Истории важны не только потому, что создают воображаемые сообщества, но и потому, что передают идеи. Наша ключевая способность – это «социальное обучение», то есть умение подражать и учиться друг у друга. Шимпанзе и другие приматы также могут создавать и использовать инструменты, например палки для добычи термитов, и они тоже подражают друг другу. Однако человек довёл это до совершенства: мы способны передавать идеи друг другу и сохранять их через поколения. Эксперименты с шимпанзе и маленькими детьми показывают, что, хотя шимпанзе сопоставимы (а иногда и превосходят) по когнитивным способностям, дети значительно опережают их в подражании и социальном обучении. Если бы вы и шимпанзе оказались в дикой природе, полагаясь лишь на собственные навыки, шимпанзе, вероятно, пережил бы вас. Но если бы у вас были наставники-охотники-собиратели с накопленным поколениями знанием о выживании в данной среде, вы превзошли бы шимпанзе. Это накопление отобранных знаний называется «кумулятивной культурной эволюцией» (для краткости – «культурной эволюцией»). Культура развивается гораздо быстрее, чем наше тело, что позволяет нам адаптироваться к самым разнообразным условиям – от пустынь Сахары до арктической тундры. Культурная эволюция – будь то язык, инструменты, технологии или традиции – является нашей сверхспособностью [5].

Культурная эволюция становится возможной благодаря нашему эгалитаризму и широким социальным сетям. У шимпанзе особи, находящиеся ниже в иерархии, реже становятся объектом подражания или демонстрируют усвоенные модели поведения в присутствии доминирующих особей. Мир разделён на такие иерархические «силосы», и при меньшем числе тесных взаимодействий молодые шимпанзе имеют меньше возможностей освоить новые инструменты и технологии. В противоположность этому, в эгалитарных обществах охотников-собирателей дети регулярно наблюдают и учатся у десятков людей – у тех, кто преодолевает сотни километров, чтобы достичь новых групп, где, в свою очередь, происходит обмен знаниями. Ослабление жёстких социальных иерархий сделало возможной нашу сверхспособность – культурную эволюцию [6].

Когда-то считалось, что многие из этих качеств уникальны для человека. Старая гипотеза утверждала, что около 70 000 лет назад произошла быстрая «когнитивная революция», в ходе которой мы обрели магические способности – язык, воображение и культурное обучение. Так якобы сформировался современный человеческий мозг. Сегодня эта идея больше не выдерживает критики. Известно, что уже около 600 000 лет назад произошло резкое усложнение каменных орудий. Иными словами, предшествующие нам гоминины уже умели учиться друг у друга. Наши предки использовали красный пигмент – охру – ещё 500 000 лет назад; она широко применялась в ритуальных практиках для украшения. Существуют свидетельства абстрактного наскального искусства возрастом до 158 000 лет. Всё это указывает на то, что гоминины обладали воображением, а также разделяемыми идеями и ритуалами, передававшимися из поколения в поколение, задолго до так называемой «когнитивной революции» [7].

Мы также склонны переоценивать уникальность собственного мозга. Многие из наших гомининных «родственников», особенно неандертальцы, были поразительно похожи на нас. Объём их мозга (черепная ёмкость) даже превышал наш. Они обладали сложными погребальными практиками: в их могилах находят орудия, оружие, цветы и принесённых в жертву животных; они заботились о больных и раненых; судя по всему, украшали себя украшениями и перьевыми декорациями. Всё это свидетельствует о наличии у них способности к воображению, возможно даже о вере в загробную жизнь, а также об умении разделять подобные представления [8].

Более того, неандертальцы опередили нас в создании наскальной живописи. В трёх пещерах Испании обнаружены самые ранние образцы такого искусства, датируемые возрастом около 64 000 лет, то есть на 20 000 лет раньше нашего появления в Европе. Эти изображения животных, отпечатки рук и геометрические фигуры были созданы неандертальскими художниками. Самое раннее известное наскальное искусство, принадлежащее современным людям – изображение человекоподобной фигуры и свиньи в Индонезии – имеет возраст около 51 200 лет [9].

Неандертальцы были схожи с нами не только ментально, но и физически. Если бы вы прошли мимо неандертальца на улице, одетого в современную одежду, вы, возможно, даже не обратили бы на него внимания (см. рис. 4) [10]. В целом, различия в когнитивных способностях между современными людьми и неандертальцами, по всей видимости, незначительны. Это радикально отличается от представлений XIX-XX веков, когда неандертальцев изображали грубыми существами с дубинами – настолько, что немецкий дарвинист Эрнст Геккель предлагал переименовать их в Homo stupidus. Оказалось, что они примерно столь же умны (или столь же глупы), как и мы, и их исчезновение преподносит нам важные уроки.

Рисунок 4 – «Бизнесмен-неандерталец»

Модель неандертальца, одетого как современный бизнесмен, размышляющего о том, что может означать заморозка на огромном рынке для его инвестиционного портфеля

Обычно выдвигаются три возможных объяснения вымирания неандертальцев: конкуренция, изменения окружающей среды или демографическая уязвимость (небольшие, разобщённые популяции, склонные к коллапсу). Согласно гипотезе конкуренции, неандертальцы были либо истреблены нами, либо уступили нам как охотники и в итоге вымерли от голода. Экологические факторы включают резкое похолодание, которое около 40 000 лет назад превратило Европу в субарктическую зону. Демографический аргумент утверждает, что неандертальцы были обречены в долгосрочной перспективе из-за малочисленности и слабой связности популяций, что могло приводить к проблемам с фертильностью и инбридингом [11].

Недавний опрос 216 палеоантропологов, публиковавшихся по теме исчезновения неандертальцев, выявил удивительный консенсус: основной причиной была демография [12]. Неандертальцы жили небольшими, фрагментированными сообществами, что снижало генетическое разнообразие, повышало риск инбридинга и делало их уязвимыми к коллапсу даже при небольшом росте смертности (или снижении рождаемости). Анализ останков тринадцати неандертальцев из Алтайских гор в южной Сибири показал, что шесть из них состояли в родстве, а у всех наблюдался низкий уровень генетического разнообразия – сопоставимый с показателями у находящихся под угрозой исчезновения горных горилл, живущих в крошечных группах по 4–20 особей [13]. В противоположность этому, палеолитические люди отличались значительно более высоким генетическим разнообразием и часто хоронились рядом с дальними, неродственными людьми.

Сравнительно низкое разнообразие и слабая связность популяций неандертальцев, наряду с высокой смертностью, означали, что для распада целых групп могло быть достаточно нескольких неудачных зим или столкновения с новой болезнью. При столь малой численности восстановление без инбридинга и генетических проблем было крайне затруднено. Более того, по одной из оценок, снижение доли неандертальских детей, доживавших до взрослого возраста, всего на 1,5 процента могло привести к их полному исчезновению всего за 2000 лет [14].

Эти объяснения не исключают друг друга. Климатические изменения, новые болезни и конкуренция с Homo sapiens могли взаимодействовать и совместно приводить к сокращению численности. Демографическая уязвимость неандертальцев лишь усиливала эти потери и затрудняла восстановление. Конкретный вклад демографических, экологических и конкурентных факторов, вероятно, различался в зависимости от времени и региона. Моделирование, проведённое антропологами и физиками, подтверждает идею о том, что неандертальцы исчезли вследствие совокупности локальных причин, а не одного-единственного фактора. На протяжении веков их сообщества дробились и сокращались, пока последний неандерталец не сделал свой последний вдох на холоде [16].

В области анализа рисков катастроф выделяют четыре ключевых детерминанты: угроза, уязвимость, экспозиция и ответ (см. рис. 5) [16]. Рассмотрим, например, цунами. Само по себе цунами (угроза) становится опасным лишь тогда, когда вы находитесь на его пути (экспозиция), не имеете надёжного укрытия, способного выдержать удар волны (уязвимость), или возможности спастись (ответ). Для неандертальцев климатические изменения и конкуренция с нами выступали угрозами, тогда как их малочисленные и изолированные популяции являлись ключевой уязвимостью. О том, как именно они реагировали, нам известно крайне мало. Поэтому следует рассматривать совокупный риск и вклад каждого из этих факторов в исчезновение наших неандертальских «родственников», а не спорить о том, был ли решающим какой-то один из них.

Угроза x Уязвимость x Экспозиция x Ответ = Риск

Рисунок 5 – Детерминанты риска

Подобно тому как не существовало единственной причины исчезновения неандертальцев, не было и одного-единственного момента, когда они вымерли. Речь, скорее, шла о серии демографических коллапсов, которые шаг за шагом, «надрез за надрезом», в конечном счёте привели вид к исчезновению. Каждая из этих локальных катастроф имела свою причину: одна могла быть вызвана болезнью, другая – особенно суровой зимой.

Конкуренция с нами, возможно, сыграла свою роль, однако признаков массовых расправ или вооружённых конфликтов не обнаружено. Наиболее убедительные свидетельства насилия – это два скелета неандертальцев: один с проколотым (и зажившим) ребром, другой с переломом черепа. Но мы не знаем, были ли эти травмы случайными, умышленными или вообще нанесёнными человеком [17]. Какова бы ни была конкретная угроза, ключевая уязвимость оставалась неизменной: разобщённость неандертальских сообществ.

Слабость неандертальцев заключалась не в недостатке интеллекта. Они также были разумны и способны создавать и передавать идеи и истории. Их уязвимостью были фрагментированные, изолированные группы. В противоположность этому, у людей существовали разветвлённые сети, формировавшие постоянный культурный и генетический «плавильный котёл». Наша подвижная, взаимосвязанная «цивилизация» обеспечивала своего рода страховочную сеть в трудные времена – то, чего не хватало неандертальцам. Мы выжили и стали Homo solus не (только) благодаря интеллекту, но благодаря взаимосвязанности. Однако, как и в случае с неандертальцами, когда эти связи разрушались, бедствие оказывалось совсем рядом.

КОЛЛАПС В ПАЛЕОЛИТЕ

Долгое время считалось, что люди впервые покинули Африку в ходе «Великого исхода» 70 000–55 000 лет назад. Однако пещера Апидима на юге Греции даёт иную картину. Археологи обнаружили там череп возрастом около 210 000 лет, принадлежавший анатомически современному человеку. В той же пещере найден череп неандертальца возрастом около 170 000 лет [18]. Это означает, что люди покинули Африку значительно раньше «Великого исхода», распространившись в Средиземноморье и Левант (хотя, вероятно, все современные неафриканские популяции происходят именно от той более поздней волны).

Очевидно, что с этими ранними «разведывательными» группами, покинувшими Африку, что-то произошло. Их судьба остаётся неясной. Некоторые, возможно, вымерли. Оказавшись отрезанными от широкой, динамичной «цивилизации» человечества, они могли не обладать ни достаточным генетическим разнообразием, ни культурными навыками для выживания в новой, чуждой среде. Как показал опыт неандертальцев, малочисленные и изолированные популяции крайне уязвимы. Возможно, они распались под воздействием пепла и холода, вызванных вулканическими извержениями ледникового периода. А возможно, уступили в конкуренции своим неандертальским «родственникам». Нам свойственно считать себя более успешной человеческой ветвью, неизменно побеждавшей, однако, вероятно, было немало случаев, когда именно мы оказывались проигравшими [19].

Не исключено, что некоторые группы Homo sapiens всё же выжили в виде небольших анклавов за пределами Африки, но почти не оставили археологических следов. Позднее они могли быть поглощены более крупной волной миграции во время Великого исхода. После десятков тысяч лет изоляции такая встреча, должно быть, оказалась поразительной.

Колебания климата, особенно вызванные вулканической активностью, можно считать причиной многих неудачных миграций и исчезновения региональных популяций. Изменения климата и динамика численности охотников-собирателей были тесно взаимосвязаны. Исследования показывают, что, например, для Британии и Ирландии в период Последнего ледникового максимума (27 000–19 000 лет назад) климат был одним из ключевых факторов демографических изменений, причём иногда весьма резких [20].

Одно событие около 73 000 лет назад могло поставить человечество на грань вымирания – гигантское извержение вулкана Тоба на территории современной Индонезии. Это было крупнейшее извержение за последние 2 миллиона лет. Оно вызвало «вулканическую зиму», резко понизив температуру во многих регионах мира и покрыв Индию слоем пепла толщиной до двух с половиной метров [21]. Судя по всему, извержение привело к сокращению генетического разнообразия у Homo sapiens – значительному сокращению генетического разнообразия, что указывает на серьёзное уменьшение численности населения. Однако такие явления не всегда означают массовую гибель людей: многие поселения в северной Индии и южной Африке пережили это событие относительно спокойно [22]. Северная Америка, Европа и Центральная Азия пострадали значительно сильнее, чем южное полушарие [23]. Глобальный климат был нарушен, но локальные «убежища» продолжали существовать. Нам повезло. Вероятно, извержение Тоба уничтожило более изолированные группы, например в Леванте, тогда как другие – в Индии и иных регионах – избежали серьёзных последствий.

Снижение численности, расселение и культурные изменения также фиксируются археологами в связи с тремя крупными вулканическими событиями в северном полушарии: извержением Аниакчака (около 1645 г. до н. э.) на Аляске, извержением Мазамы (около 5630 г. до н. э.) в западной части Северной Америки и извержением Лахер-Зе (около 11 000 г. до н. э.) в центральной Германии, оставившим после себя двухкилометровое озеро. Извержение Аниакчака, например, разделило алеутов и инуитов на Аляскинском полуострове и, возможно, стало причиной этнического и языкового разграничения, сохраняющегося до сих пор [24].

На протяжении палеолита наиболее близким аналогом «социального коллапса» было исчезновение отдельных сообществ, в основном вследствие экологических потрясений, прежде всего вулканических извержений. Тогда не существовало «голиафов» – сложных государственных структур, подобных империям, которые могли бы рушиться. Охотники-собиратели ледникового периода извлекали лишь минимальное количество энергии – ровно столько, сколько требовалось для выживания: пищи, укрытия, одежды и простейших технологий. Любое значительное сокращение этого энергетического «потока» означало голод и смерть. Снижение плотности населения было практически единственным возможным исходом – и, судя по всему, происходило оно с поразительной регулярностью.

ОБЪЕДИНЕНИЕ И РАССТАВАНИЕ

Наши предки жили в состоянии постоянного движения и изменчивости. Днём они расходились – охотиться и собирать пищу, а вечером вновь сходились, чтобы делить еду, истории и постель. У современных охотников-собирателей мы наблюдаем, как группы могут отделяться, присоединяться к другим или даже образовывать собственные общины – по самым разным причинам, от ссор до зарождения и угасания любви. Иногда они возвращаются в исходное сообщество, а иногда остаются в отчуждении. (В некоторых случаях это могло служить и стратегией «контр-доминирования» – способом уйти от власти маниакального лидера.)

Подобные процессы «расщепления и слияния» предполагают, что несколько небольших групп на короткое время объединяются в более крупное сообщество, а затем вновь распадаются. Такие модели характерны для многих высокоразвитых видов – например, дельфинов и слонов, но особенно для человека [25]. Хотя покидание городов и поселений часто воспринимается как признак упадка, для наших предков снижение плотности расселения было обычным и зачастую полезным явлением. Перемещения, странствия, объединения и последующие расхождения всегда были частью человеческого наследия. Именно они во многом и сделали нас людьми.

Постоянное движение по обширным сетям и циклы «расщепления-слияния» занимали центральное место в нашей палеолитической истории [26]. Вероятно, это позволяло обмениваться орудиями, дарами и знаниями, устанавливать новые связи, искать сезонные ресурсы и через ритуалы подтверждать узы, связывавшие разрозненные сообщества. Эти же процессы способствовали формированию своеобразных социальных «страховочных сетей» и гибких форм цивилизации, которые помогли человечеству пережить ледниковый период.

Постоянно происходило перемещение отдельных людей, пар и целых групп: одни покидали свои места, чтобы присоединиться к друзьям и родственникам в других регионах. В течение года, вероятно, регулярно проводились церемонии (а также особые события вроде свадеб и похорон), которые вновь собирали группы вместе – так же, как это происходит у современных собирателей. Так, например, самые дальние путешествия народа мбенджеле баяка (Mbendjele Bayaka) в Центральной Африке совершаются ради церемоний Эбока, во время которых они поют и проводят ритуалы, устанавливая связь с духами леса. В других случаях группы, спасаясь от катастроф – например, засухи, – присоединялись к удалённым соседям в поисках безопасности.

Наша мобильность и готовность регулярно менять группы, возможно, даже породили уникальную человеческую способность – сплетничать, то есть говорить о тех, кто в данный момент отсутствует. Сплетня отчасти возникла как способ удерживать в сознании людей, временно покинувших сообщество. Сегодня сплетни составляют примерно две трети человеческого общения [27].

Генетические данные, а также археологические находки показывают, что человечество проходило через циклы изоляции и последующего воссоединения. Неудачные ранние миграции из Африки – лишь один из примеров, но есть и другие. Исследователи обнаружили в Демократической Республике Конго окаменелости, напоминающие гоминидов возрастом около 300 тысяч лет, хотя сами находки датируются лишь 22 тысячами лет [28]. Похоже, это была группа, оказавшаяся изолированной от более широкой, подвижной человеческой цивилизации. Позднее, с изменением климата, она могла либо исчезнуть, либо вновь влиться в общий поток человечества.

Это лишь одно свидетельство того, как изолированные сообщества, оказавшиеся в неблагоприятных условиях, продолжали существовать и развивали собственную уникальную культуру. Когда такие «отклоняющиеся» группы вновь возвращались на общий путь человеческой культуры и генетического обмена, это могло вызывать своего рода ренессанс. То, что обычно принимают за «когнитивные революции» в инструментах и мышлении, скорее всего, было результатом объединения ранее разделённых групп – союзов, способных запускать масштабные изменения, подобно тому как сегодня это происходит при слиянии культур или технологий [29].

Разумеется, такие изменения нельзя назвать коллапсом. Тем не менее они показывают, что человек всегда был существом подвижным и склонным покидать формы организации, которые становились опасными или нежелательными. Уход из города, который с каждым годом беднеет, или из империи, переживающей упадок, вовсе не обязательно является трагедией. Во многих отношениях это вполне естественная и разумная адаптация.

Подобное поведение можно рассматривать как предвестник коллапса: глубоко укоренённую стратегию выживания, которая помогает нам лучше понять более поздние кризисы и распады. И существует ещё один такой предвестник – наша способность стремительно создавать и столь же быстро демонтировать целые социальные структуры.

СЕЗОННЫЕ ЦИКЛЫ

Некоторые современные общества охотников-собирателей изменяют не только численность своих сообществ. В определённые периоды они трансформируют и сами социальные структуры.

Это видно из этнографических описаний последних столетий – от Северной Америки до Австралии. На Великих равнинах – обширных пространствах, охватывающих центральные районы США и запад Канады, – народы лакота (Lakota) и шайенны (Cheyenne) перестраивали свою социальную организацию в соответствии с ритмом сезонов. Обычно они жили небольшими группами, напоминающими кочевую эгалитарную модель. Однако всё менялось во время масштабных охот на бизонов и летних ритуалов «солнечного танца»: тогда они собирались вместе и формировали гораздо более авторитарное общество. Возникала своего рода квазиполицейская структура – на основе родовой принадлежности, участия в военных союзах или даже ситуативных назначений. Эти «воины» могли конфисковывать добычу, наказывать провинившихся плетью, разрушать их имущество и даже убивать тех, кто не подчинялся приказам [30].

Это далеко не единичный случай. Шошоны (The Shoshone) тех же Великих равнин большую часть года жили в эгалитарных, неиерархичных семейных группах. Однако периодически некоторые из них выбирали «вождей кроличьей охоты» и «шаманов антилоп», которые координировали коллективные загонные охоты. В Австралии, на севере полуострова Кейп-Йорк, народ вик-мункан (Wik-Mungkan) в сухой сезон вёл кочевой образ жизни, а в сезон дождей, когда равнины затапливались, переходил к оседлости, образуя деревни [31]. Ещё севернее, у инуитов, летом охота велась малыми семейными группами под руководством патриарха, тогда как зимой они объединялись в более коллективные и эгалитарные сообщества, где практиковался обмен партнёрами [32].

По всему миру люди сходились и расходились, объединялись и распадались, меняя при этом свои обычаи, политические формы и даже сексуальные нормы.

Именно такие сезонные собрания часто становились поводом для создания впечатляющих ритуальных сооружений и храмов. Стоунхендж в Великобритании был возведён между 3000 и 2600 годами до н. э., вероятно, пастушескими сообществами, проводившими сезонные обряды. Для кочевых скотоводов такие встречи у великих монументов могли служить временем для скрещивания животных (чтобы поддерживать генетическое разнообразие и здоровье стада), поиска партнёров, проведения пиров и заключения брачных союзов.

Аналогичным образом, Гёбекли-Тепе (Gobleki Tepe) на востоке Турции, по-видимому, был построен около 9 тысяч лет назад охотниками-собирателями как сезонное поселение в районе, через который проходили миграции газелей. Это огромный комплекс из двадцати мегалитических сооружений, включая Т-образные столбы высотой до 5,5 метра и весом до восьми тонн, украшенные изображениями хищников, добычи, обезглавленных людей и, примечательно, большого числа фаллических символов [33].

Эти сезонные циклы, как и модели «расщепления–слияния», представляют собой ещё один предвестник коллапса – свидетельство того, что группы способны легко менять свои структуры власти и численность. Это заставляет иначе взглянуть на саму идею коллапса: возможно, он вовсе не является отклонением от нормы. Напротив, регулярные социальные трансформации показывают, что разрушение иерархий не выглядит ни пугающим, ни исключительным, если сама иерархия изначально не предполагалась как постоянная.

Этот предвестник, по-видимому, сформировался на основе практик «расщепления–слияния» и является более поздним явлением. У нас мало свидетельств того, что подобные сезонные циклы существовали на протяжении всей человеческой истории.

Самые ранние их признаки относятся к Европе эпохи верхнего палеолита, примерно 36–30 тысяч лет назад. Основные свидетельства – это так называемые «богатые погребения». К ним относятся находки из Сунгиря на севере России: останки, украшенные тысячами просверленных клыков лисицы и бусинами из бивня мамонта. Только изготовление лисьих зубов, по оценкам, требовало около 10 тысяч часов труда. Наиболее роскошно оформлено погребение мальчика и девочки, по бокам от которых расположены бивни мамонта.

Ещё один пример – захоронение «Дамы из Сен-Жермен-ла-Ривьер» на юго-западе Франции: взрослая женщина была бережно уложена на украшения, раковины и зубы оленя, привезённые с расстояния около 300 километров. Великолепные погребения сопровождались и внушительными постройками: 18–12 тысяч лет назад охотники-собиратели Восточной Европы – от Кракова до Киева – возводили небольшие жилища из бивней и костей мамонтов. Именно в этот период, наряду с домами из костей и роскошными захоронениями, появляются и первые образцы европейского пещерного искусства [34].

Большинство этих впечатляющих и нетипичных находок связано с районами, богатыми сезонными ресурсами – например, поймами рек или узкими коридорами миграции стад оленей, бизонов и мамонтов. Подобно шошонам, лакота и шайеннам, охотники ледникового периода адаптировали свои социальные структуры к окружающей среде. Масштабные коллективные охоты собирали большие группы людей и становились толчком к художественным и архитектурным всплескам [35]. Затем, по завершении сезона или охоты, люди вновь рассредоточивались по обширным территориям.

Эти процессы вполне закономерны: мигрирующие животные играли центральную роль в жизни европейцев позднего ледникового периода – настолько важную, что первые зачатки письма возникли именно для их отслеживания. По меньшей мере 400 европейских пещер содержат выразительные изображения животных и человеческих фигур, сопровождаемые загадочными точками, линиями и Y-образными знаками (см. рисунок 6). Они встречаются во Франции и Испании – в Ласко, Шове и Альтамире.

Символы в виде точек и линий появились не менее 42 тысяч лет назад, а изображения животных, таких как лошади и туры, датируются примерно 37 тысячами лет. Анализ сотен изображений позволил исследователям предположить, что перед нами – своего рода календарь и протописьменная система. Y-образные знаки, вероятно, обозначали время рождения детёнышей, тогда как точки и линии соответствовали лунным месяцам после начала весны – периода, когда у животных начинался брачный сезон [36].

Иными словами, эти сообщества отслеживали циклы размножения своей добычи. Сезоны и лунные месяцы имели для палеолитических европейцев настолько фундаментальное значение, что они закрепили их в первой в мире зафиксированной календарной системе и зачатках письменности.

Рисунок 6 – Примеры палеолитической протописьменности

Изображения тура и оленя происходят из пещер Ласко (Франция), а лосося – из Абри-дю-Пуассон (также Франция).

Новые артефакты, которые появляются в контексте сезонных циклов верхнего палеолита Европы – изысканные украшения, крупные сооружения и богатые захоронения, – могли быть либо выражением празднования удачной охоты, либо, возможно, временными всплесками неравенства, когда небольшая группа или отдельный человек использовали излишки ресурсов для создания кратковременной «аристократии ледникового периода». Вторая гипотеза, однако, выглядит маловероятной. Большинство могил не принадлежат «альфа-лидерам» или их потомкам; напротив, что вызывает недоумение, в них часто обнаруживаются останки людей с физическими отклонениями или увечьями. К тому же такие находки крайне редки: люди жили в этих регионах десятки тысяч лет, но оставили лишь считанные подобные свидетельства [37].

С большой долей вероятности такие сезонные циклы не существовали ранее верхнего палеолита (примерно 50 000–10 000 лет до н. э.) в Европе. У нас нет данных о богатых захоронениях или монументальных сооружениях в Африке или других регионах в более ранние периоды. Это логично: Африка ледникового периода не переживала тех сезонных колебаний, которые характерны для Европы. Кроме того, холодный, засушливый и нестабильный климат палеолита делал сезонные различия менее выраженными [38].

Что же стало причиной появления этого «предвестника коллапса»? Понимание того, почему люди создавали и затем разрушали социальные структуры, может пролить свет на то, почему в более поздние эпохи жители развитых царств позволяли им приходить в упадок – или даже сами способствовали их разрушению. Наиболее очевидный ответ – адаптация к изменяющимся материальным условиям. Народ вик-мункан рассредоточивался, когда вода становилась дефицитной, и вновь собирался, когда она концентрировалась во время наводнений. Инуиты, сталкиваясь с суровой, холодной и тёмной арктической зимой, переходили к более тесным и оседлым формам жизни. Как отмечал известный антрополог Марсель Мосс, «инуиты управляются обстоятельствами окружающей среды» [39].

Для шошонов, лакота и шайеннов мигрирующие стада представляли собой колоссальный источник пищи. Чтобы воспользоваться этим ресурсом, требовались крупные, слаженно действующие группы охотников. Это была своего рода «гипертрофированная» система ситуативного лидерства: лучшие охотники и организаторы получали временные полномочия для эффективной координации действий. Когда необходимость исчезала, исчезала и их власть [40].

Некоторые исследователи высказывали предположение, что подобные сезонные циклы были скорее игрой политического воображения, чем прагматической адаптацией. Согласно этой точке зрения, охотники-собиратели обладали своеобразной «политической сверхспособностью» – экспериментировать с различными социальными структурами, создавая и разрушая их почти ради удовольствия [41].

Однако такие изменения не происходили хаотично: они подчинялись ритму сезонов. И маловероятно, что перед каждой охотой или сменой сезона племена собирались для обсуждения новой политической модели на текущий год. Эти формы организации складывались постепенно, как ответ на условия окружающей среды. Это не означает отсутствия выбора или свободы действий; скорее, как и мы, они были практичными людьми, чьи решения формировались обстоятельствами.

Динамика «расщепления–слияния» и сезонные циклы представляют собой более мягкую альтернативу полноценному коллапсу. Они позволяют рассматривать коллапс не как случайное или нежелательное падение, а как часть адаптивной стратегии. Будь то предотвращение доминирования отдельных индивидов, координация охоты, разрешение конфликтов, следование за водными ресурсами или установление брачных связей между группами – регулярные изменения численности и социальной организации не воспринимались как нечто пугающее. Это было неотъемлемой частью человеческого существования. И одновременно – предвестником коллапса.

Если учитывать нашу подвижность и социальную гибкость, возникает, пожалуй, более фундаментальный вопрос: не почему поздние империи и государства распадались, а как им вообще удавалось столь долго удерживать столь большое количество людей в рамках устойчивых структур.

Для палеолита коллапс чаще всего означал локальные вымирания. У неандертальцев их разобщённость оказалась слабостью, а климатические изменения – угрозой. Аналогично и для нас: сообщества становились уязвимыми, когда оказывались изолированными от более широкой, подвижной человеческой сети и сталкивались с катастрофами – например, извержениями вулканов.

Однако если исчезновение отдельных групп неандертальцев в итоге привело к вымиранию всего вида, то локальные неудачи Homo sapiens не имели столь фатальных последствий. Причина – в нашей гибкости: мы могли регулярно распадаться и вновь объединяться, чтобы находить пищу, исследовать новые территории, обмениваться ресурсами и поддерживать связи. Именно эта связанность позволила нам стать Homo solus – единственным видом людей, пережившим ледниковый период и вышедшим из него в новый, более тёплый и иной мир.

III. От охотников-собирателей к тем, на кого охотятся и кого собирают

Когда люди стали свирепыми – Топливо Голиафа – Истоки войны – Эволюционный откат, или отказ от нарратива прогресса – Нестабильность господства

КОГДА ЛЮДИ СТАЛИ СВИРЕПЫМИ

В 1549 году Эрнандо де Эскаланте Фонтанеда потерпел кораблекрушение у побережья Флориды. Эрнандо был тринадцатилетним студентом, родившимся в Колумбии в богатой испанской семье; он направлялся в Саламанку, чтобы учиться. До университета он так и не добрался. Вместо этого он оказался в плену у коренных охотников Флориды. Местные собиратели, с которыми он там столкнулся, были больше похожи на испанское общество, чем на хадза или койсанов.

Фонтанеду захватили калуса – название, которое на их собственном языке означало «свирепые люди». Его брат и большинство других выживших после кораблекрушения были принесены в жертву. Для калуса это была обычная практика; пленных они также использовали как слуг. Общество калуса действовало как маленькое королевство. Это была своего рода наследственная монархия с правителем, элитой и примерно 300 профессиональными воинами. У них был флот боевых каноэ, на которых они совершали набеги на соседние земли. Правитель калуса был верховным вождём, утверждавшим, что ему принадлежат эти земли и что он возобновляет их плодородие, регулярно совершая тайные ритуалы. Его власть была настолько велика, что после его смерти детей нередко приносили в жертву [1].

Калуса не были земледельцами; они были рыбаками. Они строили большие дома, вмещавшие до 2000 человек, и создавали водные «дворы» площадью 6000 квадратных километров для хранения рыбы. Они контролировали около пятидесяти деревень, в которых в общей сложности жили примерно 20 000 человек, включая земледельцев, выращивавших кукурузу и тыквы. От окружающих народов они требовали «дани» – нерегулярных выплат, призванных демонстрировать подчинение, уважение или верность. Калуса взимали эту дань в виде пищи, золота и европейских или африканских пленных. Социальная стратификация у калуса напоминала ту, с которой Фонтанеда первоначально должен был столкнуться в Испании: общество было разделено на знать и простолюдинов, на правящих и управляемых. Калуса не были исключением [2].

Если бы Фонтанеда потерпел кораблекрушение на другой стороне континента, севернее, он встретил бы коренных жителей северо-западного побережья. Некоторые из них были эгалитарными и питались главным образом желудями и орехами. Другие, такие как кваквака’вакв (Kwakwaka’wakw) и тсимшиан, были куда больше похожи на калуса. Эти северо-западные народы строили длинные дома, имели наследственных вождей, которые вели войны и брали пленных, и даже держали рабов. В зимние месяцы они жили в больших прибрежных поселениях.

Большинство этих иерархических собирателей зависело от обильных ходов лосося, проходивших по рекам; рыбу они ловили, коптили и запасали. Элиты при этом устраивали и пышные пиршества. Во время таких церемоний один вождь принимал другого, а также множество зрителей, и либо раздавал, либо демонстративно уничтожал значительные богатства в виде пищи, каноэ и рабов. Эти церемонии преследовали сразу несколько целей: повышали престиж, закрепляли союзы и подрывали позиции соперников. Принимающий вождь, в свою очередь, был обязан устроить столь же роскошный пир в ответ. Если он не справлялся, это могло привести к потере статуса и последователей. Соперничающий вождь мог даже влезть в долги, лишь бы организовать достаточно пышное угощение. У некоторых групп любой, кто во время празднества кашлял или смеялся, мог быть принуждён устроить собственный пир. Вожди, руководившие этими пирами и церемониями, заявляли об исключительном праве на ритуальное знание и порой даже на связь с небесными существами. Некоторые этнографы называли их «террористическими организациями», правившими посредством насилия и чёрной магии (что, впрочем, не вывело бы их за рамки империй, если вспомнить, что Римскую республику однажды описывали как мафиозный картель). Праздный класс наследственной знати с рабами, соревнующейся через пиры и ослепительные эстетические церемонии, гораздо больше похож на придворные сословия средневековой Европы, чем на гиперэгалитарных собирателей [3].

Хотя такие неравные, иерархические собиратели встречались куда реже, чем мобильные эгалитарные группы, они существовали (и некоторые существуют до сих пор) по всему миру. Это были чинчорро (7000–1500 гг. до н.э.) – воинственные рыбаки современного Чили, мумифицировавшие часть своих покойников, – и аборигены джарилдекалд в Австралии, ловившие рыбу вдоль реки Муррей. Оба народа были оседлыми, с более крупными и неравными популяциями, чем у эгалитарных собирателей. Один обзор прошлых и современных собирателей выявил семнадцать примеров неравных, стратифицированных охотников-собирателей, все из которых были либо полуоседлыми, либо полностью оседлыми [4]. Антропологи представляют собирателей как спектр – от кочевых до оседлых, от мирных до воинственных, от равных до неравных. На одном конце – кочевые эгалитарные собиратели, на другом – иерархические оседлые охотники-собиратели [5].

Иерархические охотники-собиратели – древние. Первые неопровержимые свидетельства их существования относятся к 12 500–10 800 гг. до н.э. – периоду, когда Земля начала теплеть и выходить из ледникового периода. Речь идёт об ранних натуфийцах, которые охотились и собирали пищу на территории современной Сирии, Палестины и Израиля. Их потомки со временем стали первыми земледельцами и строителями государств в мире.

С изменением климата менялись и натуфийцы. Они начали создавать более постоянные поселения, включая большие каменные хижины. Носили личные украшения из раковин, костей и камней, систематически хоронили мёртвых, производили большое количество отшлифованных каменных орудий и приручили собаку. Возможно, они первыми занялись садоводством и животноводством. Собирали дикие злаки, бобовые и орехи, охотились на оленей, туров и газелей.

Натуфийцы были неравными. Некоторые погребения были роскошными: 8 процентов сопровождались подвесками и бусами, завезёнными издалека – аж за 400 километров. Некоторые дома были крупнее других и оснащены большими каменными ступками, которые обычно используют для пиршеств. Исходные «1 процент» были собирателями, а не фермерами.

Однако натуфийцы не были чистыми собирателями или земледельцами. Они шли путём земледелия, собирая дикие злаки. Хотя для простоты мы часто говорим «фермеры» или «охотники-собиратели», на деле большинство людей после голоцена сочетали охоту, собирательство, пастушество, рыболовство, садоводство и земледелие. Калуса, к примеру, были рыбаками и собирателями, требовавшими дань от земледельцев-любителей. Первые «фермеры» мира в Месопотамии, сменившие натуфийцев, тысячи лет дополняли свой рацион рыбой, пасли скот и охотились на газелей. Даже английские крестьяне XIII века полагались на собирательство и охоту в общих лесах наряду с земледелием. Тем не менее ключевые ресурсы, от которых зависела группа, обычно определяли её организацию. А если климат или доступность ресурсов менялись, менялось и общество.

Так произошло с натуфийцами. Первые признаки богатого класса – пиры и неравные погребения – исчезли, когда мир около 10 900–9700 гг. до н.э. временно вновь вошёл в ледниковый период (известный как «младший дриас») и натуфийцы вернулись к более мобильному образу жизни. Для некоторых археологов это был первый в истории коллапс. Ведь они видят в натуфийцах первые ростки Голиафа [6]. Натуфийцы были лишь предтечей того, что последовало.

ТОПЛИВО ГОЛИАФА

Вход в голоцен (около 9700 г. до н.э.) означал шаг в новый мир (см. рис. 7) [7]. Люди начали оседать в более крупных деревнях. Земледелие распространилось и усилилось, так же как и разведение домашних животных. Неравенство в богатстве между людьми резко возросло. Голиафы – будь то иерархические охотники-собиратели или аграрные государства – возникли повсеместно. Этот период после ледникового времени, но до первых государств, называют «неолит» [8].

Обычный нарратив гласит, что группы, создавшие «избыток» ресурсов благодаря земледелию, смогли содержать администраторов и правящий класс. В этом есть доля истины, но далеко не вся картина. Иерархические собиратели показывают: неравенство, рабство, войны и иерархия возможны и без земледелия. Многие из этих иерархических охотников-собирателей имели лишь скромные излишки, но превращались в мини-королевства. Решающим был тип используемых ресурсов.

Иерархические собиратели, воинственные пастухи и земледельческие царства обретали доступ к ресурсам, которые легко заметить, украсть и сохранить. Иными словами, к «ресурсам, которые можно разграбить». Большие запасы таких «грабимых» ресурсов стали доступны в голоцене: планета потеплела, открыв путь к интенсивному земледелию и животноводству [9].

Калуса питались моллюсками, ракушками и разными видами рыбы. Аналогично северо-западные коренные жители Тихоокеанского побережья зависели от лососёвых ходов. Натуфийцы имели доступ к зарослям диких злаков, которые жали и запасали. Конные царства и иерархические пастухи ценили лошадей и скот (а также зерно покорённых общин). Обильные лососёвые ходы, моллюсковые фермы, заросли диких злаков, домашние животные – и, идеально, вспаханные поля пшеницы, риса или кукурузы – всё это легко отслеживать и контролировать. Когда ресурсы созревали, сборщик дани сразу замечал это и мог без труда забрать долю, перевезти и сохранить. Обычный человек не смог бы спрятать стадо или урожай злаков, лосося или моллюсков. Один обзор восьмидесяти девяти обществ собирателей на тихоокеанском побережье Северной Америки показал: скопления легко защищаемых (грабимых) ресурсов, особенно водных вроде лосося, ассоциировались с рабством, социальным расслоением и неравным доступом к пище. Это тенденция, которую мы видим по всему миру: определённые ресурсы неизбежно ведут к доминирующим иерархиям [10].

Рисунок 7: Социальные траектории после голоцена в Евразии и Америке

Хотя сроки варьировались, большинство регионов мира следовали схожей траектории после голоцена: оседлость (и более интенсивное земледелие) через тысячи лет сменялись войной, а затем – созданием государств.

Грабимые ресурсы не обязательно были съедобными. Некоторые царства возникали исключительно на контроле торговли и стратегических благ. Набатейцы, изначально арабские кочевники, построили королевство, облагая налогом торговцев ладаном, проходивших через их земли на популярном маршруте. Другие ранние государства и иерархические охотники-собиратели появлялись там, где удавалось контролировать неизбежные торговые пути (как у набатейцев) или высоко ценимые, сконцентрированные ресурсы вроде обсидиана. Торговля, подобно лососю, часто проходила через «узкие места» – пустыню, шахту или горный перевал, что позволяло кому-то установить вооружённую монополию [11].

Такое монополизированное богатство передавалось по наследству. До этого момента родители почти не могли передать детям свой статус или преимущества. Исследование двадцати одного населения по всему миру показало: ни физические способности, ни социальные связи не передавались легко от родителей к детям, но материальное богатство вроде земли – передавалось [12].

Грабимые ресурсы позволяли индивидам и группам стать не просто богатыми, но и могущественными. Четыре фундаментальных пути к власти над другими: контроль ценной информации (информационная власть), угроза или сила (насильственная власть), принятие решений (политическая власть) или контроль за ключевыми ресурсами, нужными другим (экономическая власть). В эгалитарной группе собирателей с минимальными статусными различиями амбициозный претендент на статус мог преуспеть в чём-то одном, но захватить все сразу было трудно, если не невозможно. Можно было стать шаманом с эксклюзивным доступом к духам, запугивать других или харизмой собрать коалицию. Но сочетать харизму, силу и ум для роли верховного жреца, переговорщика и охотника – редкость; каждое требует времени, практики и таланта. Магический гений-пророк-воин част в кино и комиксах, но не в реальности. Даже если такой талантливый лидер появлялся, передать статус и навыки потомкам было непросто. Богатство же было почти невозможно – ключевые ресурсы растекались по ландшафту.

Что изменилось между эгалитарным ледниковым периодом и подъёмом неравенства в голоцене? Использование грабимых ресурсов. Получив ресурсы, от которых зависели другие, можно было конвертировать их в иные формы власти. Экономическая мощь от запасов рыбы или злаков обменивалась на пиры (как у северо-западных американцев), принуждение к труду в обмен на ресурсы или дары, создающие долги и обязательства. Король калуса совмещал роли религиозного лидера, военного командира, верховной власти и несоразмерно богатого человека.

Грабимые ресурсы, по словам экономистов, были «ликвидными»: экономическая власть перетекала в другие формы. Однако лосось, скот и зерно не создавали доминирующих иерархий автоматически. Тирану требовалась сила, чтобы захватывать грабимые ресурсы и оборонять запасы [13].

Захват и оборона требовали оружия – идеально, если новые виды оружия или тактики были сконцентрированы и давали преимущество над соперниками. Например, те, кто имел доступ к бронзовым мечам и доспехам, доминировали над бойцами с деревянными копьями. Всадники на конях могли обогнать или растоптать пехоту. Такие виды оружия легко монополизировать. Иногда даже мелкие инновации давали перевес. Чумаши центральной и южной Калифорнии не показывали неравенства или войн до 600 г. н.э., пока не изобрели океанские каноэ. Это позволило им охотиться не только на морских млекопитающих, но и на соседей вдоль побережья [14].

Похожая история с команчами – конфедерацией кочевых индейцев, не занимавшихся земледелием. Они полагались на лошадей для набегов на соседей. Лошади попали в Южную Америку с европейскими захватчиками, а к началу XVII века через сети коренных торговцев распространились в Северную [15]. Лошади хороши не только для транспорта; с метательным оружием и тактикой они превращаются в четвероногие машины войны. Команчи использовали их мастерски, став иерархическими налётчиками, захватившими южные равнины и доходившими до Мексики [16]. Монополизируемое оружие позволяло немногим завоёвывать ресурсы многих (а иногда и самих многих – как рабов). Такие виды оружия – тоже изобретение голоцена: лошадей одомашнили в Центральной Азии около 3500 г. до н.э., бронзовое оружие появилось на Ближнем Востоке около 3300 г. до н.э. [17] Однако ни грабимые ресурсы, ни военная мощь не привели бы к угнетению, если бы люди могли легко бежать.

География Голиафа – это «запертая земля»: территория с минимумом путей к бегству. Возможности бегства – это способность людей «голосовать ногами» и легко покинуть район. Хулиган или начинающий тиран не страшен, если подданные могут уйти ночью. Даже если диктатор претендует на грабимые ресурсы, ему придётся договариваться, если люди способны просто уйти, забрав свой труд. Это видно в животном мире: виды с большими возможностями рассредоточения обычно развивают слабые иерархии [18]. То же у людей. И калуса, и северо-западные жители Тихоокеанского побережья не могли легко уйти: лососёвые ходы и водные дворы были локализованы и нигде больше не встречались. Люди привязывались к рекам и побережью ради лёгкой пищи. Редкие заросли злаков в лесах натуфийцев тоже были дефицитом. Когда бегство невозможно и люди привязаны к землям или стадам, они чаще смиряются с подчинением [19].

Просто выращивание пшеницы не делало общество иерархическим автоматически, но изобилие грабимых ресурсов, монополизируемое оружие и минимум путей к бегству вместе толкали к иерархии (рис. 8) [20]. Культура и выбор играли роль, но в долгосрочной перспективе природные условия благоприятствовали определённым социальным структурам и облегчали их поддержание [21].

Грабимые ресурсы, монополизируемое оружие и запертая земля – всё это источники топлива Голиафа. Эти условия позволяли одной группе контролировать другую и собирать величайший ресурс: статус. На это ушли тысячи лет, но наши социальные уклады стали напоминать доминирующие иерархии горилл и шимпанзе. Однако был один любопытный поворот: власть стала наследственной. У других приматов статус не передаётся легко от родителей к потомкам. Сын могучего серебристоспинного самца не получает гарем после смерти отца. У нас же ресурсы и права на трон наследуются. В 2024 году все миллиардеры младше тридцати унаследовали состояния вместе со статусом и властью [22].

Рисунок 8: От топлива Голиафа к самим Голиафам

Топливо Голиафа позволяло накапливать огромные различия в богатстве и власти, передаваемые по поколениям.

Мы были демократичными, эгалитарными собирателями, пока в голоцене не появилось топливо Голиафа. Переход от эгалитаризма к доминирующим иерархиям после этого был не гладким и не прямолинейным. Это была кровавая история.

ИСТОКИ ВОЙНЫ

Война возникает по мере развития Голиафов. Насилие эволюционирует: от поединков один на один через набеги малых групп и стычки – к организованным армиям, ведущим массовые войны, когда общества становятся неравными и централизованными.

Это развитие войны видно по всему миру. В долине Оахака в Мексике группы мирно сосуществовали 6000 лет (8000–2000 гг. до н.э.), пока не появились первые деревни и поселения. Спустя всего тысячелетие (800–450 гг. до н.э.) следы насильственных набегов возникают параллельно первым иерархическим обществам. Война приходит с первым государством – госадурством сапотеков [23]. В Японии в ранней части периода Джомон (13 000–800 гг. до н.э.) нет укреплений или иных признаков войны. Затем оружие и оборонительные сооружения появляются вместе с первыми следами земледелия [24]. В восточной Северной Америке шесть тысячелетий (11 000–5000 гг. до н.э.) – лишь межличностные убийства. Это эра эгалитарных мобильных собирателей. Затем ещё четыре тысячелетия (5000–1000 гг. до н.э.) маломасштабных набегов, пока группы расслаивались и оседали в городах. Наконец война укореняется вместе с земледелием, крупными деревнями и обществами, основанными на доминировании и дани [25].

В Европе палеолит лишён следов войны. Около 9500 г. до н.э., с входом в голоцен, летальные случаи насилия учащаются. После 5500 г. до н.э., с распространением земледелия, оседлостью и ростом неравенства, явные признаки войн – укрепления, города с рвами, массовые убийства – неуклонно множатся [26].

Ближний Восток следует схожей траектории. Натуфийцы убивали друг друга редко, без войн. Тысячи лет – лишь единичные скелеты с переломами черепов и застрявшими снарядами. Затем в VII тысячелетии до н.э. возникает, возможно, первое в мире укрепление – Телль-Магзалия в северной Месопотамии, – у узла дальних торговых путей, сделанное из обсидиана. После этого торговля смещается с обсидиана на кремень – вероятно, реакция на чьё-то ограничение поставок. Около 5700–5600 гг. до н.э. халафийцы, культура из северной Месопотамии с интересом к обсидиановой торговле, оставляют массовые захоронения. Халафийцы продвигаются на юг, строят укреплённые поселения вдоль восточно-западного сухопутного пути (главным образом для обсидиана), сжигают предшествующие города и возводят свои поверх руин [27]. Война за грабимые ресурсы началась.

Общества в разных средах, даже на противоположных концах мира, следуют одному паттерну. Организованная война возникает, когда группы становятся неравными, оседлыми и иерархическими.

Это подтверждает искусство. После 8000 г. до н.э., с распространением поселений, иерархий и земледелия в Европе, Китае и на Ближнем Востоке, наскальная живопись заполняется изображениями групп со копьями и луками (рис. 9) [28].

Связь организованного конфликта и иерархии ясна у современных охотников-собирателей. Системный анализ тридцати современных групп собирателей (включая 21 мобильную эгалитарную и 9 оседлых неэгалитарных) выявил: межгрупповое насилие коррелирует с большими, плотными и оседлыми сообществами [29]. Это лишь одно исследование в обширной литературе о связи насилия и неравенства [30].

Дело не только в большем числе участников конфликтов. Это трансформация мотивов и форм убийств. У эгалитарных охотников-собирателей убийство – личное: ссора, сексуальная ревность или казнь зарождающегося тирана. Напротив, массовые расправы после ледникового периода часто бывают неизбирательным – целые общины, включая женщин и детей. Такие зверства нередко включают пытки и калечения. Это видно в ранних земледельческих общинах Европы [31]. Цель насилия смещается с индивида на группу. Индивидуальный преступник не важен – его заменит другой из группы. Жертва становится взаимозаменяемой [32].

Рисунок 9: Сцена битвы в наскальной живописи (5000–3500 гг. до н.э.), найденная в Сефаре, южный Алжир

Война преобразила саму природу насилия, поскольку изменились мотивы. Конфликты перестали быть личными ссорами – теперь они служили устранению угрозы, захвату ресурсов или, главное, расширению власти и статуса группы и её лидера(ов). Кого именно убивать, стало менее важно, насилие стало более неизбирательным. Как видно по ранним следам пыток, калечений и геноцида, оно стало куда более жестоким.

Война или любое массовое насилие требует трёх ключевых ингредиентов, все они усилились в неолите. Во-первых, крупная организация для сбора и координации войск. Во-вторых, идеология, вдохновляющая на бой – будь то коммунизм или национализм. В-третьих, тесные связи между бойцами (обычно молодыми мужчинами). Идеологии, оправдывающие кровопролитие, и сплочённые группы бойцов не возникают сами. Им нужна организация, тренировки, индоктринация. Первые иерархии и государства начали это предлагать. Современные армии делают это ещё успешнее. Насилие не уменьшалось в истории – ингредиенты войны неуклонно нарастали, начиная с более тёплого, кровавого мира неолита [33].

Легко понять, почему палеолит был без войн. Не хватало крупных организаций для координации массовых убийств, создания идеологий битвы и обучения малых групп молодых мужчин с целью создания эффективных отрядов убийц. Засада, набег или полномасштабная кампания требуют планирования, решимости и готовности рисковать жизнью. Это было невозможно – да и бессмысленно – нападать на группу без накопленных богатств, с которой вы, вероятно, торговали. Война теряла смысл без грабимых ресурсов для борьбы и преимуществ вроде лошадей или бронзовых мечей.

Некоторые предполагают, что в палеолите мы воевали за женщин. Одна группа нападала на другую, чтобы увести жён и партнёрш. Но межгрупповые браки и постоянная миграция устраняли нужду в кровавых набегах. Современные эгалитарные собиратели таких набегов не совершают [34]. Исследование двадцати одного общества кочевых собирателей показало: лишь 0,7% летальных случаев насилия происходит из-за кражи женщин соседними группами (а 1,4% – из-за споров о ресурсах или территориях) [35].

Конечно, палеолитические скелеты – лишь малая доля умерших. Но все свидетельства – кости, наскальные рисунки, зоны открытой торговли – ведут к одному выводу: организованная война пришла лишь после входа в голоцен [36].

ЭВОЛЮЦИОННЫЙ РЕГРЕСС, ИЛИ ОТКАЗ ОТ МИФА О ПРОГРЕССЕ

Война, неравенство, патриархат и рабство вряд ли ассоциируются у вас с «прогрессом». Точно так же переход от номадных эгалитарных охотников-собирателей, подобных коса (Khoisan), к обществам вроде калуза трудно назвать социальным продвижением вперед. Однако именно так исторически и трактовались эти процессы.

Представления о прогрессе сформировали мыслители XIX века, такие как Льюис Генри Морган. В 1877 году он предложил влиятельную трехступенчатую схему, где общества поднимаются по лестнице прогресса, а резкие перемены в технологиях и социальной структуре обозначают переходы между ступенями. «Дикарство» характеризовалось охотой, собирательством, рыболовством и простыми технологиями вроде лука со стрелами. «Варварство» включало садоводство, одомашненные растения и животных, а также новые практики, такие как керамика. «Цивилизация» наступала с интенсивным земледелием, городами и инновациями вроде письменности [37].

Сегодня мы понимаем: все куда сложнее. Иерархические охотники-собиратели обладали многими чертами, которые большинство сочтет признаками цивилизации – оседлостью, неравенством, правителями, войнами и монументами, но при этом полагались на собирательство [38]. Они были плотнее по населению, захватывали больше энергии и демонстрировали большую иерархию, при этом не занимались земледелием. Некоторые группы перепрыгивали прямо от мобильных собирателей или пастухов к государствам. Другие, вроде индейцев северо-западного побережья Америки, оставались иерархическими, так и не став полноценными государствами. Многие общества регулярно распадались в цикле «разделения-слияния» – собираясь под лидером, а затем рассыпаясь по сезонным или случайным причинам [39]. Никакой лестницы здесь нет [40].

Из-за этих изъянов ступенчатой модели многие историки и ученые избегают разговоров о прогрессе, дикарстве, варварстве или цивилизации. Вместо этого они говорят об «росте сложности». Для многих археологов калуза и индейцы северо-западного побережья – это «сложные охотники-собиратели», а коса – менее сложные или «простые». По шкале сложности современные индустриальные общества, разумеется, на вершине. Большинство известных книг о коллапсах – будь то «Коллапс» Джареда Даймонда или «Коллапс сложных обществ» Джозефа Тейнтера – определяют крах как внезапную и стойкую потерю социальной сложности. По сути, это падение с лестницы прогресса [41].

Хотя «сложность» кажется более нейтральным термином, чем прогресс или цивилизация, на деле они почти синонимы. Одна из самых признанных дефиниций ранней цивилизации – «самая ранняя и простая форма классового общества» [42]. Аналогично, многие археологические трактовки сложности акцентируют иерархию, неравенство и централизацию: небольшая группа контролирует труд и ресурсы остальных. Для археологов первыми признаками сложности часто служат правители, армия, бюрократия и неравенство [43].

Но характеризовать переход к иерархическим охотникам-собирателям и государствам как рост сложности нелепо. Многие демократические собиратели обладали куда более сложной политикой, чем калуза или даже Римская империя. Иерархия – например, приказы римского императора сверху вниз – упрощает принятие решений. Напротив, у демократических собирателей решения требуют долгих дебатов, переговоров и компромиссов между равными. Сложность – это разнообразие и взаимосвязи частей, а не контроль одной над другими через насилие.

Археологическое понятие сложности избирательно и игнорирует суть общества. Взять аборигенов Австралии: до европейского вторжения у них было не менее 250 языков, они мастерски управляли средой с помощью «огненного земледелия» (контролируемых пожаров в кустах), обладали богатой системой верований «времени сновидений», помогавших координации, навигации и пониманию ландшафта. Но если бы они отказались от языков в пользу английского, перешли на несколько сельскохозяйственных культур для ведения земледелия, возвели громоздкую бюрократию вместо тонких культурных практик и заменили космологию поклонением единому богу-королю, то якобы стали бы «сложнее». На деле они просто иерархизуются, захватывают больше энергии и плотнее заселяют пространство. Да, бюрократия и монументы растут, но повседневная жизнь – от диеты до культуры – упрощается. Использование термина «сложность» не только неточно, но и оскорбительно: называть общество «простым» – это обвинять его в отсталости [44].

То, что мы наблюдаем здесь в неолите, – это не прогресс и не усложнение, а мучительный рост Голиафа. Медленное, обратимое и хаотичное смещение к социальным отношениям, выстроенным на иерархиях господства. Иерархия – это когда одни стоят выше других по статусу и власти. Мы постоянно сталкиваемся с этим: генеральные директора стоят выше менеджеров, а менеджеры – выше работников [45]. Иерархия может быть более демократичной, если власть в принятии решений распределена между большим числом людей, или более основанной на господстве, если власть сосредоточена в руках немногих и поддерживается насилием. Иерархии господства навязываются сильными ради собственной выгоды, как правило, через насилие.

По сути, такие иерархии господства – полная противоположность текучим цивилизациям палеолита, основанным на недоминирующем, демократическом сотрудничестве. В палеолите наши предки-собиратели и охотники опирались на обмен, гостеприимство, взаимность и взаимопомощь, чтобы сотрудничать, сохранять мир и выжить в ледниковую эпоху. Они практиковали то, что мы обычно называем «цивилизованным поведением»: сдержанность, политическую мудрость и сотрудничество без принуждения. Насилие в цивилизациях, конечно, тоже использовалось – вспомним казни койсанов как средство противодействия доминированию, но оно считалось допустимым лишь тогда, когда применялось коллективно и в крайнем случае, а не регулярно и сверху вниз [46].

Этот переход от цивилизации к Голиафу – вовсе не лестница прогресса, а скорее эволюционный откат. Наши эгалитарность и способность противостоять доминированию сформировали наши тела и умы и резко ускорили культурную эволюцию. Именно они сделали нас уникальными и помогли нам выжить в палеолите. А движение к Голиафу – будь то через классовое устройство общества или патриархат – делало нас все более похожими на гаремы патриархальных горилл и на иерархии шимпанзе, построенные на насилии и политических интригах.

Голиаф и цивилизация – не жестко отграниченные категории, а скорее спектр. Речь идет о том, каким образом в обществе организовано сотрудничество в целом: через иерархию, насилие и власть немногих или через демократию и добровольное взаимодействие – независимо от того, объединяемся ли мы ради общего дела по доброй воле или под дулом пистолета.

Существуют и другие формы социального устройства, выходящие за рамки спектра «цивилизация – Голиаф». Временные иерархии, которые мы видим у эгалитарных охотников-собирателей, например во время охотничьих вылазок, – это демократические иерархии: члены группы сами выбирают временного, ограниченного в полномочиях руководителя для достижения общей цели. Лидеры служат общественному благу, редко обладают насильственной властью и всегда несут ответственность перед теми, кем руководят. Хороший способ отличить демократическую иерархию от иерархии господства – проверка на согласие: если вы говорите «стоп», а иерархия продолжается, несмотря ни на что, и любое сопротивление подавляется силой, значит, вы находитесь в иерархии господства [47]. Можно представить и такую систему, где все непрерывно и жестоко пытаются доминировать, но никому это не удается. Тогда иерархия господства так и не возникает – это можно назвать «хаосом». Именно такой «естественный» порядок вещей воображал Гоббс в своем знаменитом состоянии природы. Для наглядного обзора см. рисунок 10 [48].

Рисунок 10 – Формы человеческого общества

Некоторые страны, например либеральные демократии Скандинавии, больше напоминают демократические иерархии. Однако эти демократии опираются на шаткую идею: будто выбирать каждые четыре года между несколькими возможными правителями – это уже достаточная степень разделения власти. Как правило, побеждает партия с наибольшим финансированием, а правительства редко в полной мере отражают мнение большинства или проводят политику, пользующуюся самой широкой поддержкой. Древние афиняне, вероятно, увидели бы в наших нынешних системах не демократию, а олигархию [49]

В лучшем случае это широкая, но весьма слабая форма демократии, в которой правила по-прежнему применяются грубой силой. Все остальные сферы жизни по-прежнему организованы в иерархии господства. Большинство из нас работает с девяти до пяти в мини-диктатурах, где один человек или небольшая группа могут нанимать, увольнять и распоряжаться большинством остальных; молится в церквях с жесткой вертикалью власти; инвестирует на рынках, которые по сути контролируются несколькими крупными компаниями. Даже граждане Норвегии, США или Австралии по-прежнему живут внутри Голиафа. По сути, сегодня человечество живет в едином глобальном Голиафе.

Современный Голиаф – это продукт процесса, растянувшегося на 5000 лет. Этот процесс был отмечен неудачами, откатами и крушениями.

НЕСТАБИЛЬНОСТЬ ГОСПОДСТВА

На севере Ирака возвышается холм, выступающий из пустыни, а внутри него скрыты десятки слоев поселений. Когда одно из них разрушалось или приходило в упадок, поверх него строили новое. Многослойные деревни Тепе Гавра дают нам представление о том, насколько опасным был ранний голоцен.

Первая деревня возникла 6500 лет назад и со временем становилась все более неравной. Примерно через тысячу лет после ее основания здесь возвели три больших глинобитных храма, расписанных красной и пурпурной краской. Затем их забросили. После этого поселение превратилось в укрепленную деревню с единственной узкой подъездной дорогой, за которой наблюдала сторожевая башня. Но укрепления не помогли. Деревню разграбили и сожгли, причем сильнее всего пострадал самый большой дом элиты. Внутри под 15 сантиметрами пепла были погребены младенец и ребенок примерно двенадцати–четырнадцати лет. Город оставался заброшенным целое столетие. Затем его снова заселили. А потом он снова сгорел дотла. В последующие века этот цикл повторялся.

Тепе Гавра символизирует судьбу, постигшую многие поселения в раннем голоцене. Неравенство подталкивало все больше людей к тому, чтобы грабить своих соседей. Деревни, поселки и города становились главными мишенями. В других случаях никаких следов захватчиков не обнаруживалось. Поселения строились, становились все более неравными и просто покидались. Почему люди могли массово уйти из места, с которым была связана вся их жизнь?

Примечания

Введение: народная история общественного коллапса

1. Формы политической власти представляют собой развитие и уточнение концепции источников социальной власти, предложенной Michael Mann. См.: The Sources of Social Power I: A History of Power from the Beginning to AD 1760, 2-е изд. (Cambridge University Press, 2012). К первоначальной схеме я добавил «демографическую власть», расширил «идеологическую власть» до «информационной власти», а «военную власть» переосмыслил как «насильственную власть». В более развернутом виде данная рамка представлена в работе Люка Кемпа и соавторов «Societal Collapse as a Powershift» (в печати, 2025). Несколько слов о примечаниях к этой книге. В целом я стремился, с одной стороны, приводить академические ссылки там, где это необходимо, а с другой – дополнять их более широкими обзорами археологических кейсов, опираясь на доступные, популярные (но при этом надежные) издания и исследования. Я нередко отдавал предпочтение именно таким источникам, поскольку многие читатели не располагают ни университетским доступом, ни средствами для приобретения дорогостоящих журнальных статей или научных монографий – что, безусловно, вызывает сожаление. По возможности я указывал номера страниц; исключения составляют случаи, когда ссылки даны по электронным версиям книг (тогда приводится номер главы) либо когда речь идет о ключевой идее, неоднократно повторяющейся на протяжении всего источника.

2. Моё определение коллапса представляет собой уточнение и развитие многочисленных трактовок, предложенных ранее. Одну из первых сформулировал известный кембриджский археолог Colin Renfrew в статье «Systems Collapse as Social Transformation: Catastrophe and Anastrophe in Early State Societies», опубликованной в сборнике Transformations (Academic Press, 1979), 482-4, https://doi.org/10.1016/B978-0-12-586050-5.50035-X. Ренфрю выделяет четыре ключевые черты коллапса: распад централизованного административного государства, исчезновение элиты, крушение централизованной экономики, а также сокращение населения и изменение структуры расселения. Иными словами, речь идёт о масштабной фрагментации и сжатии сетей политической, экономической, информационной и демографической власти.

Моё определение также развивает каноническую формулу Joseph A. Tainter, который понимал коллапс как быстрое и долговременное снижение ранее достигнутого уровня «сложности» – термин, впоследствии использованный и Jared Diamond. См.: The Collapse o f Complex Societies (Cambridge University Press, 1990); Jared Diamond, Collapse: H ow Societies Choose to Succeed or Fail (Penguin, 2011). Как будет показано далее, под «сложностью» здесь прежде всего подразумеваются иерархия, централизация и неравенство. Однако слово «сложность» в данном контексте вводит в заблуждение: и в научном дискурсе о сложных системах, и в обыденном понимании сложность обычно связывается с разнообразием элементов и плотностью их взаимосвязей. Между тем иерархия и централизация нередко, напротив, сокращают разнообразие и ограничивают взаимосвязанность отдельных групп – например, между крестьянами (или, как будет показано позже, когда Рим препятствовал коммуникации между городами-государствами). Административное управление само по себе является искусством упрощения. Эта мысль наиболее выразительно сформулирована в книгах James C. Scott, Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (Yale University Press, 2008); Norman Yoffee, The Evolution o f Simplicity (University of Chicago Press, 2001). Государства и иерархии упрощают социальную ткань не меньше, чем усложняют её. Поэтому их распад нередко приводит к росту некоторых форм «сложности»: увеличивается разнообразие политических форм, экономических отношений, языков и культурных практик. Хотя дальняя торговля и коммуникации часто сокращаются, на локальном и региональном уровнях связность может, напротив, усиливаться в период распада государства.

Если сопоставить различные исторические кейсы, то единственными подлинно общими чертами оказываются утрата иерархии, снижение способности к захвату и перераспределению энергии и падение плотности населения. В сущности, Тейнтер и другие исследователи имеют в виду именно централизованные структуры власти – отсюда и акцент. Более дифференцированные роли, товары и социальные страты во многом являются побочным продуктом усилий немногих организовать и контролировать труд и ресурсы большинства. Даже самые базовые определения социальной сложности формулируются в этом ключе (см., например, Brian Hayden, ‘Social Complexity’, The Oxford Handbook of the Archaeology and Anthropology of Hunter-Gatherers, ed. Vicki Cummings (Oxford University Press, 2014), 644, https://doi.org/10.1093/oxfordhb/9780199551224.01 3.047.

Существуют и другие подходы. Исследователи экзистенциальных рисков определяли коллапс как утрату способности создавать индустриальные и постиндустриальные технологии либо как полный распад сельского хозяйства и других «классических» атрибутов цивилизации – письменности и верховенства закона (см.: Will MacAskill, What We Owe the Future (Basic Books, 2022); Toby Ord, The Precipice: Existential Risk and the Future of Humanity (Hachette, 2020). Основатели популярного французского направления «коллапсологии» Пабло Сервинь и Рафаэль Стивенс трактуют коллапс как утрату услуг, предоставляемых государством (How Everything Can Collapse, Polity, 2020). В подобных интерпретациях коллапс предстает как внезапное исчезновение всех преимуществ, которые предлагает современный глобализированный мир. Эти представления скорее напоминают постапокалиптические фильмы вроде The Road или Mad Max и плохо применимы к домодерным обществам – да и в целом недостаточно точны для аналитических целей.

Возможно, наиболее удачную современную попытку дать определение предприняли экологи Гарри Питерсон и Грэм Камминг в 2017 году. Они рассматривают коллапс как быстрое и долговременное разрушение идентичности системы и утрату значительной части её «социоэкологического капитала» (‘Unifying Research on Social-Ecological Resilience and Collapse’, Trends in Ecology & Evolution 32, no. 9 (2017): 698-9). Проблема, однако, в том, что само понятие идентичности трудно поддаётся определению, а во многих случаях коллапс сопровождался восстановлением и даже расширением экосистем. Масштабное возобновление роста лесов в Центральной Мексике и Андах после падения империй ацтеков и инков – лишь два показательных примера.

Предлагаемое здесь определение стремится сосредоточиться на сущностных признаках коллапса, выделяя лишь наиболее устойчивые последствия и избегая произвольных и ценностно нагруженных терминов вроде «сложности». Разумеется, и оно не лишено проблем – прежде всего потому, что категории «быстрый» и «на продолжительный срок» неизбежно остаются субъективными. Однако это не является фатальным недостатком: даже лучшие определения сложных явлений неизбежно опираются на экспертное суждение. Как будет отмечено далее, коллапс следует рассматривать как спектр – от поверхностного (менее глубокого, менее стремительного и менее продолжительного) до глубокого (более радикального, быстрого и устойчивого).

Благодарю за внимание к этому краткому эссе, скрытому в примечании.

3. Timothy R. Pauketat, ed., Cahokia: Ancient America's Great City on the Mississippi (Penguin, 2010), глава 1.

4. Изображение взято с Flickr, а оригинальный автор носит отличное имя «Thank You (25 Millions) views». См. www.flickr.com/photos/prayitnophotography/32434956237/. Изображение опубликовано под лицензией Creative Commons. Для получения дополнительной информации о лицензии Creative Commons см. https://creativecommons.org/licenses/by/2.o/.

5. В оригинале автор использует сокращения BCE (Before the Common Era) and CE (Common Era), происходящие от старого григорианского календаря BC (до предполагаемого рождения Христа) и AD (после рождения Христа, или Anno Domini, средневековое латинское слово, означающее «в год Господа нашего»).

6. Pauketat, Cahokia, глава 6. Захоронения происходили на протяжении столетия, включая многочисленные захоронения представителей знати. Вероятно, это была одна из династий правителей, сопровождавшаяся свитой жертвенных животных.

7. Про коллапс в Кахокии см. Larry V. Benson, Timothy R. Pauketat, and Edward R. Cook, ‘Cahokia’s Boom and Bust in the Context of Climate Change’, American Antiquity 74, no. 3 (2009): 467-83, https://doi.org/10.1017/S000273160004871X; Joseph A. Tainter, ‘Cahokia: Urbanization, Metabolism, and Collapse’, Frontiers in Sustainable Cities 1 (2019): 11-14, https://doi.org/10.3389/frsc.2019.00006. Интересно и неожиданно, что первоначальная эмиграция произошла в то время, когда Кахокия еще находилась на пике своего развития и могущества.

8. Данное определение охватывает наиболее общепринятые характеристики государственности. См. Walter Scheidel, ‘Studying the State’, in The Oxford Handbook of the State in the Ancient Near East and Mediterranean, ed. Peter Fibiger Bang and Walter Scheidel (Oxford University Press, 2013), 5-9, https://doi.org/10.1093/oxfordhb/9780195188318.013.0002. Я не использовал популярное веберовское определение государства как легитимной монополии на законное применение смертельного насилия. Прежде всего потому, что оно всегда казалось несколько наивным и во многом тавтологичным. Большинство домодерных государств в действительности никогда не обладали полной монополией на средства насилия, а вопрос о том, что считать «легитимным», решался – и по сути продолжает решаться – самим государством. Опора исключительно на правительственные документы и письменные источники также проблематична, поскольку правители были напрямую заинтересованы в том, чтобы представлять себя более могущественными, чем они были на самом деле, и изображать собственный контроль над насилием как безусловно законный и оправданный.

9. Расчеты проводились с использованием базы данных Morality of States (MOROS).

10. Eric Cline, 1177 B.c.: The Year Civilization Collapsed (Princeton University Press, 2015; 2nd revised and updated edn, 2021); Eric Clme,‘“Mind the Gap”: The 1177 BCE Late Bronze Age Collapse and Some Preliminary Thoughts on Its Immediate Aftermath’, in How Worlds Collapse: What History, Systems, and Complexity Can Teach Us About Our Modern World and Fragile Future, ed. Miguel A. Centeno et al. (Routledge, 2023), 98-107, дает полезный обзор коллапса позднего бронзового века. Что касается оценок «пика империи», см. Walter Scheidel, ‘The End of “Peak Empire”: The Collapse of the Roman, Han and Jin Empires’, в том же томе ‘The Scale of Empire: Territory, Population, Distribution’, in The Oxford World History of Empire, vol. I: The Imperial Experience, ed. Peter Fibiger Bang, C. A. Bayly, and Walter Scheidel (Oxford University Press, 2021), 91-110, https://doi.org/10.1093/oso/9780199772360.003.0003.

11. Patrick Wyman, ‘How Do You Know If You’re Living Through the Death of an Empire?’, Mother Jones, 2020, https://www.motherjones.com/media/2020/03/how-do-you-know-if-youre-living-through-the-death-of-an-empire/.

12. Даже в пустующем квартале в конечном итоге поселились коренные американцы. См. A. J. White et al., ‘After Cahokia: Indigenous Repopulation and Depopulation of the Horse shoe Lake Watershed ad 1400-1900’, American Antiquity 85, no. 2 (2020): 263-78, https://doi.org/10.1017/aaq.2019.103.

13. Доступную хронологию ядерных ударов, которые едва не произошли, см. Future of Life Institute, ‘Accidental Nuclear War: A Timeline of Close Calls’, Future of Life Institute, 23 February 2016, https://futureoflife.org/resource/nuclear-close-calls-a-timeline/. Текущий выброс углерода на порядок быстрее, чем выброс во время Великого пермского вымирания, хотя еще неизвестно, достигнем ли мы повышения температуры на 6-8°C, которое наблюдалось в это время. Для краткого обзора смотрите Mark Lynas, Our Final Warning: Six Degrees of Climate Emergency (HarperCollins, 2020).

14. Ord, The Precipice; Michael Lawrence et al., ‘Global Polycrisis: The Causal Mechanisms of Crisis Entanglement’, Global Sustainability 7 (2024): e6, https://doi.org/10.1017/sus.2024.1.

15. Tyler Ausin Harper, ‘The 100-Year Extinction Panic is Back, Right on Schedule’, New York Times, 26 January 2024, https://www.nytimes.com/2024/01/26/opinion/polycrisis-doom-extinction-humanity.html.

16. Luke Kemp, ‘Agents of Doom: Who Is Creating the Apocalypse and Why’, ВВC Future, 2021, https://www.bbc.com/future/article/20211014-agents-of-doom-who-is-hastening-the-apocalypse-and-why.

17. Наглядные примеры такого подхода, ориентированного на опасность, см. Ord, The Precipice; MacAskill, What We Owe the Future; Martin J. Rees, Our Final Century: Will Civilization Survive the Twenty-First Century? (Arrow, 2004).

18. Peter T. Leeson, ‘Better Off Stateless: Somalia Before and After Government Collapse’, Journal of Comparative Economics 35, no. 4 (2007): 699-701, https://doi.org/10.1016/j.jce.2007.10.001; Benjamin Powell, Ryan Ford, and Alex Nowrasteh, ‘Somalia After State Collapse: Chaos or Improvement?’, Journal of Economic Behavior & Organization 67, nos 3-4 (2008): 657-70, https://doi.org/10.1016/j.jebo.2008.04.008.

19. Существует также пример гражданской войны в Ливане 1975 года. Это было трагическое событие, которое привело к гибели более 100 000 человек и перемещению по меньшей мере миллиона человек. Тем не менее, благосостояние выживших, по-видимому, улучшилось после коллапса по сравнению с их состоянием до гражданской войны. Ersun N. Kurtulus, ‘Exploring the Paradoxical Consequences of State Collapse: The Cases of Somalia 1991-2006 and Lebanon 1975-82’, Third World Quarterly 33, no. 7 (2012): 1285-1303, https://doi.org/10.1080/01436597.2012.691831. Связано ли это с денежными переводами из-за рубежа, улучшением управления или другими факторами, остается спорным. Также нельзя сказать, что это принесло чистую выгоду. Гражданская война также привела к появлению вооруженных группировок, которые существуют и по сей день, таких как «Хезболла».

20. Walter Scheidel, Escape from Rome: The Failure of Empire and the Road to Prosperity (Princeton University Press, 2019), 89.

21. См. сноску 1 в Walter Scheidel, ‘Slavery in the Roman Economy’, Princeton/Stanford Working Papers in Classics (Stanford University, 2010): 2, https://ssrn.com/abstract=1663556.

22. Эти массовые перемещения, по-видимому, были предприняты для усиления политического контроля: мятежные группировки были переведены в более укрепленные районы, в то время как лояльные были перемещены на более враждебные периферийные территории. На языке кечуа правителей обычно называли Inka, и этот термин используется до сих пор. Однако я решил использовать более известное написание Inca, чтобы избежать путаницы.

23. Owen Lattimore,‘The Frontier in History’, in Studies in Frontier Flistory: Collected Papers 1929-58 (Oxford University Press, 1962), 476-81.

24. Такого рода периодизации, прославляющие империю и трактующие периоды децентрализации как временные периоды хаоса или небытия, широко распространены в историографии. Даже попытки археологов против распространенных заблуждений и использованию языка имперской периодизации потерпели неудачу. В 1978 году британский египтолог Кеннет Китчен выступил против использования термина «третий промежуточный период». Он заявил, что этот период не был хаотичным и что нам следует использовать альтернативу: «постимперская эпоха». К сожалению, он решил назвать свою книгу на эту тему «Третий промежуточный период в Египте (1100-650 гг. до н.э.)». Неудачный выбор названия, возможно, способствовал росту продаж, но лишь повысил популярность периодизации царствования.

25. Ellen Morris, “Lo, Nobles Lament, the Poor Rejoice”: State Formation in the Wake of Social Flux’, in After Collapse: The Regeneration of Complex Societies, ed. Glenn M. Schwartz and John Jackson Nichols (University of Arizona Press, 2006).

26. Там же.

27. В научных кругах такие группы, которые исключены или маргинализированы из властных структур, обычно называют «подчиненными» (subaltern).

28. Оценка в 90-95 процентов исходит из Rebecca Storey and Glenn Reed Storey, Rome and the Classic Maya: Comparing the Slow Collapse of Civilizations (Routledge, 2017).

29. О трудностях, связанных с отличием расселения населения от депопуляции, см. Storey and Storey, Rome and the Classic Maya. О коллапсе эпохи бронзы см. Luke Kemp and Eric Cline, ‘Systemic Risk and Resilience: The Bronze Age Collapse and Recovery’, in Perspectives on Public Policy in Societal-Environmental Crises, ed. Adam Izdebski, John Haldon, and Piotr Filipkowski (Springer, 2022).

30. Большинство ранних языков, включая классический греческий и латынь, представляли собой scriptio continua (непрерывную письменность), в которой не было знаков препинания или пробелов между словами или предложениями, что особенно затрудняло их разбор без обширной подготовки. Постепенный отказ от такого подхода был одним из факторов, способствовавших более широкому распространению образования и грамотности в досовременную эпоху. Некоторые современные языки, такие как тайский, поддерживают scriptio continua.

31. У документальных свидетельств есть и несколько других недостатков. Предпочтение отдается западу с умеренным климатом. Бумага в тропическом климате, как правило, превращается в пыль за одно-два столетия, если ее не хранить в безопасных условиях. Кроме того, археологи чаще проводят раскопки в западных странах. См. Peter Crooks and Timothy H. Parsons, ‘Empires, Bureaucracy and the Paradox of Power’, in Empires and Bureaucracy in World History, ed. Peter Crooks and Timothy Parsons (Cambridge University Press, 2.016), 3-28, https://doi.org/10.1017/CBO9781316694312.002.

32. Это неизбежно является грубым упрощением. Однако общее правило, согласно которому элитами являются те, кто обладает непропорциональной властью в обществе, справедливо для разных определений. Проблема в том, что формы власти, которые были наиболее распространенными, различались в разных обществах. Кто-то ценил воинов, кто-то предпочитал торговцев, а кто-то ставил во главу угла мудрость. Увлекательную дискуссию и краткий обзор смотрите в David Priestland, Merchant, Soldier, Sage: A New History of Power (Penguin, 2013).

33. В 2023 году мировое потребление энергии составило 183 230 тераватт-часов (ТВтч = 1 трлн ватт в час). Для сравнения, средняя мощность светодиодной лампочки составляет 10 Ватт в час. Потребление энергии возросло более чем на порядок (в десять раз) с 1800 года, когда оно составляло всего 5 653 ТВтч. Что касается потребления энергии, см. Hannah Ritchie, ‘Energy Production and Consumption’, Our World in Data, 2024, https://ourworldindata.org/energy-production-consumption.

34. Оценки долгосрочного потребления энергии на душу населения основаны на Ian Morris, The Measure of Civilization: How Social Development Decides the Fate of Nations (Princeton University Press, 2013).

35. По оценкам ФАО, две трети потребляемой в мире пищевой энергии поступает из трех основных продуктов питания: FAO, ‘Staple Foods: What Do People Eat?’ (Food and Agricultural Organization), посещенный 30 мая 2023, www.fao.org/3/u8480e/u8480e07.htm. Вклад пшеницы в мировое потребление калорий был рассчитан Bekele Shiferaw et ah, ‘Crops That Feed the World 10. Past Successes and Future Challenges to the Role Played by Wheat in Global Food Security’, Food Security 5, no. 3 (2013): 291-317, https://doi.org/10.1007/s12571-013-0263-y.

36. Показатели урбанизации получены из Hannah Ritchie and Max Roser,‘Urbanization’, Our World in Data, February 2024, https://ourworldindata.org/urbanization.

37. Неудивительно, что для достижения этой цели менее чем за 500 страниц придется пожертвовать глубиной ради широты охвата.

I. Заблуждение Гоббса

1. Thomas Hobbes, Leviathan, ed. Christopher Brooke (Penguin, 2017).

2. Frans De Waal, ‘Part I: Morally Evolved: Primate Social Instincts, Human Morality, and the Rise and Fall of “Veneer Theory”’, in Primates and Philosophers: How Morality Evolved, ed. Stephen Macedo and Josiah Ober (Princeton University Press, 2016), 1-58.

3. Свидетельства, касающиеся Махабхараты и Дигха-никаи, приведены в Upinder Singh, Political Violence in Ancient India (Harvard University Press, 2017), 34, 60. Более широкий обзор представлен в Monica L. Smith, ‘The Fundamentals of the State’, Annual Review of Anthropology 51, no. 1 (2022): 496, https://doi.org/10.1146/annurev-anthro-041320-013018.

4. Charles Edward Merriam, ‘Hobbes’s Doctrine of the State of Nature’, Proceedings of the American Political Science Association 3 (1906): 151-3, https://doi.org/10.2307/3038543.

5. Lee Clarke, ‘Panic: Myth or Reality?', Contexts 1, no. 3 (2002): 21-6, https://doi.org/10.1525/ctx.2002.1.3.21.

6. John Drury, David Novelli, and Clifford Stott, ‘Representing Crowd Behaviour in Emergency Planning Guidance: “Mass Panic” or Collective Resilience?’, Resilience 1, no. 1 (2013): 18-37, https://doi.org/10.1080/21693293.2013.765740. Этот опрос 448 граждан Великобритании, среди которых было 120 стюардов спортивных мероприятий, 115 офицеров полиции, 89 представителей общественности, 78 студентов и 46 гражданских специалистов по безопасности, показал, что большинство из них испытывают опасения по поводу массовой паники и гражданских беспорядков.

7. Технически палеолит включал в себя несколько ледниковых и межледниковых (значительно более теплых) периодов. Однако в эпоху палеолита эти межледниковья были короткими, поэтому для удобства широкого читателя я буду придерживаться разговорного термина «ледниковый период».

8. Eleanor M. L. Scerri, ‘The North African Middle Stone Age and Its Place in Recent Human Evolution’, Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 26, no. 3 (2017): 119-35, https://doi.org/10.1002/evan.21527; Doron Shultziner et ah, ‘The Causes and Scope of Political Egalitarianism During the Last Glacial: A Multi- Disciplinary Perspective’, Biology & Philosophy 25, no. 3 (2010): 319-46, https://doi.org/10.1007/s10539-010-9196-4.

9. Классические тексты здесь следующие: Peter J. Richerson, Robert Boyd, and Robert L. Bettinger, ‘Was Agriculture Impossible During the Pleistocene But Mandatory During the Holocene? A Climate Change Hypothesis’, American Antiquity 66, no. 3 (2001): 387-411, https://doi.org/10.2307/2694241; Robert Bettinger, Peter Richerson, and Robert Boyd, ‘Constraints on the Development of Agriculture’, Current Anthropology 50, no. 5 (2009): 627-31, https://doi.org/10.1086/605359.

10. Smithsonian Institute, ‘Pleistocene Volcano List’, Smithsonian Institute, 2024, https://volcano.si.edu/volcanolist_pleistocene.cfm.

11. Shultziner et ah, ‘The Causes and Scope of Political Egalitarianism during the Last Glacial’.

12. Kim R. Hill et ah, ‘Co-Residence Patterns in Hunter-Gatherer Societies Show Unique Human Social Structure’, Science 331, no. 6022 (2011): 1286-9, https://doi.org/10.1126/science.1199071.

13. Термин «охотники-собиратели с присваивающим типом хозяйства» (immediate return), который к ним часто применяют, – во многом ошибочен. Они планировали охотничьи вылазки за несколько месяцев и на протяжении всей жизни культивировали социальные связи, служившие им страховкой в периоды нужды.

14. A. B. Migliano et ah, ‘Characterization of Hunter-Gatherer Networks and Implications for Cumulative Culture’, Nature Human Behaviour 1 (2017): 0043, https://doi.org/10.1038/S41562-016-0043. Во многих группах близких друзей со временем начинают называть членами семьи: братьями, сестрами или кузенами. Эту традицию и сегодня продолжают многие народы. Антропологи называют это явление «фиктивным родством».

15. R. I. M. Dunbar, ‘Do Online Social Media Cut Through the Constraints that Limit the Size of Offline Social Networks?’, Royal Society Open Science 3, no. 1 (2016): 1, https://doi.org/10.1098/rsos.150292; R. Bretherton and R. I. M. Dunbar, ‘Dunbar’s Number Goes to Church: The Social Brain Hypothesis as a Third Strand in the Study of Church Growth', Archive for the Psychology of Religion 42, no. i (2020): 63, https://doi.org/10.1177/0084672420906215.

16. Множество работ, посвященных изучению групп и корреляции между размером неокортекса и их численностью, показывают, что разброс цифр на самом деле гораздо больше. См. Patrik Lindenfors, Andreas Wartel, and Johan Lind,‘“Dunbar’s Number” Deconstructed’, Biology Letters 17, no. 5 (2021): 20210158, https://doi.org/10.1098/rsbl.2021.0158.

17. Douglas W. Bird et al., ‘Variability in the Organization and Size of Hunter-Gatherer Groups: Foragers Do Not Live in Small-Scale Societies’, Journal of Human Evolution 131 (2019): 96-108, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2019.03.005.

18. Социальная сеть, основанная на обмене скорлупой страусиных яиц, рассматривается в Jennifer M. Miller and Yiming V. Wang, ‘Ostrich Eggshell Beads Reveal 50,000-Year-Old Social Network in Africa’, Nature 601, no. 7892 (2022): 234-9, https://doi.org/10.1038/s41586-021-04227-2. Обсидиановая сеть (пути обмена обсидианом) рассматривается в Nick Blegen,‘The Earliest Long-Distance Obsidian Transport: Evidence from the ~200ka Middle Stone Age Sibilo School Road Site, Baringo, Kenya’, Journal of Human Evolution 103 (2017): 1-19, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2016.11.002.

19. Речь идет о группах охотников-собирателей, ныне обитающих в Центральной Африке, чей прежний ареал расселения был значительно шире. См. Cecilia Padilla-Iglesias et ah, ‘Cultural Evolution of Central African Hunter-Gatherers Reflects a Deep History of Interconnectivity’, препринт, 26 October 2022, https://doi.org/10.21203/rs.3.rs-2205369/v1; Cecilia Padilla- Iglesias et ah, ‘Deep History of Cultural and Linguistic Evolution among Central African Hunter-Gatherers’, Nature Human Behaviour 8 (2024): 1263-75, https://doi.org/10.1038/S41562-024-01891-y.

20. Cecilia Padilla-Iglesias, ‘Did Humanity Really All Arise in One Place?’, Sapiens, 2 January 2023.

21. See Cecilia Padilla-Iglesias, ‘Societies of Perpetual Movement’, Aeon, 5 March 2024, https://aeon.co/essays/the-hunter-gatherers-of-the-21st-century-who-live-on-the-move.

22. Карта культуры Кловис составлена по материалам Michael R. Waters, Thomas W. Stafford, and David L. Carlson, ‘The Age of Clovis - 13,050 to 12,750 Cal Yr B.P.’, Science Advances 6, no. 43 (2020): рис. 1, https://doi.org/10.1126/sciadv.aaz0455. Карта ориньякской культуры составлена по метариалам Carolyn C. Szmidt, Laurent Brou, and Luc Jaccottey, ‘Direct Radiocarbon (AMS) Dating of Split-Based Points from the (Proto)Aurignacian of Trou de La Mère Clochette, Northeastern France. Implications for the Characterization of the Aurignacian and the Timing of Technical Innovations in Europe’, Journal of Archaeological Science 37, no. 12 (2010): рис. 1, https://doi.org/10.1016/j.jas.2010.08.001.

23. J. Colette Berbesque et ah, ‘Hunter-Gatherers Have Less Famine Than Agriculturalists’, Biology Letters to, no. 1 (2014): 20130853, https://doi.org/10.1098/rsbl.2013.0853.

24. Andrei Irimia et ah, ‘The Indigenous South American Tsimané Exhibit Relatively Modest Decrease in Brain Volume With Age Despite High Systemic Inflammation’, Journals of Gerontology: Series A 76, no. 12 (2021): 2147-55, https://doi.org/10.1093/gerona/glab138.

25. H. Pontzer, B. M. Wood, and D. A. Raichlen, ‘Hunter-Gatherers as Models in Public Health: Hunter-Gatherer Health and Lifestyle’, Obesity Reviews 19 (2018): 24-35, https://doi.org/10.1111/obr.12785. Более подробный обзор литературы представлен в Herman Pontzer and Brian M. Wood, ‘Effects of Evolution, Ecology, and Economy on Human Diet: Insights from Hunter-Gatherers and Other Small-Scale Societies’, Annual Review of Nutrition 41, no. 1 (2021): 363-85, https://doi.org/10.1146/annurev-nutr-111120-105520. Подробные сведения об атеросклерозе у народа цимане представлены в Hillard Kaplan et al., ‘Coronary Atherosclerosis in Indigenous South American Tsimané: A Cross-Sectional Cohort Study’, The Lancet 389, no. 10080 (2017): 1730-39, https://doi.org/10.1016/S0140-6736(17)30752-3. Разумеется, рацион наших предков сильно различался в зависимости от среды их обитания. Несмотря на современную моду на «палеодиету», в эпоху палеолита не существовало какого-то единого стандарта питания.Сегодня инуиты питаются в основном животной пищей: рыбой, тюленями и карибу. В противовес им, собиратели в Андах (Южная Америка) тысячи лет назад получали от 70 до 95 процентов калорий из растений. Несмотря на это разнообразие, всех их объединяет достаточная физическая активность, крепкие социальные связи и разнообразный рацион, исключающий продукты глубокой переработки.

26. Их кишечник, а не только мозг, также кажется более здоровым. Исследования народа хадза – собирателей из северной Танзании – показали, что их микробиом кишечника (совокупность бактерий, грибков и генов в кишечнике) гораздо более разнообразен, чем у жителей Непала, Италии или Калифорнии. У среднестатистического представителя хадза насчитывается 730 видов кишечных микробов, в то время как у обычного калифорнийца их всего 277, причем многие из них имеют признаки хронического стресса и воспаления. См. Hannah C. Wastyk et ah, ‘Gut-Microbiota-Targeted Diets Modulate Human Immune Status’, Cell 184, no. 16 (2021): 4137-53.614, https://doi.org/10.1016/j.cell.2021.06.019; Stephanie L. Schnorr et ah, ‘Gut Microbiome of the Hadza Hunter-Gatherers’, Nature Communications 5, no. 1 (2014): 3654, https://doi.org/10.1038/ncomms4654; Matthew M. Carter et ah, ‘Ultra-Deep Sequencing of Hadza Hunter-Gatherers Recovers Vanishing Gut Microbes’, Cell 186, no. 14 (2023): 3111-24.e13, https://doi.org/10.1016/j.cell.2023.05.046. В микробиоме народа хадза также было обнаружено множество ранее не задокументированных микробов, которые, по всей видимости, исчезли у других популяций. Это весьма значимое открытие. Здоровье микробиома влияет не только на работу желудочно-кишечного тракта, но и на психическое состояние: скудная микрофлора напрямую связана с более высокими показателями тревожности и депрессии. Примечательно, что современные исследования физического и ментального здоровья переполнены советами, которые, по сути, просто воспроизводят образ жизни охотников-собирателей: частые физические нагрузки, обилие социальных контактов, рацион с низким содержанием обработанных продуктов, много времени на природе и регулярный 7-8-часовой сон.

27. Для обзора см. Karl Widerquist and Grant S. McCall, Prehistoric Myths in Modern Political Philosophy (Edinburgh University Press, 2018). Для тематического исследования народа Агта, см. Mark Dyble et ah, ‘Engagement in Agricultural Work Is Associated With Reduced Leisure Time Among Agta Hunter-Gatherers’, Nature Human Behaviour 3 (2019): 792-6, https://doi.org/10.1038/s41562-019-0614-6. Оценка в семьдесят семь часов получена на основе данных Бюро статистики труда США, ‘American Time Use Survey - 2023 Results’, www.bls.gov/news.release/pdf/atus.pdf. По их оценкам, среднестатистический работающий родитель в Америке тратит сорок часов в неделю на работу, а также около 2,4 часа в день на домашние дела и от 1 до 2,3 часа в день на уход за детьми. Я сложил эти показатели вместе, добавив к ним консервативную оценку в один час на дорогу до работы и обратно по будням

28. Существуют гораздо более тонкие определения насилия, которые могут включать в себя косвенные последствия. Краткий обзор представлен в Sinisa Malesevic, The Rise of Organised Brutality: A Historical Sociology of Violence (Cambridge University Press, 2017), гл. 2. Поскольку эта книга рассчитана на широкую аудиторию, я ограничил обсуждение наиболее простым и понятным определением.

29. Philip Thomson and John Halstead, ‘How Violent Was the Pre-Agricultural World?’, SSRN Electronic Journal, 2023, 46-53, https://doi.org/10.2139/ssrn.4466809.

30. Douglas P. Fry and Patrik Soderberg,‘Myths About Hunter-Gatherers Redux: Nomadic Forager War and Peace’, ed. Kirk Endicott, Journal of Aggression, Conflict and Peace Research 6, no. 4 (2014): 259-60, https://doi.org/10.1108/JACPR-06-2014-0127.

31. Widerquist and McCall, Prehistoric Myths in Modern Political Philosophy.

32. Jonathan Haas and Matthew Piscitelli, ‘The Prehistory of Warfare: Misled by Ethnography', in War, Peace, and Human Nature, ed. Douglas P. Fry (Oxford University Press, 2013), 168-90, https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199858996.003.0010. По Джебель-Сахаба см. R. Brian Ferguson, ‘Archaeology, Cultural Anthropology, and the Origins and Intensifications of War’, in The Archaeology of Warfare: Prehistories of Raiding and Conquest, ed. Elizabeth Arkush and Mark W. Allen (University Press of Florida, 2006), 482-3.

33. Thomson and Halstead, 'How Violent Was the Pre-Agricultural World?’ Томсон и Холстед действительно корректируют свои показатели в сторону увеличения до 3,2% для палеолита и 9,7% для конца палеолита. Их корректировка основана на том, что некоторые подобные случаи смерти не оставляют следов на скелете, а другие могли просто не сохраниться. Таким образом, это указывает на возможный недоучет данных – проблему, которую они попытались исправить. Однако они также отмечают, что сохранившиеся скелеты составляют лишь малый процент от общей численности населения, а это означает, что мы можем как существенно переоценивать, так и недооценивать показатели (с. 76). Существует и гораздо более масштабная проблема: любые корректировки опираются на предвзятость авторов и отражают её. Это имеет решающее значение, учитывая, насколько деликатной и политизированной является тема насилия. Несмотря на недостатки, безопаснее и надежнее полагаться на нескорректированные цифры. Статистические данные по современному миру взяты из Max Roser, ‘Causes of Death Globally: What Do People Die From?’, Our World in Data, 2021, https://ourworldindata.org/causes-of-death-treemap. Можно было бы сказать, что палеолит кажется более мирным, чем современный мир. Однако это утверждение не было бы обоснованным. Данные слишком скудны, а смерти в палеолите в результате самоубийств могли быть связаны с использованием ядов или иных средств, которые не оставляют следов на костях.

34. Для ознакомления с пессимистическими оценками доисторического насилия см. Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined (Viking, 2011); Azar Gat, War in Human Civilization (Oxford University Press, 2008); Ian Morris, War! What Is It Good For? Conflict and the Progress of Civilization from Primates to Robots (Farrar, Straus and Giroux, 2014). Критика анализа доисторических войн, представленного Пинкером, приводится в работе R. Brian Ferguson, ‘Pinker’s List: Exaggerating Prehistoric War Mortality’, in War, Peace, and Human Nature, ed. Douglas P. Fry (Oxford University Press, 2013), 1 12- 31, https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199858996.003.0007. Также было опубликовано несколько подробных критических разборов утверждения Пинкера о том, что в современном мире масштабы войн сокращаются. Политолог Беар Браумоллер опубликовал разгромную статистическую критику, показывающую, что за два столетия до холодной войны частота конфликтов росла, а после неё увеличилось количество гражданских войн. Полную информацию об этом можно найти в Bear F. Braumoeller, Only the Dead: The Persistence of War in the Modern Age (Oxford University Press, 2019). Также см. Tanisha M. Fazal, ‘Dead Wrong? Battle Deaths, Military Medicine, and Exaggerated Reports of War’s Demise’, International Security 39, no. r (2014): 95-125. В конце концов, целая группа исследователей проблем насилия, специализирующихся в самых разных областях – от истории коренных народов Америки до Советской России, – представила обширную критику книги «Лучшее в нас», изложив её в сборнике с весьма подходящим названием Philip G. Dwyer and Mark S. Micale, eds., The Darker Angels of Our Nature: Refuting the Pinker Theory of History & Violence (Bloomsbury Academic, 2021).

35. Haas and Piscitelli, ‘The Prehistory of Warfare:', рис. 10.2 and 10.3. Credit to Jill Seagard, The Field Museum. Redrawn from Jean Clones and Jean Courtin, The Cave Beneath the Sea: Paleolithic Images at Cosquer (Abrams, 1996).

36. José Maria Gômez et al., ‘The Phylogenetic Roots of Human Lethal Violence’, Nature 538, no. 7624 (2016): 233-7, https://doi.org/10.1038/nature19758. Обратите внимание, что это исследование носит ограниченный характер и, по сути, является лишь наиболее обоснованным предположением (best guess), основанным на генетических корреляциях.

37. Kevin D. Hunt, Chimpanzee: Lessons from Our Sister Species (Cambridge University Press, 2020), 233-8.

38. R. Brian Ferguson, Chimpanzees, War, and History: Are Men Born to Kill? (Oxford University Press, 2023).

39. Dave Grossman, On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society (Open Road Media, 2014): 23-6. Полезные и доступные обзоры представлены в Randall Collins, Violence: A Micro-Sociological Theory (Princeton University Press, 2009), гл. 2; Rutger Bregman, Humankind: A Hopeful History (Bloomsbury, 2021), гл. 4. Хотя первоначальная работа С. Л. А. Маршалла (который по итогам Второй мировой войны подсчитал, что 25% солдат ни разу не выстрелили из своего оружия, но чьи методы впоследствии были признаны сомнительными) была опровергнута, большинство последующих работ в области "киллологии" подтвердили базовый тезис о том, что солдаты зачастую испытывают глубокое нежелание прибегать к насилию.

40. Grossman, On Killing, 35.

41. Для получения наиболее всестороннего и актуального обзора литературы, охватывающего период палеолита, см. Tibor Rutar, ‘The Prehistory of Violence and War: Moving beyond the Hobbes-Rousseau Quagmire’, Journal of Peace Research, 18 October 2022, 002234332210901, https://doi.org/10.1177/00223433221090112. В этой работе Рутар приводит более детальный критический разбор методов различных исследований – подход, для которого здесь мне не хватает места (а у среднестатистического читателя, скорее всего, не хватит терпения). Он приходит к тому же выводу: уровень насилия в палеолите был низким, войны в тот период были маловероятны, а само насилие следует траектории перевернутой U-образной кривой – оно росло в период от охотников-собирателей до Средневековья, после чего начало снижаться в современном мире.

42. Douglas P. Fry and Patrik Soderberg, ‘Lethal Aggression in Mobile Forager Bands and Implications for the Origins of War’, Science 341, no. 6143 (2013): 270-73, https://doi.org/10.1126/science.1235675. Для ознакомления с полезным обзором более широкого круга литературы см. Thomson and Halstead, ‘How Violent Was the Pre-Agncultural World?’, 31-3.

43. Clarke, ‘Panic’.

44. Для обзора релевантной литературы см. John Drury, David Novelli, and Clifford Stott, ‘Psychological Disaster Myths in the Perception and Management of Mass Emergencies’, Journal of Applied Social Psychology 43, no. 11 (2013): 2259-70, https://doi.org/10.1111/jasp.12176. Bregman, Humankind, и Rebecca Solnit, A Paradise Built in Hell (Viking, 2009), содержат увлекательные описания наиболее известных тематических исследований (кейсов).

45. Да, люди действительно иногда ведут себя неподобающим образом. Бывают случаи спекуляции, панических закупок и неконтролируемого поведения во время бедствий. Но причина, по которой австралийские покупатели, дерущиеся из-за туалетной бумаги во время пандемии Covid-19, стали мемом, облетевшим все новости, заключается именно в том, что это исключительный случай (а также, признаться, довольно комичный).

46. Различные варианты мифа о массовой панике также оказываются ошибочными. Когда-то общепринятым было мнение, что пандемии разжигают рознь, ненависть и поиск виноватых среди "чужаков". Однако, с исторической точки зрения, это тоже неверно. Например, вспышки Чёрной смерти в конце Средневековья и в эпоху Возрождения не приводили к насилию или преследованиям евреев, несмотря на свидетельства, связывающие распространение болезни с еврейскими торговцами, которые разносили чуму, нарушая карантин ради торговли заражёнными товарами. В целом, большинство вспышек болезней – от Афинской чумы до гриппа в современном мире – скорее объединяли людей, чем разобщали их. См. Samuel K. Cohn, ‘Pandemics: Waves of Disease, Waves of Hate from the Plague of Athens to A.I.D.S.’, Historical Research 85, no. 230 (2012): 535-55, https://doi.org/10.1111/j.1468-2281.2012.00603.x.

47. Для обзора см. Bas van Bavel et al., Disasters and History: The Vulnerability and Resilience of Past Societies (Cambridge University Press, 2020), https://doi.org/10.1017/9781108569743.

48. По вопросу распределения пищи в современных эгалитарных обществах охотников-собирателей см. James Woodburn,‘Egalitarian Societies’, Man 17, no. 3 (1982): 437-42, https://doi.org/10.2307/2801707. Останки оленей, датируемые периодом от 400 000 до 100 000 лет назад, позволяют предположить, что первоначально разделка туш производилась коллективно. Со временем это превратилось в более систематическую практику, когда разделкой и распределением мяса занимались несколько опытных специалистов, что мы и наблюдаем у современных охотников-собирателей. См. Mary C. Stiner, Ran Barkai, and Avi Gopher, ‘Cooperative Hunting and Meat Sharing 400-200 Kya at Qesem Cave, Israel’, Proceedings of the National Academy of Sciences 106, no. 32 (2009): 13207-12, https://doi.org/10.1073/pnas.0900564106. Другие исследователи использовали математические и концептуальные модели, чтобы объяснить, как распределение пищи внутри пар помогло представителям нашего вида расселиться по более широкому спектру территорий. См. Ingela Alger et ah, ‘The Evolution of Early Hominin Food Production and Sharing’, Proceedings of the National Academy of Sciences 120, no. 25 (2023): e2218096120, https://doi.org/10.1073/pnas.2218096120. Это также привело к формированию культуры крайнего милосердия. Первые европейские исследователи были потрясены щедростью коренных американцев, которую те проявляли даже в периоды голода. См. David Graeber, Debt: The first 5000 Years (Melville House, 2011), 100-101.

49. Graeber, Debt, 99.

50. Для более полной картины см. Hélène Landemore, Democratic Reason: Politics, Collective Intelligence, and the Rule of the Many (Princeton University Press, 2017); Hélène Landemore, Open Democracy: Reinventing Popular Rule for the Twenty-First Century (Princeton University Press, 2020).

51. Про истоки парламентской демократии см. John Keane, The Shortest History of Democracy: 4,000 Years of Self-Government - A Retelling for Our Times (The Experiment, 2022), 87-9. Примеры ранних демократий по всему миру см. в David Stasavage, The Decline and Rise of Democracy: A Global History from Antiquity to Today (Princeton University Press, 2021), гл. 1 and 2.

52. У наших предков наверняка было головокружительное разнообразие культур. Мы видим это на примере современных охотников-собирателей. Народ хиви в Венесуэле танцует почти каждый день и редко разводится, в то время как аче в Парагвае танцуют редко, зато разводятся часто; у них множество различий в юморе, еде, верованиях и языке. Несмотря на это разнообразие образов жизни, всем им, судя по всему, удавалось сохранять равные условия для каждого. Разнообразие вполне может сосуществовать с общими демократическими принципами.

53. Walter Scheidel, The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century (Princeton University Press, 2017).

54. Sarah Blaffer Hrdy, Mothers and Others: The Evolutionary Origins of Mutual Understanding (Belknap Press of Harvard University Press, 2011). Доступный обзор см. в Camilla Power, ‘Gender Egalitarianism Made Us Human: Patriarchy Was Too Little, Too Late’, Open Democracy, 2018, www.opendemocracy.net/en/gender-egalitarianism-made-us-human-patriarchy-was-too-little-too-late/. Именно поэтому наши бабушки так часто помогают в воспитании детей и передают накопленную поколениями мудрость.

55. Ethan G. Harrod, Christopher L. Coe, and Paula M. Niedenthal, ‘Social Structure Predicts Eye Contact Tolerance in Nonhuman Primates: Evidence from a Crowd- Sourcing Approach’, Scientific Reports 10, no. 1 (2020): 6971, https://doi.org/10.1038/s41598-020-63884-х.

56. Эволюционный кейс рассматривается в Power, ‘Gender Egalitarianism Made Us Human’. По вопросам систем расселения и генетического разнообразия см. M. Dyble et ah, ‘Sex Equality Can Explain the Unique Social Structure of Hunter-Gatherer Bands’, Science 348, no. 6236 (2015): 796-8, https://doi.org/10.1126/science.aaa5139.

57. По вопросам разделения труда см. Robert L. Kelly, The Lifeways of Hunter-Gatherers: The Foraging Spectrum, 2nd edit (Cambridge University Press, 2013), гл. 9. Доказательства того, что женщины участвовали в охоте: Abigail Anderson et ah, ‘The Myth of Man the Hunter: Women’s Contribution to the Hunt across Ethnographic Contexts’, ed. Raven Garvey, PLOS ONE 18, no. 6 (2023): eo287101, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0287101; Randall Haas et ah, ‘Female Hunters of the Early Americas’, Science Advances 6, no. 45 (2020): eabdo310, https://doi.org/10.1126/sciadv.abd0310; Sarah Lacy and Cara Ocobock, ‘Woman the Hunter: The Archaeological Evidence’, American Anthropologist 126, no. 1 (2024): 19-31, https://doi.org/10.1111/aman.13914. Доказательства участия женщин в охоте использовались для того, чтобы предположить полное отсутствие полового разделения труда. Это утверждение является преувеличенным и подверглось жесткой критике из-за нехватки фактических данных (Vivek V. Venkataraman et ah, ‘Female Foragers Sometimes Hunt, Yet Gendered Divisions of Labor Are Real: A Comment on Anderson et al. (2023) The Myth of Man the Hunter’, Evolution and Human Behavior 45, no. 4 (2024), S1090513824000497, https://doi.org/10.1016/j.evolhumbehav.2024.04.014.)

58. Tatiana Zerjal et ah, ‘The Genetic Legacy of the Mongols’, American Journal of Human Genetics 72, no. 3 (2003): 717-21. Другие исследователи получили схожие результаты при изучении китайских императоров: см. Patricia Balaresque et al., ‘Y-Chromosome Descent Clusters and Male Differential Reproductive Success: Young Lineage Expansions Dominate Asian Pastoral Nomadic Populations', European Journal of Human Genetics 23, no. to (1015): 1413-22, https://doi.org/10.1038/ejhg.2014.285. Одно из недавних исследований предполагает, что гены, широко распространенные сегодня, могут происходить не от самого Чингисхана, а скорее от монгольского клана нирун. См. Lan-Hai Wei et al., ‘Whole-Sequence Analysis Indicates that the Y Chromosome C2*-Star Cluster Traces Back to Ordinary Mongols, Rather Than Genghis Khan’, European Journal of Human Genetics 26, no. 2 (2018): 230-37, https://doi.org/10.1038/S41431-017-0012-3.

59. Walter Scheidel, ‘Fitness and Power: The Contribution of Genetics to the History of Differential Reproduction’, Evolutionary Psychology T9, no.4 (2021): 14747049211066599, https://doi.org/10.1177/14747049211066599 предлагает детальный обзор того, как завоевания и статусное неравенство влияли на репродуктивные различия на протяжении истории. Он приходит к выводу, что зачастую завоевания приводили к вытеснению генетической линии побежденных мужской линией завоевателей, однако этот процесс варьировался в зависимости от конкретного случая.

60. Monika Karmin et ah, ‘A Recent Bottleneck of Y Chromosome Diversity Coincides With a Global Change in Culture’, Genome Research 25, no. 4 (2015): 461-2, https://doi.org/10.1101/gr.186684.114.

61. Michael Westaway, David Lambert, and Monika Karmin, ‘There Was a Decline of Male Diversity When Humans Took to Agriculture’, The Conversation, 20 April 201 5, https://theconversation.com/there-was-a-decline-of-male-diversity-when-humans- took-to-agriculture-38725.

62. Barbara E Walter, How Civil Wars Start: And How to Stop Them (Crown, 2022).

63. Brian Gallagher, ‘How Can We Discourage Mass Shootings?’, Nautilus, 15 May 2023, https://nautil.us/how-can-we-discourage-mass-shootings-304104/. Обзор связи между неудовлетворенным стремлением к статусу и массовыми расстрелами см. в Will Storr, The Status Game (William Collins, 2021), гл. 8.

64. Jason Manning, Suicide: The Social Causes of Self-Destruction (University of Virginia Press, 2020), https://doi.org/10.2307/j.ctv103xf27.

65. Большинство его детей преуспели в жизни, а двое из них (Нельсон и Уильям) стали миллиардерами, которые пытались – хоть и безуспешно – монополизировать мировой рынок серебра.

66. Joey T. Cheng, Jessica L. Tracy, and Cameron D. Anderson, eds., The Psychology of Social Status (Springer, 2016), 19.

67. Francesco Margoni, Renée Baillargeon, and Luca Surian, ‘Infants Distinguish Between Leaders and Bullies’, Proceedings of the National Academy of Sciences 115, no. 38 (2018), https://doi.org/10.1073/pnas.1801677115.

68. Justin Jennings, Finding Fairness: From Pleistocene Foragers to Contemporary Capitalists (University Press of Florida, 2021), 3; Christopher Boehm, Moral Origins: The Evolution of Virtue, Altruism, and Shame (Basic Books, 2012).

69. Для обзора см. Tian Chen Zeng, Joey T. Cheng, and Joseph Henrich, ‘Dominance in Humans’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 377, no. 1845 (2022): 20200451, https://doi.org/10.1098/rstb.2020.0451; Joey T. Cheng, ‘Dominance, Prestige, and the Role of Leveling in Human Social Hierarchy and Equality’, Current Opinion in Psychology 33 (2020): 238-44, https://doi.org/10.1016/j.copsyc.2019.10.004.

70. Cameron Anderson, John Angus D. Hildreth, and Laura Howland, ‘Is the Desire for Status a Fundamental Human Motive? A Review of the Empirical Literature’, Psychological Bulletin 141, no. 3 (2015): 574-601, https://doi.org/10.1037/a0038781.

71. Christopher Boehm et al., ‘Egalitarian Behavior and Reverse Dominance Hierarchy (and Comments and Reply]’, Current Anthropology 34, no. 3 (1993): 227-54. См. также личную переписку Boehm с Brian Klaas в Dr Brian Klaas, Corruptible: Who Gets Power and How It Changes Us (John Murray, 2022), 29. Также существуют доказательства того, что тестостерон способствует усилению стремления к статусу, но только в условиях нестабильных иерархий. См. A. B. Losecaat Vermeer et ah, ‘Exogenous Testosterone Increases Status-Seeking Motivation in Men With Unstable Low Social Status’, Psychoneuroendocrinology 113 (2020): 104552, https://doi.org/10.1016/j.psyneuen.2019.104552. Женщины также участвуют в статусной конкуренции, особенно с другими женщинами. Эта черта может проявляться крайне интенсивно у некоторых самок приматов. Однако, когда речь заходит о поиске статуса через доминирование у людей, мужчины демонстрируют такое поведение гораздо чаще.

72. Самые современные определения «темной триады» см. Stephane A. De Brito et ah, ‘Psychopathy’, Nature Reviews Disease Primers 7, no. 1 (2021): 1, https://doi.org/10.1038/S41572-021-00282-1; Zlatan Krizan and Anne D. Herlache, ‘The Narcissism Spectrum Model: A Synthetic View of Narcissistic Personality’, Personality and Social Psychology Review 22, no. 1 (2018): 6, https://doi.org/10.1177/1088868316685018; David Sloan Wilson, David Near, and Ralph R. Miller,‘Machiavellianism: A Synthesis of the Evolutionary and Psychological Literatures’, Psychological Bulletin 119, no. 2 (1996): 285. О связи между «темной триадой» и стремлением к статусу через доминирование см. в Adam C. Davis and Tracy Vaillancourt, ‘Predicting Dominance and Prestige Status-Striving from the Dark Tetrad: The Mediating Role of Indirect Aggression’, Current Psychology 42, no. 16 (2023): 13680-92, https://doi.org/10.1007/s12144-021-02492-y; Peter K. Jonason and Virgil Zeigler-Hill, ‘The Fundamental Social Motives that Characterize Dark Personality Traits’, Personality and Individual Differences 132 (2018): 98-107, https://doi.org/10.1016/j.paid.2018.05.031. Обратите внимание: здесь я имею в виду показатели по шкале «темной триады», а не обязательно полноценные расстройства личности, такие как нарциссическое расстройство личности (НРЛ).

73. Хотя шимпанзе также демонстрируют социальное поведение – например, вычесывают детенышей ради укрепления своего престижа, во многом подобно политикам, которые целуют младенцев перед камерами во время предвыборных кампаний.

74. Christopher R. von Rueden and Adrian V. Jaeggi, ‘Men’s Status and Reproductive Success in 33 Nonindustrial Societies: Effects of Subsistence, Marriage System, and Reproductive Strategy’, Proceedings of the National Academy of Sciences it3, no. 39 (2016): 10824-9, https://doi.org/10.1073/pnas.1606800113; Dan P. McAdams, ‘The Appeal of the Primal Leader: Human Evolution and Donald J. Trump’, Evolutionary Studies in Imaginative Culture r, no. 2 (2017): 5, https://doi.org/10.26613/esic.1.2.45.

75. Cecilia Padilla-Iglesias et al., ‘Population Interconnectivity Over the Past 120,000 Years Explains Distribution and Diversity of Central African Hunter-Gatherers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 119, no. 21 (2022): e2113936119, https://doi.org/10.1073/pnas.2113936119.

76. Carina M. Schlebusch et ah, ‘Khoe-San Genomes Reveal Unique Variation and Confirm the Deepest Population Divergence in Homo sapiens’, Molecular Biology and Evolution 37, no. 10 (2020): 2944-54, https://doi.org/10.1093/molbev/msaa140.

II. Коллапс на протяжении 99 процентов истории человечества

1. Наиболее распространённая оценка гласит, что к началу нашей эры три четверти всего населения Земли находились под властью всего четырёх империй: Римской, Кушанской, Парфянской и династии Хань в Китае. См.: Walter Scheidel, From Plains to Chains: How the State Was Born, Financial Times, 5 октября 2017 г., https://www.ft.com/content/aa39bc10-a836-11e7-ab66-21cc87a2edde. Однако эта оценка опирается на достаточно ненадёжный источник – Atlas of World Population History (1978). Подобные расчёты во многом основаны на приблизительных догадках, особенно в отношении вне государственных обществ. Сегодня же исследования с использованием технологии LIDAR в регионах, не охваченных государственными структурами (например, в бассейне Амазонки), регулярно показывают, что численность населения там была значительно выше, чем предполагалось ранее. Подробное обсуждение см.: David Wengrow, Beyond Kingdoms and Empires, Aeon, 5 июля 2024 г. https://aeon.co/essays/an-archeological-revolution-transforms-our-image-of-human-freedoms.

2. Оценка в 1–3 % заимствована из работы: Benjamin Vernot, Joshua M. Akey, Resurrecting Surviving Neandertal Lineages from Modern Human Genomes, Science 343, № 6174 (2014): 1017–1021, https://doi.org/10.1126/science.1245938.

3. Здесь уместно сделать несколько оговорок и уточнений. Коллапс – это явление, затрагивающее людей и структуры власти, своего рода «Голиафов». В то же время вымирание относится к другим формам биологической жизни и не тождественно коллапсу. Тем не менее факт остаётся: исчезновение человеческой популяции означает полный и окончательный коллапс – разрушение всех её структур власти. При этом скептически настроенный читатель может рассматривать данное обсуждение лишь как рассмотрение предпосылок коллапса (подобно анализу ранних циклов «расщепления–слияния»), если такой подход представляется ему более убедительным.

4. Benedict R. O’G. Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism (Verso, 1990); Yuval Noah Harari, Sapiens: Краткая история человечества, пер. John Purcell и Haim Watzman (Vintage, 2015). О значении повествования см.: Daniel Smith и др., Cooperation and the Evolution of Hunter-Gatherer Storytelling, Nature Communications 8, № 1 (2017): 1, https://doi.org/10.1038/s41467-017-02036-8. Следует отметить, что исследование касается только народа агта; однако существуют веские основания полагать, что его выводы применимы и к другим группам, особенно с учётом эволюционных преимуществ повествования в укреплении кооперации. При этом важно не переоценивать роль воображаемых сообществ: люди демонстрируют высокую способность к сотрудничеству и без них. Уже в возрасте 12–14 месяцев дети начинают помогать взрослым (например, указывая на предметы), участвовать в социальных играх и даже менять в них роли – ещё до овладения речью. См.: Michael Tomasello, Why We Cooperate (MIT Press, 2009).

5. Joseph Patrick Henrich, The Secret of Our Success: How Culture Is Driving Human Evolution, Domesticating Our Species, and Making Us Smarter (Princeton University Press, 2016).

6. Andrea Bamberg Migliano, Lucio Vinicius, The Origins of Human Cumulative Culture: From the Foraging Niche to Collective Intelligence, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 377, № 1843 (2022): 5–6, https://doi.org/10.1098/rstb.2020.0317.

7. Оценка начала накопительного культурного обучения около 600 000 лет назад приведена в работе: Jonathan Paige, Charles Perreault, 3.3 Million Years of Stone Tool Complexity Suggests That Cumulative Culture Began During the Middle Pleistocene, Proceedings of the National Academy of Sciences 121, № 26 (2024): e2319175121, https://doi.org/10.1073/pnas.2319175121. О использовании охры см.: Rimtautas Dapšauskas и др., The Emergence of Habitual Ochre Use in Africa and Its Significance for the Development of Ritual Behavior During the Middle Stone Age, Journal of World Prehistory 35, №№ 3–4 (2022): 233–319, https://doi.org/10.1007/s10963-022-09170-2. Самые ранние формы искусства могли представлять собой узоры и скульптуры, вырезанные на прибрежных скалах Южной Африки: Charles Helm, Ancient Humans May Have Made Patterns and Sculptures on Africa’s Beaches, The Conversation, 22 сентября 2019 г., https://theconversation.com/ancient-humans-may-have-made-patterns-and-sculptures-on-south-africas-beaches-123546. Вопрос о том, можно ли считать это накопительной культурой, остаётся дискуссионным, однако имеющиеся данные всё более склоняются в пользу этого предположения.

8. Обзор современных данных см.: Rebecca Wragg Sykes, Kindred: Neanderthal Life, Love, Death and Art (Bloomsbury Sigma, 2020); Emma Pomeroy и др., New Neanderthal Remains With the “Flower Burial” at Shanidar Cave, Antiquity 94, № 373 (2020): 11–26, https://doi.org/10.15184/aqy.2019.207; Julia Galway-Witham, James Cole, Chris Stringer, Aspects of Human Physical and Behavioural Evolution During the Last 1 Million Years, Journal of Quaternary Science 34, № 6 (2019): 355–378, https://doi.org/10.1002/jqs.3137.

9. D. L. Hoffmann и др., U-Th Dating of Carbonate Crusts Reveals Neandertal Origin of Iberian Cave Art, Science 359, № 6378 (2018): 912–915, https://doi.org/10.1126/science.aap7778; Adhi Agus Oktaviana и др., Narrative Cave Art in Indonesia by 51,200 Years Ago, Nature 631, № 8022 (2024): 814–818, https://doi.org/10.1038/s41586-024-07541-7.

10. Изображение взято из Неандертальского музея в Меттманне, Германия.

11. Это делало их уязвимыми: возникали трудности с поиском генетически подходящих партнёров, а также ситуация, при которой даже незначительные изменения в рождаемости или соотношении рождений и смертей приводили к резким колебаниям численности населения – явлению, известному как «стохастические флуктуации».

12. Krist Vaesen, Gerrit L. Dusseldorp, Mark J. Brandt, An Emerging Consensus in Palaeoanthropology: Demography Was the Main Factor Responsible for the Disappearance of Neanderthals, Scientific Reports 11, № 1 (2021): 4925, https://doi.org/10.1038/s41598-021-84410-7. В исследование включались только те специалисты, которые публиковались по теме вымирания неандертальцев в период 2014–2020 гг. Результат примечателен, поскольку демографические объяснения относительно новы: большинство соответствующих работ появилось лишь за пять лет до 2020 года.

13. Laurits Skov и др., Genetic Insights into the Social Organization of Neanderthals, Nature 610, № 7931 (2022): 519, 523–524, https://doi.org/10.1038/s41586-022-05283-y.

14. Расчёты палеоантрополога Эйприл Ноуэлл, основанные на данных Erik Trinkaus, Neanderthal Mortality Patterns, Journal of Archaeological Science 22, № 1 (1995): 121–142, https://doi.org/10.1016/S0305-4403(95)80170-7. См. также: Kristina Killgrove, Did We Kill the Neanderthals? New Research May Finally Answer an Age-Old Question, Live Science, 10 апреля 2024 г., https://www.livescience.com/archaeology/did-modern-humans-wipe-out-the-neanderthals-new-evidence-may-finally-provide-answers.

15. Ali R. Vahdati и др., Exploring Late Pleistocene Hominin Dispersals, Coexistence and Extinction With Agent-Based Multi-Factor Models, Quaternary Science Reviews 279 (2022): 107391, https://doi.org/10.1016/j.quascirev.2022.107391.

16. См.: Nicholas P. Simpson и др., A Framework for Complex Climate Change Risk Assessment, One Earth 4, № 4 (2021): 489–501, https://doi.org/10.1016/j.oneear.2021.03.005; Luke Kemp и др., Climate Endgame: Exploring Catastrophic Climate Change Scenarios, Proceedings of the National Academy of Sciences 119, № 34 (2022): e2108146119, https://doi.org/10.1073/pnas.2108146119. Это также отражено в подходе Межправительственной группы экспертов по изменению климата (IPCC) в Шестом оценочном докладе. См.: IPCC, The Concept of Risk in the IPCC Sixth Assessment Report: A Summary of Cross-Working Group Discussions (2021), www.ipcc.ch/site/assets/uploads/2021/02/Risk-guidance-FINAL_15Feb2021.pdf. Отличие заключается в том, что IPCC отделяет риск и его три составляющих (угрозу, экспозицию и уязвимость) от рисков реагирования.

17. Steven E. Churchill и др., Shanidar 3 Neandertal Rib Puncture Wound and Paleolithic Weaponry, Journal of Human Evolution 57, № 2 (2009): 163–178, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2009.05.010; Christoph P. E. Zollikofer и др., Evidence for Interpersonal Violence in the St. Césaire Neanderthal, Proceedings of the National Academy of Sciences 99, № 9 (2002): 6444–6448, https://doi.org/10.1073/pnas.082111899.

18. Katerina Harvati и др., Apidima Cave Fossils Provide Earliest Evidence of Homo sapiens in Eurasia, Nature 571, № 7766 (2019): 500–504, https://doi.org/10.1038/s41586-019-1376-z.

19. Ryan J. Rabett, The Success of Failed Homo sapiens Dispersals out of Africa and into Asia, Nature Ecology & Evolution 2, № 2 (2018): 212–219, https://doi.org/10.1038/s41559-017-0436-8.

20. Andrew Bevan и др., Holocene Fluctuations in Human Population Demonstrate Repeated Links to Food Production and Climate, Proceedings of the National Academy of Sciences 114, № 49 (2017), https://doi.org/10.1073/pnas.1709190114.

21. Martin A. J. Williams и др., Environmental Impact of the 73ka Toba Super-Eruption in South Asia, Palaeogeography, Palaeoclimatology, Palaeoecology 284, №№ 3–4 (2009): 295–305, https://doi.org/10.1016/j.palaeo.2009.10.009.

22. Chris Clarkson и др., Human Occupation of Northern India Spans the Toba Super-Eruption ~74,000 Years Ago, Nature Communications 11, № 1 (2020): 961, https://doi.org/10.1038/s41467-020-14668-4; Michael Haslam и др., The 74ka Toba Super-Eruption and Southern Indian Hominins: Archaeology, Lithic Technology and Environments at Jwalapuram Locality 3, Journal of Archaeological Science 37, № 12 (2010): 3370–3384, https://doi.org/10.1016/j.jas.2010.07.034.

23. Benjamin A. Black и др., Global Climate Disruption and Regional Climate Shelters after the Toba Supereruption, Proceedings of the National Academy of Sciences 118, № 29 (2021): e2013046118, https://doi.org/10.1073/pnas.2013046118.

24. Felix Riede, Gerald Oetelaar, Richard VanderHoek, From Crisis to Collapse in Hunter-Gatherer Societies: A Comparative Investigation of the Cultural Impacts of Three Large Volcanic Eruptions on Past Hunter-Gatherers, в: Crisis to Collapse: The Archaeology of Social Breakdown, ред. Tim Cunningham и Jan Driessen (UCL Press / Presses Universitaires de Louvain, 2017). Хотя все эти примеры относятся к голоцену, поскольку они касаются крайне эгалитарных сообществ охотников-собирателей, они могут дать представление о том, как доисторические общества реагировали на вулканические катастрофы.

25. Обзор роли мобильности в эволюции человека см.: Padilla-Iglesias, Societies of Perpetual Movement.

26. Jennings, Finding Fairness, с. 46–47; Matt Grove, Eiluned Pearce, R. I. M. Dunbar, Fission-Fusion and the Evolution of Hominin Social Systems, Journal of Human Evolution 62, № 2 (2012): 191–200, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2011.10.012; Robert Foley, Clive Gamble, The Ecology of Social Transitions in Human Evolution, Philosophical Transactions of the Royal Society B 364, № 1533 (2009): 3267–3279, https://doi.org/10.1098/rstb.2009.0136.

27. Iain D. Couzin, Mark E. Laidre, Fission-Fusion Populations, Current Biology 19, № 15 (2009): R633–R635, https://doi.org/10.1016/j.cub.2009.05.034. Оценка в две трети основана на анализе человеческих разговоров, где примерно две трети содержания посвящены социальным темам (объединяемым под понятием «сплетни»). См.: R. I. M. Dunbar, Gossip in Evolutionary Perspective, Review of General Psychology 8, № 2 (2004): 100–110, https://doi.org/10.1037/1089-2680.8.2.100.

28. I. Crevecoeur и др., Late Stone Age Human Remains from Ishango (Democratic Republic of Congo): New Insights on Late Pleistocene Modern Human Diversity in Africa, Journal of Human Evolution 96 (2016): 35–57, https://doi.org/10.1016/j.jhevol.2016.04.003.

29. Популярный обзор см.: Padilla-Iglesias, Did Humanity Really All Arise in One Place?. Некоторые исследователи также рассматривают такие адаптации, как прямохождение и увеличение объёма мозга, способствующие практике «расщепления–слияния», как две из пяти ключевых стадий эволюции гоминид. См.: Foley, Gamble, The Ecology of Social Transitions in Human Evolution, с. 3276.

30. Эти функции выходили за рамки организации охоты на бизонов и включали координацию миграций, предотвращение несанкционированных военных вылазок и контроль за порядком во время праздников. Состав подобной «полиции» регулярно менялся от сезона к сезону, что, вероятно, служило эффективным механизмом подотчётности: злоупотреблять властью было менее выгодно, если уже следующим летом ты сам мог оказаться в положении подчинённого. См.: David Wengrow, David Graeber, Farewell to the “Childhood of Man”: Ritual, Seasonality, and the Origins of Inequality, Journal of the Royal Anthropological Institute 21, № 3 (2015): 597–619, https://doi.org/10.1111/1467-9655.12247.

31. О шошонах см.: Robert H. Lowie, Some Aspects of Political Organization Among the American Aborigines, Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland 78, № 1/2 (1948): 11, https://doi.org/10.2307/2844522. О вик-мункан см.: Donald F. Thomson, The Seasonal Factor in Human Culture Illustrated from the Life of a Contemporary Nomadic Group, Proceedings of the Prehistoric Society 5, № 2 (1939): 209–221, https://doi.org/10.1017/S0079497X00020545.

32. Marcel Mauss, Seasonal Variations of the Eskimo: A Study in Social Morphology (Routledge, 2004). Антрополог Марсель Мосс называл такое поведение «двойственной морфологией».

33. Chris J. Stevens, Dorian Q. Fuller, Did Neolithic Farming Fail? The Case for a Bronze Age Agricultural Revolution in the British Isles, Antiquity 86, № 333 (2012): 707–722, https://doi.org/10.1017/S0003598X00047864; Bruce Bower, Herders, Not Farmers, Built Stonehenge, Science News, 9 июня 2012 г., www.sciencenews.org/article/herders-not-farmers-built-stonehenge; Caroline Lang и др., Gazelle Behaviour and Human Presence at Early Neolithic Göbekli Tepe, South-East Anatolia, World Archaeology 45, № 3 (2013): 410–429, https://doi.org/10.1080/00438243.2013.820648.

34. Судя по всему, эти сооружения из костей мамонта были не столько жилищами, сколько местами празднования удачных охот и древними центрами обмена, где происходила торговля янтарём, шкурами животных и морскими раковинами. Существуют и другие примеры богатых погребений. В Дольни-Вестонице, на юге современной Чехии, тройное захоронение возрастом около 27 тысяч лет включает двух мужчин в сложных головных уборах, размещённых рядом с женщиной на почве, окрашенной охрой. Обобщения соответствующей литературы см.: Hayden, Social Complexity; Wengrow и Graeber, Farewell to the “Childhood of Man”.

35. Hayden, Social Complexity; David Graeber, David Wengrow, The Dawn of Everything: A New History of Humanity (Allen Lane, 2021).

36. Bennett Bacon и др., An Upper Palaeolithic Proto-Writing System and Phenological Calendar, Cambridge Archaeological Journal 33, № 3 (2023): 1–19, https://doi.org/10.1017/S0959774322000415.

37. Graeber, Wengrow, The Dawn of Everything, гл. 3.

38. Некоторые культуры периодически перестраивают свои социальные структуры, ориентируясь не на смену сезонов, а на лунные циклы. Делается это не из-за поклонения Луне, а ради синхронизации с менструальным циклом. Эта идея основана на теории Криса Найта о «сексуальной забастовке» в происхождении человека и концепции Камиллы Пауэр о «женских косметических коалициях». Согласно этим подходам, гендерное и политическое равенство поддерживалось через союзы женщин, объединявшихся с мужчинами для ограничения и наказания тех, кто пытался доминировать или монополизировать доступ к репродукции.

Для этого проводились ежемесячные ритуалы: женщины покрывали себя красной охрой, маскируя признаки менструации – одного из немногих видимых сигналов приближающейся фертильности. Тем самым нарушалась возможность для отдельных мужчин или групп контролировать репродуктивные процессы. См.: Chris Knight, Blood Relations: Menstruation and the Origins of Culture (Yale University Press, 1991); Camilla Power, Gender Egalitarianism Made Us Human.

Моделирование и генетические данные указывают, что у охотников ледникового периода действительно существовали формы динамики «расщепления–слияния», однако они могли принимать самые разные формы, и нет доказательств того, что это обязательно сопровождалось изменениями социальной структуры.

39. Mauss, Seasonal Variations of the Eskimo, с. 33. Следует отметить, что это прямо противоречит интерпретации, предложенной в книге Graeber и Wengrow The Dawn of Everything, где утверждается, будто Мосс писал, что не более 40 % сезонных изменений в структуре общества инуитов обусловлены экологическими факторами, хотя в оригинальном тексте Мосса такой цифры нет.

40. Возможно, именно поэтому признаки сезонных циклов в верхнем палеолите чаще всего обнаруживаются в районах узких коридоров миграции стад.

41. Graeber and Wengrow, The Dawn of Everything; Wengrow and Gracber, ‘Farewell to the “Childhood of Man’”.

III. От охотников-собирателей к тем, на кого охотятся и кого собирают

1. Для общего обзора калуса см. Vital Enemies: Slavery, Predation, and the Amerindian Political Economy of Life Fernando Santos-Granero (University of Texas Press, 2009), гл. 4.

2. Для доступного обзора обществ собирателей северо-западного побережья см. David Wengrow и David Graeber, “Many Seasons Ago”: Slavery and Its Rejection Among Foragers on the Pacific Coast of North America, American Anthropologist 120, № 2 (2018): 237–249, https://doi.org/10.1111/aman.12969. Примечательно, что Венгроу и Гребер расходятся с другими специалистами, считая, что происхождение иерархий у народов северо-западного побережья объясняется сознательным политическим выбором, а не материальными условиями. Как мы увидим, хотя эта перспектива выглядит освобождающей, она не является убедительной. Краткое изложение данных о калуса и новейшие свидетельства об их водных сооружениях см. у Victor D. Thompson и др., Ancient Engineering of Fish Capture and Storage in Southwest Florida, Proceedings of the National Academy of Sciences 117, № 15 (2020): 8374–8381, https://doi.org/10.1073/pnas.1921708117.

3. Brian Hayden, The Power of Ritual in Prehistory: Secret Societies and Origins of Social Complexity (Cambridge University Press, 2018), гл. 2; Венгроу и Гребер, «“Many Seasons Ago”». Это также повторяющаяся тема в теории Kent V. Flannery и Joyce Marcus о том, как впервые возникли неравенство и государства (The Creation of Inequality: How Our Prehistoric Ancestors Set the Stage for Monarchy, Slavery, and Empire, Harvard University Press, 2012).

4. Manvir Singh и Luke Glowacki, Human Social Organization During the Late Pleistocene: Beyond the Nomadic-Egalitarian Model, Evolution and Human Behavior 43 (2022): 418–431, https://doi.org/10.1016/j.evolhumbehav.2022.07.003. Возможно, существовало гораздо больше подобных обществ, следы которых ныне скрыты под бетоном и дорогами современных аграрных обществ.

5. Классический обзор разнообразия обществ охотников-собирателей см. у Robert L. Kelly, The Lifeways of Hunter-Gatherers.

6. T. Douglas Price и Ofer Bar-Yosef, Traces of Inequality at the Origins of Agriculture in the Ancient Near East, в: Pathways to Power, ред. T. Douglas Price и Gary M. Feinman (Springer, 2010), с. 147–168, https://doi.org/10.1007/978-1-4419-6300-0_6; Heather Pringle, The Ancient Roots of the 1%, Science 344, № 6186 (2014): 823, https://doi.org/10.1126/science.344.6186.822. Эти признаки неравенства, как и более ранние примеры эпохи палеолита, по-видимому, были временными и эфемерными, что рассматривается у Samuel Bowles и Mattia Fochesato, The Origins of Enduring Economic Inequality, Santa Fe Institute, 31 апреля 2024, https://sites.santafe.edu/~bowles/wp-content/uploads/Text-JEL-31-Jan-sent-.pdf.

Существует интенсивная дискуссия о том, можно ли точно измерять и сопоставлять неравенство между различными обществами. Многие из наиболее распространённых критических замечаний суммированы у David Wengrow, The Mismeasure of Human History?, Stone Econ, 29 июня 2024, www.stone-econ.org/news-and-blogs/the-mismeasure-of-human-history. Многие из этих вопросов также рассматриваются в: Timothy A. Kohler и Michael Ernest Smith (ред.), Ten Thousand Years of Inequality: The Archaeology of Wealth Differences (University of Arizona Press, 2018), гл. 1.

Критики в основном принадлежат к лагерю «постпроцессуальной» археологии, которая подчёркивает субъективность интерпретации любых исторических артефактов. Процессуальный подход, признавая и учитывая культурную обусловленность, стремится найти материальные, научные способы её учёта и всё же проводить сравнительный анализ. Представители процессуализма готовы количественно оценивать неравенство, тогда как постпроцессуальные археологи, как правило, скептически относятся к таким попыткам. На протяжении всей книги автор занимает позицию процессуального подхода и, где это оправдано, использует количественные оценки, например неравенства.

Проблема в том, что большинство критических замечаний постпроцессуалистов уже были известны и учитывались представителями процессуальной археологии (см., например, Processual Archaeology and the Radical Critique Timothy Earle и др.). При этом постпроцессуальные критики редко предлагают явную методологию или эффективный способ сопоставления различных случаев. Это зачастую приводит к куда более серьёзным недостаткам – произвольным спекуляциям и неспособности отвечать на вопросы о крупных исторических закономерностях (наиболее известный, увлекательный и одновременно сбивающий с толку пример – The Dawn of Everything David Graeber и David Wengrow).

7. Для рисунка 7 «война» определяется как масштабное, организованное смертельное насилие между различными политически автономными группами. Оценки времени возникновения войны заимствованы из работ Douglas P. Fry, Charles A. Keith и Patrik Soderberg, Social Complexity, Inequality and War Before Farming, в: Social Inequality Before Farming? (2020), с. 314–315, https://doi.org/10.17863/CAM.60639; Claudio Cioffi-Revilla и David Lai, War and Politics in Ancient China, 2700 B.C. to 722 B.C., Journal of Conflict Resolution 39, № 3 (1995): 467–494; Elizabeth Arkush и Tiffiny A. Tung, Patterns of War in the Andes, Journal of Archaeological Research 21, № 4 (2013): 307–369, https://doi.org/10.1007/s10814-013-9065-1; R. Brian Ferguson, The Prehistory of War and Peace in Europe and the Near East, в: War, Peace, and Human Nature (2013), с. 210–222; Kent V. Flannery и Joyce Marcus, The Origin of War: New 14C Dates from Ancient Mexico, PNAS 100, № 20 (2003): 11801–11805. Оценки возникновения государств взяты из базы MOROS.

8. Также известен как «новый каменный век». Следует отметить, что это археологический (культурный) период, тогда как голоцен – геологический. Технически, по крайней мере в Месопотамии, время до появления первых государств обычно делится на неолит и «энеолит» (период, отмеченный более широким использованием выплавляемой меди). Данное упрощение сделано ради ясности.

9. Peter J. Richerson, Robert Boyd и Robert L. Bettinger, Was Agriculture Impossible During the Pleistocene But Mandatory During the Holocene?, American Antiquity 66, № 3 (2001): 387–411, https://doi.org/10.2307/2694241.

Некоторые исследователи утверждают, что и в палеолите существовали иерархические общества охотников-собирателей и «голиафы», поскольку уже тогда имелись ресурсы, поддающиеся присвоению. Есть отдельные свидетельства того, что люди добывали китовое мясо и моллюсков уже 160 000–130 000 лет назад. Обзор ранних признаков таких ресурсов см. у Сингха и Гловацки, «Human Social Organization During the Late Pleistocene», с. 424–426.

Тем не менее маловероятно, что это приводило к формированию устойчивых иерархий по нескольким причинам. Во-первых, отсутствуют прямые свидетельства существования таких обществ. Сезонные захоронения и монументы верхнего палеолита Европы, уже обсуждавшиеся ранее, скорее отражают всплески социальной активности, чем долговременные структуры доминирования. Во-вторых, существовало множество «опций выхода»: при возникновении угрозы люди могли легко перемещаться к новым источникам пищи. Даже если бы кто-то попытался монополизировать прибрежные ресурсы, было бы крайне просто уйти в другое место. В-третьих, военные технологии были слабо развиты – отсутствовали средства вооружённого монополизма. Если рассматривать ситуацию через призму ресурсов, поддерживающих «голиафов», становится очевидно, почему палеолит характеризовался кочевыми эгалитарными сообществами, а не иерархическими.

10. Eric Alden Smith и Brian F. Codding, Ecological Variation and Institutionalized Inequality in Hunter-Gatherer Societies, Proceedings of the National Academy of Sciences 118, № 13 (2021): e2016134118, https://doi.org/10.1073/pnas.2016134118. См. также Сингх и Гловацки, «Human Social Organization During the Late Pleistocene».

Это так называемая перспектива «поведенческой экологии» в изучении вариативности обществ охотников-собирателей, которая доминирует в данной области. Ключевая идея состоит в том, что плотные и надёжные ресурсы, как правило, способствуют формированию более иерархичных социальных структур. Существуют и альтернативные точки зрения, включая те, согласно которым зависимость от лосося не была главным фактором иерархизации у многих коренных народов северо-западного побережья Северной Америки; см. Kenneth E. Sassaman, Complex Hunter-Gatherers in Evolution and History: A North American Perspective, Journal of Archaeological Research 12, № 3 (2004): 227–280, https://doi.org/10.1023/B:JARE.0000040231.67149.a8; а также The Dawn of Everything David Graeber и David Wengrow; Венгроу и Гребер, «“Many Seasons Ago”».

Однако эти альтернативные подходы, придающие большее значение культурным изменениям, сталкиваются с ключевой проблемой: они не способны объяснить более широкие закономерности вариации иерархических обществ охотников-собирателей, тогда как подход поведенческой экологии с этим справляется. Аналогичным образом, этот подход помогает объяснить, почему земледельческие общества в долгосрочной перспективе становились резко неравными и стратифицированными.

Идея зерна как ресурса, поддающегося присвоению, а также различий между культурами по степени «присваиваемости», наиболее подробно разработана James C. Scott в ряде влиятельных работ, включая The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia (Yale University Press, 2009), особенно гл. 6, и Against the Grain: A Deep History of the Earliest States (Yale University Press, 2017), особенно гл. 4.

11. James C. Scott, Response, Cambridge Archaeological Journal 29, № 4 (2019): 718, https://doi.org/10.1017/S0959774319000441. В более спекулятивном ключе, отдельные проявления возможного неравенства в верхнем палеолите могут объясняться тем, что охотники-собиратели использовали «узкие места» (choke points) ресурсов, частично поддающихся присвоению, поскольку большие объёмы мяса могли засаливаться или коптиться и храниться.

12. Monique Borgerhoff Mulder и др., Intergenerational Wealth Transmission and the Dynamics of Inequality in Small-Scale Societies, Science 326, № 5953 (2009): 682–688, https://doi.org/10.1126/science.1178336. Примечательно, что у охотников-собирателей существует определённая передаваемая по наследству «собственность», однако её масштабы сравнительно невелики.

13. Представленная здесь схема власти является модифицированной версией концепции источников социальной власти Michael Mann.

14. Lynn H. Gamble, The Chumash World at European Contact: Power, Trade, and Feasting Among Complex Hunter-Gatherers (University of California Press, 2011).

15. Это связано с недавним пересмотром прежнего представления о том, что лошади были напрямую завезены в Северную Америку европейцами. См. William Timothy Treal Taylor и др., Early Dispersal of Domestic Horses into the Great Plains and Northern Rockies, Science 379, № 6639 (2023): 1316–1323, https://doi.org/10.1126/science.adc9691.

16. Некоторые исследователи даже называют это «империей команчей». Pekka Hämäläinen, The Comanche Empire (Yale University Press, 2008). Это часть более широкой литературы о «кинетических» или «конных» империях.

17. Хотя большинство современных лошадей происходит от более поздней линии, возникшей около 2000 г. до н. э.; см. Pablo Librado и др., The Origins and Spread of Domestic Horses from the Western Eurasian Steppes, Nature 598, № 7882 (2021): 634–640, https://doi.org/10.1038/s41586-021-04018-9.

18. Sandra L. Vehrencamp, A Model for the Evolution of Despotic Versus Egalitarian Societies, Animal Behaviour 31, № 3 (1983): 667–682, https://doi.org/10.1016/S0003-3472(83)80222-X.

19. Это представляет собой небольшую модификацию оригинальной «теории ограниченности» (circumscription theory) Robert L. Carneiro. См. The Circumscription Theory: Challenge and Response, American Behavioral Scientist 31, № 4 (1988): 497–511. Оригинальная теория Карнейру подверглась значительной критике (см., например, Terry Stocker и Jianyi Xiao, «Early State Formation…», 2019; Julia Zinkina, Andrey Korotayev и Alexey Andreev, «Circumscription Theory…», 2017).

Предлагаемая теория формирования государств избегает многих этих проблем, рассматривая ограниченность лишь как один из факторов, способствующих переходу к иерархии, наряду с присваиваемыми ресурсами и военными технологиями. Одно из важных возражений заключается в том, что теория ограниченности не объясняет, почему многие ранние автономные сообщества не были ориентированы на завоевания. В данной версии это объясняется тем, что даже одно воинственное политическое образование могло стимулировать соседние общества к большей авторитарности (см. «авторитарный импульс» в главе 8).

20. Частично вдохновлено работой Eric Alden Smith, Jennifer E. Smith и Brian F. Codding, Toward an Evolutionary Ecology of (in)Equality, Philosophical Transactions of the Royal Society B 378 (2023): рис. 1, https://doi.org/10.1098/rstb.2022.0287.

21. Это то, что физики называют «состоянием-аттрактором» (Attractor state): состоянием, к которому система стремится эволюционировать при заданных начальных условиях. Мы можем делать выбор, но он ограничен и обусловлен нашими прошлым и текущими материальными обстоятельствами.

22. Rupert Neate, All Billionaires under 30 Have Inherited Their Wealth, Research Finds, The Guardian, 3 апреля 2024, www.theguardian.com/business/2024/apr/03/all-billionaires-under-30-have-inherited-their-wealth-research-finds.

23. Подробный анализ насилия и региона долины Оахаки представлен у Kent V. Flannery и Joyce Marcus в книге The Creation of Inequality: How Our Prehistoric Ancestors Set the Stage for Monarchy, Slavery, and Empire.

24. По Японии см. Hisashi Nakao и др., Violence in the Prehistoric Period of Japan, Biology Letters 12, № 3 (2016): 20160028, https://doi.org/10.1098/rsbl.2016.0028; Tomomi Nakagawa и др., Violence and Warfare in Prehistoric Japan, Letters on Evolutionary Behavioral Science 8, № 1 (2017): 8–11, https://doi.org/10.5178/lebs.2017.55.

25. Данные по конфликтам у коренных народов северо-восточной Северной Америки приведены у David H. Dye, Trends in Cooperation and Conflict in Native Eastern North America, в: War, Peace, and Human Nature, ред. Douglas P. Fry (Oxford University Press, 2013), с. 132–150, https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199858996.003.0008.

26. R. Brian Ferguson, The Prehistory of War and Peace in Europe and the Near East. Это можно рассматривать даже как своего рода эволюционную деградацию (обратное развитие).

27. Там же.

28. Общий аргумент о последовательности насилия в археологических данных представлен у Douglas P. Fry, Charles A. Keith и Patrik Soderberg, Social Complexity, Inequality and War before Farming, в: Social Inequality Before Farming?, ред. Luc Moreau (2020), https://doi.org/10.17863/CAM.60639. Для рисунка 9 см. R. Risch и H. Meller, The Representation of Violence in the Rock Art of the Sahara and the Spanish Levant, в: Archéologie Européenne (2017), с. 374.

29. Fry, Keith, and Sôderberg, ‘Social Complexity, Inequality and War Before Farming’, 305-10.

30. Christopher Kniisel and Martin J. Smith, eds., The Routledge Handbook of the Bioarchaeology of Human Conflict (Taylor & Francis, 2019).

31. Linda Fibiger и др., Conflict Violence, and Warfare Among Early Farmers in Northwestern Europe, Proceedings of the National Academy of Sciences 120, № 4 (2023): e2209481119, https://doi.org/10.1073/pnas.2209481119.

32. Способность заменить одну жертву любой другой из той же группы обычно обозначается как «социальная взаимозаменяемость» (Social substitutability).

33. Malesevic, The Rise of Organised Brutality.

34. Основными сторонниками теории «набегов ради захвата женщин» (подхода, в котором женщины рассматриваются лишь как объекты борьбы) являются Azar Gat, War in Human Civilization, и Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature.

35. Fry and Sôderberg,‘Lethal Aggression in Mobile Forager Bands’, 272; Fry and Soderberg,‘Myths about Hunter-Gatherers Redux’, табл. 1.

36. Здесь следует проявлять осторожность, поскольку собранные данные имеют слабые стороны. Археологическая выборка содержит лишь небольшое число скелетов по сравнению с количеством людей, живших и умерших в палеолите. Кроме того, существуют и труднообъяснимые случаи. Например, согласно наблюдениям европейцев периода первых контактов (источнику, который сам по себе нельзя считать вполне надёжным), у австралийских аборигенов отмечался высокий уровень межгрупповых конфликтов. Это также отражается в наскальном искусстве, предполагающем вооружённые столкновения. Тем не менее в археологическом материале отсутствуют свидетельства группового насилия. См. Christophe Darmangeat, Vanished Wars of Australia: The Archeological Invisibility of Aboriginal Collective Conflicts, Journal of Archaeological Method and Theory 26, № 4 (2019): 1556–1590, https://doi.org/10.1007/s10816-019-09418-w.

37. Lewis Henry Morgan, Ancient Society, ред. Leslie A. White, 2-е изд. (Belknap Press of Harvard University Press, 2000). Работа Моргана частично была вдохновлена его пребыванием среди Haudenosaunee (ранее известных как ирокезы) – союза шести коренных народов северо-востока Северной Америки. Он был принят в клан Ястреба народа сенека и получил имя Tayadawahkugh («тот, кто лежит поперёк»). Хотя сами они видели в нём посредника между собой и колонизаторами, идеи Моргана в итоге лишь углубили разрыв: эти общества стали восприниматься как устаревшие реликты «незрелого» прошлого человечества.

В схеме Моргана «варварство» и «дикость» делились на восходящие стадии – «низшую», «среднюю» и «высшую», тогда как «цивилизация» подразделялась на «древнюю», «средневековую» и «современную». Морган, безусловно, находился под влиянием эволюционных идей, однако напрямую не ссылался на теорию эволюции в своих основных работах. Его современник John Lubbock, также один из пионеров социального эволюционизма, предложил схожую схему «дикости», «варварства» и «цивилизации», но, в отличие от Моргана, прямо связывал её с теорией эволюции. Это было удобным, но некорректным прочтением эволюционной теории: в биологической эволюции выживает и воспроизводится вид, наилучшим образом приспособленный к среде, тогда как в социальном эволюционизме эволюции приписывается цель и направление.

38. У нас отсутствуют подробные сравнительные исследования уровня «захвата энергии» (energy capture) у эгалитарных и иерархических обществ охотников-собирателей. Тем не менее представляется разумным предположить, что вторые аккумулировали значительно больше энергии, чем первые. Эгалитарные группы, как правило, живут на уровне непосредственного выживания и почти не создают избыточной энергии сверх необходимой для повседневного существования. Напротив, иерархические общества способны накапливать излишки, позволяющие устраивать пышные пиры, украшать и хоронить элиту с предметами роскоши (часто требующими сотен часов труда и дальних обменных связей), а также чаще возводить крупные монументальные сооружения.

39. Brian Hayden, The Power of Feasts: From Prehistory to the Present (Cambridge University Press, 2014), гл. 4. С понятием «вождество» (chiefdom) связано множество проблем, особенно когда его рассматривают как эволюционную ступень на пути к государству. Эти критические замечания обобщены у Norman Yoffee, Too Many Chiefs? (Or, Safe Texts for the ’90s), в: Archaeological Theory (1993), с. 60–78, https://doi.org/10.1017/CBO9780511720277.007. Тем не менее этот термин остаётся полезным для обозначения широкого спектра централизованных и иерархических обществ, которые ещё не достигли уровня государства, но уже не являются безлидерными.

40. Хорошее обобщение критики «ступенчатой» модели развития (в частности, схемы «племя – род – вождество – государство», характерной для 1960-х годов) см. у Йоффи, «Too Many Chiefs?».

41. Tainter, The Collapse of Complex Societies, 4; Diamond, Collapse, 3.

42. Bruce G. Trigger, Understanding Early Civilizations: A Comparative Study (Cambridge University Press, 2007), 46.

43. Данное определение «сложности» восходит главным образом к литературе по культурной эволюции 1950–1960-х годов и до сих пор остаётся преобладающим в археологии. Когда археологи говорят о «сложных обществах», они обычно имеют в виду более неравные, централизованные и иерархические структуры (хотя, разумеется, существуют исключения). Timothy A. Kohler предлагает полезное обобщение подходов к этой теме через призму теории сложных систем и рассматривает соответствующие исследования в: Complex Systems and Archaeology, в: Archaeological Theory Today, ред. Ian Hodder (Polity Press, 2012), с. 93–123.

44. Для сходных аргументов о том, как государства и административные системы упрощают своих граждан и окружающие их ландшафты, см. Norman Yoffee, The Evolution of Simplicity; James C. Scott, Seeing Like a State. Для общего развертывания этого подхода см. Luke Kemp, Diminishing Returns on Extraction: How Inequality and Extractive Hierarchy Create Fragility, в: What History, Systems, and Complexity Can Teach Us About Our Modern World and Fragile Future, ред. Miguel A. Centeno, Thayer S. Patterson и Peter W. Callahan (Routledge, 2023).

Некоторые археологи и антропологи, например Joseph Tainter, используют определение сложности, связанное с количеством различных «движущихся частей» системы (хотя и это определение всё равно тесно связано с неравенством, централизацией и иерархией). Даже в таком подходе под сложностью, как правило, понимаются прежде всего такие сферы, как военная организация, капитал и бюрократия.

45. В противоположность этому, неиерархическое устройство означает, что участники не ранжированы, либо, по крайней мере, отсутствуют постоянные и всеобъемлющие позиции власти. Торговец может обладать лучшими навыками обмена, чем воин, но ни один из них не имеет прямой власти над другим. Обычно это обозначается термином «гетерархия» (Heterarchy); см. Carole L. Crumley, Heterarchy and the Analysis of Complex Societies, Archaeological Papers of the American Anthropological Association 6, № 1 (1995): 3, https://doi.org/10.1525/ap3a.1995.6.1.1. Однако сам термин может вызывать путаницу.

46. David Wengrow, A History of True Civilisation Is Not One of Monuments, Aeon, 2 октября 2018, https://aeon.co/ideas/a-history-of-true-civilisation-is-not-one-of-monuments. Разумеется, некоторая степень принуждения всё же существовала – например, стратегии «контрдоминирования». Однако такое насилие было коллективным, применялось нечасто и редко требовалось для поддержания правил.

47. What Is Politics? 10.3 The Ingredients of Fherarchy: Graeber & Wengrow's Dawn of Everything, Chapter 3, 2022, www.youtube.com/watch?v=nsIxMzLjEfs.

48. Существует обширная литература о «гетерархии», однако она зачастую трудна для понимания (и не всегда полезна) для широкой аудитории. Аналогично, различие между «корпоративной» и «деспотической» властью в археологии остаётся весьма расплывчатым и может сбивать с толку, поскольку термин «корпоративный» обычно ассоциируется с частными компаниями. В этой связи оправдан более простой и базовый подход к объяснению.

49. Paul Cartledge, Ancient Greeks Would Not Recognise Our “Democracy” - They’d See an “Oligarchy”, The Conversation, 3 июня 2016; Martin Gilens и Benjamin I. Page, Testing Theories of American Politics: Elites, Interest Groups, and Average Citizens, Perspectives on Politics 12, № 3 (2014): 564–581, https://doi.org/10.1017/S1537592714001595.

Неизбежное нападение

2026-01-29T11:51:00.626Z

I глава

Солнечные блики отражались на гладкой поверхности воды. Чистое прозрачное небо, плывущие в острой непоследовательности облака, испещерывающие ризосомы прямоугольного полотна, звуки городской суеты: английская речь; пространство вибрировало, славно от жара масла на сковородке – обугливая каждого нью-йоркца, идущего по тонкой линии городских тротуаров. Этот город живёт и бурлит, паразитируя и исцеляя, убивая и спасая – каждого по своему собственному жизненному сценарию.

Одним глазом я замечаю небольшой всплеск в синеве неба, будто сам ангел пронзил небосвод: мой зрачок открывается навстречу этой яркой вспышке, и я успеваю произнести холодное «это конец», как меня опрокидывает наземь настигшей ударной волной. В момент я слышу, как трескается стекло и кричат люди; я слышу восторг и ужас; я лежу и буквально ощущаю, как вибрирует небо – монотонным гулом, кратическим стоном, и мне становится больно. Боль наступает резко; я трогаю рукой затылок: чёрт.

Хлопок проносится буквально посередине площади, вонзаясь молнией в городскую инфраструктуру Нью-Йорка, пронзая его наводненные артерии: столько жертв, столько потерь – в голове одна мысль. Удар такой мощности о земную поверхность разносится на десятки километров в округе, создавая волну силы невиданной и поистине божественной: голубые глаза девочки, равные по своей голубизне тогдашнему небу, враз наливаются кровью; стёкла микрочастицами выпадают из уголков нью-йоркского детского триколора, пока девочка, упёршись коленками об асфальт, истошно орёт и плачет. Волна летит дальше, не жалея никого на своём пути и сообщая каждому жителю: the change is coming.

Я продолжаю упорно лежать на земле и, положительно продолжая не понимать случившееся и случающееся, пытаюсь окинуть взором окружающее меня: в двух метрах от меня мужчина – крупный, телёсый, с бородой и анархической серёжкой; рядом – собака, как минимум безжизненная, как максимум мёртвая; дальше – стена: ссутулившаяся и готовая рухнуть. Я успеваю сообразить и резко подскакиваю на ноги, что-то пытаясь крикнуть.

– Берегись!

***

Волна тем временем долетает до краёв города и уже теряет свою мощь; пригородные жители, сидящие в придорожной закусочной, ощущают лишь небольшую дрожь, которую тревожный человек часто может спутать с собственным сердцебиением: показалось. Лишь обращая свой взор на других людей, человек может усмотреть истину.

– Что за херня? – громко, смакуя каждую букву, заявляет Стэнли.

– Стэн, тебя что, уже с утра самого закачало, не проспался, видимо? – замечает Мелони, упёршись грудью о прилавок. – Ты вообще чего встал здесь?

– Иди ты, Мел. Тряхануло, жесть. Взрыв какой?

– Какой взрыв ещё, Стэн? Инопланетяне прилетели, может… Короче, чего тебе?

Душный воздух забегаловки сводит с ума: летающая под лопастями потолочного вентилятора муха вошла в идеальную синхронизацию с летающими в голове Мелони сверчками – сливаясь в нежном дансе, их дуэт бы пришелся в аккурат под выход лебедей Чайковского.

– Ох, Стэнли, – не дожидаясь ответа, выдала Мелони. – Сейчас бы горячего парнишку под бок, придавить бы его, кхм, знаешь, я подумала: передай Максу, чтобы он поскорее вернул мне мои пятьсот баксов, уже ждать просто невозможно, мне нужен срочно апгрейд.

Мелони крутилась возле зеркала, как саранча, и беспокойно всё что-то трезвонила и заливала. Стэнли, изуродованный апоплексическим лицом, сел за столик и, вытянув руки, примостил на них свою голову: его рот беззвучно открывался и закрывался, обнажая фторевидные американские зубы.

***

Пыль оседала медленно; еще секунду назад на месте крушения нельзя было различить ровным счётом ничего: только мелкодисперсные кружева из грязи и копоти, инкрустированные странным неоновым излучением, квадратами ложащимся на присутствующий воздух; атмосфера будто бы потеряла искомую антропоморфность и приобрела характер если не уфологический, то религиозный: теперь не помои и отходы, открывши рот, глотала нью-йорская подземка, а будто бы сам ихор потёк по её расходящимся сосудам. Впрочем, глубина образовавшейся воронки была пока не ясна; штиль препятствовал быстрому рассеиванию пыли; я же пока пытался достать из-под завала собаку: её онтологический статус мне показался не столь очевидно полярным, в то время как мужчина уже отряхивал колени и приподнимался могуче над поверхностью.

– Жива маляха моя-то?

– А вот будем ли мы живы… – отвечал я, осматривая животное и поглядывая на странные блуждающие флуоресценции позади меня.

Облака света, сливаясь мягкими, блуждающими краями, образовывали пятнистые сияния контрастных цветов: каждая точка, будто бенгальский огонёк, пульсировала в такт неизвестному ритму, наполнившему тогда наши сердца и уши. Светопреставление длилось недолго: будто бы испугавшись грядущего, внешне живой рой света начал было отряхивать с себя городскую пыль и воспаривать всё выше и выше, но в ту же секунду сама бездна под ним, как казалось, тому воспротивилась и поглотила его – до последнего излучения. И тогда всё замерло.

***

Прошло не больше, чем три секунды. Реактивное моргание собственных глаз сопровождалось гулким тамтамом моего жаркого сердца: я сглотнул слюну и нащупал биение дружеского: еле-еле, – сопровождаемое глубоким, но еле слышимым хрипом.

– Я не знаю, что делать, дружок.

На уголке моего глаза выступила слеза, я прикусил нижнюю губу и прощально посмотрел на пса: большой и могучий, такой же как и его сотоварищ – два остолопа. Тут ко мне он и подбежал; начал активно осматривать лежащее тело, может, ещё не всё потеряно?

Время вокруг начало наконец набирать свой железнодорожный ход: тут и там можно было видеть и слышать людей, приходивших в себя, отряхивающихся, беснующихся, орущих, плачущих, говорящих, проклинающих, молящихся, улюлюкающих, командующих, просящих о помощи, отчаявшихся и интересующихся. Я, как ни странно, быстро обнаружил себя в категории последних, уже разглядывая бесконечно идущую змеей вниз воронку, я бы даже её скорее назвал расщелиной, змеиной расщелиной. Стоящий поодаль небоскрёб загораживал естественный свет солнца, поэтому было положительно невозможно разглядеть ничего глубже трёх-четырёх метров. Я достал свой телефон и начал снимать эту воронку, освещенную расходящимся светом моего фонарика: на глубине нескольких метров можно было увидеть трубы и сильным потоком льющую из неё воду, провода, висящие как длинные густые волосы, и ничего более. Мои руки дрожали, словно окаянные: я всем телом ощущал опасность, исходящую откуда-то из глубины, да и сам прагматичный страх сопровождал каждый мой опасливый взгляд в далёкую неизвестность. Впрочем, скоро я уже стану не единственным свидетелем этой космической драмы: отовсюду начали стекаться потоки людей – каждый со своей камерой и уже ведущих прямые эфиры по всему интернету.

- Эй, отойдите оттуда!

В спину мне кричал неизвестный голос – командный и раскатистый. Я хотел было развернуться, но то ли от внезапного приступа батафобии, то ли от сотрясения я буквально на секунду потерял сознание, и этого момента было достаточно, чтобы устремиться кометой глубоко в бездну.

***

Моё детство было темной вспышкой, произнесенной дьяволу молитвой, спетой балладой – в дождливый день, на поле: молнии громко скандируют свои речи – диагональю, штыковым ударом, наотмашь; ветер дует, как заведенный; кто-то выливает стакан мрака на нас: по капле; протыкает нас, как куклу вуду; тычет ногтем, скоблит и приговаривает: сдохни, сдохни, сдохни. А мы живём и продолжаем жить, как ни странно, не сдыхаем.

– Стэн, что ты там бормочешь, спишь, что ли?

– Да, слушай, можешь мне кофейка налить, пожалуйста? Что-то я совсем в себя не приду.

Мелони своей насекомьей походкой быстро мчится за стойку, улыбаясь, как проклятая монахиня: жутко и умолительно; её пальцы экстенсивно осуществляют привычный кофейный танец – тысячи дней тренировки действительно превращают навык в соматическое представление, украшаемое свистковой мелодией, сочащейся из её напомаженных красных губ.

- Готово, забирай.

- Слушай, Мел, помнишь, давеча, этак года 4 назад, мы с тобой обсуждали ту странную статейку из Нью-Йорк Таймс? Там корреспондент так боевито сообщал, что буквально сталкивался недавно со странным объектом, инопланетным, знаешь. И что государство скрывает от нас эту информацию, и вообще государство само нынче инопланетное, как же по-другому объяснить такое наплевательское отношение к своим гражданам? Помнишь, Мел?

- Ну помню-помню, и что? Эти теории заговора растут, как на дрожжах: дай им только благостную почву. Слушай, ты чего вообще вдруг вспомнил? Тебе, вон, вообще радостно и хорошо должно быть: по пятьсот баксов просто так получаешь в месяц (про мои не забудь, а!). Живи себе и наслаждайся, должен только благодарить правительство, а не инопланетян там изыскивать, - обрадовавшись произнесенной речи – наверное, длиннейшей из длиннейших за сегодняшний день, – Мел полетела, как стрекоза, к только зашедшему посетителю.

***

Тоннель представлял собой какое-то странное галлюциногенное образование, лишенное привычных гравитационных понятий: я, как Алиса, падал всё глубже и глубже, но, окутываемый эфемерным, мягким, нежным одеялом, ощущал это падение как медленное покачивание на гамаке на берегу океана: морской воздух, немного соленный и водорослевый – прилив; солнце бликует; детские крики – в отдалении, где-то на границе реверберации. Я ощущал спокойствие и безопасность, как и сейчас, падая стремительно в неизвестность – давно забытое чувство.

Границы тьмы постепенно начали отодвигаться.

Гай Стэндинг «Базовый доход: схватка с восьмью гигантами» (антитруд. перевод Battling Eight Giants: Basic Income Now by Guy Standing)

2026-01-23T23:54:39.161Z

Благодарности

Эта книга, основанная на докладе, подготовленном для теневого канцлера казначейства (Shadow Chancellor of the Exchequer) Джона Макдоннелла, стала возможной благодаря поддержке и советам множества людей. Работа над ней включала презентации и обсуждения по всей стране, а также обширную дискуссию в интернете и по электронной почте. Хотя автор несёт полную ответственность за содержание книги, он хотел бы выразить особую признательность следующим людям: Патрику Аллену, Джейми Куку, Себастьяну Корбину, Джеффу Крокеру, Марсии Гибсон, Луизе Хааг, Максу Харрису, Марку Харрисону, Барб Джейкобсон, Эллиотту Джонсону, Мэттью Джонсону, Бекке Киркпатрик, Стюарту Лэнсли, Нилу Лоусону, Рори Маккуину, Джеймсу Мидвею, Энни Миллер, Квеку Амоно Квайсту, Энтони Пейнтеру, Мэри Партингтон, Ховарду Риду, Мэри Робертсон, Малкольму Торри, Полу Вону, Карен Уэббер, Алану Уитли, Фрэнсис Уильямс и Чарли Янгу. Отдельной благодарности заслуживают Энтони Пейнтер и Малкольм Торри, которые прочитали и прокомментировали черновой вариант доклада.

Автор также хотел бы поблагодарить организаторов встреч в Белфасте, Биддалфе (Сток), Бирмингеме, Брайтоне, Кембридже, Ковентри, Данфермлине, Глазго, Халле, Киле, Льюисе, Лондоне, Шеффилде и Йорке, а также аудиторию фестиваля в Хее.

Особую признательность автор выражает Патрику Аллену и Форуму прогрессивной экономики, оказавшим финансовую поддержку при подготовке доклада.

1 Сокрушая гигантов базовым доходом

Что такое базовый доход? В своей основе он представляет собой скромную регулярную выплату каждому человеку, призванную дать ему больше ощущения защищённости и возможности приобретать необходимые для жизни блага.

В самом этом понятии нет ничего, что определяло бы конкретный размер выплаты, равно как и ничего, что предписывало бы выплачивать её взамен других мер социальной политики или финансировать за счёт резкого повышения подоходного налога, хотя, разумеется, средства должны откуда-то поступать. В определённый момент, однако, неизбежно возникает необходимость ответить на вопросы: каков должен быть размер выплаты, почему она желательна и даже необходима, какие существуют ответы на наиболее распространённые возражения и за счёт каких источников её можно обеспечить. Именно рассмотрение этих вопросов и составляет основную цель данной книги.

Существует множество причин для введения системы базового дохода: одни из них носят сугубо современный характер, другие уходят корнями глубоко в историю. Впервые они были чётко сформулированы в Лесной хартии 1217 года. Этот документ, наряду с Великой хартией вольностей, запечатанной в тот же день, является одним из двух основополагающих актов британской конституционной традиции. Хартия утверждала, что каждый человек имеет право на средства к существованию, исходящие из «общинных земель» (the commons). Речь идёт о праве человека или гражданина, а не о чём-то, зависящем от конкретного поведения, показателей «достойности» или заслуг.

В книге утверждается, что первичные основания для введения базового дохода носят этический и моральный характер. Хотя базовый доход был бы более эффективным инструментом снижения бедности и неравенства, чем нынешняя система, его введение прежде всего является вопросом социальной справедливости. Богатство и доходы каждого из нас в куда большей степени обусловлены усилиями и достижениями множества поколений, живших до нас, чем нашими собственными действиями. Если мы принимаем практику частного наследования – а все правительства так или иначе её принимают, – которая в простейшем виде означает получение значительной доли «чего-то из ничего» меньшинством, то мы должны признать и принцип социального наследования.

Если мы признаём существование «общего достояния», под которым я понимаю совокупность общих ресурсов и благ, природного или социального происхождения, переданных нам как обществу, то мы должны признать и то, что на протяжении веков, а особенно вопиюще в эпоху жёсткой экономии (austerity era), происходило организованное расхищение этого общего достояния привилегированными частными интересами за счёт всех нас как членов общины [1]. Рассматривая ситуацию таким образом, можно утверждать, что те, кто извлёк выгоду из этого расхищения, должны компенсировать общине в целом понесённые ею потери.

Поскольку все мы являемся членами этой общины, компенсация должна выплачиваться всем – на равных основаниях и без каких-либо поведенческих условий. Томас Пейн, писавший в конце XVIII века, наиболее точно выразил этот принцип, утверждая, что все мы являемся совладельцами богатств земли – высшего и окончательного общего достояния. Поэтому данный подход можно назвать пейновским принципом.

Второе этическое обоснование состоит в том, что, каким бы скромным ни был его размер, базовый доход расширил бы личную и общественную свободу. Он усилил бы способность людей говорить «нет» эксплуататорским или угнетающим работодателям, а также разрывать разрушительные и насильственные личные отношения. Кроме того, он укрепил бы то, что часто называют «республиканской свободой» – способность принимать решения, не спрашивая разрешения у людей, находящихся во властных позициях. Это не решило бы проблему полностью, но стало бы шагом в этом направлении. Иначе говоря, освобождающая ценность базового дохода, связанная с расширением свободы, была бы выше его чисто денежной ценности – что прямо противоположно большинству социальных политик, которые, как правило, свободу сокращают [2].

Третье этическое обоснование заключается в том, что базовый доход обеспечил бы каждому получателю, а также его семье и сообществу, элементарную безопасность. Безопасность является естественным общественным благом: обладание ею одним человеком не лишает её другого, и все мы выигрываем, когда ею обладают и другие. Если чрезмерная безопасность может порождать беспечность и праздность, то отсутствие базовой безопасности, напротив, подрывает способность принимать рациональные решения и ставит под угрозу здоровье и благополучие.

Базовый доход также способствовал бы укреплению социальной солидарности, включая человеческие отношения: он стал бы выражением того, что все мы являемся частью единого национального сообщества и совместно пользуемся благами общественного богатства страны, созданного за всю нашу коллективную историю. Крайне важно возродить дух социальной солидарности, который в последние десятилетия был подорван чрезмерным индивидуализмом и конкуренцией.

Хотя базовый доход выплачивался бы каждому индивидуально, по своей сути он не является индивидуалистической мерой. Будучи квазиуниверсальным и равным для всех – в отличие от адресной социальной помощи или налоговых кредитов, зависящих от дохода, – базовый доход препятствовал бы формированию разделений по принципу «мы и они» и подтверждал бы, что все мы обладаем равной ценностью. Несмотря на то что он выплачивался бы всем отдельным людям как равным, его эффекты имели бы и социальный характер, способствуя улучшению внутрисемейных отношений, укреплению связей внутри сообществ и национальной солидарности.

Данная книга выросла из доклада, подготовленного по запросу в качестве вклада в разработку государственной политики для теневого канцлера казначейства. Вначале в ней даётся определение базового дохода, затем рассматривается уникальное сочетание факторов давления, которое делает его внедрение практически неизбежным для любого прогрессивного или экологически ориентированного правительства. В книге признаётся, что система, в основе которой лежит базовый доход, означала бы принципиальный разворот от тенденций проверки нуждаемости (means-testing), контроля поведения и санкций, воплотившихся в системе Universal Credit (UC). В связи с этим в книге содержится критика данной тенденции, а также схожих направлений политики в сфере пособий по инвалидности. Те, кто критикует базовый доход, должны либо предложить убедительную альтернативу, либо прямо заявить, что принимают UC в его нынешнем виде.

Чтобы сразу внести ясность, в этой книге отстаивается стратегия, обладающая следующими характеристиками:

1. Она позволила бы существенно и устойчиво сократить бедность и неравенство.

2. Она не привела бы к ухудшению положения ни одного человека, относящегося к нижней половине распределения доходов.

3. Она повысила бы уровень экономической безопасности по всей стране.

4. Она не предполагала бы какого-либо резкого увеличения подоходного налогообложения.

5. Она не включала бы демонтаж государственных социальных услуг и была бы совместима со стратегией жизненно необходимого восстановления системы общественных услуг после разрушительных последствий политики жёсткой экономии.

6. Она сократила бы число людей, зависящих от проверок нуждаемости (means-testing) и контроля поведения и подпадающих под их действие.

7. Она внесла бы позитивный вклад в неотложную борьбу с экологической деградацией.

Определение базового дохода

Начнём с определения базового дохода, имея в виду, что его главная цель – улучшение качества жизни при одновременном формировании системы распределения доходов XXI века, которая не ухудшала бы положение ни одного человека, уже находящегося в состоянии экономической незащищённости. Ключевые характеристики базового дохода заключаются в следующем.

Базовый. Это должна быть сумма, способная существенно повлиять на доходы тех, кто в настоящее время зарабатывает или получает низкие доходы. Она обеспечивала бы определённый уровень базовой безопасности, но отнюдь не полную защиту от всех рисков. Выплата может начинаться с относительно низкого уровня и постепенно увеличиваться по мере мобилизации ресурсов и накопления опыта оценки её последствий.

Денежный. Базовый доход выплачивался бы в денежной форме либо в виде приемлемого денежного эквивалента при условии, что получатели свободны распоряжаться этими средствами по своему усмотрению. Таким образом, он не носил бы патерналистского характера и не навязывал бы выбор, как это происходит, например, в случае с ваучерами или продовольственными талонами.

Регулярный и предсказуемый. Выплаты осуществлялись бы через равные промежутки времени, вероятнее всего ежемесячно, автоматически и как право, а не по заявлению. Это резко отличает базовый доход от нестабильных пособий, основанных на проверке нуждаемости или поведения, которые требуют подачи заявок, могут меняться по размеру от месяца к месяцу и нередко сокращаются либо полностью отменяются. В результате субъективная ценность базового дохода для получателя была бы выше, чем у той же суммы, выплачиваемой в рамках систем с проверками нуждаемости и поведения.

Индивидуальный. Базовый доход выплачивался бы каждому человеку независимо от пола, расы, семейного или домохозяйственного статуса, уровня дохода или богатства, занятости либо наличия инвалидности. Он выплачивался бы в равном размере мужчинам и женщинам, а для каждого ребёнка младше 16 лет в принципе предусматривалась бы более низкая сумма, перечисляемая матери или основному лицу, осуществляющему уход. Принципиально важно, чтобы выплаты не зависели от состава семьи или домохозяйства, поскольку такие критерии относятся к сфере регулирования поведения.

Ничто в самой концепции базового дохода не исключает существования дополнительных надбавок для покрытия особых потребностей. Его задача – обеспечить всем равный уровень базовой безопасности. Поэтому любой человек с официально признанной медицинской инвалидностью, предполагающей дополнительные расходы на жизнь и/или меньшую вероятность получения дохода от труда, должен получать пособие по инвалидности сверх базового дохода. Однако, в отличие от нынешней практики, право на такое пособие должно определяться исключительно медицинскими критериями и предполагаемыми дополнительными затратами, а не проверками доходов или произвольными тестами «трудоспособности».

Безусловный. Базовый доход выплачивался бы без каких-либо поведенческих условий, таких как обязательный поиск работы. Исследования показывают, что привязка социальных выплат к определённым моделям поведения носит контрпродуктивный характер и приводит к наказанию и стигматизации уязвимых групп и меньшинств. Базовый доход был бы безусловным как в отношении прошлой активности, так и текущей деятельности и будущего использования полученных средств.

Квазиуниверсальный. Базовый доход выплачивался бы всем законным резидентам страны, хотя для легальных мигрантов предусматривалась бы отсрочка возникновения права на его получение. Во избежание возможной путаницы и искажений в этой книге не используются широко распространённые термины «универсальный базовый доход» и «гражданский базовый доход»: выплаты не предназначались бы всем, кто прибывает в Великобританию, равно как и всем гражданам страны, поскольку несколько миллионов граждан, постоянно живущих и работающих за рубежом, были бы исключены. Право граждан на получение базового дохода должно быть ограничено теми, кто обычно проживает на территории страны.

Само выражение «гражданский базовый доход» подразумевает исключение неграждан, живущих и работающих в Великобритании, что было бы несправедливо. В качестве простого и прагматичного правила можно установить право на получение выплаты после не менее чем двух лет легального проживания. Далее, в случае если Великобритания оставалась бы членом Европейского союза, порядок предоставления права на базовый доход должен был бы соответствовать законодательству ЕС.

Утверждения о том, что базовый доход стимулировал бы «социальный туризм» со стороны мигрантов, не имеют под собой оснований. Напротив, системы, основанные на проверке нуждаемости, подобные той, что действовала в Великобритании в последние годы, в этом отношении работают хуже, поскольку фактически ставят людей с наибольшими потребностями в начало очереди. Поскольку недавние мигранты часто относятся к наиболее нуждающимся, легко формируется (хотя и ложное) впечатление, будто они получают выгоды за счёт местного населения. Это, однако, не означает, что другие категории мигрантов, беженцев и соискателей убежища должны быть полностью оставлены без внимания: их потребности должны покрываться другими механизмами поддержки.

Неотзываемый. Базовый доход выплачивался бы всем, кто имеет на него право, и не подлежал бы сокращению или отмене при изменении уровня доходов или личных обстоятельств, как это происходит в системах пособий, основанных на проверке нуждаемости [3]. За исключением изменений, вносимых посредством парламентского законодательства, он представлял бы собой постоянное право.

Хотя базовый доход вовсе не обязан заменять какие-либо существующие пособия, его введение автоматически привело бы к сокращению государственных расходов, поскольку часть получателей адресных пособий оказалась бы выше порога права на их получение. Даже эти люди выиграли бы, поскольку, как отмечалось ранее, гарантированная выплата всегда имеет большую ценность, чем столь же значительная, но неопределённая.

В книге рассматриваются две формы базового дохода. Первая предполагает регулярную денежную выплату, которая замещает некоторые другие государственные пособия и субсидии. Именно эта форма чаще всего анализируется в теоретических и эмпирических исследованиях в Великобритании, в частности Институтом гражданского базового дохода (Citizen’s Basic Income Trust). Как правило, при этом вводится требование «бюджетной нейтральности», означающее, что базовый доход финансируется за счёт свёртывания части адресных пособий и субсидий, а также за счёт повышения ставок подоходного налога.

Вторая форма является более радикальной и предполагает выплату дополнительного пособия, которое можно назвать общим дивидендом. Она основывается на предпосылке, что каждый постоянно проживающий в стране гражданин и легально принятый мигрант имеет право на долю в совокупном накопленном богатстве страны, а также на компенсацию утраты общего достояния – общих ресурсов, начиная с земли, воды и воздуха и заканчивая унаследованными социальными благами и корпусом идей, которые по праву должны принадлежать всем нам в равной мере. Такой дивиденд мог бы выплачиваться из Фонда общего достояния, формируемого за счёт сборов с коммерческой эксплуатации общих ресурсов. Это позволило бы заранее нейтрализовать критику о том, что люди, имеющие работу, будут платить более высокие налоги ради финансирования пособий для «неработающих». В этом смысле базовый доход можно даже представить как неотъемлемый элемент системы «дивидендного капитализма» или, в зависимости от политических предпочтений, как форму «эко-социализма».

Зачем нужен базовый доход?

Этические основания, изложенные в начале: социальная справедливость, безопасность, свобода и солидарность – сами по себе являются вескими аргументами в пользу системы базового дохода. Однако острота необходимости его введения именно сейчас объясняется «идеальным штормом» факторов, которые сформировали почву для возникновения необычайно широкой коалиции его сторонников.

Большая часть дискуссий о социальной политике в Великобритании неизменно отсылает к эпохальному докладу Уильяма Бевериджа 1942 года, заложившему принципы, на основе которых были созданы Национальная служба здравоохранения (NHS) и послевоенная система социального обеспечения, ныне находящаяся в состоянии глубокого кризиса. Однако экономика и рынок труда времён Бевериджа радикально отличались от современных реалий. Мы живём в эпоху экономической неопределённости, в условиях которой страховые системы, основанные на взносах, оказываются либо неприменимыми, либо недостаточными. Всё большая доля населения сегодня принадлежит к прекариату, ведя фрагментированную, «лоскутную» жизнь, опираясь на низкие заработки и доходы, которые становятся всё более нестабильными и непредсказуемыми, а в периоды утраты трудового дохода – на недостаточные и ненадёжные пособия.

Комментаторы социальной политики часто упускают из виду, что Беверидж выступал за установление минимального доходного порога и даже предполагал, что он станет частью послевоенной системы. Однако это так и не было реализовано, что впоследствии оказалось ключевым ограничением по мере того, как индустриальное общество, на котором строилась его модель, стало уходить в прошлое британской истории.

Когда Беверидж писал свой доклад, он подчёркивал, что это «время для революций, а не для латания дыр». Он оказался прав, поскольку довоенная система дала сбой и оказалась неспособной справиться с Великой депрессией. В качестве главной послевоенной задачи он сформулировал необходимость «сокрушить пять гигантов» – болезни (disease), безделье (idleness), невежество (ignorance), нищету (squalor) и нужду (want). Эти гиганты по-прежнему существуют, пусть и в ослабленной форме. Однако сегодня по стране бродят ещё восемь новых гигантов.

Сокрушая восьмерых современных гигантов

(1) Неравенство

Первым гигантом, преграждающим путь к Благому обществу, является неравенство. Сегодня Великобритания испытывает гораздо большее неравенство, чем в 1970-е годы, и уступает по уровню социального расслоения среди крупных индустриальных держав лишь Соединённым Штатам. Коэффициент Джини – сводный показатель неравенства доходов – вырос с уровня ниже 0,25 в конце 1970-х до 0,34 в 2017-2018 годах, что представляет собой колоссальный рост. При этом, согласно официальной статистике, основной скачок пришёлся на 1980-е годы, период правления правительства Маргарет Тэтчер. С 1990-х годов коэффициент Джини практически не менялся, что позволило многим комментаторам утверждать, будто разрыв в доходах и богатстве в целом стабилизировался [4]. Однако иные данные свидетельствуют о том, что рост неравенства в последние годы был значительно более выраженным, чем показывают традиционные статистические методы.

Консервативное правительство неоднократно заявляло, что при нём уровень неравенства снизился. Как провозгласила в конце марта 2018 года государственный секретарь по вопросам труда и пенсий Эмбер Радд, «с момента нашего прихода к власти в 2010 году неравенство доходов сократилось». Однако в том же месяце её собственное ведомство опубликовало доклад, в котором признавалось, что неравенство, напротив, возросло – вследствие увеличения заработков высокооплачиваемых работников и продолжающейся заморозки социальных выплат [5].

В мае 2019 года Институт фискальных исследований (Institute for Fiscal Studies, IFS) объявил о начале пятилетнего исследования проблемы неравенства под руководством лауреата Нобелевской премии сэра Ангуса Дитона. В сопроводительном отчёте к запуску проекта также утверждалось, что неравенство доходов остаётся стабильным [6]. Выступая на презентации, Дитон говорил так, словно гигант неравенства не рос десятилетиями, а лишь находился под угрозой роста. Он заявил журналистам: «В некоторых аспектах Великобритания всё ещё значительно опережает Соединённые Штаты. Наша задача – сделать так, чтобы Соединённое Королевство было привито от тех ужасов, которые произошли в США». В ответ на публикацию обзора IFS казначейство заявило: «Наша политика носит ярко выраженный перераспределительный характер… Неравенство доходов сейчас ниже, чем в 2010 году».

Первое основание усомниться в подобных утверждениях – это свидетельство собственных глаз. Крайняя нужда, бездомность и ночёвки на улице резко возросли с 2010 года – это видно каждому, кто проходит по улицам британских городов. Число людей, вынужденных спать на улице, увеличилось на 165% в период с 2010 по 2018 год, а количество продовольственных банков выросло с 29 до более чем 2 000 [7].

Детская бедность также существенно возросла. В 2018 году более четырёх миллионов детей жили в семьях, доходов которых было недостаточно для обеспечения даже здорового питания – при том что многие их родители имели работу [8]. Эти семьи испытывали нехватку средств; система социальной защиты их подводила. В богатой стране, такой как Великобритания, ни один ребёнок не должен ложиться спать голодным, и тот факт, что четыре миллиона детей оказываются в подобном положении, является обвинительным приговором системе пособий. По оценке Resolution Foundation, внедрение программы Universal Credit и другие сокращения социальной поддержки увеличат число детей, живущих в бедности, до более чем пяти миллионов к 2020 году. К 2021 году почти 40% всех детей будут жить за чертой бедности.

Бедность среди людей трудоспособного возраста также растёт с 1990-х годов [9]. Часто утверждается, что «работа – лучший путь к выходу из бедности». Однако сегодня в Великобритания из более чем 14 миллионов человек, классифицируемых как живущие в бедности, 8 миллионов, или 58%, проживают в домохозяйствах, где есть хотя бы один работающий, – по сравнению с 37% в 1995 году [10]. Около 2,8 миллиона человек находятся в бедности, несмотря на то что все взрослые в их семье устроены на полную занятость [11]. Почти три четверти детей, живущих в бедности, имеют одного или обоих работающих родителей, тогда как в 1990-е годы таких было около половины. Факт остаётся фактом: растущее число рабочих мест не позволяет людям выбраться из доходной бедности. Реформы в сфере трудовых стандартов, минимальной заработной платы и коллективных переговоров могли бы смягчить ситуацию, однако сама тенденция, вероятно, сохранится. Великобритания не единственная страна, столкнувшаяся с этим явлением, но она относится к числу наиболее пострадавших [12].

Крайне маловероятно, что при всех перечисленных тенденциях общее неравенство не выросло. И стоит указать на очевидные изъяны статистики, на которой строятся утверждения об отсутствии такого роста. Эти данные собираются Министерством труда и пенсий Великобритании – Department for Work and Pensions – в рамках обследования домохозяйств Family Resources Survey, и они имеют существенные ограничения. В частности, из них исключены верхние 3% доходов. Исключить их из повествования о неравенстве – всё равно что поставить «Гамлета» без принца.

Согласно другим источникам, доля доходов верхнего 1% – после уплаты налогов и до вычета жилищных расходов – выросла с 3% в середине 1970-х годов примерно до 8% к 2017 году, и эта оценка, вероятно, занижена из-за неполной регистрации самых высоких доходов. Проблемы неответов и искажения данных о верхних доходах хорошо известны; кроме того, некоторые компоненты доходов, характерные для богатых, легко выпадают из статистики – например, условная арендная плата (imputed rents) и нераспределённая прибыль компаний, увеличивающая состояние в долгосрочной перспективе [13]. Тем не менее очевидно, что самые обеспеченные слои чувствовали себя весьма неплохо.

В 2017–2018 годах Великобритания получила сомнительное «преимущество» – здесь проживал человек с самой высокой зарплатой в мире. Это была женщина (что, впрочем, вводило в заблуждение при сравнении средних доходов мужчин и женщин). Речь идёт о генеральном директоре компании BET365, получившей (слово «заработала» здесь поневоле вызывает сомнения) 220 миллионов фунтов стерлингов за год, а также дивиденды в размере 45 миллионов фунтов. Годом ранее её вознаграждение составляло «всего» 199 миллионов, что означало рост примерно на 10% в годовом выражении.

В 2018 году швейцарский банк Credit Suisse сообщил, что за 12 месяцев к лету 2018 года число сверхбогатых в Британии увеличилось на 400 человек, и теперь почти 4670 человек обладали состоянием свыше 50 миллионов долларов (38 миллионов фунтов) [14]. Банк отметил, что ещё больше людей находились непосредственно ниже этого порога. Сообщалось также, что самый богатый человек страны, Jim Ratcliffe, открыто заявивший о состоянии свыше 22 миллиардов фунтов и известный как сторонник Brexit, вскоре после получения рыцарского звания объявил о переезде в налоговую гавань – Монако, чтобы избежать уплаты налогов.

Речь идёт не только о верхнем 1% доходов. Верхние 5% также значительно продвинулись вперёд, увеличив свою долю в совокупном доходе [15]. Авторы упомянутого исследования утверждали, что относительная стабильность коэффициента Джини свидетельствует о снижении неравенства «по большей части распределения доходов» за предыдущее десятилетие. Даже если это так – что само по себе спорно, – подобная картина могла наблюдаться и во Франции в годы, предшествовавшие 1789 году: если бы внимание было сосредоточено исключительно на средних доходных группах, вряд ли кто-то предсказал бы революцию [16].

Более того, анализы, основанные на обследовании домохозяйств Министерства труда и пенсий, исключают не только верхние 3%, но и нижние 3% [17]. Если верхние 3% выигрывали, то исключение нижних 3% также искажает картину. Есть основания полагать, что их абсолютные и относительные доходы снизились. Более того, если часть наименее обеспеченных людей скатилась в бездомность – масштабы которой значительно возросли, – они могли вовсе выпасть из обследования домохозяйств, искусственно занижая измеряемый уровень неравенства [18].

В итоге наиболее цитируемые официальные показатели исключают не только сверхбогатых (верхние 0,1%) и просто очень богатых (верхние 3%), но и бездомных, а также беднейшие 3% домохозяйств – удобно выведенные за рамки анализа под предлогом ненадёжности данных. Поскольку известно, что доходы богатых стремительно росли, тогда как многие из самых бедных вообще не отражены в статистике, неизбежно следует вывод: разрыв между богатыми и бедными расширялся.

Рост капитализма рантье

Существует структурная причина усиления «гиганта неравенства»: система распределения доходов, сложившаяся в эпоху после 1945 года, необратимо разрушена. Это глобальное явление, не ограничивающееся одной лишь Великобританией, хотя в ней оно было усугублено политикой бюджетной экономии и связанными с ней перекосами. Постепенный демонтаж прежней системы начался в 1980-е годы с утверждением того, что теперь называют «неолиберализмом», – курса, проводимого Маргарет Тэтчер и Рональдом Рейганом и опиравшегося на идеи экономистов, связанных с Обществом «Мон Пелерин».

Неолиберализм обычно характеризуют как веру в открытые «свободные» рынки, основанные на приватизации, неприкосновенности частной собственности, свободной торговле и минимальной роли трудового законодательства и коллективных институтов, которые, по мнению неолибералов, искажают рыночные силы. Однако, провозглашая свободу рынка, неолиберализм фактически привёл к эпохе господства финансового сектора и к формированию, пожалуй, самой несвободной рыночной системы из когда-либо существовавших – регулируемой в интересах корпораций и рантье. Под предлогом привлечения капитала правительства последовательно снижали налоги на прибыль и высокие доходы, увеличивали субсидии корпорациям и собственникам активов и одновременно сокращали выплаты и поддержку для групп с низкими доходами.

Мировая экономика вступила в фазу, которую корректнее всего назвать «капитализмом рантье»: доходы от собственности – физической, финансовой и «интеллектуальной» – резко возросли, тогда как отдача от труда сократилась [19]. Рентные доходы растут быстрее, чем прибыль от производства и доходы от труда. Более того, работники лишаются той части рентного дохода, которую извлекают монополистические фирмы – сверхприбыли, получаемой за счёт завышенных цен в условиях недостаточной конкуренции. Недавнее исследование показало, что за последние три десятилетия 300 крупнейших британских публичных компаний сократили долю рентного дохода, распределяемого между работниками [20].

Именно капитализм рантье во многом определяет нынешнюю конфигурацию распределения доходов. На протяжении значительной части XX века доля национального дохода, приходящаяся на прибыль, и доля, выплачиваемая работникам в виде заработной платы и пособий, оставались примерно стабильными. В послевоенную эпоху заработки в среднем устойчиво росли, а различия в оплате труда были умеренными. Эта эпоха завершилась в 1970-е годы. С 1980-х доля труда в национальном доходе сократилась – примерно с 65% до около 55%, по данным Office for National Statistics – а различия в доходах увеличились [21]. В 2018 году ВВП был почти на 10% выше своего докризисного пика, однако медианные заработки даже в номинальном выражении оставались ниже уровня 2008 года.

Учитывая глобализацию, продолжающуюся технологическую революцию и доминирующий режим «интеллектуальных прав собственности», который Великобритания в одиночку изменить не способна, для перелома этих тенденций потребовалась бы беспрецедентная – и крайне маловероятная – международная координация. Прежняя система распределения доходов не просто разрушена; её возвращение практически невероятно. Признание этого факта позволило бы сосредоточиться на создании новой системы распределения, адекватной XXI веку.

На фоне устойчивого перетока доходов от труда к капиталу происходил и систематический демонтаж структуры «социального дохода», которая в предыдущую эпоху смягчала неравенство. Если начать с динамики заработной платы, становится очевидно, что рынок труда даёт сбои [22].

В отличие от прибыли, ренты и дивидендов, заработная плата в Великобритании на протяжении многих лет либо снижалась, либо стагнировала. Согласно докладу Global Wage Report 2018/19 Международной организации труда, в период с 2008 по 2017 год средние реальные заработки в Великобритании сократились сильнее, чем в любой другой развитой стране G20. Office for National Statistics сообщил, что в 2018 году средняя совокупная недельная оплата труда с учётом бонусов составляла 491 фунт – на 31 фунт меньше, чем десять лет назад. Resolution Foundation оценивает, что если ранее средняя заработная плата удваивалась примерно каждые 29 лет, то теперь она может не удвоиться до конца столетия – и то лишь при благоприятных условиях.

Существует и обширный массив свидетельств, указывающих на то, что всё больше людей выполняют неоплачиваемую работу. Особенно это касается прекариата: значительная часть времени уходит на деятельность, являющуюся трудом по сути, но не учитываемую как таковую. Более миллиона работников перерабатывают сверхурочно без оплаты. Это означает, что средняя почасовая ставка фактически ниже, чем кажется. Если, как можно предположить, прежде всего страдают низкооплачиваемые работники, то это само по себе усиливает неравенство в оплате труда.

Различия в заработках резко возросли. Доходы верхних слоёв росли значительно быстрее, чем в середине распределения, тогда как реальные доходы низкооплачиваемых мужчин снизились [23]. Для нижней половины распределения – где большинство составляют представители прекариата – заработки упали сильнее среднего и, вероятно, будут и дальше отставать от доходов меньшинства, получающего высокие оклады и часть рентного дохода от растущей отдачи на капитал и собственность – физическую, финансовую и интеллектуальную.

Стагнация заработной платы наблюдается во всех индустриальных странах, даже там, где профсоюзы значительно сильнее, чем в Великобритании [24]. Стране нужны более влиятельные профсоюзы с новыми идеями. Однако в условиях глобализированной экономики – особенно той, что характеризуется капитализмом рантье, а не подлинной свободой рынков, – возможности для устойчивого роста реальной заработной платы ограничены.

Демографические изменения также усилили неравенство доходов. Доходы женщин выросли относительно мужских. Это, безусловно, позитивная тенденция, но она отчасти отражает снижение средних реальных доходов мужчин и рост неравенства среди них. Поскольку эти процессы в значительной мере компенсировали друг друга, измеряемое неравенство доходов между индивидами изменилось незначительно. Однако мужчины с низкими доходами проиграли и не выиграли от роста заработков женщин. Женщины с высокими доходами, как правило, образуют пары с мужчинами, также имеющими высокие доходы, и совокупный эффект этих тенденций усилил неравенство доходов домохозяйств [25].

Молодёжь проиграла по сравнению со старшими поколениями. Отчасти это связано с тем, что всё больше молодых людей пополняют ряды прекариата, сталкиваясь с нестабильной стагнирующей оплатой труда, прерывистыми доходами, контрактами с нулевым количеством гарантированных часов и т.п. [26]. Отчасти – с действием государственной политики «тройной гарантии» (triple lock), защищающей доходы пенсионеров, вследствие чего работники теряют позиции по сравнению с ними [27]. Исключение пенсионеров из расчётов ясно показывает, что существующая система производства и занятости способствует дальнейшему росту неравенства.

Заработная плата – это лишь часть социального дохода работников. В послевоенную эпоху нефинансовые, основанные на предприятиях, социальные льготы – такие как оплачиваемые отпуска и медицинские отпуска, субсидированные транспорт и питание, ежегодные бонусы, повышенная оплата за работу в нерабочие часы и пенсионные выплаты с гарантированными льготами – стали занимать большую долю в общей компенсации. Поскольку многие из этих льгот предоставлялись всем работникам на равных, они способствовали снижению неравенства в оплате труда. Однако с ростом прекариата всё меньше работников – как молодых, так и пожилых – имеют доступ к таким льготам, а многие фирмы тихо превращают их в денежные выплаты, создавая ложное впечатление роста доходов [28].

Тем временем те, кто ещё находится в категории salaried (с наёмной, стабильной зарплатой), получили больше таких льгот, значение которых было увеличено за счёт налоговой политики. То, что произошло с нефинансовыми льготами, является в значительной степени неоценённым аспектом растущего неравенства доходов в Великобритании, особенно между прекариатом и salaried. Однако, вероятно, тенденция в Великобритании схожа с ситуацией в США. По данным официального Bureau of Economic Analysis, нижние 10% американских работников по заработной плате столкнулись с падением нефинансовых льгот на 2% в реальном выражении в период с 2009 по 2018 год, в то время как топ-10% испытали рост на 17% [29].

Другим признаком провала системы распределения является тот факт, что к 2019 году одно из каждых трёх домохозяйств трудоспособного возраста получало государственные пособия того или иного рода, включая налоговые кредиты. Традиционно государственные пособия или система социальной помощи смягчали неравенство, хотя и в меньшей степени, чем обычно предполагают комментаторы. Однако в последние годы сокращения пособий перевернули эту тенденцию [30]. Их реальная стоимость была снижена, их стало труднее получить, а жестокая система санкций лишила людей пособий, на которые они имели право. Катастрофическое введение универсального кредита (UC), которое будет обсуждаться позже, привело к обнищанию многих людей, ранее находившихся на грани бедности. Растущие расходы на товары первой необходимости, особенно на аренду жилья, также снизили уровень жизни. И хотя общественные расходы Великобритании на социальные нужды в процентном соотношении к ВВП (20,6% в 2018 году) уже ниже среднего уровня по Европейскому Союзу (31,2% во Франции и 25,1% в Германии), правительство планировало дальнейшие сокращения в следующие несколько лет.

Другим недооценённым фактором роста неравенства является разграбление общественных ресурсов, ускорившееся из-за политики экономии и системной приватизации. Это привело к углублению и очевидному увеличению неравенства в «социальном доходе», лишая людей бесплатных или субсидируемых государственных услуг и удобств, от которых зависели многие домохозяйства с низкими доходами, включая парки, библиотеки, спортивные и культурные центры, автобусные маршруты, детские площадки и молодежные клубы, а также услуги здравоохранения, образования и социального обеспечения [31].

Наконец, налоговая система стала менее прогрессивной. По данным Office for National Statistics, в последние годы «в целом налоги оказывали незначительное влияние на неравенство доходов» [32]. Традиционно налоги способствовали сокращению неравенства, но изменения, внесённые после 2010 года, повернули эту тенденцию вспять. Даже повышение личных налоговых льгот оказалось регрессивным, как и значительные сокращения налога на прибыль корпораций.

Более 100 налоговых льгот были добавлены к уже существующим 1 150, что стало огромной субсидией для богатых. Например, Entrepreneurs' Relief (льгота для предпринимателей) уменьшил налоговые выплаты для состоятельных предпринимателей, а налоговые льготы на взносы в пенсионные фонды для работодателей выгодны представителям salaried. В целом британская налоговая система менее эффективна в сокращении неравенства, чем налоговые системы большинства стран ЕС, включая Францию, Германию и Италию [33].

Теперь переходим к самой большой слабости утверждений о том, что неравенство не увеличилось. Богатство растёт быстрее доходов. Неравенство в распределении богатства в Великобритании гораздо выше, чем неравенство доходов, и значительно превышает средние показатели стран ОЭСР. Поскольку частное богатство выросло с примерно трёхкратного размера ВВП в 1960-е и 1970-е годы до почти семикратного в настоящее время [34], переход от доходов к богатству, вероятно, увеличил общее неравенство, даже если неравенство в богатстве и доходах оставалось прежним, что вызывает сомнения. Следовательно, комбинированное неравенство в доходах и богатстве должно было увеличиться.

С момента либерализации финансовых рынков в Великобритании (так называемый «Большой взрыв» при правительстве Маргарет Тэтчер) страна стала значительно более зависимой от финансового сектора. Его активы теперь составляют более 300% от ВВП, в то время как в 1970-е годы этот показатель был около 100%, в то время как чистое общественное богатство снизилось, отчасти из-за передачи богатства из общественного сектора в частный [35]. При этом концентрация частного богатства возросла. В то время как общее богатство стремительно увеличивалось, беднейшая пятая часть домохозяйств испытала снижение своего богатства в реальном выражении [36].

Неравенство в богатстве также стало недооценённым, отчасти потому, что стало проще прятать финансовое богатство в налоговых убежищах и сложных финансовых инструментах, которые находятся вне досягаемости регуляторов и налоговых инспекторов. В глобальном масштабе скрытое финансовое богатство может составлять 10% от мирового ВВП, и в Великобритании возможности для богатых скрывать своё состояние гораздо выше среднего [37].

Тщательное исследование международного уклонения от налогов и уклонения от уплаты налогов показало, что неучтённое оффшорное богатство Великобритании с 1980-х годов растёт стремительными темпами, значительно опережая рост учтённого на территории страны богатства [38]. Оно почти в два раза больше, чем в других странах, и составляет почти 20% от ВВП. Эта долгосрочная тенденция скрывает реальный масштаб роста неравенства в распределении богатства и доходов.

Чтобы усугубить неравенство, более 60% всего богатства в Великобритании было унаследовано, и эта доля продолжает расти. Другими словами, это – незаработанное богатство, которое можно назвать «что-то за ничего» (‘something for nothing’). Экономика «чего-то за ничего» весьма успешна: большая часть роста богатства не связана с трудовой деятельностью. Это следует учитывать, когда мы слышим, как политики критикуют государственные пособия как «что-то за ничего».

Рост неравенства в распределении богатства усугубляется старением населения, так как пожилые люди непропорционально выиграли от роста цен на недвижимость. Богатство было увеличено за счёт устойчивого роста стоимости земли, которая теперь составляет 51% от чистого богатства Великобритании, что выше, чем в любой другой крупной индустриализированной стране. Это способствовало росту цен на недвижимость и увеличению стоимости наследства от недвижимости.

В своём бюджете 2015 года Джордж Осборн увеличил необлагаемую налогом сумму для налога на наследство поэтапно с уже щедрых £650 000 для пары, что с 2020 года позволит не платить налог с наследства на имущество стоимостью до £1 миллиона. Это представляет собой подарок на сумму £140 000 для состоятельных людей – снятие налога в 40% с £350 000. В свете таких уступок богатым как может кто-то утверждать, как это сделал экономический редактор Financial Times, что в эпоху экономии «мы все были рядом друг с другом»? [39]

Бонусы от наследства связаны с растущими межпоколенческими трансферами неравенства. Так называемое поколение «беби-бумеров», родившееся после Второй мировой войны, весьма успешно использовало возможности на рынке недвижимости, но теперь оно начинает стареть. Resolution Foundation установило, что у 83% людей в возрасте двадцати и тридцати лет, владеющих жильём, есть родители, которые также владеют жильём, в то время как у почти половины молодых людей, не владеющих жильём, есть родители, которые не владеют им тоже [40]. Таким образом, неравенство в уровне жизни усугубляется передачей богатства.

Великобритания теперь является самой неравной из всех богатых индустриальных экономик, за исключением США [41]. Однако неблагоприятные тенденции являются глобальными; неравенство растёт везде.

Этот гигант неравенства вызывает беспокойство даже среди победителей рентьерской экономики. Более вдумчивые из них осознают, что они выигрывают слишком много и что такая несбалансированная система экономически, морально и политически неприемлема. Они ожидают, что им придётся делать уступки. Некоторые уже открыто об этом заявляют.

Существующее неравенство не оправдано с точки зрения социальной справедливости, и нет никаких доказательств того, что оно приносит экономическую или социальную выгоду. Вместо этого огромное и растущее неравенство в богатстве обеспечило привилегированному меньшинству большое количество «чего-то за ничего». Обвинения, что базовый доход – это «что-то за ничего», являются просто лицемерными. И в любом случае базовый доход не является «чем-то за ничего». Он предоставил бы людям средства, чтобы стать более активными и социально ориентированными гражданами.

Учитывая появление капитализма рантье и рост множества форм неравенства, разумной практической стратегией было бы перераспределить значительную часть рентных доходов от немногих к многим, и лучшим способом сделать это был бы базовый доход в виде общих дивидендов. Дополнительной поддержкой этой инициативы служат исследования, которые показывают, что сокращение неравенства является более эффективным способом уменьшения абсолютной бедности, чем погоня за более высоким экономическим ростом.

Система базового дохода компенсировала бы потерю общих ресурсов, что лишает людей их прав по рождению. Она компенсировала бы тем, кто не может зарабатывать деньги или унаследовать имущество, и тем, кто пострадал от неравенства, скрытого в экологических изменениях (о чём будет сказано позже). Если она будет правильно спроектирована, базовый доход поможет уменьшить неравенство, не искажая экономику.

Рассматривая возможности для смягчения неравенства с помощью базового дохода или общих дивидендов, стоит учесть, что даже скромные выплаты могут оказать значительный эффект. Согласно исследованиям Joseph Rowntree Foundation, для того чтобы иметь социально приемлемый («минимальный доход») уровень жизни, семьям с низким доходом требуется на треть больше средств, чем десять лет назад. Чтобы поставить это в контекст, одинокий родитель, работающий полный рабочий день за минимальную зарплату, будет недополучать £70 в неделю для достижения этого минимально приемлемого уровня. Таким образом, базовый доход в этой сумме позволил бы одинокому родителю выйти из бедности, а даже сумма в £50 уже значительно приблизила бы его к этому.

(2) Незащищенность

Наряду с гигантом неравенства возвышается и гигант экономической незащищенности. Незащищенность всегда была частью общества, и давно известно, что она оказывает разрушительное воздействие на людей, семьи и сообщества. Однако государство всеобщего благосостояния, сформировавшееся после Второй мировой войны, было призвано сократить социальную и экономическую незащищенность.

Суть модели Бевериджа заключалась в том, что государство должно ограничивать риск неблагоприятных событий — шоков — и обеспечивать страхование на основе взносов (в основном уплачиваемых работодателями), чтобы люди и семьи могли легче справляться с такими ситуациями и быстрее из них выходить. Основные шоки, известные как риски наступления неблагоприятных обстоятельств, включали безработицу, болезнь, несчастные случаи, инвалидность, немощь и старость.

Проблемы начались тогда, когда принцип страхования на основе взносов стал размываться: право на получение пособий пришлось распространять на людей, не имеющих возможности платить взносы или получать их за себя, а всё большее число людей оказалось не в состоянии накопить достаточный страховой стаж. По мере того как всё больше занятых сталкивались с бедностью и нестабильностью доходов, расширялись так называемые пособия для работающих. На каждом этапе приходилось решать, кто «заслуживает» получения пособий, а кто — нет. Итогом этих процессов стали возрастающая сложность системы и всё более произвольные решения бюрократов. Сама система социальной защиты превратилась в зону незащищенности.

Одновременно изменилась и природа незащищенности. Современная незащищенность характеризуется хронической неопределённостью. Экономисты различают риск и неопределённость. В случае рисков можно рассчитать вероятность неблагоприятных или благоприятных исходов и выстроить страховую стратегию на основе этих вероятностей. Национальные или социальные системы страхования позволяют объединять риски, когда те, кто сталкивается с низкой вероятностью неблагоприятного события, фактически субсидируют тех, у кого эта вероятность выше. В условиях неопределённости вы просто не знаете. Существуют «неизвестные неизвестные». Никакие актуарные расчёты вероятностей невозможны, и потому трудно создать адекватную систему социального страхования.

Неопределённость доминирует в незащищенности XXI века. На вас могут повлиять события, происходящие на другом конце света: выборы в других странах, природные катастрофы, изменения в торговле, вызванные технологическими прорывами где-то ещё, и так далее. Кто окажется в проигрыше, а кто — в выигрыше, во многом случайно, за исключением того, что люди с большими ресурсами, как правило, страдают меньше и нередко даже выигрывают от подобных потрясений.

Незащищенность носит хронический характер. Сегодня, независимо от формы занятости, гораздо больше людей боятся потерять работу или ожидают её утраты. Всё больше людей ощущают неуверенность в отношении своего жилья; всё больше — в сфере личных отношений; и всё больше из тех, кто испытывает незащищенность, непреднамеренно ведут себя так, что лишь усугубляют ситуацию [42].

Базовая защищённость — это высшее общественное благо. Это фундаментальная человеческая потребность, и наличие её у одного человека не лишает других возможности обладать ею. Более того, она является высшим общественным благом потому, что защищённость других усиливает и вашу собственную. Социальную политику следует оценивать по тому, обеспечивает ли она базовую защищённость, и базовый доход отвечает этому требованию. Он снижал бы экономическую неопределённость и укреплял бы устойчивость людей, семей и сообществ. Причём делал бы это значительно лучше, чем отрицательный подоходный налог (NIT), который иногда предлагается в качестве альтернативы: при NIT невозможно заранее знать, какую сумму получит потенциальный получатель, к тому же она склонна колебаться и сложна в расчёте и администрировании.

Адресная и поведенчески обусловленная социальная помощь, которая сегодня определяет британскую систему социального обеспечения, усиливает личную и семейную небезопасность, снижая ценность предлагаемых пособий. Ни одно правительство до сих пор не придало базовой защищённости того приоритета, которого она заслуживает. Переход к системе базового дохода мог бы это изменить.

(3) Долг

Финансовый кризис 2007–2008 годов консерваторы объясняли «государственной задолженностью», используя этот аргумент для оправдания последующей политики жёсткой экономии. На деле же условия для кризиса создал высокий уровень частного долга, а не государственного.

Как показали Рикард Нюман и Пол Ормерод на основе всестороннего анализа данных, «имеющиеся свидетельства вполне ясно указывают на то, что государственный долг не сыграл причинной роли в возникновении Великой рецессии. Напротив, соотношение долга частного сектора к ВВП, по-видимому, сыграло значительную роль, особенно в Великобритании» [43].

Хотя после пиковых значений, достигнутых сразу после кризиса, показатель снизился, отношение долга домохозяйств к ВВП остаётся высоким — около 90%, что значительно превышает средний уровень по ЕС (50%). При этом заимствования существенно превышают сбережения — разрыв больше, чем в любой другой стране ОЭСР [44]. Потребление росло быстрее доходов, поскольку люди пытались поддерживать уровень жизни в условиях низких или стагнирующих заработков.

Кризис частного долга можно рассматривать как отражение конца «фаустовской сделки» эпохи налоговых кредитов, когда рост таких кредитов позволял потреблению опережать трудовые доходы. Близкая интерпретация состоит в том, что располагаемые доходы перестали поспевать за ростом ВВП. Образовавшийся разрыв заполнялся долгом. Эта тенденция неустойчива.

Объём потребительских заимствований достиг 213 млрд фунтов стерлингов в 2018 году и рос значительно быстрее заработной платы. К середине 2018 года необеспеченный долг домохозяйств оказался выше, чем когда-либо ранее, при том что в 2017 году домохозяйства в среднем тратили на 900 фунтов больше, чем получали в виде дохода. Британский конгресс тред-юнионов оценил, что средний объём необеспеченного долга домохозяйств, включая студенческие займы, составлял 15 400 фунтов в 2018 году и мог вырасти до 19 000 фунтов к 2022 году при сохранении текущих тенденций. Даже без учёта студенческих займов средний необеспеченный долг превышал 11 000 фунтов в 2018 году — также рекордный уровень. Около 8,3 миллиона человек сталкивались с «проблемной задолженностью», связанной с необеспеченным потребительским кредитом. Рост долгов усугублялся и четырёхлетней заморозкой местных жилищных нормативов (Local Housing Allowances), используемых для расчёта жилищных пособий для арендаторов в частном секторе. Практически повсеместно долговая нагрузка увеличивалась.

Так, в Файфе задолженность по арендной плате среди жильцов муниципального жилья в 2018 году росла на 120 000 фунтов в месяц и к октябрю того же года превышала 8 миллионов фунтов при численности проживающих около 30 000 человек. Большинство должников получали универсальный кредит (Universal Credit). Как и в других частях Британии, рост задолженности дополнительно сокращал возможности местных властей финансировать социальную помощь и другие жизненно важные услуги.

Частный долг имеет и более широкие общественные издержки. Национальное аудиторское управление (NAO) оценило, что экономика ежегодно теряет около 900 миллионов фунтов из-за негативных последствий частной задолженности — вследствие ухудшения здоровья, вызванного стрессом и тревожностью, увеличения нагрузки на Национальную службу здравоохранения, роста преступности, депрессии и снижения производительности, усугубляемых практиками взыскания долгов со стороны государства [45]. Существует также «скрытый долг» — неоплаченные коммунальные счета, задолженности по местным налогам и предполагаемые переплаты пособий, — общий объём которого составляет около 19 миллиардов фунтов [46].

Ситуацию усугубляет нестабильность доходов. По данным Resolution Foundation, почти три четверти работников с формально стабильной занятостью имеют нестабильные доходы, причём резкие ежемесячные колебания являются нормой для низкооплачиваемых работников. Большинство не может создавать сбережения для сглаживания этой нестабильности, что приводит к усилению стресса и росту долгов. Регулярная нехватка денег на короткие периоды из-за колебаний доходов вынуждает людей отказываться от лекарств и обращаться к краткосрочным кредиторам с высокими процентами [47].

Особенно ядовитым механизмом, посредством которого долговое бремя разрастается до раздавливающих масштабов, стало применение агрессивных методов взыскания задолженности местными органами власти. По действующим правилам, если человек просрочил ежемесячный платёж по муниципальному налогу, уже через две недели он обязан выплатить всю оставшуюся сумму за год, к которой добавляются два сбора — судебные издержки и услуги судебных приставов. В результате первоначальный долг в 167 фунтов стерлингов (средний размер муниципального налога) может вырасти до более чем 2000 фунтов всего за девять недель [48]. Вследствие такой системы задолженность по муниципальному налогу увеличилась на 30% в период с 2010 по 2018 год, достигнув более 3 миллиардов фунтов без учёта штрафов и сборов. Каждое десятое домохозяйство имело задолженность по этому налогу.

Долг выступает механизмом скрытого неравенства. В то время как представители среднего и высокого дохода могут использовать долг в форме недорогих ипотечных кредитов для поддержания комфортного уровня жизни и накопления актива, растущего в реальной стоимости, зависимость от необеспеченных займов ведёт к значительно более высокой стоимости жизни для людей с низкими доходами. Пропущенные или задержанные платежи приводят к ухудшению кредитного рейтинга, из-за чего таким людям становятся доступны лишь дорогие кредиты, а иногда им отказывают в доступе к социальному жилью, управляемому жилищными ассоциациями, которые формально призваны помогать малообеспеченным. Таким образом, наличие долгов не только повышает риск бездомности, но и снижает шансы получить жильё в случае её наступления [49].

Долг носит системный характер в современной Британии, и его сокращение должно стать ключевым направлением социальной политики. Базовый доход не устранит долгов полностью, но поможет ограничить вынужденную задолженность; он даст людям и семьям больший контроль над своими финансами, поскольку они будут знать, что хотя бы определённая сумма поступает ежемесячно и гарантированно. Опыт пилотных проектов в других странах показывает, что даже небольшой базовый доход приводит к снижению уровня задолженности.

Если не принять меры для сдерживания роста долгов, они почти неизбежно спровоцируют новый финансовый кризис. Как показал опыт кризиса 2007–2008 годов, поспешно введённые временные меры оказываются неэффективными и запаздывающими, оставляя множество людей с долговременными и зачастую необратимыми последствиями. Система базового дохода повысила бы устойчивость — как отдельных людей, так и страны в целом — перед лицом подобных предсказуемых кризисов.

(4) Стресс

Наше общество сталкивается с пандемией стресса — ещё одним «гигантом», обличающим положение дел в богатой стране. Стресс истощает силы, снижает способность к ясному и долгосрочному мышлению и способствует росту заболеваемости, включая как физические, так и психические расстройства, а также увеличению числа самоубийств и суицидальных настроений. Он усиливается незащищенности, долгами и неравенством [50].

Всё больше людей сообщают, что ощущают утрату контроля над своей жизнью, нехватку времени и постоянное давление требований. В 2017–2018 годах стресс был признан причиной 44% всех случаев заболеваний, связанных с работой, и 57% всех рабочих дней, потерянных из-за болезни [51]. Четверть взрослого населения страдала от длительных заболеваний, связанных со стрессом [52]. Ощущение угрозы нищеты также связывается с ухудшением физического здоровья.

Хронический психологический стресс связан с повышенным риском депрессии, сердечно-сосудистых заболеваний, диабета, аутоиммунных болезней, инфекций верхних дыхательных путей и замедленного заживления ран [53]. Чтобы понять масштаб проблемы, достаточно отметить, что в 2018 году авторитетное исследование показало: Великобритания была одной из всего двух стран ОЭСР (наряду с США), где средняя продолжительность жизни снижалась. С 2010 года уровень смертности среди мужчин в возрасте от 45 до 54 лет неуклонно рос, несмотря на снижение смертности от рака и сердечно-сосудистых заболеваний. Так называемые «смерти отчаяния» увеличивались как среди мужчин, так и среди женщин, хотя у мужчин — быстрее [54].

Стресс усугубляется финансовыми трудностями и тревогой по поводу выполнения условий для получения адресных и поведенчески обусловленных пособий. Исследование психического здоровья взрослого населения, проведённое для Национальной службы здравоохранения (NHS), показало, что 43% людей с инвалидностью, получающих пособие по поддержке занятости (ESA), хотя бы раз в жизни пытались покончить с собой, по сравнению с 7% среди остальных взрослых; при этом две трети испытывали суицидальные мысли [55].

Следовало бы избегать усиления стресса, который уже испытывают эти люди. Однако этого не произошло. В конце 2018 года правительство фактически признало кризис, объединив должности «министра по психическому здоровью» и «министра по предотвращению самоубийств», что само по себе свидетельствует о разворачивающейся социальной трагедии. Политика ESA усиливала суицидальные тенденции, но правительство продолжало её проводить.

Психологи показали, что «дефицит ресурсов лишает людей гибкого интеллекта, усугубляя неблагоприятное положение, связанное с жизнью в бедности» [56]. Нестабильность доходов вызывает стресс и сужает «когнитивную пропускную способность», приводя к временному снижению IQ и смещению внимания к краткосрочным решениям вместо долгосрочного стратегического мышления [57]. Несправедливо осуждать людей, находящихся в состоянии стресса, за неудачные решения, если экономическая система, находящаяся вне их контроля, во многом формирует соответствующие психологические условия.

Угроза санкций или лишения социальных выплат также усиливает стресс у получателей. Это даже привело к тому, что организация Activity Alliance назвала «ловушкой активности» — снижению активности среди людей с инвалидностью, которые боятся, что любая проявленная активность, даже выход из дома, будет воспринята властями как повод лишить их пособий [58]. Одна из получательниц сообщила своему врачу: «Вы должны доказать государству, что вы настолько больны, настолько «инвалидны» и настолько неспособны, насколько это возможно; иначе ваши дети могут остаться без еды». Это можно счесть крайним примером, но трудно отрицать, что сформировалась зона конфликта.

Большинство трастов психического здоровья NHS в Англии сообщили, что изменения в системе пособий и внедрение универсального кредита привели к росту психических расстройств и увеличению нагрузки на медицинские службы [59]. Неопределённость подтачивает психику.

Можно ожидать, что базовый доход снизит как распространённость, так и интенсивность стресса, в том числе за счёт усиления ощущения контроля над собственным временем. Действующие же системы социальной помощи дают противоположный эффект. Прошлые и текущие пилотные проекты в разных странах показывают, что базовый доход, как правило, снижает уровень стресса, улучшает здоровье, сокращает расходы на здравоохранение и повышает производительность — как на уровне отдельных людей, так и сообществ.

Показательным результатом трёхлетнего эксперимента Mincome (квази-базового дохода) в Манитобе (Канада) в 1970-х годах (см. Приложение A) стало снижение обращаемости за медицинской помощью на 8% благодаря самими участниками отмеченному улучшению здоровья. Критики базового дохода, акцентирующие внимание на его «дороговизне», редко учитывают возможное сокращение других государственных расходов при его введении.

В эксперименте с базовым доходом в Онтарио (Канада), начатом в 2017 году, но досрочно прекращённом правым провинциальным правительством после прихода к власти, анализ данных за первый год показал, что 88% получателей базового дохода сообщили о снижении уровня стресса. А в Финляндии официальный анализ первого года двухлетнего пилотного проекта выявил снижение уровня депрессии среди участников на 37%. В других экспериментах индивидуальные выплаты базового дохода также сопровождались снижением уровня домашнего насилия. Эти результаты свидетельствуют о том, что даже умеренные выплаты базового дохода имеют значимую социальную ценность, выходящую за рамки их влияния на бедность и неравенство.

Пол Гилберт «Сострадательный ум: новый подход к жизненным трудностям» (антитруд. перевод The Compassionate Mind: A New Approach to Life's Challenges by Paul Gilbert)

2026-01-09T04:06:32.622Z

«На протяжении многих лет Пол Гилберт вносил ключевой вклад в наше понимание сострадания и того, каким образом, при его систематическом развитии, оно может стать силой, служащей большему благу – как в наших сердцах, так и в мире в целом. Эта книга предлагает глубокую и убедительную эволюционную перспективу понимания человеческого мозга, ума и культуры. Она показывает, в какой степени смысл нашей жизни и благополучие зависят от врождённой способности проявлять искреннее, сердечное сострадание – как к самим себе, так и к другим. Кроме того, книга помогает научиться искусно работать с глубоко укоренёнными тенденциями – тревогой, гневом, депрессией, чтобы они не подчиняли себе нашу жизнь и не подтачивали здоровье и ощущение счастья. Написанная с подлинной добротой ко всем страдающим, включая самого автора, эта книга представляет собой дружелюбное, практичное и в перспективе проясняющее и исцеляющее введение в то, что в нас самих является самым глубоким и лучшим – и при этом зачастую остаётся для нас совершенно не известным или не осознанным».

– Джон Кабат-Зинн, PhD, почётный профессор медицины Медицинской школы Массачусетского университета, автор книг Full Catastrophe Living и Coming to Our Senses

«В этом впечатляющем труде Пол Гилберт предлагает глубокое и убедительное осмысление одного из ключевых вызовов нашего времени – сострадания. Читатель найдёт здесь как концептуальное, так и практическое руководство по развитию более сострадательного ума. Автор изящно соединяет эволюционную нейронауку, когнитивно-поведенческую терапию, юнгианские архетипы, теорию привязанности, буддийскую психологию и более чем тридцатилетний клинический опыт в книге, которую невозможно пропустить. Десятки доступных упражнений делают её особенно полезной для тех, кто стремится изменить свою жизнь к лучшему».

– Кристофер К. Гермер, PhD, клинический преподаватель психологии Гарвардской медицинской школы, автор книги The Mindful Path to Self-Compassion

«Пол Гилберт создал подлинный шедевр, побуждающий нас использовать возможности собственного ума для развития в человеке способности к состраданию и добру. Обращаясь к науке о древних нейронных механизмах и соотнося её с реалиями современного культурного давления, «Сострадательный ум» предлагает вдумчивое исследование истоков тех трудностей, которые препятствуют полноценной жизни, основанной на смысле, связанности с другими и психологической устойчивости. После того как читатель вооружён этим захватывающим пониманием, Гилберт подробно и практично показывает личные практики, позволяющие развивать навыки сострадания – к себе, к другим и к более широкому миру, в котором мы живём. Результатом становятся не только большее счастье и лучшее физическое здоровье, но и более глубокие отношения с людьми и даже более гармоничные отношения с нашей планетой. Нет лучшего времени, чем настоящее, чтобы освоить эти важнейшие шаги к улучшению индивидуальной и коллективной жизни и даже к преобразованию нашего места в “потоке жизни” на Земле».

– Дэниел Дж. Сигел, MD, клинический профессор Медицинской школы Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, автор книг Mindsight и The Mindful Brain

«Каждому, кто борется со своим внутренним критиком, следует обязательно прочитать эту книгу. Профессор Гилберт мастерски пишет о тренировке сострадательного ума – инновационном подходе, значимость которого, по всей вероятности, будет возрастать в ближайшее десятилетие по мере накопления доказательств его эффективности».

– Дэвид Вейл, Институт психиатрии, Королевский колледж Лондона

«Пол Гилберт вновь выступил с книгой о человеческом уме, его неиспользованном потенциале и о том, как направить этот потенциал на благо – своё и других. «Сострадательный ум» – это дорожная карта к состраданию к себе и к окружающим. Книга для тех, кто достаточно любопытен, чтобы исследовать свои скрытые возможности и обрести особое качество человечности и счастья. Десять баллов по десятибалльной шкале».

– Майкл Макгуайр, автор книги Darwinian Psychiatry

«Психолог с мировым именем Пол Гилберт подарил нам всем книгу, в которой давно ощущалась потребность. Написанная с мудростью и теплотой, она ведёт читателя от далёких горизонтов эволюции к самым глубинам собственного сердца. Это полезное и вдумчивое руководство по жизни, наполненной состраданием – к себе и к другим, напоминает многим из нас, что, оставаясь людьми, мы должны быть более человечными по отношению к собственным страдающим сторонам. На протяжении всей книги создаётся ощущение, будто автор говорит с читателем напрямую, и становится ясно, что инструменты современной психологии действительно могут помочь исцелить то, что внутри нас кажется сломанным. Это своевременная книга для эпохи, в которой соревновательность, материализм и нарциссизм продемонстрировали свою несостоятельность. Она предлагает вневременную мудрость, применимую в повседневной жизни. Это прекрасный подарок для близкого человека – особенно если вы подарите её самому себе».

– Роберт Л. Лихи, автор книги The Worry Cure, президент Международной ассоциации когнитивной психотерапии

«Пол Гилберт – один из самых выдающихся учёных, изучающих сострадание в наши дни. В этой замечательной книге он делает свои теории удивительно доступными и приземлёнными. Возникает ощущение, будто вы беседуете с ним у него дома, за тёплой чашкой чая. Особенно ценны простые и понятные упражнения, предлагающие конкретные способы развивать больше сострадания в повседневной жизни».

– Кристин Нефф, доцент кафедры развития человека Техасского университета в Остине

«Усиливающееся стремление к конкурентному преимуществу во всех сферах жизни может повышать эффективность, но создаёт холодную, бездушную и неприятную для жизни реальность. Гилберт показывает, как и почему это происходит, и объясняет, почему именно наша способность к состраданию является противоядием».

– Оливер Джеймс, автор книг Affluenza и The Selfish Capitalist

Благодарности

С глубоким удовольствием выражаю признательность многим людям за их вклад в создание этой книги. Прежде всего я должен начать с множества пациентов, с которыми мне довелось работать в психотерапии на протяжении последних тридцати лет – за их мужество и за те проницательные наблюдения, которыми они делились, рассказывая о трудности быть сострадательными к самим себе, а также за их усилия научиться этому. Именно в работе с ними укоренилась центральная идея книги: мысль о том, что «недостаток доброжелательности и внутреннего тепла по отношению к себе» лежит в основе многих состояний психического страдания.

Мы стремились исследовать этот вопрос достаточно подробно, в особенности в связи с феноменами стыда и самокритики. Здесь я хотел бы поблагодарить моего научного коллегу Криса Айронса, который на протяжении многих лет вместе со мной работал над различными моделями сострадания. С не меньшей радостью выражаю искреннюю благодарность моей нынешней замечательной исследовательской команде – координатору исследований Коррин Гейл и исследователю и специалисту по анализу данных Кирстен Макьюэн. Они трудятся с поразительной самоотдачей и усердием. Отдельные слова благодарности – Хелен Роклифф за её энтузиазм и напряжённую работу в период, когда она была с нами. Мои секретари – Дайан Вулландс, много лет проработавшая со мной (ныне на пенсии; прошу прощения, если я вас измотал), а также в последнее время Сью Брэннинган и Лесли Фалтер – оказали неоценимую поддержку в вычитке текста и проверке ссылок. Особая благодарность Киту Уилшеру за его мастерское руководство нашим исследовательским подразделением, за умение удерживать всех нас на плаву и за то, что он вновь вернул меня к игре на гитаре и записи музыки с группой «Still Minds».

В 2007 году я основал благотворительную организацию с целью продвижения исследований и терапевтической работы в области сострадания – Compassionate Mind Foundation (www.compassionatemind.co.uk). С особым удовольствием благодарю нынешних попечителей фонда: Джин Гилберт и докторов Криса Гиллеспи и Тома Шрёдера. Также выражаю признательность членам совета – Дайан Вулландс (которая одновременно является координатором фонда), а также докторам Кену Госсу, Деборе Ли, Мэри Уэлфорд, Иану Лоуэнсу и Крису Айронсу. Все они на протяжении ряда лет работали с этими идеями и развивали терапию, сфокусированную на сострадании, в своих профессиональных областях – от расстройств пищевого поведения и тревожных состояний до травмы и психозов. Я также в большом долгу перед клиническими коллегами Сью Проктер и докторами Софи Мэйхью, Шэрон Пэллант и Эндрю Рэйнером, с которыми мы совместно работали в клинической практике и над разработкой данных об эффективности терапии, сфокусированной на сострадании. Благодарю сотрудников дневного центра по адресу Даффилд-роуд, 63 за их непрерывную работу в этом направлении и за предоставление помещений для наших регулярных, проводимых раз в две недели супервизионных групп – источника вдохновения и пространства для обмена идеями и результатами исследований. Майкл Тауненд и Луис Спрай из Университета Дерби оказали значительную поддержку в развитии обучения, и мы надеемся в ближайшее время создать структурированную программу подготовки специалистов.

Я также хотел бы выразить благодарность моему другу профессору Майнраду Перрецу за то, что на протяжении многих лет он приглашал меня в качестве приглашённого профессора в Университет Фрибурга в Швейцарии, а также за возможность познакомиться с его увлекательными исследованиями регуляции эмоций в семейном контексте. Спасибо и моему другу профессору Жозе Гувейе из Университета Коимбры в Португалии – за очередное приглашение в качестве лектора и за стимулирование важнейших исследований в области стыда и сострадания; отдельная благодарность его студентам Пауле Каштелу, Марселле Матуш и Александре Диниш. Особые слова признательности – доктору Джованни Лиотти за его многолетние идеи, исследования и руководство в области теории привязанности и терапии. Я также в долгу перед различными наставниками в разные периоды моей профессиональной жизни, включая доктора Джона Прайса и профессора Леона Сломана, разработавших теорию социального сравнения (the social rank theory) в контексте расстройств настроения; доктора Энтони Стивенса – за руководство в области теории архетипов; а также профессоров Майкла Макгуайра и Дэна Уилсона – за их обширные знания эволюционных подходов к психическим расстройствам.

Подразделение по исследованиям психического здоровья было создано в 1996 году как совместный проект Университета Дерби и (ныне) Дербиширского траста психического здоровья. Без их поддержки наши исследования и новый подход были бы невозможны, и потому я глубоко признателен за их дальновидность и долгосрочную поддержку. Я также хотел бы поблагодарить Британскую ассоциацию когнитивно-поведенческой психотерапии, которая всегда давала мне чувство принадлежности и оказывала радушный приём и которая пригласила меня занять пост президента в 2003 году. Это сообщество людей, искренне преданных исследованию как процессов, так и результатов терапии, людей, которых не удовлетворяет текущее состояние психотерапии и которые стремятся к её улучшению. Хотя я, возможно, в большей степени, чем некоторые коллеги, сосредоточен на биологических и эволюционно обусловленных процессах, глубоко окрашенных теорией привязанности, юнгианскими архетипами и бессознательными механизмами, меня всегда встречали с доброжелательностью и предоставляли многочисленные возможности для изложения моих взглядов. Без их поддержки и открытости мы не оказались бы там, где находимся сегодня. Остаётся неясным, смогут ли существующие психотерапевтические школы и «племена» сохраниться перед лицом стремительного развития психологических исследований и не превратиться просто в «доказательные психологические подходы». В условиях столь быстрых изменений трудно предсказать, что вообще сохранится в будущем. Особая благодарность – профессору Бобу Лихи, коллеге по когнитивно-поведенческой терапии из Нью-Йорка, за его эрудицию, дружбу и страсть к страстям – эмоциям – в терапии (я обещал не упоминать пение в пабе).

Ник Робинсон из издательства Constable & Robinson был исключительно воодушевленным сторонником и издателем этой книги. Мне трудно представить себе более отзывчивого издателя, друга и проводника. К слову, он также хорошо разбирается в красных винах. Большое спасибо и Фрите Сондерс, нанятой редакторке – за её энтузиазм, поразительную эффективность, неизменную готовность помочь и дружелюбие. Именно она оказывала особенно успокаивающее влияние, когда меня охватывала тревога из-за сроков. Нэнси Дюин, внештатная литературная редакторка этой книги, проделала выдающуюся работу, превратив сложный для понимания текст во вполне читабельный. Едва ли найдётся предложение, которое она не улучшила; кроме того, она столь же усердно работала над моими исправлениями и дополнениями, перестраивала абзацы ради большей логики изложения и проверяла то, что мне следовало бы проверить самому в интернете (тем самым уберегла меня от некоторых неловких ошибок). Если вы понимаете то, что я написал, то в немалой степени это заслуга блестящей работы Нэнси. Ей я обязан глубочайшей благодарностью. Все оставшиеся ошибки, разумеется, целиком лежат на моей совести; однако к концу книги вы, надеюсь, уже будете достаточно далеко продвинуты на пути прощения.

И, как всегда, вся моя любовь – моим детям, Ханне и Джеймсу, которые так многому научили меня о силе родственной любви. Любовь и Джин – моей жене, соучастнице трапез, спутнице в просмотре крикета, соавторке исследований и любви всей моей жизни вот уже более тридцати лет. Боже, неужели мы и правда так стары? Национальная служба здравоохранения не предоставляет творческих отпусков для написания книг, поэтому в последние годы это означало подъёмы в пять утра – с попытками не разбудить мою любимую.

За несколько месяцев до завершения этой книги доктор Саймон Томас – давний коллега по клинической психологии и терапии, по-настоящему замечательный человек, которого мы все глубоко любили, – скончался в возрасте сорока восьми лет после продолжительной борьбы с раком. Вскоре после этого у моего отца развился быстро прогрессирующий рак, который стремительно превратил его из бодрого и деятельного человека в растерянного и уставшего от жизни. Мне удалось быть рядом с ним в его последние дни. Эти события каким-то образом соединились для меня в ясное понимание того, о чём на самом деле сострадание – о встрече с реальностями и трагедиями жизни, – и помогли осознать, почему я писал эту книгу в ранние утренние часы. Поэтому я посвящаю её всем нам: тем, кто способен радоваться жизни, но страдает от самого факта своего существования.

Введение

Сострадание можно определять по-разному, однако по своей сути оно представляет собой базовую доброжелательность, соединённую с глубоким осознанием страдания – как собственного, так и страдания других живых существ, а также с желанием и усилием это страдание облегчить. Хотя люди способны на крайне жестокие и бесчувственные поступки (и, оглядываясь на человеческую историю, нетрудно увидеть, как нередко это происходило), на протяжении более чем трёх тысяч лет сострадание понималось как одно из важнейших и наиболее отличительных качеств человеческого ума. Его не только поощряли как духовную и нравственную практику во многих религиях, но и рассматривали как один из главных целительных процессов для нашего беспокойного ума и наших сложных взаимоотношений.

Хотя большинство религий признают его силу, именно в восточных традициях – и прежде всего в махаянском буддизме, к которому принадлежит школа Далай-ламы, – были разработаны упражнения и ментальные практики, направленные на тренировку ума в сострадании. В рамках этих традиций развитие сострадания уподобляется обучению игре на музыкальном инструменте: это навык, который может быть существенно усилен благодаря целенаправленной и регулярной практике. Более того, здесь развитие сострадания описывается как процесс, имеющий далеко идущие последствия: он влияет на то, как организуется наш ум, как мы переживаем самих себя и окружающий мир и даже на то, какова в конечном счёте реальность нашего ощущения собственного «я».

До относительно недавнего времени импульс к развитию сострадания, равно как и способы его культивирования, исходили главным образом из духовных и религиозных традиций. Тем более поразительно, что за последние примерно тридцать лет наука психология и исследования человеческого мозга начали выдвигать сострадание, заботу и просоциальное поведение на центральное место в обсуждении благополучия, психического здоровья и нашей способности выстраивать гармоничные отношения друг с другом и с миром, в котором мы живём.

Вскоре после второй мировой войны такие исследователи, как Гарри Харлоу (1905-1981), работавший с обезьянами, и детский психиатр Джон Боулби (1907-1990), начали изучать влияние заботливых отношений между младенцами и их матерями. Было установлено, что материнская любовь и привязанность оказывают колоссальное воздействие на эмоциональное развитие младенца, ребёнка и последующего взрослого. В 1950–1960-е годы Джон Боулби сформулировал подход к человеческому развитию, получивший название «теория привязанности». В центре этого подхода – качество привязанности, понимаемое как доступность родителя и его способность с теплом и вниманием успокаивать и регулировать эмоциональные состояния младенца. Вероятно, каждый из нас наблюдал, как маленькие дети испытывают сильное беспокойство, теряя контакт с матерью, и как при нормальном ходе событий возвращение матери быстро их успокаивает. Боулби помог нам осознать, что с самого рождения наш мозг биологически настроен откликаться на заботу и доброжелательность других людей. Более того, его работа стала толчком к своеобразной революции в понимании значения привязанности и тепла на многих этапах нашей жизни.

Когда мы переживаем стресс или страдание, нам помогает доброта; когда сталкиваемся с трагедиями, такими как утрата близких, нас поддерживает доброта других; когда нам приходится смотреть в лицо собственной смерти, ощущение того, что нас любят и что мы нужны, оказывается крайне важным для возможности принять этот опыт. Сегодня мы знаем, что близкая дружба и тёплые, заботливые отношения играют огромную роль в нашем психическом здоровье и благополучии и влияют даже на работу нашего тела. Так, например, у людей, находящихся в любящих и поддерживающих отношениях, уровень гормонов стресса ниже, а уровень так называемых «гормонов счастья» выше, чем у тех, чьи отношения пронизаны конфликтом. Исследования также показали, что то, как мы относимся к самим себе – с добротой или с жёсткой критикой, с дружелюбной теплотой или с враждебностью, – может в значительной степени определять нашу способность справляться с жизненными трудностями и формировать внутреннее ощущение благополучия. Сегодня по всему миру исследователи самых разных дисциплин начинают всё активнее изучать силу доброты и привязанности и способы целенаправленного использования этого ресурса.

И, разумеется, это происходит как нельзя вовремя. Мы сталкиваемся с серьёзными кризисами, связанными с дефицитом сострадания и заботы – как по отношению друг к другу, так и к окружающей среде. Мы оказались в ловушке конкурентного мира, ориентированного почти исключительно на эффективность и максимизацию прибыли. Каждый из нас обладает мозгом, сформированным миллионами лет эволюции и крайне чувствительным к социальному контексту, в котором он функционирует. Поэтому в одних условиях – кооперативных и поддерживающих – мы способны быть сострадательными, добрыми и самоотверженными, тогда как в других – конкурентных и основанных на угрозе – можем становиться беспощадными, жестокими и чрезмерно сосредоточенными на себе. Понимая, какое значение имеет привязанность для работы нашего мозга и тела, и осознавая, как современная культура воздействует на нашу психологию и нейробиологию, усиливая или, напротив, подавляя сострадание, мы всё яснее видим, насколько важно сознательно культивировать и направлять это качество.

Личный путь

Мой собственный интерес к состраданию и, в конечном итоге, написание этой книги выросли из множества разных обстоятельств моей жизни. Позвольте мне заглянуть за кулисы и рассказать о некоторых из них. Можно вернуться на 40 лет назад, когда я познакомился с юнгианскими концепциями архетипов, будучи студентом старших классов в 1960-х. Это были годы «либеральных исследований», и у нас был увлекательный молодой преподаватель, который читал лекции по только что завершённой диссертации на тему вроде «Юнгианский анализ романа». Мы рассматривали сюжеты и персонажей разных книг через призму скрытых архетипов и общих тем в истории человечества: герой, злодей, жертвы ради любви и верности, месть за предательство, смерть героя и так далее – всё это было захватывающе. Архетипы, которые позже использовал Джордж Лукас в создании фильмов «Звёздные войны», обращаются к врождённым аспектам нашего ума, к источнику повторяющихся желаний и отношений, отражающихся сквозь историю – как мы увидим далее в этой книге.

Однако, хотя ещё в подростковом возрасте идея стать психологом начинала манить меня (в случае, если бы я не преуспел со своей рок-группой), основными моими предметами, которыми я увлекался, были политика и экономика, и именно их я продолжил изучать в университете. Меня чрезвычайно заинтересовало, как экономические отношения влияют на образ жизни и качество жизни – тема, которой занимался Карл Маркс. Маркс также был большим поклонником Дарвина, а Дарвин в 1873 году «почтил» Маркса, получив копию Das Kapital и написав ему: «…мы оба искренне стремимся к расширению знаний, и это в конечном итоге обязательно принесёт человечеству больше счастья». По словам биографа Маркса Фрэнсиса Уина, 17 марта 1883 года, когда гроб Маркса опускали в землю на кладбище Хайгейт, Энгельс заявил: «Так же, как Дарвин открыл закон эволюции в человеческой природе, Маркс открыл закон эволюции в истории человечества» [1].

Связь в создании несчастья или счастья между нашей эволюционно сформированной психологией и экономическими системами, в которых мы живём, никогда не была должным образом осмыслена. К сожалению, этот эволюционный подход оказался под угрозой из-за чрезмерной медицинской и патологизирующей интерпретации человеческих страданий – чего он постоянно пытался избежать. Как вы увидите, связь между нашим эволюционным умом и социальными условиями, формирующими сострадание или жестокость, счастье или несчастье, пронизывает всю эту книгу.

Достаточно сказать, что в юности экономическая справедливость и равенство вызывали больше всего беспокойства у меня и моих друзей. Но мечта стать психологом становилась ещё больше, и мне повезло получить возможность переучиться в области психологии в Университете Сассекса в 1973-1975 годах. К сожалению, я провалил экзамен по нейрофизиологии и был вынужден учиться ещё год. Это как раз отражало мой стиль – будучи дислексиком и «академическим танцором лимбо», я просто делал что мог. В это время я работал ночным медбратом в психиатрии, встретил свою жену и активно играл в крикет. Неудачи часто имеют светлую сторону: я до сих пор счастлив в браке, играю в крикет, а работа в психиатрическом отделении многому меня научила о страданиях психических заболеваний. Мои докторские исследования в Эдинбурге были посвящены депрессии, а в 1980 году я получил клиническую квалификацию и вышел в непредсказуемый мир.

Моё долгое увлечение Юнгом и архетипами привело меня к тому, что стало известно как эволюционная психология, а затем – к изучению того, как наш эволюционно сформированный ум создаёт предпосылки для различных трудностей, включая тревогу, депрессию, паранойю и другие состояния. Мне повезло познакомиться и несколько раз общаться с профессором Аароном Беком, пионером когнитивной терапии. Он также интересовался глубокими эволюционными процессами нашего ума, но считал, что терапию следует сосредоточить на сознательных мыслях человека и научить его способам самопомощи. По его мнению, именно мысли, которые посещают ваш ум сегодня, влияют на ваши страдания, а не размышления о прошлом. Эта позиция остаётся спорной: хотя многие психологи по-прежнему признают важность работы с прошлым, здравый подход когнитивной терапии стал чрезвычайно популярным среди профессионалов – не только психологов, но и медсестёр, психиатров и социальных работников. Психологи, принявшие этот подход, затем поспешили развивать его исследовательскую базу.

Тем не менее, хотя работа с текущими мыслями, поведением и чувствами людей безусловно полезна, остаётся небольшая, но важная проблема – человеческий мозг и то, что он устроен так, чтобы откликаться на доброту и заботу. Мои собственные исследования во многом сосредоточились на ощущениях собственной неполноценности и никчемности; фактически, моя вторая книга о депрессии называлась «Депрессия: эволюция бессилия» («Depression: The evolution of powerlessness»). Некоторые мои идеи были вдохновлены экономическим образованием, которое заложило мысль о том, что угнетение связано с психическими страданиями. Мне было интересно понять механизмы, с помощью которых наш мозг связывает себя с ощущениями неполноценности, поражения и угнетения. Это привело меня к изучению стыда и самокритики – того, как мы сами можем угнетать и подавлять себя. Однако вопрос доброты, на который меня наводила и теория привязанности, и мой интерес к буддизму, постоянно преследовал меня в терапевтической практике, и я понимал, что его необходимо интегрировать в терапию и модели психических расстройств. Мне повезло иметь в качестве аспирантов талантливых Стива Аллена и Криса Айронса, которые изучали взаимодействие опыта привязанности и опыта власти и подчинения. Их работа и наши многочисленные беседы помогли мне уточнить и углубить мои идеи.

Я также был счастлив, что в 1980-е годы мы могли собираться каждые несколько месяцев, чтобы обмениваться идеями о взаимодействии врождённых аспектов нашего ума с тем, как ранняя и социальная среда могут проявлять в нас лучшее или худшее. Среди участников были: моя жена Джин, изучавшая социальные иерархии у тараканов и впоследствии проводившая качественные исследования среди депрессивных людей и страдающих шизофренией; этолог Майкл Чанс, исследовавший различные типы социальных иерархий у обезьян; психиатры Джон Прайс, первым связавший расстройства настроения с ощущениями неполноценности и поражения как эволюционно сформированными стратегиями безопасности, и Леон Сломан из Института Кларка в Торонто, интегрировавший идеи Джона с подходами теории привязанности; юнгианский аналитик Энтони Стивенс, изучавший в 1960-х годах отношения привязанности в греческом приюте; а также два других психолога: Дэйв Стивенс, увлечённый буддизмом и практикой медитации, и Деннис Трент, изучавший так называемые «псевдопривязанности». Джон и Энтони впоследствии написали книгу «Эволюционная психиатрия» (Evolutionary Psychiatry) [2], в которой утверждалось, что стремление к статусу и к фигурам привязанности – оба являются мощными архетипическими процессами в каждом из нас, и что психические проблемы могут возникать при их блокировке или искажении. Эти групповые обсуждения были по-настоящему захватывающими: обмен научными статьями сочетался с привычными сетованиями на мир… и большим количеством шоколадного печенья.

В 1983 году два итальянских терапевта, Виктор Гуидано и Джованни Лиотти, написали очень влиятельную книгу [3], которая связывала ранние отношения привязанности с различными процессами, изучаемыми когнитивными терапевтами – с тем, как мы думаем о себе и других. Спустя несколько лет мне посчастливилось подружиться с Джованни, и я многому научился у него, в особенности касательно роли ранних заботливых отношений в последующих трудностях.

Меня интересовало, как я могу привнести эти идеи в базовую когнитивно-поведенческую работу. Я прошёл некоторое обучение в области кляйнианского психоанализа (не совсем моё), а в 1990-х провёл четыре года, работая в дневном стационаре, построенном по юнгианским принципам, вместе с доктором Х. Гадяли. Мне также импонировали более открытые, совместные и кооперативные аспекты когнитивно-поведенческой терапии, и я провёл несколько счастливых лет, гуляя по улицам вместе с людьми с агорафобией и развивая группы поддержки. Несомненно, мягкое столкновение с пугающими и избегаемыми ситуациями и практика нового образа мышления в атмосфере поддержки были очень полезны. Однако, хотя некоторые когнитивные терапевты всё больше сосредотачивались на техниках – обучении логике и проверке достоверности убеждений, – я убеждался, что это лишь часть решения. Для меня ключевым было то, как люди могут начать ощущать безопасность и успокаивать себя.

Чтобы понять это, мне пришлось работать с тем, как устроен мозг, что вернуло меня к нейрофизиологии, теории привязанности и моему интересу к буддийскому состраданию, и постепенно я начал вводить в терапию концепцию доброты. Например, я помогал людям, испытывающим негативные мысли о себе, исследовать валидность таких мыслей, выяснять, к каким архетипическим паттернам они, похоже, привязаны (например, страх покинутости, героическая потребность добиваться успеха, чувство стыда и способы его преодоления), или обнаруживать, скрывают ли эти мысли более тревожные мотивы. Затем мы пытались генерировать различные альтернативы и с практикой переносить их в реальную жизнь. Однако пациенты иногда говорили: «Я понимаю логику и согласен, что я не неудачник, но я всё равно чувствую себя им». Так почему же их очевидное понимание проблемы не помогало им почувствовать себя лучше?

В своей книге 1989 года «Природа человека и страдание» (Human Nature and Suffering) [4] я исследовал данные, свидетельствующие о том, что у нас существуют специальные мозговые системы, позволяющие ощущать безопасность, успокоение и приятное расслабление, и что они связаны с заботой о нас и получением внимания. Постепенно до меня дошло: если система эмоций, отвечающая за чувство уверенности, успокоения и безопасности, не функционирует или недоступна, человек может многое понять умом, но не испытать никакого облегчения или уверенности на эмоциональном уровне. Это похоже на то, как можно наполнить голову сексуальными образами, но, если гипофиз не реагирует на эти образы, тело остаётся пассивным.

Начали проясняться и другие моменты. Стало очевидно, что нам нужно гораздо больше внимания уделять созданию положительных эмоций у людей и помогать им развивать эти чувства. Однако исследования показывали интересный нюанс: существует несколько типов положительных эмоций. Одни связаны с драйвом и возбуждением, другие – с чувством уверенности, безопасности, спокойствия и внутреннего умиротворения. Я понял, что как терапевтам нам необходимо очень чётко различать эти две системы положительных эмоций, потому что, хотя они и интегрированы, действуют они по-разному. Некоторые люди стремятся к достижениям и драйву в жизни именно потому, что без этого жизнь кажется пустой, или им трудно ощущать безопасность и удовлетворение. Сострадание, в первую очередь, связано именно со стимуляцией второй системы положительных эмоций. Для меня постепенно буддизм, эволюция, теория привязанности Боулби, исследования мозга и положительных эмоций складывались в одну целостную картину. Я убедился: какой бы метод вы ни использовали, важно, чтобы пациент переживал его с ощущением доброты и внутреннего тепла.

Тем не менее, помогать людям развивать сострадание к другим и особенно к себе – задача не из простых. Некоторые люди действительно боятся этого и сопротивляются самой идее. Они воспринимают самосострадание и доброту к себе как слабость или баловство; для них это значит «стать слишком мягкими» или «ослабить бдительность». Если они начинают испытывать доброту к себе или сострадание, это может вызвать чувство горечи, поскольку тогда они осознают, как долго чувствовали себя одинокими. Джон Боулби указывал, что проявление доброты в терапии способно активировать у пациента воспоминания о привязанности. Если эти воспоминания связаны с пренебрежением или жестокостью, возникают старые чувства: не ощущение доброты терапевта, а переживания, связанные с эмоциональными воспоминаниями – неловкость, тревога, сопротивление состраданию.

Это можно объяснить через призму поведенческой терапии, уходящей корнями к работам Ивана Павлова и его «собакам, которые пускали слюну». Приведу пример. Дети по природе своей хотят играть. Но если каждый раз, когда они начинают играть, родители наказывают их и отстраняют, со временем дети учатся, что желание играть приводит к наказанию, и начинают подавлять это желание или испытывать тревогу при его появлении. Мы можем научиться тревожиться о своих чувствах из-за того, как другие реагировали на них в прошлом. Рассмотрим желание заботы и привязанности: что происходит, если оно сталкивается с пренебрежением, отвержением или даже насилием? Проблема очевидна. Когда же терапевт проявляет доброту, это может вновь активировать у пациента врождённое желание заботы и привязанности, но эти чувства связаны с сильным страхом, и именно это переживание страха захлёстывает пациента – он отстраняется от доброты. Это осознание привело нас с командой к нашим последним исследованиям – изучению страха перед состраданием. Оказывается, по самым разным причинам для людей проявление сострадания может быть непростым и вызывать сопротивление.

Вот такая предыстория этой книги и моих размышлений. Мне хотелось написать её, чтобы поделиться с вами тем, с какими страстью и увлечением современная психологическая наука подробно исследует, как можно развивать просоциальное поведение и создавать сострадание и доброту в нашем мире и в самих себе. Долгое время в центре исследований находились агрессия, тревога и депрессия, но ситуация постепенно меняется.

Я также хотел поделиться с вами трудностями, с которыми мы сталкиваемся, пытаясь проявлять сострадание к себе и другим. Существует множество книг по самопомощи, которые рассказывают о важности научиться принимать и любить себя, но они не объясняют, почему это действительно важно и почему это так трудно. Эта книга отличается тем, что стремится дать достаточно подробное понимание того, как устроен наш ум. Она исследует с вами жизненные трудности, с которыми мы все сталкиваемся из-за того, как мы эволюционировали и какие общества создали. Следовать пути сострадания нелегко, и временами это требует мужества (что, признаюсь, не моя сильная сторона). Но доказательства уже бесспорны: ощущение любви и сострадания к себе и другим глубоко исцеляет и успокаивает, помогая справляться с множеством вызовов, которые ждут нас в жизни.

Сегодня во всём мире постепенно формируется движение в сторону более сострадательного образа жизни. Хотя мы научились строить эффективно работающие системы, снижать расходы и делать всё более дешевым, это не очень приятный способ существования. Мы можем оказаться в «эффективном» мире, который непригоден для жизни – за исключением относительно немногих богатых. Развитие сострадания может быть не самым «эффективным» способом жить, но оно непременно добавляет благополучия. На самом деле, оглядываясь вокруг, многие из нас признают, что мы сталкиваемся с миром грубой несправедливости и страдания и что нам трудно проявлять сострадание, потому что мы живём в глубоко несострадательных обществах. Нам нужно задуматься, почему это так и что мы все можем сделать совместно, чтобы изменить наш образ жизни, но сначала мы должны решить, что строить сострадательные умы и общества – это то, чего мы действительно хотим.

О книге

Эта книга состоит из двух ключевых частей. Первая часть (Главы 1-6) – это мои попытки поделиться с вами тем, как наука помогает понять работу нашего ума и мозга и почему сострадание может быть мощным исцеляющим процессом. Для того чтобы развивать сострадание, полезно знать детали: почему это важно и как это работает. Вторая часть (Главы 7-13) предлагает серию практик и упражнений, которые вы можете попробовать, чтобы развить свой сострадательный ум и проверить, насколько они вам помогают.

Часть I: Наука о сострадании

Глава 1 рассматривает некоторые из типичных способов, которыми мы переживаем нашу жизнь в современном мире, особенно в условиях постоянной спешки и «гонки за конкурентным преимуществом». Наши эмоции, желания и страхи могут захлестывать нас, и нам порой трудно найти смысл в своей жизни. Трудно отстраниться от повседневной суеты и тревог, чтобы увидеть себя как развивающееся существо на этой планете, во Вселенной. Мы можем ощущать себя оторванными от «течения жизни», частью которого мы являемся. Однако наши желания и эмоции формировались именно в этом течении, и мы разделяем их с другими живыми существами. Понимание того, откуда берутся наши чувства и как они работают, может быть полезным на пути к состраданию. Мы узнаем, что многое из того, что происходит в нашем уме, не является нашей виной и уж точно не было задумано нами.

Глава 2 исследует последствия того, что мы эволюционировали в «течении жизни» и являемся его частью. В ней представлены десять основных вызовов, с которыми мы сталкиваемся. Они связаны с тем, что у нас есть эволюционно сложившийся мозг, наполненный древними страстями и влечениями, и «новый ум», который может активировать, усиливать и фантазировать об этих желаниях и влечениях. Наша способность думать и фантазировать таким образом означает, что страхи и желания могут доводиться до крайностей. Как я уже упоминал, мы эволюционно настроены на огромную потребность в любви и привязанности, которые влияют на работу мозга. Мы – вид, который стремится к индивидуальности, но одновременно ищет связей, принадлежности и конформности. У нас есть самосознание, которое может быть как благословением, так и проклятием. Мы осознаём, что жизнь может быть полна страданий и трагедий в виде болезней, травм, смерти и утрат себя и близких. Последний вызов касается нашего страха и тревоги перед состраданием и добротой. Сострадание, справедливость и честность не обходятся без усилий. Учиться противостоять трудностям сострадания важно для его развития.

Глава 3 рассматривает идею о том, что мы все «просто оказываемся здесь» с мозгом, сформированным генами, которые эволюционировали миллионы лет, преследуя желания, страсти и определенные способы взаимодействия друг с другом, а также оказываясь частью семей и культур, которые мы никогда не выбирали. Мы исследуем эволюционную природу нашего ума и поймём, что быть племенным и жестоким так же естественно, как быть добрым. Однако с эволюцией заботливого поведения, особенно между матерями и младенцами, в мир впервые вошла способность защищать, заботиться и присматривать за другим живым существом. Это стало прообразом различных форм сострадания. Чем больше мы понимаем, как части нашей жизни «заскриптованы» внутренними архетипами и ментальностями, тем легче нам отстраниться, взять управление в свои руки и развивать те качества, которые мы выбираем.

Глава 4 изучает один из важнейших механизмов нашего ума – способность обнаруживать угрозы и реагировать на них. Все живые существа должны уметь это делать. Однако эта система, в которой зарождаются эмоции тревоги, гнева и отвращения, может также создавать серьёзные трудности. Мы увидим, что наша система реагирования на угрозы, хотя и предназначена для самозащиты и защиты близких, довольно сложна и может стать доминирующим процессом в нашей жизни, из-за чего мы легко становимся тревожными, раздражительными или подавленными. Мы придём к пониманию: чем мы сильнее погружены в угрозы, тем труднее развивать сострадание.

Глава 5 рассматривает факт наличия у нас двух очень разных систем положительных эмоций. Одна связана с драйвом и удовольствием. Выигрыш в лотерею, отпуск или влюблённость вызывают возбуждение. Знание того, что мы собираемся получить удовольствие или что это улучшит нашу жизнь, важно, потому что мотивирует нас прикладывать усилия и достигать целей. Мы также исследуем систему удовлетворения и успокоения. Эмоции, которые она порождает, включают спокойствие и чувство внутренней гармонии, часто связанные с социальной безопасностью – ощущением собственной ценности и признания другими. С самого рождения доброта, любовь и привязанность успокаивают нас и снижают ощущение угрозы. Мы придём к увлекательному открытию: наша система удовлетворения тесно связана с привязанностью и добротой. Научиться использовать эту способность к самоуспокоению через развитие доброты к себе и самосострадания – ключевая часть этой книги.

Глава 6 исследует, как наша способность к воображению и фантазии может быть использована для стимуляции различных систем мозга. Именно на этом принципе строится тренировка ума в сострадании: мы можем научиться понимать, как образы и мысли о сострадании активируют систему удовлетворения и успокоения. Разумеется, нужно очень чётко понимать, что мы подразумеваем под термином «сострадание». Мы рассмотрим некоторые буддийские и духовные взгляды, прежде чем подойти к состраданию с западной, научной точки зрения. Мы увидим, что оно состоит из различных качеств: мотивации заботиться, сочувствия, способности терпимо относиться к своим эмоциям, эмпатии и понимания собственных чувств, а также умения не осуждать. Существуют и смежные навыки, которым можно научиться: внимательность, мышление и поведение с состраданием, а также умение вызывать в себе чувство сострадания.

Эта глава завершает раздел о науке сострадания. Часть I, конечно, не является исчерпывающей, и в последующие десятилетия мы узнаем гораздо больше о работе нашего мозга и о том, насколько важно сострадание. Но эти шесть глав дадут вам представление о предмете, станут трамплином для нового взгляда на себя и подготовят к упражнениям, которые ждут вас дальше.

Часть II: Формирование сострадательного «Я»: навыки и упражнения

Часть II посвящена упражнениям, которые помогут вам развить сострадательный ум.

Глава 7 начинает путь с понимания важности того, что сейчас называют осознанностью (mindfulness). Это означает обучение определённому способу сосредоточения и осознания того, как ваш мозг может отвлекаться на различные мысли и фантазии. Практика внимательности учит удерживать внимание «в настоящем моменте» без осуждения. Вы заметите, что ваш ум естественно стремится блуждать и сосредоточиться бывает крайне сложно, но с тренировкой можно развить «спокойный ум». Все упражнения в оставшейся части книги будут выполняться именно с таким вниманием – когда ум отвлекается, мы мягко и доброжелательно возвращаем его к задаче, без критики. Без тренировки «блуждание» – естественный способ работы ума, так же как при изучении музыкального инструмента пальцы поначалу не идут туда, куда хочется.

Глава 8 переносит нас в мир образов и фантазий, которые можно использовать для стимуляции различных эмоциональных систем внутри себя. Вы узнаете, что, так же как можно создавать сексуальные фантазии, стимулирующие тело, можно использовать воображение для создания образов, активирующих систему удовлетворения, успокоения и привязанности. Существует множество способов сделать это, но главное – научиться практиковать, сосредотачиваться и создавать в своем уме мысли и образы, специально предназначенные для пробуждения чувств сострадания и работы системы удовлетворения/успокоения.

Глава 9 исследует сострадательное мышление. Наши эмоции легко заставляют нас рассуждать тревожно, гневно, беспокойно или чрезмерно страстно. Сострадательное мышление – это способ направлять свои мысли так, чтобы они были полезны для нас. Мы рассмотрим идеи когнитивной и других видов психотерапии о том, как мышление помогает нам строить свой внутренний мир. Научиться распознавать содержание своих мыслей, отстраняться от них и рассматривать их под разными углами крайне важно для развития сострадания и сострадательного мышления.

Глава 10 посвящена важной теме – тому, как мы относимся к себе и обращаемся с собой. К сожалению, западный мир полон людей, недовольных собой, критически настроенных и склонных к самообвинению. Неблагожелательное и критическое отношение к себе вредно для мозга и провоцирует стресс. Мы будем напрямую работать с этой проблемой, исследуя, почему мы становимся самокритичными и что можно сделать, чтобы это заметить и изменить. Развитие самосострадания, с опорой на знания о работе мозга (из Части I), может стать важным шагом вперёд.

Глава 11 сосредоточена на эмоциях, вызывающих серьёзные трудности – эмоциях самозащиты (self-protective emotions): тревоги и гнева. Мы разберём каждую из них и подумаем, как можно справляться с ними сострадательно, если мы готовы работать по-новому с этими мощными эмоциями.

Глава 12 переносит нас в более сложные области сострадательного поведения. Вы поймёте, почему быть сострадательным – это не «лёгкий путь» и означает не просто «быть хорошим», а почему порой это крайне сложно, ведь сострадание требует противостоять собственным желаниям и не поддаваться некоторым страстям или страхам. Это также означает признание того, что наше сильное желание принадлежности и связи с группой, стремление защищать свои интересы может быть источником жестокости и насилия. Сложнейший аспект сострадательного поведения – противостоять собственной внутренней склонности к жестокости. Сострадание к себе важно, когда мы понимаем, что наша способность к жестокости возникает потому, что мозг устроен для самозащиты и генетического выживания. Это не наша вина, но ощущение сострадания к этому факту позволяет взять контроль и противостоять этой стороне себя.

Глава 13 размышляет о том, как привнести сострадательную ориентацию в нашу жизнь и постепенно построить более сострадательные общества. Предстоящие задачи серьёзны, но одновременно мы постепенно осознаём, что оказались здесь не по своей воле, погружённые в поток жизни, и что, научившись использовать силу доброты и сострадания, мы можем начать управлять своей жизнью и создавать мир более гармоничный и радостный. Мы также постепенно развиваем науки об уме, чтобы лучше понимать, как создавать образ жизни, способствующий физическому и психологическому благополучию. Это потребует поиска новых способов организации и вознаграждения труда, потому что экономика «конкурентного преимущества» (‘competitive edge’ economics) постепенно сводит всех нас с ума.

Эта дорога длинна и извилиста, но я надеюсь, что она окажется увлекательной и вдохновит вас привносить больше сострадания в свою жизнь. И помните: всё это – тренировка. Будут моменты, когда вы, как и я, споткнётесь, упадёте, разозлитесь, испытаете паническую атаку, замкнётесь в себе и съедите всю плохую еду. Но это жизнь, и мы можем научиться проявлять сострадание и к этим моментам тоже.

На протяжении книги я привожу различные клинические примеры, чтобы подчеркнуть определённые моменты. По очевидным причинам анонимности, настоящие имена и факты были значительно изменены либо представляемые примеры были составлены на основе нескольких кейсов.

Часть I: Наука о сострадании

Сострадание: начало нашего пути

Жизнь бывает суровой и сбивающей с толку, не так ли? История человечества полна рассказов и размышлений о трагедиях и страданиях – равно как и о радостях и триумфах. В самом деле, если принять во внимание множество испытаний, которые жизнь ставит перед нами, неудивительно, что поэты, драматурги, писатели, художники, философы и духовные искатели – да, по сути, почти все люди – на протяжении веков размышляли о том, как понять жизнь и как сделать наш сравнительно короткий срок на Земле осмысленным и счастливым. Эти испытания могут принимать форму борьбы с собственными чувствами страха, тревоги, гнева или депрессии; утраты близких; крушения жизненных планов; трудных отношений или болезненных воспоминаний. К этому добавляется и осознание нашей хрупкости перед лицом вирусов, бактерий, генетических сбоев и травм – всего того, что способно в одно мгновение превратить нашу жизнь или жизнь дорогих нам людей в мучительную трагедию и напомнить о неизбежности упадка и смерти. Нетрудно понять, почему человечество испытало восторг, когда открыло для себя красное вино!

Даже если на частном уровне мы находимся в согласии с самими собой, мы всё острее ощущаем масштаб страданий в мире и чувствуем внутренний призыв создавать более справедливую, честную и заботливую среду для всех. Стремление к смыслу, справедливости и счастью столь же неотъемлемо для нас сегодня, как и столетия назад, когда люди впервые задумались об этих вопросах. Разумеется, мы можем искать утешение самыми разными способами, пытаясь справиться с тревогой и гневом, возникающими от самого факта «такой жизни». И хотя на Западе мы живём в условиях развивающейся медицинской науки, материального благополучия и множества удовольствий, мы по-прежнему жаждем более глубокого смысла и подлинных источников внутреннего покоя и радости.

Эта книга предлагает своего рода путеводитель по возможным подходам к такому поиску. Прежде всего нам предстоит разобраться, каким видом существ мы являемся и откуда мы произошли; иными словами, в чём коренится наша природа. Этот путь приведёт нас к пониманию того, что древние духовные традиции и современные исследования в психологии и нейронауках сходятся в одном и том же выводе относительно источника смысла и счастья: им является развитие сострадания – к другим и к самим себе. Именно поэтому на следующих страницах основное внимание будет уделено пользе культивирования сострадания, с особым акцентом на доброжелательность к себе и самосострадание.

Путь к состраданию

Хотя многие духовные традиции издавна подчёркивали значение сострадания для нашего благополучия и для выстраивания добрых отношений с другими людьми (см. ниже), лишь сравнительно недавно исследователям удалось понять, каким именно образом сострадание оказывает своё благотворное воздействие. И это по-настоящему захватывающее открытие. Один из подходов, с помощью которых учёные пришли к выводу о пользе сострадания, заключался в изучении работы мозга людей, которые либо глубоко практикуют сострадание, либо целенаправленно погружаются в сострадательные мысли, образы и фантазии. Мысли, воображаемые картины и фантазии, на которых мы сознательно удерживаем внимание, способны оказывать весьма мощное влияние на наш мозг, телесные состояния и поведение – с этим вы, вероятно, уже знакомы. Так, вам хорошо известно, что собственные сексуальные мысли, образы и фантазии (даже когда вы находитесь дома в полном одиночестве) могут проделывать с мозгом и телом весьма «интересные вещи». Поэтому неудивительно, что, когда мы размышляем о сострадании или воображаем его, это тоже приводит к «интересным» изменениям в работе нашего мозга и организма. Более того, сосредоточение на доброжелательности – как по отношению к себе, так и к другим людям – активирует такие зоны мозга и телесные процессы, которые в высокой степени способствуют здоровью и ощущению благополучия. Исследователи также установили, что с самого дня нашего рождения и до последнего дня жизни доброта, поддержка, ободрение и сострадание со стороны окружающих оказывают колоссальное влияние на развитие нашего мозга, тела и общего чувства благополучия. Любовь и забота, особенно в ранние годы, воздействуют даже на то, каким образом проявляются некоторые наши гены! [1] Таким образом, выясняется, что доброта и сострадание действительно являются прямыми дорогами к счастью и благополучию.

Старые представления о природе страдания

На протяжении веков многие духовные традиции рассматривали человеческую жизнь как по своей сути исполненную страдания, от которого мы стремимся освободиться.

Мусульмане верят, что человек отделён от Бога и ищет пути возвращения к Нему. Суфийская музыка нередко затрагивает именно эту боль утраченной связи и томительное стремление, поиск, чтобы восстановить утраченное единство.

Христиане полагают, что страдание в земной жизни теснейшим образом связано с нашими отношениями с Богом и что положить конец страданию возможно лишь через Бога – посредством возвращения в рай.

Гностики считали, что создание материальной вселенной и всей жизни было ошибкой, возможно совершённой злым божеством. Источник страдания они усматривали в «плоти» и её желаниях, от которых следует отказаться.

Индуисты верят, что мы вовлечены в колесо бесконечных рождений и смертей и не знаем, как с него сойти. Считается, что с помощью Шивы и благих дел можно покинуть это колесо жизни с его циклом смерти и перерождения.

Буддисты также верят в круговорот перерождений, в котором мы пребываем в плену. По их мнению, страдание возникает из-за наших привязанностей к вещам и достижениям, а освободиться мы можем лишь развив просветлённый ум. Это достигается через осознание того, что ум, с которым мы рождаемся, хаотичен и склонен привязываться к вещам, но посредством тренировки осознанности и сострадания мы способны пережить иную реальность.

Другие духовные учения объясняют страдание как результат божественного испытания: если человек не выдерживает его, он отвергается. Есть и такие взгляды, согласно которым душе необходимо усваивать духовные уроки через страдание, и именно в этом заключается смысл реинкарнации. Душа должна пройти путь развития, напоминающий игру «Змеи и лестницы»: в одних жизнях ты продвигаешься вперёд, в других – откатываешься назад. Многие религии также верят, что дурная жизнь наказывается после смерти – порой весьма жестокими способами.

Все эти традиции почти ничего не говорят о генетической изменчивости, повреждениях мозга или о том, как рождение в любящей либо, напротив, жестокой семье может влиять на развитие нашего мозга и на наше (проблемное) поведение. Те, кто верит в реинкарнацию, также не объясняют, почему, едва приобретя некоторую мудрость, мы умираем, всё забываем и вынуждены начинать путь заново. Некоторые учёные, открыв роль генов и эволюции как основы всех форм жизни и поняв, что «мужское» и «женское» являются сравнительно недавними генетическими решениями задачи выживания генов, резко выступили против веры в подобные традиции. Однако сами эти учения никогда не задумывались как буквальное описание фактов: они возникли прежде всего для того, чтобы помочь людям справляться с суровой и полной страданий жизнью и объединять их вокруг общего смысла и цели.

Сострадание и доброта

Однако во всех этих традициях можно обнаружить и другое – настойчивый акцент на значении и силе сострадания, как в качестве духовного ориентира, так и как средства укрепления наших социальных связей, отношений с самими собой и, в конечном счёте, достижения счастья. Буддизм, в частности, на протяжении тысячелетий уделял особое внимание целенаправленному развитию сострадания [2].

Внутри буддийской традиции понятия «сострадание» и «доброта» имеют различные, чётко разграниченные значения.

Метта – это любящая доброта или дружелюбная забота, базовая установка по отношению к себе и к другим.
Мудита – это способность ценить и переживать радость от самого факта жизни «в данный момент» (например, от красок облаков, радуги или заката, от вкуса пищи). Этот термин также обозначает «сопричастную радость» – радость за благополучие других людей. Мудита является источником тихого, умиротворённого благополучия.
Каруна – это сострадание, включающее в себя этическое поведение, терпение и щедрость, выражающиеся в конкретных поступках.
Упеккха – это невозмутимость и чувство связанности, сходства с другими людьми и со всеми живыми существами: осознание того, что все стремятся к счастью и никто не ищет страдания, что в своих жизненных трудностях мы по сути одинаковы.

Западная психология проводит иные различия между типами позитивных чувств, их эволюционными функциями и направленностью. Следует также учитывать, что «переживание сострадания» может включать в себя печаль и скорбь по поводу трагедий, в которые вовлечены живые существа.

Важно понимать, что сострадание – это не просто моральная позиция и не нечто столь примитивное, как принцип «если я буду добр к тебе, ты будешь добр ко мне». На самом деле речь идёт о способе тренировки мозга, который существенным образом влияет на характер связей внутри него [3]. Во второй половине этой книги вы найдёте ряд упражнений, помогающих развивать сострадание к себе и другим и активизировать переживания безопасности, принятия, умиротворения и удовлетворённости.

Так что вот вам новости хорошие. Однако следует понимать, что путь к состраданию вовсе не так прост. Более того, если бы он был лёгким, то, учитывая, что ценность сострадания известна человечеству уже тысячи лет, мы жили бы сегодня в куда более приятном мире, чем тот, который нас окружает. Поэтому в самом начале нашего пути к развитию сострадательного ума нам необходимо вооружиться пониманием тех трудностей, которые нас ожидают – им и будут посвящены следующие главы. Мы также увидим, что сострадание нередко требует мужества, однако призвать к себе мужество значительно легче тогда, когда у нас уже есть сострадание (см. главу 11).

Жизнь в спешке

Если вы хоть немного похожи на меня, то, вероятно, нередко находите жизнь непростой – по крайней мере, время от времени. С одной стороны, в ней есть множество вещей, которые мы любим и которыми искренне наслаждаемся: ласка и тепло близких; пробуждение в первый день отпуска; прогулки по холмам, где воздух свеж, а небо такое чисто-голубое и с белыми облаками; секс; еда; и, разумеется, бокал вина в конце тяжёлого дня – если задуматься, список получается весьма внушительный. С другой стороны, бывают дни, когда мы ощущаем постоянную спешку и давление, чувствуем себя потерянными, застрявшими на месте, уставшими, тревожными, раздражёнными и подавленными, когда жизнь кажется лишённой смысла и цели. К этому добавляется непрерывный поток новостей о войнах, травмах, конфликтах и глобальных проблемах. Несмотря на наше стремление быть счастливыми, успешными и «хорошими», многие из нас переживают чувства, эмоции и настроения, которые нам совсем не нравятся и которых мы бы предпочли избежать, но которые, тем не менее, накатывают на нас внезапно и без спроса. И да, они могут настигнуть нас даже в отпуске. Вы наверняка знаете, о чём речь. Просыпаешься раздражённым, на взводе, или тревожным и уставшим, или просто в мрачном расположении духа. Настроения словно колеблются сами по себе, без видимой причины: бывают хорошие дни и бывают дни похуже. Или же день начинается вполне нормально, но затем возникает дефицит времени или случается что-то досадное – и настроение стремительно портится.

Проблема в том, что, оказавшись в дурном настроении, мы легко попадаем в нисходящую спираль. Мы начинаем спешить, что-то забываем, это раздражает нас ещё сильнее. Возвращаемся домой и – непреднамеренно – срываемся на партнёра; он, что вполне естественно, отвечает тем же. Мы рассчитывали на романтический вечер, но всё идёт наперекосяк. Или мы настолько устали, что огрызаемся на детей – на их дополнительные просьбы, ссоры и шум. Мы раздражены ими, раздражены собой и раздражены самой жизнью – иногда даже собственным котом. Мы словно начинаем реагировать на происходящее автоматически, теми эмоциями, которые в данный момент оказались «под рукой». И хотя мы осознаём, что это не те чувства и не то поведение, которых мы хотели бы, и внутренний голос подсказывает: «Нужно что-то изменить», – эмоции, кажется, тащат нас за собой, будто они засели глубоко «в теле» и лежат в самой основе нашего существа. В итоге мы и не замечаем, как проносимся сквозь день, оставляя за собой вихрь незавершённых дел, заброшенных стремлений и личных разочарований. Один мой друг, прочитав эту главу, улыбнулся и сказал: «И это ещё в хорошие дни». Что ж, не всегда всё так мрачно, но временами жизнь действительно бывает непростой.

И это особенно странно, поскольку многие из нас живут в условиях беспрецедентного материального благополучия и комфорта. И всё же, несмотря на, казалось бы, ненасытную гонку за эффективностью, конкурентным преимуществом и повсеместное внедрение «бизнес-модели» во все сферы жизни, нет никаких доказательств того, что сегодня мы счастливее, чем пятьдесят лет назад. Более того, существуют данные, свидетельствующие о том, что по мере роста уровня стресса в нашем «быстром-быстром» обществе мы становимся всё более несчастными и раздражительными.

После второй мировой войны основное внимание уделялось социальному обеспечению и построению более благополучных сообществ. Так, в Великобритании были созданы Национальная служба здравоохранения, новые университеты и железнодорожная система, которая действительно работала и не обращалась с людьми как со скотом. Во многом это были институты, вызывавшие зависть у всего мира. В 1960-е годы нас убеждали, что наука и технологии постепенно увеличат наше свободное и семейное время, позволят выходить на пенсию всё раньше и в целом будут служить росту человеческого благополучия.

Сегодня эта философия строительства обществ, ориентированных на «благосостояние», практически исчезла. Её вытеснили требования поддерживать «конкурентное преимущество» и повышать «эффективность», страх безработицы и трудности управления всё более сложными и дорогостоящими системами – здравоохранением, образованием, транспортом. Фактически мы переживаем прямо противоположное тому, что нам обещали: вместо освобождения от рутины и временного давления работы мы сталкиваемся с их усилением. Как отмечает Мадлен Бантинг [4] в своей провокационной книге Willing Slaves, мы работаем всё больше часов, пенсионный возраст вновь повышен, нестабильность рынка труда с краткосрочными контрактами достигла беспрецедентного уровня, а во всех профессиях звучат одни и те же жалобы: слишком быстрые изменения, нехватка ресурсов и катастрофический дефицит времени для работы на качество. Наблюдается удручающий сдвиг от политики, ориентированной на благосостояние и «качество жизни», к бизнес-модели, сосредоточенной на дивидендах для акционеров и «эффективности», зачастую в ущерб качеству и заботе о человеческом благополучии [5].

Более того, начиная с 1970-х годов, ориентированная на максимизацию прибыли бизнес-модель проникла практически во все часы нашей бодрствующей жизни. Во многих аспектах – как личных, так и профессиональных – мы поглощены необходимостью достигать показателей, выполнять цели, которые мы сами для себя устанавливаем или которые нам навязывают. Одна знакомая бизнесвумен, с горечью говоря о культе индивидуальных целей и исчезновении поддерживающей рабочей среды, заметила с кривоватой улыбкой: «Знаешь, на днях я поймала себя на мысли, что начала воспринимать свою сексуальную жизнь как показатель эффективности – и размышлять, смогу ли удержать средний уровень в 2,5 раза в неделю. Пока что, боюсь, получается лишь 0,5 – и, разумеется, я чувствую себя немного неудачницей и в целом разочарованной». Я, признаться, так и не до конца понял, что именно она имела в виду под этими «0,5».

Несмотря на наше богатство и комфорт, у половины из нас в какой-то момент жизни возникают те или иные проблемы с психическим здоровьем; на вершине этого печального списка – депрессия, тревожные расстройства, алкоголизм и нарушения пищевого поведения. По расчётам Всемирной организации здравоохранения, депрессия к 2020 году станет вторым по тяжести бремени заболеванием на планете, а другие психические расстройства войдут в первую десятку. На момент написания этих строк до этого срока оставалось всего двенадцать лет, а к тому времени, когда вы держите эту книгу в руках, – ещё меньше. Для женщин в возрасте от 15 до 45 лет депрессия уже сейчас является самым серьёзным бременем и разрушительным фактором в жизни.

Мы также становимся менее доверчивыми и всё чаще ощущаем угрозу. Моя жена проходила обучение по радиографии в 1960-е годы, когда угрозы в адрес персонала приёмных отделений больниц были чем-то немыслимым – даже со стороны пьяных пациентов. Сегодня же в некоторых больницах, особенно в ночное время, необходимо присутствие охраны, поскольку угрозы стали обыденным явлением. Камеры видеонаблюдения установлены повсюду; времена, когда можно было оставлять дверь незапертой, давно ушли в прошлое.

Так почему же все наши достижения в медицине, возможность путешествовать по миру, забежать в ближайший супермаркет за бесчисленным разнообразием еды, обладать великолепными плоскими телевизорами с сотнями каналов – почему всё это не делает нас по-настоящему счастливыми как по отдельности, так и в сочетании друг с другом? Объяснений этому предложено немало. По мнению Мадлен Бантинг, мы превратились в «добровольных рабов» бухгалтеров и конкурентной гонки. Оливер Джеймс утверждает, что мы страдаем от «аффлюэнцы» (affluenza) [6] – зависимости от изобилия и ненасытной потребности во «всё большем и большем». Джон Найш [7], по сути, говорит о том же самом. Он напоминает о том, на что эволюционные психологи указывают уже давно: наш мозг эволюционировал для жизни в условиях нехватки, а не «изобилия и достатка», и мы рождаемся «ищущими» и «желающими», потому что на протяжении миллионов лет именно таким и было наше положение. В результате у нас есть эволюционно сформированный ум, постоянно стремящийся к большему, но при этом мы с трудом умеем говорить своим желаниям «нет» и признавать, что «достаточно – значит достаточно». Добавьте к этому эволюционному «сбою» индустрию маркетинга, которая ежегодно тратит миллиарды на то, чтобы мы не были удовлетворены и продолжали хотеть всё большего – и проблема становится очевидной.

Во всех этих объяснениях есть немало здравого смысла. Однако к ним необходимо добавить ещё два аспекта. Во-первых, мы так и не научились тренировать свой ум для счастья и удовлетворённости. Более того, почти каждое послание, которое мы получаем в семье, школе и на работе, учит нас не быть довольными собой, поскольку это якобы означает «почивать на лаврах», что воспринимается как лень, отсутствие амбиций или «характера» и, в конечном итоге, обрекает нас на жизненную периферию. Взгляните хотя бы на коммерческий мир: кто сочтёт успешным бизнесом компанию, которая довольна собой, имеет нулевой рост или даже готова сознательно сокращаться?

Во-вторых, мы забыли один ключевой тезис, высказанный Карлом Марксом полтора столетия назад: средства производства формируют само наше сознание. И при этом вовсе не обязательно быть марксистом, чтобы понять, что наша трудовая жизнь становится настолько поглощающей время и настолько стрессовой, что нам начинает казаться: лишь обладая всё большим и большим, мы можем компенсировать потерянное время и снизить уровень стресса; каждый из нас превращается в собаку, гоняющуюся за собственным хвостом. Как часто вы слышали фразы вроде: «Я так много работал, что заслуживаю эту прибавку к зарплате / новую машину / лучший отпуск / вечер вне дома». Это странно: мы будто вынуждены вознаграждать себя за то, что так плохо с собой обращались и довели себя до изнеможения. И мы оказываемся в ловушке этого круга – ипотека, привычный уровень жизни, обязательства, которые невозможно поддерживать иначе, как продавая свою душу бизнес-модели. Так что дело не только (и не столько) в нашей погоне за достатком, которая делает нас слегка безумными, раздражительными, агрессивными, истощёнными и зацикленными на себе, сколько в том, что сама наша конкурентная жизнь чрезвычайно стрессогенна. В состоянии хронической усталости мы утрачиваем контакт друг с другом: смотреть телевизор становится проще, чем общаться; выпить бутылку вина – проще, чем практиковать расслабление, медитацию и «восстановление ума». Я, признаться, выбираю Мерло (французский сорт винограда, используемый для производства красных вин, – прим. пер.). Самая частая жалоба, которую врачи общей практики слышат изо дня в день, звучит так: «Доктор, я так устал». И одна из причин популярности телевидения заключается в том, что, при всей его отупляющей природе, именно пассивность оказывается особенно привлекательной, когда ты измотан. Наш образ жизни физически, психологически и духовно истощает нас – и мы это прекрасно осознаём.

История Карен

Ситуация Карен достаточно типична. Она работала в университетском подразделении, и когда один из коллег ушёл, из-за сокращений бюджета его так и не заменили – остальным просто пришлось взять его работу на себя. Через год произошло то же самое. Постепенно отдел оказался под воздействием эффекта «ползучих рабочих часов», а атмосферу начала заполнять тревога и раздражение. За несколько лет подразделение, в котором раньше было приятно работать, где у людей находилось время друг для друг друга и они помогали друг другу справляться с задачами, превратилось в место непрерывных «Извини, у меня сегодня совсем нет на тебя времени» и «Почему ты до сих пор не закончил этот отчёт?». Люди стали цинично относиться к своей работе и утратили чувство гордости за неё, придерживаясь установки: «Не переживай слишком из-за этого отчёта – сойдёт что угодно, всё равно завтра всё снова изменят при очередной реорганизации». (Национальная служба здравоохранения буквально пропитана таким мышлением.)

В своей практике клинического психолога я снова и снова встречаю людей, которые говорят о том, что в погоне за прибылью и конкурентным преимуществом качество постоянно приносится в жертву. Между тем именно возможность уделять время созданию качественного продукта приносит человеку чувство удовлетворения. Мы получаем удовольствие от плодов своего труда и нуждаемся в том, чтобы видеть признание в глазах других. Бизнес-модель же куда больше озабочена ростом и удовлетворением интересов стейкхолдеров, нежели удовлетворённостью работой или благополучием сотрудников.

В отделе Карен были назначены новые жёсткие руководители, призванные принимать «жёсткие решения», и их стиль управления всё чаще граничил с травлей. Карен ощущала, что цель обеспечения качественного образования постепенно вытесняется «необходимостью конкурировать на рынке». Всё больше людей начинали чувствовать, что смысл их существования сводится к тому, чтобы «заполнять аудитории» – тратя как можно меньше денег и делая это как можно быстрее.

Подобные истории сегодня отнюдь не редкость – на всех уровнях общества. В глубине души мы понимаем, что здесь есть серьёзная проблема. Экономические системы всё больше расходятся с тем, в чём на самом деле нуждаются наши умы и социальные отношения: в чувстве связанности, безопасности и благополучия. Какой смысл создавать мир с всё более роскошными автомобилями и домами, с всё большим числом телеканалов, с ярко освещёнными супермаркетами и их готовыми блюдами, если большинство из нас настолько устали, настолько зациклены на работе, перегружены стрессом и несчастны, что почти не замечают всего этого – или воспринимают это лишь как само собой разумеющееся вознаграждение за тяжёлый труд? Более того, в борьбе со стрессом и попытках «не отставать» мы можем становиться ещё более уязвимыми к проблемам психического здоровья и, если нам не удаётся справляться, всё более самокритичными.

Карен стала замечать, что с течением месяце она всё легче стала раздражаться, а тревожность неуклонно росла. Где-то на заднем плане постоянно крутилась мысль: всё ли она сделала, что должна была, ничего ли не забыла? Раньше воскресенья приносили ей радость и расслабление, теперь же она часто проводила их в тревоге и беспокойстве, думая о понедельнике и о предстоящей работе. Она начала чувствовать себя словно в ловушке и всё чаще задумывалась о том, как можно изменить свою ситуацию. Она также заметила, что временами тревога накатывает словно ниоткуда: ожидая поезд, о котором она знала, что он, скорее всего, будет переполнен, Карен начинала панически переживать, что ей не достанется место или что поезд сломается. Кроме того, у неё усилилось чувство клаустрофобии. Заходя на совещание, она начинала паниковать, предчувствуя, что ей снова придётся «отстаивать свою территорию», поскольку бюджеты становились всё более жёсткими, а финансовые отделы давно перестали заботиться о качестве – речь шла уже просто о выживании.

Ещё несколько лет назад Карен наслаждалась «интимными моментами» с мужем и чтением книги перед сном. Теперь же она часто чувствовала себя слишком уставшей для близости, а прочитать могла лишь одну страницу, прежде чем засыпала. «Мне почти год понадобился, чтобы прочитать один роман, – с грустью говорила она. – Проблема в том, что к тому моменту, когда я добираюсь до конца, я уже не помню, что было в начале». На заднем плане постоянно присутствовало и тревожное ощущение, что её отношения с детьми страдают – опять-таки из-за нехватки времени и собственной усталости, но семье отчаянно была нужна её зарплата для выплаты ипотеки. Со слезами она сказала: «Знаешь, годы пролетают так быстро. Я оглянусь – а дети уже уйдут из дома, и окажется, что я их почти не знаю».

Карен испытывала последствия всё более распространённой проблемы: жизни в обществе, которое непрерывно требует от неё всё большего и большего, не проявляя ни малейшей заботы о её благополучии и постоянно перегружая её системы угрозы и стресса. Её лёгкая депрессия была естественным, нормальным следствием этого; утрата уверенности в себе на самом деле была сигналом её мозга: «Сдавайся, выходи из этой борьбы». Но, разумеется, тогда вставал вопрос: как же платить по ипотеке?

Подобно Карен, многие из нас сегодня оказались втянуты в культуру, движимую «бизнес-моделью» и стремлением к прибыли, а не человеческой «психологической моделью» или моделью заботы о благополучии. Мы настолько поглощены гонкой за прибылью и эффективностью, что теряем контакт друг с другом и с тем, что поддерживает, питает и укрепляет нас на протяжении жизни. Признаться, мне даже приходила в голову идея написать книгу под названием «Почему эффективность вредна для вас». Подумайте, сколько в жизни вещей потеряли бы всякую радость, если бы мы рассматривали их исключительно с точки зрения эффективности. Стремление к эффективности фактически делает нашу жизнь непригодной для обитания. Бизнес-модель жизни неизбежно порождает тех, у кого есть, тех, у кого нет, и тех, у кого есть с избытком, и поддерживает высокий уровень тревоги в постоянной попытке сохранить «конкурентное преимущество».

Разумеется, современная жизнь во многом превосходит существование наших предков, живших в сырых пещерах, часто на грани голода, вынужденных отбиваться от диких животных и страдавших от множества болезней, которые сегодня легко поддаются лечению. И, безусловно, большинство социально-политических систем прошлого находились под властью деспотов. Конкуренция между тиранами того или иного рода держала людей в бедности, феодальной зависимости и постоянной готовности к борьбе и обороне. Свобода, изобретательность, инновации и предпринимательство действительно во многом помогли нам. К сожалению, стремление к прибыли и конкурентному преимуществу (которое, по сути, и было движущей силой тиранов) теперь разыгрывается между фирмами и корпорациями, присвоившими себе эти качества и при этом серьёзно не справляющимися с задачей удовлетворения человеческих потребностей. Мы всё чаще создаём разобщённые, жадные и изнуряющие среды, не способствующие счастью и благополучию. В ближайшие десятилетия нам как обществу придётся задуматься, ради чего вообще совершается весь этот труд. Учитывая миллиарды и миллиарды часов человеческой работы и усилий, затрачиваемых ежедневно во всём мире – чем мы, собственно, занимаемся? Наш человеческий труд, пот нашего тела, растрачивается на производство безделушек.

Сострадательный подход к жизни требует от нас смотреть этим вопросам прямо в лицо, и на пути к состраданию мы неизбежно столкнёмся с целым рядом вызовов. Каждый из них потребует вдумчивого осмысления, а решения будут рождаться по мере того, как люди начнут работать вместе, объединяя свои идеи, знания и таланты. Однако в конечном счёте ответы на все те трудности, которые мы будем рассматривать далее, указывают в одном направлении – на важность и неотложность развития сострадания к себе и к другим. Каждый из вызовов, о которых пойдёт речь в следующих главах, имеет серьёзные последствия для нашей личной жизни, нашего чувства удовлетворённости и благополучия, а также для того, как мы можем начать переосмысливать организацию нашего совместного существования – как совокупностей индивидов и как обществ, живущих на планете с ограниченными ресурсами. Сострадание – это не только реакция на уже произошедшее, но и активная попытка «создания» будущего.

Поток жизни

Многие современные книги о сострадании написаны с точки зрения буддийской традиции или других духовных учений. Эта книга несколько отличается, поскольку она объединяет эти идеи с нашим современным пониманием происхождения и функций мозга. Фактически, это признание нашей эволюционной истории – того, с чем нас «настроила» эволюция, что открывает новые перспективы для понимания нашей острой потребности развивать сострадание к себе и другим. Действительно, многие из проблем, с которыми мы столкнёмся в ближайших главах, во многом возникли именно из-за того, как развивался наш мозг и для чего он развивался. Понимание того, как наш ум стал таким, какой он есть, и почему у нас есть тот спектр эмоций, желаний и страстей, который мы имеем, может быть чрезвычайно полезным. Это помогает отстраниться от этих эмоций, желаний и страстей и осознать, что мы их не проектировали и не создавали – нам просто нужно понять, как они существуют и протекают через нас. Понимание работы нашего ума позволяет нам видеть, с чем мы имеем дело.

Итак, основной контекст для многих из вызовов, с которыми мы сталкиваемся, заключается в том, чтобы признать факт: мы – эволюционно сформированные существа [8]. Это означает, что мы возникли в потоке жизни на этой планете; мы – результат борьбы миллионов других форм жизни, 99 процентов которых ныне вымерли.

Ключевой вывод, который даёт нам современная наука, заключается в том, что эволюционно сформированная конструкция не обязательно является «хорошей» конструкцией. Для того чтобы любая стратегия или черта эволюционировали, достаточно, чтобы она превосходила другие варианты. Существует старая шутка: «Вам не нужно бежать быстрее волка. Нужно бежать быстрее своего друга». Ладно, с дружбой это мало связано, но она демонстрирует, что некоторые качества, дарованные эволюцией для достижения преимущества в одной сфере, могут создавать проблемы в другой. Этот компромисс можно увидеть на примере хвоста павлина: он прекрасно привлекает партнёров, но мешает спасаться от хищников. Рассмотрим также жирафов: им приходится напрягаться, чтобы опустить шею и пить воду; секс для них тоже не слишком прост. Любой инопланетянин, посетивший нашу планету, счёл бы их весьма странными существами – как могла эволюция создать такое животное? А затем мы узнаём, что длинная шея – это адаптация, позволяющая жирафам есть листья с верхних ветвей деревьев. Таким образом, преимущество в одной сфере может приносить серьёзные недостатки в других.

Множество примеров этого мы находим и в нашей человеческой генетике и психологии. Ген, обеспечивающий защиту от малярии, является тем же геном, который вызывает серповидноклеточную анемию – тяжёлое заболевание, поражающее представителей разных этнических групп [9]. Если обратиться к психологии, мы также увидим компромиссы. Например, наши стрессовые системы были рассчитаны на короткие стрессовые ситуации – хищники, короткие стычки или конфликты, но не на хронический стресс. Существует убедительное доказательство того, что гормон стресса кортизол полезен для краткосрочного оборонительного поведения, поскольку мобилизует жиры, активизирует организм и фокусирует внимание, но при длительном повышении он может повреждать иммунную систему и мозг [10].

Наш большой мозг даёт нам интеллект. Однако большой мозг означает и большую голову, что делает роды сложными и болезненными для матери и увеличивает риск смертности при родах. Миллиарды женщин умерли из-за этих эволюционных адаптаций. При этом мы рождаемся маленькими и полностью беспомощными, требующими длительного периода привязанности и заботы. Наша зависимость и взаимодействие с родителями в процессе взросления стимулируют развитие мозга различными способами. Однако эта зависимость также делает нас уязвимыми, если родители жестоки или пренебрегают нами. Тип заботы, которую мы получаем, влияет на то, как развивается наш мозг [11].

Ещё одна причина, по которой эволюция не всегда способствует «хорошему дизайну», заключается в том, что она адаптирует уже существующие структуры. Она не может вернуться к чертежной доске и начать заново, не может просто нажать кнопку «удалить» и откинуть прежние решения. Наш мозг не возник de novo («с нуля»), он – результат миллионов лет эволюции. Это значит, что новые адаптации могут вступать в конфликт со старыми, создавая проблемы. Мы рассмотрим это более подробно в следующей главе, когда будем обсуждать разницу между «старым мозгом», который отражает спектр эмоций и социального поведения, общего с многими животными, и «новым мозгом», который позволяет нам мыслить сложными категориями. Наше воображение способно создавать прекрасное искусство, но также давать картины самых ужасных мучений. Наши высокоуровневые мысли и фантазии могут управляться гораздо более древними, примитивными желаниями и эмоциями, которые эволюционировали задолго до появления способностей к воображению и сложному мышлению.

Мы также должны помнить, что многие человеческие адаптации эволюционировали в условиях социальных и экологических контекстов, существовавших тысячи лет назад: высокий уровень детской смертности, жизнь в небольших, тесных, изолированных группах, часто враждующих между собой, взаимодействие человека с одним и тем же кругом людей (возможно, всего с 100–150) на протяжении всей жизни, а образ жизни преимущественно был охотничье-собирательским. Поэтому многие типичные современные способы восприятия отношений (например, родственник, друг, враг) во многом отражают способы организации социальной информации, соответствовавшие образу жизни тех древних времён [12].

Современная жизнь может быть удобной во многих отношениях, но она также может создавать контекстуальную перегрузку (contextual overload). Например, разные типы современного образа жизни перегружают физиологические системы: сердечно-сосудистая система не рассчитана на избыток жирной пищи, малоподвижность и курение. Ожирение стало проблемой именно потому, что мы эволюционировали в мире дефицита, где приходилось постоянно двигаться в поисках пищи. Внутренние механизмы сдерживания у нас не развиты. Сегодня мы живём в мире изобилия, супермаркетов и автомобилей, а производители продуктов тратят миллиарды на создание вкусных «зависимостей». Мы также создали среды, насыщенные искусственными химикатами из промышленных предприятий и пищевого производства, и почти не знаем, как они влияют на нас. Исследования постепенно показывают, что некоторые из этих веществ оказывают негативное влияние на наше настроение и на поведение детей.

Что касается наших базовых моделей поведения, то, скорее всего, конкурентное поведение, социальное сравнение, социальная тревожность и страх исключения функционировали бы совсем иначе в небольших, тесных, знакомых и стабильных группах, чем сегодня в больших и постоянно меняющихся коллективах и мегасообществах [13]. Современные условия также создают контекстуальные ограничения, когда новые среды препятствуют развитию адаптивного поведения. Например, большинство приматов свободно перемещаются, живут на открытом воздухе, где самки и их потомство в целом могут избегать агрессивных особей. Люди же создали брак, дома и домашние хозяйства, которые требуют близости и делают побег от агрессора чрезвычайно сложным, если не невозможным. Домашнее насилие, в известной степени, продуцируется через такое «заключение в ловушку». Ещё один пример ограничения естественного избегания – необходимость поддерживать выплаты за дорогой дом, что может удерживать человека на хорошо оплачиваемой, но крайне стрессовой работе. Такие «ловушки» крайне распространены при депрессии [14].

Современные условия также могут подавлять эволюционные потребности, потому что они дают недостаточные или неправильные сигналы и стимулы. Дети нуждаются в любви, заботе, внимании и защите, и многочисленные исследования, особенно тех детей, которые подвергались пренебрежению в детских домах, показали, что серьёзное пренебрежение отрицательно влияет на созревание мозга [15]. Хотя потребность в любви и заботе особенно сильна в детстве, как мы увидим, человек эволюционно нуждается в любви, привязанности и сострадании в той или иной степени на протяжении всей жизни. Эти «стимулы» действительно питают наш мозг, отчасти потому, что любовь, поддержка, доброта и сострадание вызывают выделение эндорфинов, опиатов и гормонов, таких как окситоцин, которые полезны для здоровья и благополучия. Современные условия могут ограничивать эти стимулы самыми разными способами, а также создавать раздражающие стимулы, которые не всегда полезны для мозга. На самом деле некоторые авторы утверждают, что современные стрессоры – конкуренция, уровень усталости из-за нашего образа работы, телевидение, которое мы смотрим, и компьютерные игры, которыми увлекаются мы и наши дети – создают стресс, способный повредить мозг [16].

Критики могут сказать: «Ну да, но сто лет назад жизнь была труднее?» И ответ будет: «Конечно, была». Но тогда один из семи детей умирал, а средняя продолжительность жизни в Восточном Лондоне составляла 45–50 лет. Конечно, есть стили жизни гораздо суровее наших и есть лучше. Суть здесь в том, как бизнес-модель вбивает клин между тем, чего мы материально хотим, можем купить и продать, и тем, что нам действительно нужно для благополучия.

Взаимодействие между нашими эволюционно сформировавшимися наклонностями и культурой является крайне мощным и выходит за рамки личного [17]. Это означает, что самоощущение, чувство того, кем человек является или кем он хочет быть, формируется в обществе и культуре. Например, в условиях, где мужчины охотятся в опасных местностях с множеством хищников или где присутствует угроза со стороны других групп и высока конкуренция между самцами – мужская идентичность часто строится вокруг смелости, традиционных «мачо»-ценностей и чётких гендерных различий [18]. Эти социальные модели также влияют на методы воспитания детей, которые могут быть жёсткими и карательными [19]. Таким образом, то, как вы воспринимаете себя как личность, какие ценности считаете важными, в значительной степени формируется вашим социальным контекстом. Если вы растёте в безопасной, любящей среде, ваши ценности будут другими, чем если вы растёте в трущобах, где насилие и угроза насилия всегда рядом. Если вы растёте в буддийском монастыре, ваши ценности по целому ряду вопросов будут отличаться от тех, что формируются в фундаменталистской христианской или мусульманской семье. Мы склонны сосредоточиваться на отдельных людях и осуждать их за поступки, но настоящая сложность заключается в осознании того, что мы гораздо больше формируемся внешними обстоятельствами, чем являемся творцами своей идентичности и самосознания.

Как я буду обсуждать в следующей главе, это имеет некоторые частные последствия. По сути, ни вы, ни я не выбирали, чтобы оказаться здесь. Мы не выбирали ни чтобы родиться, ни тип мозга, который у нас есть; мы не выбирали те эмоции, с которыми нам придётся справляться – страх, гнев, сексуальное желание; мы не выбирали, как будут «обучены» наши мозг и тело и какие ценности мы усвоим; мы не выбирали, родиться именно в этом веке, а не в другом, или в христианской, мусульманской, индуистской или атеистской социальной группе. Поэтому, когда мы осознаём себя примерно в двухлетнем возрасте, мы просто обнаруживаем себя том месте, в котором оказались, пытаясь осмыслить всё, что происходит, насколько можем. Мы автоматически взрослеем под давлением древних генетических инструкций и влияния наших социальных связей.

Заключение

Наука сегодня помогает нам осмыслить само «бытие здесь», потому что она вновь соединяет нас с самим потоком жизни, что приводит нас к нашей первой задаче. Нашу жизнь можно сравнить с дорожной картой: места, откуда мы пришли, лёгкие и трудные участки, пройденные маршруты и те, которых мы избегали, заблокированные дороги, тупики, запланированные и случайные направления – и, конечно, мы можем размышлять о том, какие дороги выбрать, чтобы достичь желаемой цели. В следующей главе мы подробно рассмотрим некоторые из трудностей, с которыми мы сталкиваемся на пути к развитию сострадания, и то, как сострадание помогает нам встретить эти трудности лицом к лицу и справиться с ними.

Развитие сострадания рассматривается как ключевой процесс, способствующий обретению счастья и смысла жизни [20]. Однако недавно некоторые исследователи отметили, что благополучие многогранно и включает аспекты, связанные с «полнотой жизни» [21]. Если счастье прежде всего ощущение и эмоциональное состояние, то и сострадание, и нацеленность «жить полной жизнью» подчёркивают наши чувства контроля, самоидентичности, личной значимости и мотивации. Подходы, ориентированные на сострадание, охватывают оба этих аспекта.

Мы увидим, что порой сострадание требует от нас смелости и способности преодолевать тревогу. Развитие сострадания к себе и другим помогает справляться с многочисленными жизненными трудностями: учиться управлять сильными эмоциями, возникающими внутри нас, разрешать конфликты с другими людьми и даже осмысливать глобальные проблемы. Фокусировка на внутреннем развитии доброты к себе, социальной взаимосвязи и чувства удовлетворения может стать надёжным ориентиром на этом пути.

Жизненные вызовы

Наш путь к состраданию начинается с попытки подробно осмыслить последствия того факта, что мы – существа, рожденные в потоке жизни, мы – часть эволюции. Осознавая, каким образом формировались и развивались наши ум и тело, мы можем начать лучше понимать вызовы, с которыми сталкиваемся в собственной жизни, а также те трудности, которые возникают при построении более сострадательных обществ. Многие из этих вызовов будут вам хорошо знакомы, поскольку вы встречаетесь с ними ежедневно. Вполне возможно, что вы сможете назвать и другие трудности, присутствующие в вашей повседневной жизни, поэтому не стоит воспринимать приведённый ниже перечень как исчерпывающий.

Вызов первый: древний мозг и тело

Первый вызов состоит в том, чтобы (вос)соединить себя с потоком и многообразием жизни на нашей планете, в Солнечной системе и во Вселенной и признать, что наш ум является продуктом этого потока. Этот процесс называется эволюцией. В нашем мозге заложен широкий спектр потенциальных чувств, фантазий и желаний, истоки которых уходят далеко в глубины времени и которые были сформированы в ходе эволюционного движения жизни. Похоже, что многие животные обладают базовыми эмоциями – гневом, тревогой и удовольствием, которые помогают им ориентироваться в жизни, хотя, разумеется, способы их переживания, вероятно, существенно отличаются от человеческих. Многочисленные исследования показали, что участки мозга, регулирующие эти эмоции у животных, во многом сходны с соответствующими структурами нашего собственного мозга.

Наука также показала, что в нашем мозге функционируют как минимум три основные системы регуляции эмоций. Каждая из них предназначена для выполнения своих задач, однако все они работают совместно, образуя целостную систему, в которой важно равновесие и взаимное уравновешивание [1]. Наши эмоциональные переживания и желания возникают из тех паттернов активности, которые эти системы формируют в мозге и теле. Когда у вас возникает определённый тип мыслей или чувств, в мозге «загорается» один паттерн – сложная конфигурация из миллионов нейронов; когда же вы переживаете иное состояние, активируется уже другой паттерн. Как мы увидим при выполнении упражнений во второй части книги, мы в определённой степени можем научиться лучше управлять теми «мозговыми паттернами», которые в нас возникают.

Три взаимодействующие системы регуляции эмоций представлены на схеме 1. Более подробно мы будем рассматривать их в главах 4 и 5, поскольку они играют ключевую роль в нашем понимании сострадания и в практике его развития.

Схема 1. Взаимодействие трёх основных систем регуляции эмоций

Разумеется, это упрощённое представление о системах, которые на самом деле являются многокомпонентными и весьма сложными. Тем не менее, мышление в терминах этих трёх систем даёт полезную рамку для исследования того, как работа мозга порождает различные чувства, желания и побуждения, такие как гнев, страх, возбуждение, разнообразные влечения и страсти, а также сострадание. Рассмотрим кратко каждую из них.

1. Система угроз и самозащиты

Назначение этой системы – быстро распознавать угрозы и вызывать всплески таких чувств, как тревога, гнев или отвращение. Эти эмоции распространяются по всему телу, мобилизуя нас и побуждая к действиям, направленным на защиту себя.

Эта система либо активирует нас, заставляя бежать или сражаться, либо, напротив, подавляет активность, из-за чего мы замираем, подчиняемся или просто отказываемся действовать. Она включается и тогда, когда под угрозой оказываются люди, которых мы любим, наши друзья или наша группа. Хотя эта система является источником болезненных и тяжёлых переживаний (таких как тревога, гнев или отвращение), важно помнить, что эволюционно она возникла как система защиты. Более того, это может показаться неожиданным, но мозг придаёт угрозам больший приоритет, чем приятным стимулам. Система угроз функционирует с участием специфических нейронных сетей, одной из которых является миндалина (амигдала; от латинского слова, означающего «миндаль»). У вас есть по одной такой группе нейронов с каждой стороны мозга, примерно за ушами. Миндалина – это быстрый процессор, улавливающий значимые для нас сигналы, особенно те, которые несут угрозу. Важную роль в нашей чувствительности к угрозам и в переживании тревоги играет также гормон стресса кортизол.

2. Система поощрения и поиска ресурсов

Функция этой системы заключается в том, чтобы дарить нам позитивные чувства, направляющие, мотивирующие и побуждающие нас искать ресурсы, необходимые для выживания и процветания – как нам самим, так и тем, кого мы любим и о ком заботимся. Мы получаем удовольствие и находим мотивацию в поиске, потреблении и достижении желаемого: еды, секса, комфорта, дружбы, статуса, признания. Победа в соревновании, успешная сдача экзамена или возможность пойти на свидание с желанным человеком, как правило, сопровождаются чувством возбуждения и радости.

Если вы выиграете в лотерею и внезапно станете миллионером, вы можете почувствовать такой прилив энергии, что вам станет трудно спать, мысли будут нестись, а желание праздновать – не покидать вас. Причина этого в том, что система поощрения и поиска ресурсов вышла из равновесия и, по сути, оказалась чрезмерно возбуждённой. У людей с биполярным расстройством могут возникать проблемы именно с этой системой, поскольку порог её активации может колебаться от чрезмерно высокого к чрезмерно низкому.

В равновесии с двумя другими системами она, однако, направляет нас к важным жизненным целям. Легко представить, какой была бы жизнь без неё: без мотивации, энергии и желаний. Именно поэтому при депрессии люди часто утрачивают те чувства, которые обеспечивает эта система. В то же время её чрезмерная стимуляция может подталкивать нас к бесконечному «хочу ещё» и приводить к фрустрации и разочарованию. Когда препятствия на пути к нашим желаниям и целям начинают восприниматься как угроза, в дело вступает система угроз и самозащиты, вызывая тревогу или раздражение и гнев.

Система поощрения и поиска ресурсов по своей природе активирующая, ориентированная на действие и достижение. Вещество под названием дофамин играет ключевую роль в формировании наших побуждений. Множество событий способно вызвать всплеск дофамина – влюблённость, успешная сдача экзамена, выигрыш или получение желаемого. Поскольку эти переживания приятны, мы стремимся повторять их. Люди, употребляющие амфетамины или кокаин, по сути, пытаются искусственно воспроизвести то возбуждённое и приподнятое состояние, которое дофамин в норме создаёт естественным образом. Разумеется, за этим неизбежно следует спад.

3. Система успокоения и удовлетворённости

Это, пожалуй, самая сложная для описания система. Она позволяет нам привносить в своё состояние элементы успокоения, покоя и внутренней тишины, способствуя восстановлению баланса. Когда животные не нуждаются в защите от угроз и не должны чего-либо добиваться, потому что у них уже есть всё необходимое, они способны пребывать в состоянии удовлетворённости.

Быть удовлетворённым означает быть довольным тем, как обстоят дела, ощущать безопасность, не стремиться и не желать большего. Это внутренний покой – позитивное переживание, принципиально отличающееся от возбуждённой радости достижения и успеха, характерной для системы поощрения. Оно также не тождественно скуке или чувству пустоты. Люди, практикующие медитацию и «замедление», нередко описывают именно такие состояния: нежелание (non-wanting), внутреннее спокойствие и чувство связанности с другими.

То, что усложняет работу этой системы, но имеет огромное значение для нашего исследования сострадания, заключается в том, что она тесно связана с привязанностью и добротой. Например, когда младенец или ребёнок испытывает дистресс, любовь родителя успокаивает и утешает его. Привязанность и доброта со стороны других людей помогают успокоиться и нам, взрослым, когда мы переживаем, и дарят ощущение защищённости в повседневной жизни. Эти чувства успокоения и защищённости, по-видимому, опосредуются теми же нейронными сетями, которые отвечают за мирные, спокойные состояния, связанные с чувством полноты жизни и удовлетворённости [2].

Важную роль в этом тихом, спокойном ощущении благополучия, по всей видимости, играют вещества мозга, называемые эндорфинами. Гормон окситоцин связан с нашим чувством социальной защищённости и вместе с эндорфинами создаёт то ощущение благополучия, которое возникает, когда мы чувствуем себя любимыми, желанными и в безопасности рядом с другими. Именно эта система успокоения станет центральным объектом нашего тренинга сострадания, поскольку она имеет решающее значение для нашего общего благополучия. (Замечу попутно, что я использую термин «ощущение защищённости» (safeness) для обозначения субъективного переживания того, что мы в безопасности. «Безопасность» (safety) и «поиск безопасности» (safety-seeking) относятся скорее к системе угрозы и самозащиты.)

Из понимания природы и происхождения наших эмоций – того, для чего они были «созданы» и какие функции выполняют, – вытекает несколько ключевых положений.

Во-первых, многие негативные эмоции, такие как тревога, гнев, отвращение и печаль, являются нормальной частью нашего эмоционального репертуара. Эти защитные эмоции – главные «игроки» в мозге, и они легко могут подавлять позитивные переживания: если вы с удовольствием обедаете в парке и вдруг выскакивает лев, вам лучше мгновенно утратить интерес к получению удовольствия от обеда и бежать. Эти эмоции эволюционировали для того, чтобы помогать нам распознавать угрозы и справляться с ними. Однако в обществе, одержимом идеей счастья, мы порой склонны считать, что, если испытываем подобные чувства хотя бы в умеренной степени, значит, с нами что-то не так. Между тем, важно помнить: наш мозг эволюционировал не ради счастья, а ради выживания и размножения. Поэтому нам необходимо учиться принимать, выдерживать и конструктивно проживать трудные эмоции и сниженное настроение. Они не свидетельствуют о «дефекте» личности, а часто являются вполне нормальной реакцией на события нашей жизни.

Во-вторых, логично, что наши эмоциональные системы могут функционировать совершенно нормально, тогда как проблемными оказываются внешние условия. Человек, чувствующий себя, к примеру, пойманным в ловушку пустых отношений, может впасть в депрессию, и эта депрессия будет естественным следствием сложившейся ситуации. Как мы увидим в главах 10, 11 и 12, сострадательное поведение нередко требует мужества – готовности вносить изменения в собственную жизнь. Жизнь некоторых людей объективно полна стресса, поэтому они и испытывают стресс; другие пережили трагедии и утраты, поэтому им грустно или они находятся в состоянии горя. Разумеется, существует многое, что мы можем сделать для улучшения качества своей жизни и своих чувств, и мы будем исследовать, как сострадательное мышление, поведение и эмоциональные состояния способны в этом помочь. Однако столь же важно признать, что многие неприятные чувства и реакции в большинстве случаев не являются патологией и не должны вызывать у нас стыда.

В-третьих, необходимо понять, что стресс и внутреннее страдание возникают тогда, когда системы поощрения и поиска ресурсов, а также угрозы и самозащиты выходят из равновесия по отношению к системе успокоения и удовлетворённости. Современные общества самыми разными способами чрезмерно стимулируют как нашу систему угроз, так и систему поощрения – систему «хочу больше» и «нужно делать больше» [3]. Однако счастье заключается не в гиперстимуляции этих мозговых паттернов, а в уравновешивании эмоций и желаний, в признании жизненных взлётов и спадов и в умении активировать и развивать систему успокоения. Именно она порождает чувства внутреннего покоя и помогает регулировать тревогу, гнев, отвращение и депрессию, основанные на угрозе, а также чрезмерные импульсы «нужно» и «хочу» системы поощрения. Как мы увидим в главах 4, 5 и 6, эта система особенно чувствительна к доброте, и обучение направленному вниманию к доброте по отношению к себе и другим способствует её активации. Значительная часть второй половины книги посвящена упражнениям, направленным именно на это – на восстановление баланса между системами, поскольку, как и во многих других аспектах жизни, здесь всё решает равновесие.

Таким образом, ранние корни наших эмоций уходят глубоко в эволюционное прошлое – вплоть до рептилий и ранних млекопитающих. Разумеется, мы знаем, что эмоции могут быть прекрасными, поскольку именно они придают жизни цвет и фактуру: дарят радость любви, способность трепетать от музыки и закатов, создают веселье, когда друг рассказывает новый анекдот, или возбуждают перед свиданием с новым человеком, то же можно сказать о тревоге и гневе. Некоторые теоретики полагают, что эмоции являются ключом к пониманию самой природы сознания и что сознание в своей основе опирается именно на эмоциональные процессы. Более того, эмоции настолько важны, что играют фундаментальную роль в нашей способности вообще функционировать. Исследования людей с повреждениями участков мозга, отвечающих за регистрацию эмоций, показали, что такие люди оказываются в крайне неблагоприятном положении [4].

Можно было бы предположить, что без эмоций они станут похожи на мистера Спока из «Звёздного пути» – ясными, логичными и точными, однако всё обстоит ровно наоборот. Без эмоций мы легко теряем ориентиры, с трудом принимаем решения и оцениваем значимость происходящего, утрачиваем мотивацию, разрываем связь с другими и в целом начинаем воспринимать жизнь как бесцельную, серую и тусклую, постепенно теряя способность полноценно функционировать. В этом смысле мистер Спок был, строго говоря, довольно «нелогичной» конструкцией.

Однако, как и всё, что сформировалось в ходе эволюции, наши эмоции несут с собой и определённые трудности. При всей их важности и ценности для нашей жизнедеятельности они могут серьёзно осложнять нам жизнь – особенно тогда, когда мы оказываемся полностью ими захвачены. Вспомните тот неудачный день, описанный в первой главе, когда нас переполняли раздражение, фрустрация и тому подобные состояния. Это и есть ситуация, в которой «древний мозг» берёт управление на себя. Люди тысячами обращаются в психотерапию именно из-за проблем, связанных с эмоциями и чувствами. Некоторые совершают по отношению к другим аморальные поступки, проявляют жестокость, движимые своими эмоциями и переживаниями, а иногда, напротив, их отсутствием. На протяжении тысячелетий философы и религиозные мыслители размышляли о тех проблемах, которые возникают, когда человеческим поведением управляют сравнительно примитивные эмоции, и о том, что с этим можно сделать.

Эволюционировавшая социальная жизнь

Итак, часть наших базовых эмоциональных возможностей уходит корнями в системы «древнего мозга/ума», которые существовали на этой планете и выполняли свои функции на протяжении многих миллионов лет – задолго до появления человека. Однако, если присмотреться внимательнее, станет ясно, что дело не ограничивается одними лишь эмоциями. На протяжении эонов формировались и циркулировали разнообразные способы и паттерны социального взаимодействия. К примеру, если обратиться к виду, во многом сходному с нами – к шимпанзе, можно увидеть, что они вовлечены во множество социальных практик, которые знакомы и нам, а также выстраивают типы отношений, которые существуют и в человеческих сообществах. Мы наблюдаем, как они ищут сексуальные возможности; сражаются и соперничают друг с другом за статус и положение в группе; формируют тесные дружеские связи и устойчивые привязанности; заботятся о своих детёнышах; откликаются на тревожные крики и прижимаются друг к другу, испытывая страх; примиряются после конфликтов и сотрудничают в группах, например во время охоты. К сожалению, зафиксированы и проявления поведения, напоминающего войну, когда большая группа раскалывалась на две меньшие, после чего одна из них уничтожала другую [5]. В совокупности всё это образует то, что мы называем архетипическими жизненными паттернами (или «стратегиями», как их обозначают эволюционисты). Эти паттерны действуют и в нас самих, чему будет посвящено более подробное рассмотрение в следующей главе.

Для удобства и ясности дальнейшего изложения я временно буду называть эти базовые эмоции и стили отношений способностями или свойствами «древнего мозга/ума». Речь идёт о вековых мотивах, которые сподвигают нас, так же как и других животных, на поиск сексуальных отношений, статуса, дружбы, семейной близости и на рождение собственных детей. Эмоции помогают нам удерживаться на этом пути. Когда нам удаётся реализовать эти цели – обрести статус, друзей, чувство связанности с близкими, создать собственную семью, мы переживаем положительные эмоции. Однако, когда эти важнейшие стороны жизни оказываются заблокированными, мы можем испытывать крайне тяжёлые чувства: ощущение исключённости, оторванности от семьи или друзей, переживание утраты статуса и собственной ничтожности, чувство неполноценности.

Таким образом, наш первый вызов состоит в том, чтобы распознать и научиться справляться с желаниями, мотивами и склонностями, которые были «написаны» для нас задолго до нашего появления и которые действуют и у многих наших животных родственников. Помещая себя в поток жизни, мы осознаём, что являемся действующими лицами на этой планете, исполняющими роли, во многом сходные с ролями других форм жизни в их борьбе за выживание и воспроизводство. Нас связывает родство с другими живыми существами; мы вновь ощущаем свою включённость в общий поток жизни. В то же время, как мы увидим далее, новое мышление и способность к самосознанию, присущие человеческому мозгу, оказывают глубокое влияние на наши базовые чувства и на то значение, которое мы придаём социальным отношениям.

Вызов второй: новые мозги и новые умы

Второй вызов в определённом смысле противоположен первому. Он связан с необходимостью признать и осмыслить тот факт, что мы, вместе с тем, радикально отличаемся от всех других форм жизни на этой планете. Причина в том, что у нас есть то, что условно можно назвать способностями и компетенциями «нового мозга/ума».

Рассмотрим подробнее, в чём именно заключается это отличие от всех остальных видов, включая шимпанзе, с которыми мы разделяем более 98 процентов генов. Несколько миллионов лет назад в эволюции человеческого разума произошло нечто такое, что сделало наш ум принципиально иным по сравнению с умом других видов. При этом учёные считают, что речь шла не об одном-единственном событии, а о целой серии взаимосвязанных адаптаций [6]. В конечном итоге человек эволюционировал как примат, который дольше всех остаётся зависимым от окружающих, при этом процесс созревания его мозга значительно превосходит аналогичные процессы у любых других видов.

Чтобы в полной мере оценить масштаб этих изменений, достаточно обратиться к сравнению объёма мозга. У нашего ближайшего ныне живущего родственника, шимпанзе, объём мозга при рождении составляет около 350 кубических сантиметров. Во взрослом состоянии он увеличивается примерно до 450 куб. см – форма черепа не позволяет большего роста. Около двух миллионов лет назад на Земле появились ранние гуманоиды, известные как Homo habilis, с объёмом мозга 650-700 куб. см. Они передвигались прямо, жили семейными группами, использовали простейшие орудия труда, вели образ жизни охотников-собирателей и, возможно, строили укрытия. После Homo habilis эволюция породила Homo erectus, неандертальцев и Homo sapiens – нас самих, – и сегодня объём нашего мозга составляет около 1500 кубических сантиметров. Таким образом, всего за два миллиона лет произошло быстрое и драматичное расширение мозга, особенно коры – внешнего, извилистого слоя. Соотношение коры к общему объёму мозга оценивается примерно в 67 процентов у обезьян, 75 процентов у человекообразных обезьян и около 80 процентов у человека. Значительная часть этой дополнительной корковой массы приходится на моторные зоны, отвечающие за движения и тонкую координацию, а также на лобную кору, где локализуются способности к эмпатии и воображению и где происходит интериоризация социальных регуляторов – ценностей и социальных норм. Большие мозги и поддерживаемые ими способности требуют значительных энергетических затрат и усилий в эксплуатации, поэтому эволюция должна была давать им серьёзные преимущества. И такие преимущества есть: именно они делают нас разумными.

Человеческий мозг начинает своё развитие примерно с того же объёма, что и мозг шимпанзе – около 350 куб. см, однако в течение первых четырёх лет жизни он утраивается в размерах, а затем растёт медленнее, пока не достигает примерно 1500 куб. см. При этом важно не только быстрое увеличение объёма после рождения, но и интенсивное развитие разветвлённости и связности нейронов (нервных клеток). В первые годы жизни мозг человека претерпевает радикальную трансформацию: день за днём формируются миллионы и миллионы новых связей, выстраивающихся во всё более сложные сети. Созревание, ветвление, организация и объединение этих сетей порождают всё более сложные возможности мышления, чувствования и поведения в самых разных социальных формах. Два ключевых процесса направляют развитие этих способностей: гены, с которыми мы рождаемся, и наш жизненный опыт. Когда происходит какое-либо событие, мозг реагирует, и нейроны активируются в сложных узорах, напоминающих фейерверк. При этом они начинают соединяться друг с другом. В соответствии с известным открытием можно сказать, что «нейроны, которые активируются вместе, соединяются». Легко представить, насколько по-разному будет «прокладываться» мозг младенца, получающего утешение и заботу, по сравнению с мозгом ребёнка, который лишён утешения, проживает пренебрежение или часто подвергается стрессу.

Гены наделяют нас базовыми способностями – например, возможностью усваивать язык или формировать привязанности к родителям – и влияют на черты личности. Однако то, какие именно языки мы выучим и как будем использовать язык в мышлении, зависит от нашего опыта и от того, где и в каких условиях мы растём. Известно также, что стрессовые переживания по-разному воздействуют на мозг. Экспрессивный ранний опыт – будь то чувство любви или, напротив, хронический стресс, а также даже условия внутриутробного развития – способны буквально «включать» и «выключать» гены. Таким образом, наш опыт может глубоко формировать нас, определяя, какими людьми мы станем, вплоть до уровня генетической экспрессии. Генетический потенциал называют генотипом; то, каким образом опыт формирует нас и влияет на то, что мы реально чувствуем и делаем, называют фенотипом. У людей могут быть очень похожие генотипы, но радикально разные фенотипы. Можно, например, обладать генотипом, позволяющим стать спортсменом мирового класса, но вырасти в условиях бедности, пристраститься к курению и алкоголю и так и не реализовать фенотипическую возможность завоевать золотые медали. Кроме того, наши мысли, ценности и формы социального взаимодействия играют огромную роль в поведении и фенотипическом выражении. В результате, благодаря нашему «новому мозгу» и культурам, диапазон фенотипических возможностей у человека несравнимо шире, чем у любого другого животного.

Эти управляющие процессы – наши гены и наш опыт – находятся во взаимозависимости; речь не идёт о противопоставлении генов, с одной стороны, и жизненного опыта – с другой. В последние годы исследователи установили, что мозг продолжает изменяться на протяжении всей жизни по мере того, как мы учимся. Этот феномен называют нейропластичностью: клетки, которые активируются и «срабатывают» вместе, на протяжении всей жизни формируют и укрепляют связи друг с другом. Следовательно, то, на чём мы сосредотачиваем внимание, к чему стремимся и что практикуем, реально меняет наш мозг – и это в полной мере относится и к тренировке сострадания. Мы также знаем, что каждый день в нашем мозге образуются новые нервные клетки (возможно, около пяти тысяч) – процесс, называемый нейрогенезом. Таким образом, наши фенотипы в той или иной степени находятся в постоянном движении.

Из этого следует, что опыт и обучение играют ключевую роль в формировании мозга. Эволюция наделила нас «новым мозгом/умом», который дал нам огромные преимущества в способностях мыслить, воображать, учиться, пользоваться символами и языком. Радикальность этих новых качеств особенно заметна, если представить, насколько трудно было бы обучить шимпанзе тому, что многие люди осваивают сравнительно легко, например вождению автомобиля. Это занятие требует исключительной способности интегрировать такие компетенции, как память, понятийное понимание, контроль внимания и моторную координацию, и при этом мы способны поддерживать столь высокий уровень согласованной активности часами подряд. Более того, мы можем даже разговаривать по мобильному телефону во время вождения (хотя, разумеется, полиция вряд ли отнесётся к этому благосклонно, поскольку это действительно уже перебор). Подумайте, что требуется для разучивания фортепианного концерта Рахманинова: здесь вновь необходимы колоссальные возможности целенаправленной тренировки, памяти и тончайшей моторной координации. Или возьмём пример попроще – то, как мы осваиваем правила игры, скажем, в футбол, способны поддерживать игру в течение девяноста минут, а затем ещё неделю обсуждать её, рассуждая в духе «если бы только Сэм сделал Х, а Джо – Y» или «не пора ли уволить тренера». Моя любимая игра – крикет, и мы можем игра в неё целых пять дней подряд, хотя я не уверен, является ли это показателем интеллекта или, скорее, выносливости. Суть в том, что мы способны координировать различные элементы нашего ума и связанные с ними способности поистине выдающимся образом. Похоже, что человеческий мозг функционирует как система несколько иначе, чем мозг других живых существ, и именно благодаря такому интегрированному типу работы возникают многие дополнительные компетенции [7].

Однако этим дело далеко не ограничивается. Наше использование языка и символов, способность к концептуализации, умение мыслить в терминах систем – размышлять о том, как устроены вещи, понимать правила, что является фундаментальным навыком для науки и прогресса, – открыли во Вселенной совершенно новое измерение «ума». Мы обладаем мозгом, способным к рефлексии, размышлению и концептуальному осмыслению мира; мы можем быть наблюдателями и экспериментаторами, целенаправленно вмешиваясь в процессы, чтобы увидеть, что произойдёт, и понять, как всё работает; мы умеем заглядывать под поверхность явлений, выдвигать теории и проверять их. Поскольку у нас есть столь сложный язык, передающий значения и смыслы, мы можем передавать накопленный опыт, и в результате всё больше живём в мире, построенном на человеческом знании и творчестве, накапливавшихся тысячелетиями.

Человеческий мозг отличается высокой креативностью, и мы постоянно стремимся делиться результатами своего творчества. Это может быть музыка, песни, рассказы, поэзия, живопись и скульптура или научные открытия. Как часто мы ловим себя на том, что задумываемся о том, что другие думают о сделанном нами или как они оценивают идеи, которые мы выражаем. Если вы повар (простите, шеф), вы стараетесь понять, как соединить ингредиенты, чтобы создать новые вкусы и текстуры, а также блюда с эстетически привлекательным видом. Спортсмены принимают быстрые решения и стремятся к инновациям в игре. Нам свойственно сильное стремление к новизне, к творчеству, к улучшению вещей, к проявлению оригинальности и к тому, чтобы нас ценили или хвалили за это.

«Великолепно!» – скажете вы, и это действительно так. Наши «новые мозги/умы» породили сельское хозяйство и сложные системы производства пищи, науку, телевидение и мобильные телефоны, медицину, культуру, повествование историй, фиксацию истории, искусство и всё более глубокое понимание собственных умов (и да, крикет тоже), а в перспективе – возможно, и способность жить на других планетах. Но какова обратная сторона? Какую цену мы заплатили за эти способности? Или, если задать вопрос в более духовном ключе, какую ответственность несут на себе эти возможности «нового мозга/ума»? Здесь мы вновь и вновь будем сталкиваться с тем, что характерно для эволюционной истории: преимущества часто сопровождаются потенциальными издержками, или «компромиссами». В данном случае отрицательную сторону не так уж трудно обнаружить. Проблемы возникают тогда, когда диспозиции, эмоции, желания и стремления «старого мозга/ума» соединяются с талантами «нового мозга/ума».

Я предполагаю, что наша способность воображать и фантазировать появилась раньше, чем умение интегрировать внимание, мысли и чувства теми способами, о которых шла речь выше. Однако как бы ни складывалась эта эволюция, способность к фантазированию и воображению даёт нам существенные преимущества. Инновации могут возникать случайно, но гораздо чаще они являются результатом внутренних, целенаправленных творческих усилий и фантазий. Доисторические мастера, изготавливавшие первые кремнёвые наконечники копий, имели в уме образ или представление о том, что именно они хотят создать и чего добиться. Мы, люди, не просто реагируем на внешние стимулы – мы стремимся воплотить в реальность свои внутренние фантазии и образы. Так, например, я беру в руки гитару с приблизительной идеей песни в голове и затем пытаюсь её разработать.

К сожалению, наши фантазии и воображаемые образы могут быть и источником глубокого разочарования и конфликтов. Мы можем фантазировать о жизни, которой хотели бы жить: о карьере, деньгах и домах, о друзьях и возлюбленных, о детях, которых мы хотели бы иметь. В нашем воображении возлюбленные всегда восхищаются нами, всегда готовы к физической близости и никогда не бывают уставшими, раздражёнными, с головной болью или, скажем, склонными к самым прозаическим телесным проявлениям; а наши дети неизменно послушны и уважительны, усердно учатся, никогда не бунтуют и не возвращаются домой пьяными, чтобы затем вырвать содержимое своего желудка на кухонный пол. Мы фантазируем о наилучшем для себя, постоянно желая большего и большего, никогда не испытывая удовлетворения, потому что всегда можем вообразить нечто ещё большее или лучшее. Фантазии способны подпитывать нашу жадность. Мы можем вновь и вновь испытывать разочарование, поскольку реальность никогда не соответствует нашим ожиданиям – мои песни, например, никогда не оказываются столь хорошими, какими я представлял их в воображении.

Фантазии могут быть и источником страха и гнева. Тридцать лет назад мы с женой Джин жили в сторожевом домике в Шотландии, вдали от других домов. Когда она дежурила ночью в больнице, я оставался в доме один. Порой в тёмной ночи мне слышались звуки на чердаке или снаружи, и мой пульс учащался, пока фантазии о том, что там может находиться, выходили из-под контроля. Я говорил себе, что я психолог и взрослый мужчина и должен вести себя разумно, но, увы, это не особенно помогало. Меня было легко напугать. Люди могут развивать самые разные тревожные расстройства из-за фантазий о том, что с ними произойдёт или что может случиться, если они сделают определённые вещи. Некоторые считают, что наше отношение к Богу формируется именно через мир фантазий. Таким образом, с нашей способностью фантазировать и воображать связаны самые разные трудности. И, разумеется, мы можем иметь фантазии и мысли о том, что другие думают и чувствуют по отношению к нам, зачастую почти не имея представления о том, насколько это соответствует действительности.

В то время как наш «новый мозг/ум» ещё может спасти нас от экологической катастрофы и помочь осознать ценность тренировки сострадания, он же вполне способен и погубить нас. Достаточно задуматься о том, что происходит, когда способности «нового мозга/ума» ставятся на службу мотивациям «старого мозга/ума», таким как трайбализм. Многие животные живут группами и защищают границы своих сообществ; они действуют по племенным принципам и могут проявлять крайнюю агрессию по отношению к чужакам. Нет необходимости углубляться в генетические объяснения того, почему это так; достаточно констатировать, что это происходит. Та же самая мотивация – защищать, мстить, наказывать, атаковать или уничтожать других, будучи соединённой с компетенциями «нового мозга/ума», становится глубоко проблематичной, а порой и по-настоящему ужасающей и трагической. Многие из зверств, совершённых за последние несколько тысяч лет, стали результатом соединения способностей «нового мозга/ума» с мотивами и защитами «старого мозга/ума». Более того, мы способны использовать возможности «нового мозга/ума» для оправдания собственных действий и для разработки чрезвычайно изощрённых способов их осуществления. Животные всегда защищают свои группы и территории, но только человек способен размышлять о том, как делать это более эффективно с помощью оружия, или садистски, посредством пыток тех, кто не принадлежит к группе или кто был признан предателем. По меньшей мере треть всех мировых средств, направляемых на исследования, расходуется на вооружения. Богатые страны продают бедным вооружение, подрывая их экономики, поддерживая тиранические режимы и причиняя неисчислимый вред, тогда как прибыль от торговли оружием возвращается в богатые государства. Это, безусловно, катастрофично, но является следствием того, что великолепный «новый мозг/ум» так и не научился справляться с племенными мотивациями «старого мозга/ума» – жадностью и верой в ценность агрессивной силы. Даже религии способны подпитывать эту трагедию.

Это лишь несколько примеров проблем, возникающих из взаимодействия «старого» и «нового» мозга/ума, и подобные трагедии разыгрываются у нас на глазах каждый день. На личностном уровне то, как мы используем «новый мозг» для размышлений и руминаций о самих себе, может становиться источником стимулирующих, мощных и примитивных эмоций и чувств, в которые мы оказываемся втянутыми и которые способны увлечь нас в глубины тревоги и депрессии [8]. Очевидный вывод состоит в том, что нам необходимы как развитые и согласованные формы социального устройства, ориентированные на общее благополучие, чтобы сдерживать наш потенциальный трайбализм и злоупотребления властью, так и глубокое понимание собственных умов. Если мы не научимся очень осторожно тренировать и направлять их и не будем осознавать опасности, возникающие тогда, когда способности «нового мозга/ума» подчиняются страстям «старого мозга/ума», нас ждут серьёзные проблемы.

Сострадание приглашает нас использовать наш «новый мозг/ум» по-новому – отстраниться от некоторых примитивных страстей и желаний, таких как трайбализм, и помнить, что все мы – люди, находящиеся в потоке жизни, испытывающие боль и страдание сходным образом; все мы каким-то образом «оказались здесь» и являемся участниками жизненных историй. Как любит повторять Далай-лама: «Все мы хотим счастья и не хотим страдания». К этой медитации мы ещё вернёмся далее в книге. Наш «новый мозг/ум» наделяет нас способностью выбирать – подобно символическому вкушению запретного плода, однако мы по-прежнему в значительной мере не осознаём, каким образом следует его развивать, дисциплинировать и применять.

Подводя итог, можно сказать, что у нас есть два типа мозга и два типа ума. Это делает жизнь особенно сложной, поскольку они далеко не всегда хорошо взаимодействуют друг с другом. «Старый мозг/ум», уходящий корнями на десятки миллионов лет назад, функционирует через быстро действующие нейронные сети, связанные с эмоциями и желаниями. Наши чувства возникают автоматически и без усилий, стремительно наполняя нас при минимальном участии рефлексии или сознательного контроля; как и у многих других видов, они сигнализируют об угрозах, активируют эмоции и направляют нас к ключевым жизненным целям – пище, сексу, союзам и статусу. В противоположность этому, наш «новый мозг/ум», которому не более двух миллионов лет, работает медленно и рефлексивно, использует символы, способен к концептуализации и пониманию того, как устроены вещи, отличается креативностью и склонностью к постоянному совершенствованию. Он фантазирует, создаёт образы желаемого и воображаемых угроз. Именно «новый мозг/ум», прежде всего лобная кора, обеспечивает значительную часть нашей способности к эмпатии и пониманию мыслей и чувств других людей, делая нас особенно социальным и взаимно влияющим видом.

Отношения между этими двумя типами мозга/ума чрезвычайно сложны. Наша тонкая способность к эмпатии и пониманию других может использоваться как для помощи, так и для того, чтобы узнать, как напугать или причинить боль, «ударив по самому чувствительному месту». Страсти, мотивы, желания, влечения, страхи и жажда мести «старого мозга/ума» способны захватывать и подчинять возможности «нового мозга/ума». Когда это происходит, мы просто находим способы удовлетворить эти желания или рациональные объяснения тому, почему мы чувствуем именно то, что чувствуем, тем самым подкрепляя собственные предубеждения. Эмоции склонны сами предлагать себе оправдания. «Я это чувствую – значит, это правда», – говорим мы. «Я чувствую тревогу, значит, это опасно и этого следует избегать». «Я чувствую отвращение – следовательно, это плохо». «Я чувствую, что это неправильно, значит, так оно и есть». «Я чувствую, что не могу тебе доверять, следовательно, ты для меня опасен». Мы редко ставим под сомнение свои чувства или поступки, потому что у нас есть «интуитивные» ощущения и импульсы, убеждающие нас в собственной правоте.

Более того, мы можем активно искать аргументы в поддержку своих чувств, игнорируя или отвергая альтернативные, более взвешенные точки зрения. Многие современные психотерапевтические подходы стремятся помочь людям уделять больше внимания рефлексивному мышлению, отстраняться от собственных чувств и использовать способности «нового мозга/ума» для регулирования и изменения эмоций (см. главу 9). Однако не менее важно работать и с мотивами и эмоциями «старого мозга/ума»: учиться лучше их понимать, переносить и не выплескивать. Мы можем научиться действовать вопреки им, заменяя их новыми мотивами и эмоциями, ориентированными на сострадательные способы жизни и бытия. При этом важно отметить, что многие человеческие трагедии, возникшие из-за сосуществования у нас этих разных типов мозга, не являются нашей «виной»: до недавнего времени у нас было крайне мало понимания того, как эволюционировал и функционирует наш мозг. К тому же страсти и страхи «старого мозга/ума» изначально были спроектированы эволюцией как чрезвычайно мощные и плохо поддающиеся управлению.

Вызов третий: проклятие «я»

«Проклятие „я“» (The Curse of the Self) – так называется увлекательная книга одного из ведущих социальных психологов США Марка Лири [9]. Именно она проливает свет на третий вызов, тесно связанный со вторым. Наряду с поразительными способностями нашего мозга координировать и организовывать свои многочисленные связи – ради выполнения, помимо прочего, таких задач, как вождение автомобиля, игра на пианино или приготовление пиццы, – в ходе эволюции у нас сформировалась и способность к самосознанию. Возможности «нового мозга/ума» теперь могут использоваться для формирования ощущения самого себя. Так возникает идентичность, чувство «меня» и «я», сопровождаемое переживаниями о том, кто мы есть, кем хотим быть и как хотим, чтобы нас видели и с нами взаимодействовали другие люди. Самосознание позволяет нам ценить сам факт «бытия живыми». Мы можем остановиться, посмотреть на звёзды в густо-чёрном ночном небе, испытать благоговение перед Вселенной и осознать, что мы существуем «здесь». Впечатляюще. Более того, это даёт нам возможность в определённой степени управлять своими чувствами. Например, я могу решить есть меньше, потому что хочу быть стройным, здоровым или даже более привлекательным (ладно, не смейтесь – шансов немного, но надежда всегда остаётся). Таким образом, самосознание приносит нам немало преимуществ, но, как и многое другое, оно идёт в комплекте с вызовом и предупреждающей наклейкой «обращаться с осторожностью».

Оказывается, поскольку наш мозг чрезвычайно сложен и способен интегрировать системы и способности множеством разных способов, нам необходим некий организующий процесс; иначе мы утонем в избытке возможных вариантов, ценностей и конфликтов в том, что делаем или о чём думаем. Нам нужен механизм, который позволит расставлять приоритеты между различными потенциалами внутри нас. Именно здесь на сцену выходит чувство «я» и самобытная идентичность. Наше ощущение себя связано с памятью и с чувством последовательности в наших ценностях, поведении и эмоциях. Моё представление о себе соотносится с тем человеком, которым я хотел бы быть, которым не хотел бы быть, которым способен стать, и, разумеется, с моей памятью о том, каким «я был» вчера, позавчера и ранее [10]. Внутри этого чувства «я» заключён целый набор способностей: интроспекция, осознание собственных переживаний и способность размышлять о себе как о существующем – или не существующем – в будущем. И вот эти самосознающие и саморефлексивные способности могут оказывать чрезвычайно мощное воздействие на эмоции «старого мозга/ума». Я просто привыкаю быть здесь, в этой жизни, которую никогда не выбирал, с чувствами и желаниями, о которых не просил, а затем вдруг обнаруживаю, что моё тело стареет и разрушается, и вскоре меня вообще не станет. В моём распоряжении всего 25-30 тысяч дней жизни – если повезёт. Я безмерно влюбляюсь в свою жену и своих детей, а затем узнаю, что и они не задержатся здесь надолго; мы все просто исчезнем. Признаться, сделка выглядит довольно скверной.

Однако пробуждение чувства «я» несёт с собой и другие проблемы. Всё дело в том, что наш «старый мозг/ум» делает нас крайне социально ориентированными и привлекает способности «нового мозга/ума» к размышлениям о себе в сравнении с другими. В результате я вполне могу начать воспринимать себя как неполноценного и неудачника на фоне окружающих – и тем самым запустить депрессивные чувства. Я могу тревожиться о том, что не вписываюсь, что меня не любят или считают слабым. Мой самосознающий ум способен беспокоиться и о будущем – о попытках контролировать грядущие проблемы и будущие версии самого себя. Я переживаю из-за ипотеки, из-за того, успеваю ли на работе, из-за веса, внешности – даже из-за игры на гитаре! (Да, в 1960-е я мечтал стать рок-гитаристом и пошёл в университет лишь потому, что, откровенно говоря, играл не слишком хорошо.) Животные, как правило, не впадают в депрессию по таким причинам. Подобно нам, они могут страдать, если их подавляют другие или если они переживают серьёзные утраты в отношениях – они реагируют на мир таким, каким его переживают непосредственно. Но, как мы уже отмечали и ещё вернёмся к этому в следующих главах, люди способны реагировать на мир, созданный в собственной голове: воображаемый, осмысляемый, тот, в котором мы мысленно живём и переживаем себя. Наше самосознание и способность «думать о себе», распознавать, например, что мы – это «я», которым мы не хотим быть, «стыдящееся я», «я хуже других», «я, вышедшее из-под контроля» – все эти размышления существенно усиливают наши страдания.

Итак, хотя самосознание является выдающимся достижением эволюции и сложности мозга, само это чувство «меня» и «я», которое буддисты называют «эго-я», стремится защищать себя, оберегать, продвигать и доставлять себе удовольствия; при этом оно способно судить себя, критиковать и даже нападать на самого себя. Давайте будем честны: мы действительно становимся довольно эгоцентричными и нарциссичными. Разумеется, все животные эгоцентричны, поскольку сосредоточены на собственных потребностях и желаниях, защищают свою территорию или социальный статус, оберегают своё потомство и так далее. Таким образом, желания и устремления эго-я укоренены в базовых механизмах выживания и воспроизводства, присущих всем живым существам. Однако наличие эго-я делает наши жизненные трудности глубоко личными, и мы начинаем защищать и усиливать уже само эго-я, хотя на самом деле оно возникает из узоров химических импульсов в нашем мозге. Вы можете сколько угодно заглядывать в мой мозг (разумеется, не буквально, потому что я к нему весьма привязан), но всё, что вы там обнаружите, – это нейроны, обменивающиеся сигналами, поразительные мозаики из миллионов клеток, находящихся в активности. Никакого «меня», скрывающегося где-то в этом лабиринте, там нет. Моё переживание «меня» и есть этот узор, и нигде больше его не существует. Если узоры меняются – например, вследствие повреждения мозга, то меняется и сущность «меня», и я могу стать совсем другим человеком по сравнению с тем, кем являюсь сейчас. Стоит также учесть, что в моём теле не осталось ни одного атома с момента моего рождения; «меня» как сущности не существует – это колоссальное множество сложных паттернов нейронных связей, срабатывания миллионов нервных клеток и бесчисленных взаимоотношений. Чувство «меня» – это возникающее эмерджентное переживание внутри сознания.

Некоторые учёные полагают, что сознание фактически создаётся мозгом в его сложнейшей сети связей. Другие утверждают, что мозг формирует узоры внутри уже существующего сознания, а само сознание в каком-то смысле является свойством Вселенной. Кто из них прав – или, возможно, ошибаются оба? На этот вопрос нам придётся подождать ответа: вполне вероятно, что споры вокруг этой идеи будут продолжаться ещё долго после того, как нас с вами не станет. Если вы введёте в любой поисковой системе запрос «исследования сознания», вас ждёт по-настоящему увлекательное путешествие. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы показать, как наше чувство самосознания упирается в подобные фундаментальные вопросы.

Ключевая проблема, связанная с ощущением «я» и самосознанием, заключается в том, что с ними может оказаться связан практически любой жизненный затруднительный опыт. Если я набрал лишний вес из-за того, что не контролирую своё питание, если я допускаю ошибки, если меня отвергают или критикуют другие, если мне трудно разобраться в работе компьютера, тогда как окружающим это даётся легко – почти всё может стать поводом для негативной оценки и переживания себя. В результате у меня возникает сразу две проблемы: раздражение или разочарование по поводу самого события и переживание себя как неполноценного, плохого, проигравшего, нелюбимого или в каком-то смысле несостоятельного. Раздражение или разочарование из-за конкретной ситуации может довольно быстро пройти, но мои навязчивые размышления о себе как о слабом, некомпетентном, лишённом силы воли или о чём-то подобном способны сохраняться часами, днями, неделями и даже годами, постоянно подтачивая моё ощущение счастья.

Кроме того, наши чувства по отношению к себе – в зависимости от того, справляемся мы или терпим неудачу, – нередко оказываются связаны с тем, как, по нашему мнению, нас воспринимают другие. Чрезмерная зацикленность на этом и последующий самосуд лишают нас многих радостей жизни. Так, один человек может прийти в парк и заняться живописью, получая удовольствие от самого процесса, пейзажа, красок, от того, как свет играет в листве деревьев, от запаха воздуха, от прикосновения кисти к холсту или бумаге. Другой же начинает рисовать, но вскоре думает: «Так не пойдет – прохожие будут критиковать», – и становится скованным, не хочет, чтобы кто-то видел его работу, сворачивает всё и уходит домой разочарованным и несчастным. Эти самооценочные суждения лишили второго человека способности просто погрузиться в радость деятельности. Как мы увидим во второй части книги, развитие самосострадания помогает нам вернуться к удовольствию от «самого действия» и на время приостановить чувство «я» – вновь перейти от оценки к переживанию.

Осознавание боли

И новый тип осознавания, и самосознание окрашены и структурированы настроениями и чувствами «старого мозга/ума». Насколько нам известно, животные способны испытывать тревогу, гнев и подавленность, однако они по-настоящему не знают, что испытывают их: у них нет ощущения себя как существа, «живущего» внутри этих эмоциональных состояний. Когда мы испытываем физическую боль, у нас возникает острое самосознание этой боли, и оно способно порождать страх и депрессию. Одной из причин высокой эффективности морфина является именно то, что он изменяет переживание боли и наше отношение к ней.

Возьмём депрессию. Депрессия – это состояние ума, при котором системы мозга, отвечающие за регуляцию положительных эмоций, приглушены, тогда как системы, регулирующие отрицательные эмоции, чрезмерно активированы. Такой мозговой паттерн, вероятно, сформировался в ходе эволюции, поскольку помогал животным справляться с угрожающей средой: это реакция типа «уйти вглубь пещеры и оставаться там, пока не станет безопасно». Однако наделить самосознанием мозг, способный входить в подобное состояние или паттерн, – значит добавить ещё один, качественно иной уровень страдания.

Эволюция не делала этого намеренно, чтобы усложнить нам жизнь. Способности «нового мозга/ума» возникли потому, что они давали многочисленные преимущества в противостоянии угрозам и в выстраивании отношений с другими людьми, но эволюция не способна контролировать, каким образом эти новые возможности используются и какие побочные эффекты они имеют. Если угодно, это своего рода сбой – и весьма серьёзный, поскольку самосознание и осознавание эмоций могут быть захвачены и «окрашены» паттернами «старого мозга/ума», такими как депрессия. Когда это происходит, мы начинаем воспринимать мир так, словно свет положительных чувств погас, а переживания страха и ужаса резко усилились – как какую-то кошмарную реальность. Не осознавая, что наше сознательное, саморефлексивное «я» оказалось захвачено древней защитной программой, мы начинаем зацикливаться на том, насколько нам плохо, на своей усталости, на мрачном, как нам кажется, будущем, и создаём пугающие мысли и фантазии о самих себе. Тем самым мы ещё сильнее вытесняем положительные эмоции.

Иногда полезно осознать, что, возможно, из-за стресса, нехватки социальной поддержки или по иной причине, наш «старый мозг/ум» возвращается к защитному паттерну, который для него самого является вполне разумным. Он не знает ничего о нашем новом, самосознающем мозге и просто запускает свои программы, выключая системы положительных эмоций и усиливая системы, основанные на восприятии угрозы. Как мы увидим в последующих главах, быть сострадательным – значит уметь отступить на шаг от таких эмоциональных и аффективных состояний, как депрессия, тревога или стремление к мести, и не патологизировать их, но и не потакать им. Вместо этого наши мысли могут быть направлены на то, чтобы рассматривать подобные состояния как часто «нормальные, хотя и нежелательные» аспекты нашей психики, одновременно прилагая усилия к изменению мозговых паттернов в сторону более благоприятных для принятия, удовлетворённости и благополучия. Для одних это может означать медикаментозное лечение, изменяющее химические процессы в мозге и создающее новые «состояния ума»; для других – психологическую терапию и изменение стиля мышления; для третьих – пересмотр образа жизни (например, уход с чрезмерно стрессовой работы) или стиля социальных отношений (скажем, стать более или менее напористым, более прощающим или терпимым). Ключевая мысль здесь заключается в том, что, хотя наше самосознание протекает через состояния мозга и внутри них, оно в то же время не тождественно им.

Одиночество

Эволюционные психологи указывают и на ещё одну печальную оборотную сторону самосознания. В конечном счёте каждый из нас живёт внутри собственной, отдельной головы. Мы осознаём себя, но вместе с тем осознаём и то, что мы одиноки. Мы можем тянуться к другим, прикасаться к ним, разговаривать с ними, получать представление о том, как они думают о мире и о нас самих. Но в ином, более фундаментальном смысле мы остаёмся один на один внутри собственного черепа: мы рождаемся и умираем в одиночестве. И всё же мы жаждем связи. Нам нравится делать что-то вместе – играть в оркестре, работать над совместными проектами, испытывать чувство «мы», а не только «я».

Многие духовные традиции обращаются именно к этому переживанию разобщённости и одиночества и – за исключением личностей с выраженными экстремально интровертными чертами – к нашему стремлению быть связанными с другими. В одних традициях это выражается как желание восстановить отношения с Богом; в других – как стремление выйти за пределы «я», растворить границы эго, испытать океаническое чувство единения. Наше ощущение разобщённости – это цена, которую мы платим за мозг, порождающий чувство себя как отдельного индивидуального существа.

Некоторые полагают, что, тренируя ум определёнными способами (включая медитацию), мы можем прийти к прозрениям относительно всей этой темы «природы самости». Мы начинаем видеть её скорее как иллюзию: ощущение отдельного «я» отчасти эволюционировало для того, чтобы направлять и регулировать системы «старого мозга/ума» в их стремлении к выживанию и воспроизводству генов [11]. Непростая мысль, не правда ли? Когда вы отстраняетесь от чувства «быть индивидуальным я» и осознаёте, что являетесь вместилищем страстей и чувств, которые существуют уже миллионы лет, что в каком-то смысле они живут через вас, но не тождественны вам, появляются новые инсайты о самой природе ума. Подумайте также о том, что если «моё-я» – это паттерн активности в мозге, то, возможно, я способен тренировать его так, чтобы он принимал определённые формы, дающие мне переживания благополучия и совершенно иные переживания «я». Возможно, я могу в какой-то степени влиять на те узоры, которые «отпечатываются» в моём поле сознания. Мы ещё коснёмся некоторых из этих вопросов, но, если вы хотите углубиться в них дальше, имеет смысл обратиться к людям, практикующим медитацию.

Итак, вернёмся к главному – к проклятию «я». Мы, люди, способны формировать, конструировать, смешивать, усиливать, подавлять и усложнять свои переживания счастья, тревоги, гнева, ревности, депрессии и так далее так, как животные никогда не смогут, благодаря возможностям нашего «нового мозга/ума». Наше самосознающее поле сознания может окрашиваться эмоциями и настроениями, возникающими из паттернов, порождаемых «старым мозгом/умом». Мы умеем заглядывать вперёд, вновь и вновь прокручивать сожаления, испытывать стыд или вину и вообще фокусироваться на негативных аспектах самих себя. Мы можем «удерживать» всё это в уме и тем самым постоянно подпитывать отрицательные эмоции. В этом мало сострадания и мало того, что действительно питает нас, не так ли? Следовательно, главный вызов здесь – понять устройство нашего ума и осознать, что то, как мы думаем о себе – жёстко или доброжелательно, – играет огромную роль в том, каким образом эмоции и чувства «старого мозга/ума» разворачиваются внутри нас; это напрямую влияет на работу нашего тела и эмоциональных систем. Мы также можем признать, что где-то внутри каждого из нас живёт чувство одиночества. Иногда мы ищем уединения и растём благодаря ему, но это происходит тогда, когда мы выбираем его сами. Стремление к связанности является одним из мотивов людей, ищущих духовный смысл, – стремлением соединиться с чем-то большим, чем они сами.

Когда мы начинаем развивать сострадание, мы принимаем базовую идею о том, что, если научимся направлять внимание, мысли и поведение на сострадание, воображать себя сострадательными и размышлять о том, как проявлять сострадание к другим, мы будем стимулировать определённые системы мозга. Сегодня уже накоплено немало данных, подтверждающих это (см. главу 8). Оказывается, когда системы сострадания в мозге начинают активно работать, они порождают чувства умиротворённости, спокойствия и связанности – не говоря уже о более глубоком понимании природы «я» и собственной роли в потоке жизни. Более того, физиологические изменения, происходящие в теле по мере того, как мы ориентируемся на сострадание, воздействуют на иммунную систему и другие системы, связанные со здоровьем. Разумеется, всё это даётся нелегко, и потому здесь возникает подлинный вызов: сформировать в себе сострадательную, самоподдерживающую установку, которая будет стимулировать ум и тело определённым образом, – в противовес гневному, фрустрированному, разочарованному и самокритичному стилю, который так многие из нас перенимают в спешащих, конкурентных обществах с их «скорее-скорее» и «ни минуты ни для себя, ни для других», где нас вынуждают фокусироваться на показателях и целях. Да, чем больше об этом думаешь, тем яснее становится: чрезмерная ориентация на эффективность нам откровенно вредит.

Вызов четвертый: значение любви и заботы

Четвёртый вызов связан с одним из ключевых измерений нашей человечности – с нашей взаимозависимостью. Легко воспринимать наш «старый мозг/ум» как вместилище исключительно трудных эмоций: гнева, тревоги, племенной замкнутости и им подобных. Однако эволюция млекопитающих привнесла в мир новые эмоции и мотивации – появился мозг, способный заботиться о других. Разумеется, у ранних млекопитающих забота о потомстве была во многом автоматической: мозг реагировал на конкретные сигналы и стимулы, такие как писк птенца в гнезде, без особых размышлений. Но именно здесь возник первый проблеск мозга, который строит гнездо, чтобы защитить детёныша, который умеет улавливать, распознавать и отвечать на сигналы бедствия (например, исходящие от младенца) и действовать так, чтобы это шло ему на пользу. Иными словами, его поведение было направлено на поддержку, защиту и помощь другому живому существу – детёнышу, а не только самому себе. Да, можно возразить, что на самом деле речь шла о защите собственных генов. Однако за миллионы лет такая забота оказалась настолько успешной эволюционной стратегией сохранения генетических линий, что в потоке жизни она переплелась в форму сложных возможностей человеческого мозга, включая формирование тех компетенций, которые лежат в основе нашей способности к состраданию.

К моменту появления человека наш мозг эволюционировал таким образом, что он не только способен заботиться, но и остро нуждается в заботе. Настолько, что то, как он формируется и «переплетается» на протяжении жизни, характер его нейронных связей, в значительной степени определяется тем количеством привязанности, любви и заботы, которые он получает [13]. Родительская забота не просто успокаивает ребёнка в моменты стресса; она помогает ему понять, как устроен его собственный внутренний мир. Ребёнок учится говорить о своих чувствах и пережитых событиях. Осознание того, что ты существуешь в сознании другого человека как любимый и значимый, активирует систему успокоения и удовлетворённости и делает мир безопасным. Так устроены наши мозги. Мы зависим от любви и заботы.

Дети (и взрослые), которые получают доброту, нежность, тепло и сострадание, по сравнению с теми, кто этого лишён, более уверены и защищены, счастливее и менее уязвимы перед психическими и физическими расстройствами; кроме того, они сами проявляют больше заботы и уважения к другим [14]. Получение доброты, нежности, тепла и сострадания сообщает мозгу, что мир безопасен, а другие люди скорее помогают, чем причиняют вред. Оно укрепляет иммунную систему и снижает уровень гормонов стресса. Оно помогает нам успокоиться, почувствовать устойчивость и способствует здоровому сну. Доброта, нежность, тепло и сострадание – это своего рода базовые витамины для нашего ума.

Поэтому с самых первых часов жизни и вплоть до последних мгновений именно доброта, нежность, тепло и сострадание способны поддерживать нас и помогать выдерживать неудачи, трагедии и страдания, которыми жизнь неизбежно осыпает каждого. Всё описанное выше сегодня относится к стандартному корпусу психологических знаний [15].

Любовь и привязанность активируют систему успокоения и удовлетворённости, а возникающее чувство безопасности помогает ослаблять негативные эмоции. Одна из главных трудностей для детей из неблагополучной среды – неспособность чувствовать себя в безопасности. Исследования показывают, что уровень гормонов стресса (например, кортизола) у них может быть значительно повышен, а зоны мозга, связанные с добротой и эмпатией по отношению к другим, могут быть развиты слабее, чем у детей, растущих в любящих семьях [16]. Это происходит потому, что взросление в угрожающей среде требует мозга, ориентированного на распознавание и отражение опасности. В результате мозг таких детей организуется вокруг угрозы и защиты, а значит – вокруг агрессии или тревоги, двух базовых защитных эмоций. Если мы хотим помочь этим детям развить мозг, более ориентированный на доброту к другим и на собственное благополучие, мы должны помочь им почувствовать себя в безопасности, любимыми и желанными. Нам необходимо развить науку о созревании мозга до такой степени, чтобы мы могли гарантировать: мозг этих детей получает всё необходимое для питания и взращивания. Приоритетом должно стать обеспечение чувства безопасности и получение доброты, нежности, тепла и сострадания (а сострадание, в том числе, может означать и чёткие, твёрдые границы). Более того, сегодня мы уже способны отслеживать многие параметры работы тела и мозга ребёнка, чтобы убедиться, что уровень стресса снижается, а лобные доли – важнейшие области для эмоционального развития – созревают таким образом, который способствует благополучию и формированию эмпатии и доброжелательности. Однако по сравнению с тем, насколько тщательно мы заботимся о физическом здоровье детей, до такого уровня заботы об их эмоциональном здоровье нам ещё очень далеко.

Если обратиться к другой части жизненного пути – к тому, как мы стареем и учимся мириться с ограничениями, а в конечном счёте и к самому процессу собственной смерти, то и здесь решающую роль играет то, в какой мере нас окружают любовь, доброта и привязанность. Столкновение с великим неизвестным становится ещё более пугающим, когда человек чувствует себя нелюбимым, оторванным от окружающих и не может опереться на их доброту и поддержку. Мы все это чувствуем сердцем; вряд ли для вас это новость. И всё же нам приходится прилагать усилия, чтобы строить общества, в которых именно эти качества занимали бы центральное место. Вместо этого нас куда больше волнуют бизнес-модели и «стоимость ухода». Нам еще предстоит решить вопросы, связанные с предсмертными завещаниями и расширением выбора в отношении процесса смерти. Как бы трудно ни было это признать, мы все знаем – и любой, кто видел, как его родители умирали долго и мучительно, знает это наверняка, что то, как наше общество обращается со смертью, далеко от сострадания. Медицина способна продлевать умирание, но это не то же самое, что продлевать жизнь.

Поэтому нам необходимо признать нечто предельно фундаментальное: мы – вид, эволюционировавший, чтобы процветать благодаря доброте и состраданию. Задача здесь состоит в том, чтобы осознать их значение и поместить их в центр наших отношений с самими собой, с другими людьми и с миром в целом. Поэтому задайте себе вопрос: действительно ли вы поставили тепло, нежность, доброту, поддержку и сострадание в центр того, как вы относитесь к себе и как пытаетесь помочь себе пережить жизненные трагедии? Поместили ли вы эти качества в центр своих отношений с другими – даже с теми, кто вам не особенно симпатичен? Если вы считаете, что да, это прекрасно. Но я подозреваю, что многие из вас понимают: это не совсем так, что вы куда более строги и критичны к себе, чем следовало бы. Да и к другим мы не всегда бываем настолько любящими и добрыми, насколько могли бы, не так ли? И да, разумеется, я сам тоже терял самообладание с членами своей семьи. Более того, моя жена считает, что, несмотря на все мои старания, я постепенно превращаюсь в слегка ворчливого старика. Сострадание – это порой довольно тяжёлая работа.

Вызов пятый: взаимосвязанность и взаимозависимость

Многие из способностей нашего «нового мозга/разума» сформировались в ходе эволюции за последние несколько миллионов лет. В тот период люди жили сравнительно небольшими, изолированными группами численностью от 100 до 200 человек. Между большинством членов таких сообществ существовали определённые генетические связи, а все участники собственной группы были друг другу знакомы и находились в тех или иных отношениях. Ряд исследователей полагает, что в условиях, когда выживание напрямую зависело от обмена и взаимной поддержки, такие группы была эгалитарны и отличались относительным равенством. Более того, статус человека внутри сообщества мог определяться степенью его альтруизма – репутацией заботливого, щедрого, честного и надёжного индивида, наряду с другими качествами, такими как охотничьи навыки или мудрость. Кроме того, многие структуры нашего «нового мозга/разума» развивались так, чтобы позволять нам мыслить о других умах и взаимодействовать с ними в сложных кооперативных формах. Отсюда ещё один аспект сострадания: осознание нашей взаимозависимости друг от друга.

Осознание того, что другим людям небезразлична наша судьба (по крайней мере в определённой мере), пронизывает многие наши отношения и эмоциональные состояния на протяжении всей жизни. Несколько десятилетий назад социальные психологи Рой Баумайстер и Марк Лири [17] написали ставшую классической работу о нашей потребности чувствовать, что мы «принадлежим» к чему-то. Они обобщили значительный массив данных, подтверждающих мысль о том, что человеку свойственна глубинная потребность в ощущении принадлежности и групповой идентичности. Эти чувства сопровождаются и определёнными ожиданиями поддержки со стороны окружающих. Представьте себе, что вы живёте десять тысяч лет назад в небольшой группе и отправляетесь на охоту. Вы знаете: если вы не вернётесь вовремя, соплеменники будут беспокоиться и, возможно, отправятся на поиски. Такое знание даёт чувство гораздо большей безопасности, чем ситуация, в которой никого особенно не волнует, вернётесь вы или нет, – не потому, что люди настроены враждебно или критично, а потому, что они в целом безразличны к вашему благополучию и судьбе. Человеку важно, чтобы о нём помнили, когда он «вне поля зрения», и чтобы его не забывали. В ходе эволюции у нас сформировалась потребность позитивно присутствовать в мыслях других людей – ещё одна форма взаимосвязанности, связанная с тем, как мы существуем для окружающих. Недаром во множестве историй и киносценариев добродетелью считается возвращение за потерявшимся или оставшимся позади членом команды. Люди прославились и поразительными примерами героизма и спасения. Почти наверняка именно взаимозависимость и взаимная поддержка помогли нашему виду пережить последние несколько миллионов лет, включая ледниковые эпохи.

Взаимосвязанность создаёт основу для позитивных отношений, чувства общности и дружбы. Способность сотрудничать и действовать сообща, учиться друг у друга и поддерживать друг друга делает возможными науку, технологии и даже высадку человека на Луну. Мы получаем огромное удовольствие от совместной деятельности – будь то игра в футбольной команде или в оркестре, или просто просмотр фильма с друзьями или семьёй. Это даёт ощущение «мы», а не только «я». Люди тянутся к доброжелательному совместному бытию и активно его ищут (хотя, разумеется, нам также необходимо время от времени побыть в одиночестве и сохранить личное пространство). Как уже отмечалось, взаимная зависимость и значимость привязанности со стороны других людей могут играть решающую роль для развития мозга, чувства безопасности и общего благополучия.

Сегодня накоплено множество данных, свидетельствующих о том, что наличие дружеских связей, ощущение поддержки и собственной ценности внутри социальной сети имеют большое значение как для психического, так и для физического здоровья. Известно, что чувство признанности и поддержки снижает уровень стресса и благоприятно сказывается на работе иммунной системы. Вспомним о вирусах: они сыграли колоссальную роль в эволюции, воздействовали на нашу ДНК и даже становились причиной полного исчезновения некоторых видов. Пандемия гриппа 1918-1919 годов унесла больше жизней, чем первая мировая война. Поэтому всё, что повышает наши шансы эффективно противостоять вирусам и поддерживать устойчивость иммунной системы, оказывается жизненно важным. Позитивные социальные отношения не только обеспечивают людей, которые позаботятся о вас во время болезни, но и напрямую влияют на состояние иммунитета. В современной экономике для обозначения выгод, получаемых от взаимной поддержки и связанности, используется термин «социальный капитал», однако важно помнить и о физиологических преимуществах поддерживающих, взаимосвязанных отношений. Такие связи оказывают существенное воздействие и на систему успокоения и удовлетворённости.

Переход от каменного века к эпохе iPod оказался поистине стремительным – всего каких-то десять тысяч лет. От небольших, изолированных групп мы пришли к глобальному сообществу. И всё же, несмотря на постоянные попытки воссоздать социальные сети и формы взаимосвязанности, нам это всё чаще не удаётся. Напротив, мы всё более живём в условиях сегрегации. Для мозга каменного века сама мысль о том, что молодая мать будет в одиночестве сидеть дома с ребёнком, показалась бы чудовищной. Не меньшей аномалией выглядел бы и привычный для нас сегодня образ жизни многих пожилых людей – изолированных, живущих в одиночестве, нередко вдали от семьи. Точно так же странной показалась бы практика сегрегации детей и подростков в школах, их обучения вне взрослого сообщества, без формирования подлинного чувства принадлежности. Ещё одним искажением является колоссальный разрыв в доступе к ресурсам, возникающий в результате индивидуальной конкуренции, которая не просто не поощряет, а прямо подавляет практики совместного пользования и обмена.

Разумеется, жизнь в современном обществе даёт очевидные преимущества. Однако любой взгляд на историю показывает, насколько тяжёлой и унизительной была жизнь бедных в большинстве обществ на протяжении последних десяти тысяч лет: слишком многие люди существовали в условиях разорванных связей и хронической нехватки ресурсов, запертые в неблагоприятных и угнетающих средах.

Время от времени в человеческом мышлении и политике возникают попытки сдвинуть общество в сторону большего равенства. Но снова и снова эти усилия разрушаются групповыми конфликтами, защитой интересов элит, конкуренцией и притягательностью контроля над ресурсами – ради себя и ради конструирования замкнутых сетей «таких же, как мы». Переход в Великобритании от социально ориентированной политики 1950-1960-х годов к политике «необходимости поддерживать конкурентное преимущество», доминирующей последние двадцать пять лет, столь же трагичен, сколь и типичен. К сожалению, почти во всех сферах жизни логика «конкурентного преимущества» постепенно размывает взаимосвязанность. Одна из причин заключается в том, что у людей остаётся всё меньше времени на поддержание и развитие своих поддерживающих сетей [18]. Всё чаще вечер сводится просто к тому, чтобы прийти домой, открыть бутылку вина и безучастно уставиться в телевизор. Именно по этой причине алкоголь становится всё более серьёзной и нарастающей проблемой.

Не может не тревожить и то, что многие люди старшего поколения отмечают резкое ослабление чувства связанности и общности на рабочих местах. Это следствие разрушения тех механизмов, которые прежде поддерживали «групповое мышление» и совместную работу, и их замены более конкурентной, ориентированной на принцип «я прежде всего» бизнес-моделью, живущей в режиме постоянного дефицита времени. Одной из первых жертв становится время на совместное осмысление проблем с коллегами. Электронные письма отправляются поспешно, в ответ на череду непрерывных «чрезвычайных ситуаций». Электронная коммуникация лишает нас интонаций голоса и мимических сигналов – тех самых элементов, которые обычно активируют миндалевидное тело мозга и играют ключевую роль в том, как мы интерпретируем и эмоционально переживаем общение. Мы не можем понять, шутит ли собеседник, критикует нас или просто находится в состоянии стресса. Постоянные реорганизации, меняющие круг рабочих контактов и отношений, подрывают стабильность – и всё это во имя поиска очередного конкурентного преимущества и повышения эффективности.

Национальная служба здравоохранения Великобритании когда-то функционировала как сложная, взаимосвязанная система людей, стремящихся к сотрудничеству; сегодня же она раздроблена на конкурирующие бизнес-единицы и группы. Идея сотрудничества между клиницистами и пациентами, между первичной и вторичной медицинской помощью, между добровольным и государственным секторами рассматривалась сменяющими друг друга правительствами как нечто нежелательное: вместо этого им предписывается конкурировать и переигрывать друг друга. Истории о махинациях – например, о перекодировании каталок в «койки» – давно стали притчей во языцех. Но к подобному неэтичному поведению людей подталкивает сама конкурентная, ориентированная на показатели система, а не их личные качества. Врачи общей практики с горечью говорят о разрушении «семейной», то есть основанной на отношениях, медицины в пользу ускоренной «ремонтной» медицины, где «подойдёт любой врач». Время на внимательное слушание и выстраивание отношений с пациентами неуклонно сокращается. Правительства надеются, что выборочное привлечение частного бизнеса обеспечит большую эффективность (при этом именно они определяют, что считать эффективностью, редко учитывая долгосрочные последствия). Однако опыт железных дорог, водоснабжения и других национальных сервисов показывает: конкуренция и частное предпринимательство зачастую приводят к снижению качества. В действительности для предоставления общественно значимых услуг необходимы кооперация и сотрудничество, а не дробление на мелкие, соперничающие группы. Те чувства, которые мы испытываем, находясь в кооперативной или, напротив, в конкурентной среде, по-разному воздействуют на наш ум, наши ценности и на то, как функционируют наш мозг и тело.

Как блестяще отмечает Джон Седдон в своей книге «Системное мышление в государственном секторе» [19], сама одержимость целевыми показателями глубоко ошибочна: она сталкивает людей друг с другом и с теми, ради кого они работают. Действительно ли такая бездушная «эффективность» – это то, к чему мы стремимся? Вопрос непростой, ведь, отказываясь от неё, мы, разумеется, не хотим получить неэффективные и низкокачественные системы. Однако, как подчёркивает Седдон, нам необходимо радикально переосмыслить способы организации общества – в направлении куда более кооперативных и взаимозависимых сетей.

Однако кризис оказывается ещё глубже. Несколько месяцев назад я сел в переполненный поезд по дороге в аэропорт и не смог найти себе место. Затем меня встретили огромные очереди на регистрацию – плохо организованные, в которых люди вокруг становились всё более раздражёнными и злыми. Женщина позади меня сказала: «Поскольку мы платим мало, с нами обращаются как со скотом». Меня поразило, насколько это типичный опыт. Будь то попытка дозвониться на горячую линию, записаться на приём в системе NHS или просто воспользоваться поездом или самолётом – из-за хронического недофинансирования сервисов мы снова и снова переживаем одно и то же: нас недооценивают, с нами обращаются как со скотом. Мы превращаемся в товар на конвейерной ленте, который вот-вот должен пройти обработку. Наш мир переживается как глубоко безразличный и лишённый заботы. Во всех сферах жизни нас сопровождает чувство «им просто всё равно», даже если мы не вполне понимаем, кто именно эти «они». Бизнес-ориентированная эффективность калечит наши сердца. Мы можем делать всё спустя рукава, но тогда и обращаться с нами будут соответственно. Ощущение собственной ценности внутри группы стремительно исчезает, усиливая неспособность создать мир, благоприятный для счастья.

Ещё одна причина фрагментации взаимосвязанности заключается в том, что сегодня нам приходится взаимодействовать с огромным числом самых разных групп. Десять тысяч лет назад человек рос внутри своей группы, более или менее зная всех с момента рождения и до самой смерти. Отношения строились на репутации – честности, вкладе в общее дело, надёжности и последовательности. Сегодня же отношения всё чаще сводятся к необходимости производить впечатление. Люди нередко чувствуют себя актёрами на сцене, а их жизнь – всё больше напоминает спектакль, вынесенный на суд, причём судьи – явные и скрытые – повсюду.

Как произвести впечатление на других своими талантами и полезностью? Здесь незаметно возникает социальное сравнение. Джейн часто мучили вопросы вроде: «Считают ли мои друзья, что я хорошая мать?» или «Разве я не должна больше заниматься своими детьми?» Наш мозг в ходе эволюции был сформирован так, чтобы быть чрезвычайно чувствительным к тому, что, как нам кажется, другие думают и чувствуют по отношению к нам, потому что поддержание хороших отношений напрямую связано с нашим психическим и физическим здоровьем. Но если мы становимся чрезмерно чувствительными в пространстве сравнений с почти незнакомыми людьми, мы рискуем потеряться в собственном театре и бесконечных оценках нашего «выступления».

Формирование хороших отношений

Однако вместо того чтобы стремиться впечатлять окружающих своей компетентностью, способностями к контролю и талантами, существует иной путь выстраивания добрых отношений – путь, который способен сделать нас более счастливыми. В 1939 году бизнесмен и педагог Дейл Карнеги написал книгу «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей» [20], ставшую многомиллионным бестселлером. Это необыкновенная книга – простая, прямая и ясная. Её главный посыл сводился к следующему: «Научитесь слушать, искренне и по-настоящему интересоваться другими людьми и сосредотачиваться на них». В определённом смысле Карнеги опирался на очень древнюю духовную традицию, утверждающую ценность сострадательного отношения к другим. При этом он настаивал на том, что такие способы взаимодействия важны не потому, что их требует некое божество, а потому, что они работают и способствуют нашему благополучию.

Сегодня мы знаем, что Карнеги был совершенно прав: развитие заботливых, поддерживающих отношений – один из ключевых факторов ощущения счастья и важнейший ресурс нашего благополучия. И всё же мы построили общества, которые ни этому не учат, ни к этому не вдохновляют. Более того, даже наши развлечения всё чаще создаются так, чтобы шокировать и захватывать внимание с помощью насилия и примитивных схем борьбы добра со злом [21].

Обратная сторона

Однако – и вы, вероятно, уже начинаете это улавливать – многие из тех качеств, которыми нас наделила эволюция, могут быть одновременно и благом, и проклятием. В полной мере это относится и к взаимосвязанности. Очевидная её теневая сторона заключается в том, что, если мы чувствуем себя оторванными, изолированными, одинокими, нежеланными и нелюбимыми, мы способны переживать поистине тяжёлые страдания. Более того, сама наша потребность во взаимосвязанности побуждает нас сравнивать себя с другими и задаваться вопросами: «похожи ли мы на них», «соответствуем ли мы их стандартам», «принимают ли они нас», «вписываемся ли мы», «являемся ли частью команды». Или же мы – маргинальные аутсайдеры, вынужденные постоянно доказывать свою «достойность»?

По мере того как наше настроение колеблется, меняется и ощущение собственной включённости или, напротив, исключённости из социального мира, в котором мы живём. В состоянии депрессии это чувство отделённости от целого может становиться особенно острым: мир переживается как чужой, мы ощущаем себя отделёнными и отрезанными от других, и подобные переживания бывают крайне болезненными [22]. Таким образом, задача состоит в том, чтобы научиться понимать эти стороны самих себя, развивать навыки, позволяющие формировать чувства и формы поведения, способствующие взаимности и связанности, и затем регулярно их практиковать.

В последующих главах вы найдёте ряд упражнений, с помощью которых можно тренировать воображаемое переживание связанности и способность тянуться к другим. Во многих духовных традициях акцент делается на связанности с духовными сущностями. В буддизме, например, человек может сосредоточиваться на чувстве связанности с Буддой, с общиной и с учением – тем, что вместе именуется «тремя драгоценностями». Вместе с тем важно не превращать связанность в нечто вроде наркотической зависимости, в навязчивое «мне это необходимо». Мы также можем учиться принимать опыт отделённости. Сделать это значительно легче, если внутри собственного сознания мы культивируем доброту и тепло по отношению к самим себе.

Ещё одна теневая сторона нашей потребности принадлежать к малым группам заключается в том, что, стремясь к связанности, мы порой убеждаем себя в необходимости отказаться от собственной индивидуальности и «раствориться» в группе, облачившись в её ценности, установки и модели поведения, чтобы быть «такими же». Мы одеваемся, как окружающие, едим ту же пищу, слушаем ту же музыку, принимаем те же религиозные убеждения. Нам легко смотреть на другие культуры – например, на детей на параде, одинаково одетых, размахивающих флагами и скандирующих лозунги в честь своего президента или председателя, – и делать вывод, что им «промыли мозги». Мы видим, как других ведут «как овец», и воспринимаем их как покорную массу. Но при этом мы редко оборачиваемся и не осознаём, что стали жертвами ровно тех же самых давлений, что наши ценности во многом сконструированы за нас, что, живя в тех культурах, мы думали бы и вели себя так же: именно мы махали бы флагами и смотрели бы на самих себя их глазами.

Почему, как вы думаете, индустрия моды стоит миллиарды? Почему люди столь одержимы сравнением друг с другом и желанием обладать одними и теми же вещами? Откуда берётся стремление соответствовать определённому типу телосложения? Все мы подчиняемся групповым нормам из-за своей потребности во взаимосвязанности, но это подчинение несёт в себе риски. Самый очевидный риск – утрата чувства собственного «я». Однако, как уже обсуждалось ранее, подобная потребность в конформизме может вести и к трайбализму, который был и остаётся источником самых страшных человеческих бедствий. По оценкам, только за прошлый век люди убили более 200 миллионов себе подобных в войнах и конфликтах, не говоря уже о тех, кого пытали, калечили, заключали в тюрьмы и избивали.

Итак, потребность во взаимосвязанности лежит в основе одних из самых прекрасных чувств, которые мы способны испытывать, и, действуя сообща и поддерживая друг друга, мы можем достигать поразительных результатов. Но при отсутствии осознанности она же может стать источником кошмаров: отчуждения, глубокого одиночества, отчаяния, разрушительности, трайбализма и ненависти. Поэтому пятая задача, стоящая перед нами, заключается в признании колоссальной значимости нашей потребности и нашего стремления к взаимосвязанности – и одновременно в осознании её опасностей.

Вызов шестой: не одинаковые – значение индивидуальных различий между нами

Люди, безусловно, принадлежат к одному биологическому виду и во многом идентичны друг другу, резко отличаясь при этом от других животных. Мы постоянно исходим из предположения о таком сходстве – и, в сущности, вынуждены это делать. Если бы мы не могли вообразить, что другие люди видят и понимают мир примерно так же, как и мы, мы были бы друг для друга чужаками. Но этого не происходит. Напротив, одной из причин, по которым мы способны общаться и сотрудничать, является то, что мы используем собственный ум для суждений о том, что происходит в умах других людей. Однако здесь кроется подвох: предположение о сходстве нередко становится источником недоразумений. Как часто мы ловим себя на мысли: «На его месте я бы так не поступил / не сказал / не почувствовал. Как он вообще может так делать или чувствовать? Я бы никогда так не сделал»? Мы судим другого, опираясь на собственный внутренний опыт чувств и на своё представление о себе, тогда как его ценности, способы мышления и переживания могут существенно отличаться от наших.

Исследования показывают, что велосипедисты и пешеходы раздражаются на автомобилистов за то, что те «занимают дорогу», отчасти потому, что первые считают, что их хорошо видно на дороге, тогда как с точки зрения водителей это вовсе не так. Другие данные свидетельствуют о том, что в детстве мы склонны предполагать: окружающие воспринимают мир так же, как и мы. По мере взросления мы постепенно осознаём, что это не совсем верно, и вынуждены корректировать свои представления, начиная учитывать все те способы, которыми другие люди могут отличаться от нас – от вкусов, черт личности, ценностей и суждений до различий в уязвимости к заболеваниям. Способность эмпатически воспринимать различие, быть открытыми к многообразию, прилагать усилия к пониманию того, чем другие могут отличаться от вас, является важнейшим шагом на пути к состраданию. И это далеко не всегда легко.

В процессе обучения психотерапии человека учат воображать, каково это – быть другим, видеть мир его глазами. Это требует усилий и не происходит автоматически, но в принципе возможно. Если бы такого понимания не возникало вовсе, работа была бы крайне затруднена. Ещё один важный аспект профессионального становления терапевта – способность заглядывать в тёмные области собственного сознания. Психотерапевты, которые боятся своих собственных проблемных желаний и фантазий, видят их исключительно в других и никогда не признают их как часть эволюционно сформированного человеческого разума вообще, испытывают трудности в работе с некоторыми пациентами. Более того, для всех нас важно признать, что у нашего сознания есть «тень», как называл её швейцарский психотерапевт Карл Юнг. К слову, именно этим во многом объясняется наша тяга к фильмам ужасов: мы хотим видеть такие импульсы и страсти разыгранными и инсценированными другими, становясь зрителями, а не ответственными носителями подобных фантазий.

«Тени» во многом формируются тем, как наше чувство идентичности складывается внутри социальных сообществ. Спартанцы, жившие в Греции более двух тысяч лет назад и прославившиеся своим воинским мастерством, не испытывали трудностей с гомосексуальными чувствами и даже поощряли их, тогда как для некоторых христиан подобные желания в себе самом были бы глубоко тревожащими и подлежащими искоренению или подавлению. Юнг полагал, что люди, яростно выступающие против определённых явлений, могут «проецировать свою тень» – видеть и атаковать в других то, с чем не в силах столкнуться в самих себе. Так, например, мужчина, который критикует жену или избегает её, когда она плачет, потому что это откликается в нём самом глубинной печалью, может бояться собственной уязвимости и того, что сам «распадётся» на слёзы. Поэтому он не желает признавать подобные чувства и не хочет, чтобы кто-либо напоминал ему о них. Люди различаются тем, с чем они способны встретиться внутри себя и что склонны проецировать наружу.

Мы также склонны предполагать сходство, когда речь заходит о свободе и правах. Исторически человечество вновь и вновь стремилось господствовать над другими людьми, считая одни группы менее ценными и достойными, чем другие. История полна примеров культур и обществ, которые целенаправленно взращивали презрение и даже ненависть к «чужим», чтобы оправдать их завоевание, эксплуатацию, порабощение и уничтожение [23]. На протяжении долгого времени ответственность за это перекладывали на Бога. В определённые эпохи считалось, что именно Бог предопределяет судьбы людей: одному быть королём, другому – крестьянином; мужчинам – господствовать над женщинами; белым – над чёрными. Разумеется, Бог якобы желал, чтобы одно племя порабощало и преследовало другое, оказавшееся в данный момент не в Его милости. Постепенно взгляды менялись, и некоторые группы пришли к выводу, что у Бога, возможно, иные намерения: «В глазах Бога все сотворены равными».

Важно понимать, что это прежде всего нравственное утверждение о том, как мы должны относиться друг к другу, как ценить и уважать друг друга. Не менее значим и буддийский принцип, согласно которому все мы стремимся к счастью и никто не стремится к страданию. Эти моральные позиции имеют значение, поскольку столь же очевидно и другое: мы действительно не созданы равными. Наши гены – один из ключевых источников неравенства и различий, поскольку они в значительной степени определяют те таланты, которыми мы будем обладать, а также нашу уязвимость к самым разным жизненным трудностям, включая, разумеется, болезни.

Изучая однояйцевых (монозиготных) и разнояйцевых (дизиготных) близнецов, мы лишь в последние десятилетия начинаем по-настоящему понимать, насколько значимую роль играют гены. Однояйцевые близнецы развиваются из одной и той же яйцеклетки и разделяют сто процентов генетического материала. Разнояйцевые близнецы происходят из двух разных яйцеклеток и имеют лишь около пятидесяти процентов общих генов. Это даёт исследователям возможность сравнивать различные черты и изучать различия между однояйцевыми близнецами, которые были разлучены при рождении, а затем встретились вновь уже во взрослом возрасте. Эти первые встречи породили поразительные истории: братья обнаруживали, что их жёны носят одинаковые имена и имеют одинаковые профессии, или же приходили на встречу в почти идентичной одежде, купленной в одном и том же магазине – иногда сходства доходили до удивительно конкретных деталей. Так что вам может казаться, будто именно «вы» предпочитаете синюю рубашку или розовую блузку с тёмным пиджаком, но если здесь решающую роль играют гены, то что тогда означает «вы» или «я»? Возможно, точнее было бы сказать, что мы переживаем выбор, сделанный нашим мозгом. Странно, не правда ли?

Исследования близнецов позволили также изучать уязвимость к таким заболеваниям, как рак, а равно и существенные различия в нашей личности. Учёные выделяют пять ключевых измерений личности: нейротизм, добросовестность, открытость опыту, экстраверсию и доброжелательность. Люди различаются по степени выраженности этих черт и по тому, как они сочетаются в индивидуальных паттернах. Доброжелательность, по-видимому, связана со склонностью к состраданию, тогда как нейротизм ассоциируется с тенденцией воспринимать мир как более угрожающий и с повышенной уязвимостью к тревоге и депрессии. Накопленные данные всё чаще указывают на то, что некоторые крайние формы разрушительного поведения, такие как проявления психопатической или параноидной личности, имеют генетическую составляющую. Разумеется, всё это порождает крайне сложные вопросы о личной ответственности, преступлении и наказании.

Ещё одно измерение личности, изучаемое Саймоном Барон-Коэном и его коллегами [24] в рамках исследований аутизма, проводит различие между теми, кого он называет «эмпатизаторами» (empathizers), и «систематизаторами» (systematizers). Это различие может иметь отношение и к тому, насколько легко человеку развивать сострадание. Мозг эмпатизаторов ориентирован на понимание сознания других людей, на интуитивное схватывание и соотнесение с их чувствами. Систематизаторы же, напротив, сильны в понимании систем и механических устройств. Они быстро распознают закономерности и правила, лежащие в основе систем, любят компьютеры, способны починить автомобиль, но при этом могут испытывать трудности в обращении со сложными эмоциями и социальными отношениями. Таким образом, систематизаторы и эмпатизаторы переживают мир и свои отношения с другими несколько по-разному. В то же время исследований о том, насколько легко представители этих типов осваивают развитие сострадания и не проявляется ли оно у них в различных формах, пока крайне мало.

Бизнес-среда также по-своему учитывает индивидуальные различия. В ней хорошо понимают, что одни люди обладают лидерскими качествами и способны вдохновлять; другие становятся отличными «вторыми номерами», отличаются добросовестностью, вниманием к деталям и обеспечивают реальное выполнение задач; третьи же являются генераторами идей и источником креативности. Успешные организации работают с теми качествами, которыми люди уже обладают, а не пытаются превратить их в нечто иное. Проблемы возникают тогда, когда человек стремится к ролям, к которым он на самом деле не расположен. Например, некоторые хотят быть лидерами, потому что им нравится власть и высокий доход, несмотря на то что их лидерские способности крайне слабы и они вдохновляют окружающих не больше, чем блюдо из манной каши. Всё это наглядно показывает, насколько важно признавать и уважать индивидуальные различия. Если мы просто предполагаем, что все видят мир одинаково, мы неизбежно столкнёмся с трудностями. Если же мы учимся ценить различия, мы можем опираться на них.

Индивидуальные различия влияют и на отношения между молодыми и пожилыми и, разумеется, между мужчинами и женщинами, которые в ходе эволюции выработали различные сексуальные стратегии [25]. Женщина обычно очень тщательно отбирает гены для своего сравнительно небольшого числа потомков. Мужчина же, напротив, способен стать отцом тысяч детей, и потому с точки зрения генетических интересов он может быть куда менее разборчивым и более оппортунистичным. Многие книги по самопомощи и отношениям посвящены этому различию и тому, что мужчины и женщины по-разному думают о сексе и, шире, о близости. Если партнёры осознают эти различия, готовы исследовать их и идти на компромиссы, отношения могут складываться благополучно. Однако каждый из партнёров хочет видеть в другом доброту, а не жестокость, сострадание, а не холодность и бездушие, заинтересованность, а не равнодушие – качества, которые поддерживают отношения гораздо надёжнее, чем одна лишь сексуальная привлекательность.

Индивидуальные различия чрезвычайно важны и в медицине, особенно когда речь идёт о лекарственных препаратах. Достаточно вспомнить, насколько по-разному люди реагируют на алкоголь. Некоторые, особенно представители определённых азиатских популяций, имеют ген, из-за которого даже небольшие дозы алкоголя вызывают резкое ухудшение самочувствия. Одни, выпив, постепенно засыпают (я отношусь именно к таким – просыпаюсь через несколько часов с похмельем). Другие становятся всё более раскрепощёнными – забавными или неловкими, в зависимости от точки зрения. Но есть и те, кому требуется совсем немного алкоголя, чтобы стать агрессивными. К сожалению, тюрьмы переполнены людьми, которые в трезвом состоянии вполне приятны, но под воздействием алкоголя становятся конфликтными и опасными. Значительная часть домашнего насилия связана именно с употреблением алкоголя. Если столь сильные различия наблюдаются в реакции на алкоголь, легко представить, насколько по-разному люди реагируют на такие препараты, как антидепрессанты: одним они приносят пользу, у других вызывают тяжёлые побочные эффекты и оказываются малоэффективными. Недавние исследования уже начали выявлять возможные генетические различия между теми, кто хорошо отвечает на определённый антидепрессант, и теми, у кого реакции на него практически нет.

Мы также знаем, что люди в огромной степени различаются по своим талантам и способностям. Я, например, мечтал стать рок-гитаристом. Есть другой Пол Гилберт, который действительно является блестящим музыкантом, но, к сожалению, это не я: у меня отсутствует музыкальный слух, я плохо чувствую ритм и в целом не обладаю особыми музыкальными способностями. Тем не менее я всё равно получаю удовольствие, просто бренча на гитаре. Я также хотел бы стать игроком в крикет, но и в этом оказался довольно посредственным, несмотря на все усилия и долгие часы тренировок. Осознание того, что мы, возможно, не предназначены для тех занятий или ролей, к которым всей душой стремимся, может приходить медленно и быть довольно печальным.

Разумеется, это прямо противоречит всем тем наивным и, по сути, нелепым идеям о том, что человек может стать кем угодно и добиться чего угодно, если только достаточно сильно этого захочет. Как часто учителя и родители говорят это детям, тем самым оставляя у них ощущение, что с ними что-то не так, если у них не получается «сделать себя»? Сколько бы я ни тренировался в крикетных сетках и сколько бы часов ни проводил с гитарой, выкрученной на полную громкость и раздражающей соседей, у меня просто ничего не выходило. Точно так же можно относиться и к нашей внешности, и к техническим навыкам, и ко многим другим сторонам жизни. Более того, именно признание этих различий между нами является ключевым шагом к состраданию – как по отношению к себе, так и к другим. Мы не живём в мире равенства: наши гены и наши жизненные обстоятельства обращаются с нами неравно.

Понимание того, что мы столь различны как индивидуальности, создаёт и целый ряд вызовов на пути к состраданию. Нам необходимо учиться эмпатии и подлинному любопытству к внутреннему миру других людей. Важно признавать, что ценности, восприятие и способы мышления у нас различаются. Так, существуют данные, указывающие на возможную генетическую составляющую того, почему одни люди тяготеют к правым политическим взглядам и авторитарным формам устройства общества, тогда как другие ориентированы на эгалитарные принципы и либеральные ценности. Одни чрезвычайно чувствительны к чувствам окружающих, другие – гораздо менее восприимчивы. Некоторые словно поплавки на воде легко переживают взлёты и падения жизни, тогда как другие тонут при первом же шторме. В силу своих личностных особенностей одним людям гораздо проще развивать в себе сострадание, чем другим. Это, однако, не означает, что для вторых такой путь закрыт полностью. Я, возможно, и не стал выдающимся гитаристом, но научился играть на своём уровне и получать от этого удовольствие.

Признание индивидуальных различий означает также необходимость примириться с завистью и принять собственные ограничения. Зависть тесно связана с нашей склонностью сравнивать себя с другими и желать быть на них похожими. Порой мы пытаемся моделировать себя по образцу тех, кем восхищаемся, или тех, кому, как нам кажется, «достаётся больше». Это вполне понятно, но легко превращается в самокритику, если мы не способны принять свои ограничения и принять себя такими, какие мы есть в данный момент – здесь и сейчас. Иногда, видя более высокий материальный уровень жизни других по сравнению с нашим собственным, мы испытываем злость. Поэтому смириться с мыслями «вот такой я есть» и «вот такую жизнь я живу» бывает чрезвычайно трудно. И всё же важно понимать: когда мы принимаем себя и жизнь такими, какие они есть, нам становится легче обрести внутренний покой и удовлетворённость. Речь идёт вовсе не о пассивной, пораженческой капитуляции, а о способности оглядеться вокруг и спросить себя, что мы можем сделать сейчас с тем, что у нас есть. Это позиция «присутствия в моменте», а не жизнь, наполненная сожалениями, бесконечными «если бы», мыслями о несправедливости или фантазиями о том, кем мы могли бы быть или какими «должны» стать. «Почему я недостаточно хорош?» – подобные вопросы легко заполняют наше сознание. И всё же, как я говорил вначале, это настоящий вызов: принять такое положение дел действительно непросто.

Когда я был моложе и только обучался профессии терапевта, помогая людям, находившимся в тяжёлом душевном состоянии, я нередко говорил своему супервизору, что моим пациентам было бы куда лучше с кем-то гораздо более опытным, чем я. В определённой степени это, безусловно, соответствовало действительности. Однако мой супервизор – мудрая и мягкая пожилая женщина – указала мне, что в этом и заключается суть жизни. Мы можем проживать её в режиме «если бы только…», а можем делать лучшее из возможного и ценить то, где мы находимся прямо сейчас. Вопрос состоял не в том, «как мне иметь двадцать лет опыта в первый же день», поскольку это попросту невозможно. Каждый человек проходит один и тот же путь – от неопытности к опыту. Иного пути не существует. Вопрос, который она предложила мне задать себе, звучал иначе: «Как я могу быть наилучшим молодым и неопытным терапевтом, каким только способен быть, с учётом моих ограничений?» Для тех людей, с которыми я работал, это была единственная возможность – никого другого рядом не было. В каком-то смысле это был жёсткий урок, но он помог мне встретиться с реальностью собственных ограничений: я мог быть только тем, кем мог быть.

Нам необходимо не только примириться со своими ограничениями, но и научиться признавать, что в некоторых областях другие действительно превосходят нас. Именно поэтому мы получаем удовольствие от театра, музыки или спорта. Мы смотрим и слушаем людей, которые создают и делают то, на что мы сами не способны, и ценим это, хотя, разумеется, в спорте, если «наши» проигрывают, благодарность может быстро смениться раздражением. Способность ценить таланты и качества других является важнейшей составляющей сострадания, но она легко подрывается завистью или неуверенностью в себе. Таким образом, сострадание может включать в себя умение искренне радоваться талантам других людей, испытывать удовлетворение за них.

Итак, индивидуальные различия между нами имеют огромное значение во многих сферах жизни. Истоки этих различий кроются в наших генах, в том, как они сочетаются и взаимодействуют друг с другом, в том, как жизненный опыт взаимодействует с генетикой, формируя наш мозг и тело, в тех социальных пространствах, в которых мы росли, в усвоенных нами ценностях и знаниях – и во многом другом. И всё же, как говорит Далай-лама: «Все стремятся к счастью. Никто не стремится к страданию».

Вызов седьмой: наши внутренние отношения и самосвязанность (self-interconnectedness)

Седьмой вызов подводит нас к тому, как мы думаем о собственном внутреннем потенциале, эмоциях, мотивациях и тому подобном, а также к тому, как мы с ними соотносимся. Многие книги по саморазвитию сосредоточены на том, чтобы помочь читателю обратить внимание на способы мышления и интерпретации происходящего, на работу чувств, на планирование и реализацию поведения, которое может оказаться полезным, а также на развитие навыков и способностей. В определённой мере это оправдано. Однако, учитывая, что наш мозг эволюционировал прежде всего для социального взаимодействия, полезно рассматривать наш внутренний мир как пространство, наполненное своего рода «социальными» отношениями. Иными словами, речь идёт о том, как различные части нас самих или разные системы в нашем мозге взаимодействуют друг с другом.

Это можно представить так, будто в нашей голове существует несколько потенциальных «действующих лиц», которым необходимо научиться взаимодействовать между собой. В этом смысле, например, мои гневные мысли можно рассматривать как часть моего «гневного Я» (связанного с определённым паттерном активации в мозге), тогда как мои мысли сострадания – как часть моего «сострадательного Я» (связанного с иным паттерном нейронной активности). Так, когда мы проявляем к себе самокритику и самоосуждение, мы вступаем во внутренние отношения с собой через конкурентную, презрительную часть личности и тем самым стимулируем специфический режим работы мозга. Напротив, когда мы активируем, настраиваем, развиваем и начинаем прислушиваться к словам, мотивам и стремлениям сострадательной части себя, мы способны формировать в мозге совершенно иные паттерны активности, которые по-другому воздействуют на наши чувства, поведение и мышление.

Для некоторых людей собственные эмоции и воспоминания могут быть подавляющими и пугающими. Они могут считать свои переживания «ненормальными» и бояться, что окружающие испытали бы по отношению к ним стыд или осуждение, узнай они об этих чувствах. Другие опасаются, что эмоции сведут их с ума или что они утратят над ними контроль. Чтобы справиться с силой подобных переживаний, исходящих из систем «древнего мозга/ума», люди нередко стараются избегать их или контролировать неэффективными способами – например, с помощью алкоголя, наркотиков или даже самоповреждения. Насколько нам известно, только человек способен сознательно избегать внутренних чувств или пытаться управлять ими подобным образом. Однако исследования показывают, что избегание чаще всего лишь усугубляет проблемы. Освоение сострадательного отношения к собственным чувствам может стать важным шагом к более продуктивной работе с ними. Поэтому признание и принятие силы эмоций, укоренённых в наших «древних» системах, само по себе является серьёзным вызовом.

Ещё одна важная причина уделять особое внимание самосостраданию заключается в том, что самокритика и неприязнь к себе, по-видимому, растут с тревожной скоростью. Я говорю «по-видимому», поскольку получение точных данных в этой сфере затруднено. Недавно один мой коллега подбирал студентов-медиков для участия в исследовании, посвящённом самосостраданию как противоядию самокритике. Желающих оказалось много. Его поразило, сколько участников признавались, что испытывают серьёзные трудности из-за самокритичности, воспринимают себя как жёстких внутренних критиков – до такой степени, что это вызывает у них тревогу и подрывает уверенность в себе. Когда Далай-лама впервые посетил Запад, его поразил уровень неудовлетворённости собой, разочарования в себе, самокритики и неприязни к себе, с которыми он столкнулся. Несмотря на технологический прогресс и материальный комфорт, он увидел общество, находящееся в глубоком конфликте с самим собой.

Очень немногие люди, приходящие в психологическую терапию, чувствуют себя уверенными, принимающими себя и находящимися в мире с собой; как правило, присутствует ощущение неудовлетворённости, чувство собственной ущербности или неполноценности. Если бы нужно было предложить один универсальный рецепт несчастья, то он заключался бы в постоянной фиксации на тех аспектах себя, которые мы критикуем или не принимаем. Учитывая, как наши мысли, образы и фантазии воздействуют на мозг, нетрудно представить, что происходит, когда мы день за днём сосредотачиваемся на том, что нам в себе не нравится. Тем не менее именно так поступают многие. Более того, современные исследования показывают, что для значительной части людей с психическими трудностями общим знаменателем является самокритика – от лёгкого недовольства собой до откровенной ненависти к себе [26].

Именно многочисленные разговоры, которые я на протяжении тридцати лет вёл с депрессивными, тревожными, потерянными и одинокими людьми, убедили меня в том, что ключевым недостающим элементом в их жизни была способность быть к себе добрыми, нежными, тёплыми и сострадательными. Я решил обучать их этим навыкам и проверить, помогут ли они. Это не было простым «переизобретением» буддизма, хотя буддийская традиция, безусловно, ставит сострадание в центр внимания. Подход, с которым я работаю и который мы будем рассматривать в этой книге, основан на понимании того, как функционирует мозг. Он был разработан в сотрудничестве с моими пациентами, которые многому меня научили о пути к состраданию в состояниях депрессии, ужаса или паранойи. В то же время немногие элементы описываемого здесь подхода не испытали значительного влияния буддийски ориентированной психологии [27].

Главный вывод можно сформулировать так: мы способны стимулировать в нашем мозге такие паттерны активности, которые питают, поддерживают, ободряют и успокаивают нас. Поэтому в любых усилиях по самопомощи – будь то изменение отношения к себе или совладание с трудными жизненными обстоятельствами – важно практиковать создание внутреннего опыта тепла, доброжелательности и поддержки как исходной позиции. При таком подходе есть вероятность, что нам станет хотя бы немного легче.

Таким образом, седьмой вызов заключается в обучении пониманию наших – порой весьма мощных – чувств и побуждений, а также наших внутренних отношений с различными частями собственной личности. Мы можем осознать, что самокритика часто проистекает из разочарования или страха. Однако доброта к себе – это не только определённый способ мышления, но и реальные переживания тепла и заботы. Задача состоит в том, чтобы выстраивать поддерживающие и питающие отношения со всеми частями себя, так, чтобы ни одна из них не была отвергнута, забыта, проигнорирована, ненавидима или избегаема. Этому вызову будет уделено значительное внимание во второй части книги.

Вызов восьмой: трагедии жизни

В некотором смысле, наш восьмой вызов затрагивает саму суть нашего страдания. Мы знаем, что жизнь по своей природе трагична. От великих авторов греческих трагедий и древних духовных мыслителей до современных писателей и философов – главный вопрос всегда оставался одним и тем же: «Почему жизнь наполнена страданиями?» Мы только начинаем понимать, что значит «быть здесь», думаем, что кое-что поняли о жизни, и вдруг сталкиваемся с неизбежностью увядания, смерти и собственного исчезновения. Один мой друг, врач, недавно заметил, что, хотя мы даем людям лекарства, чтобы предотвратить сердечные приступы, они все равно умрут от деменции или рака. Для многих из нас страшен не столько сам факт смерти, сколько способ, которым она приходит. Как, по слухам, шутил Вуди Аллен: «Я не против умереть. Я просто не хочу присутствовать при этом». Но, как я уже отмечал, принять смерть легче, если мы ощущаем заботу и связь с потоком жизни, а не чувство одиночества и отчуждения; легче, если мы относимся к себе с мягкостью и добротой, оглядываясь на прожитую жизнь, а не с резкой самокритикой и разочарованием.

Осознание повсеместности человеческой трагедии – один из первых шагов на пути к состраданию; на самом деле именно оно вдохновляет на сострадание. Порой кажется странным, что первый толчок к состраданию у некоторых людей приходит через их гнев и чувство несправедливости перед лицом страданий жизни. К сожалению, некоторые застревают на этом этапе, вращаясь в круге злости, вместо того чтобы воспринимать свои эмоции как зов к состраданию. Один человек, с которым я работал некоторое время назад, в конце терапии сказал, что долгое время видел жизнь как довольно неприятное явление и испытывал злость, видя свои и чужие страдания. Но потом он понял: «Если ты находишься в аду, можно продолжать устраивать истерику и делать ад еще более адским или начать искать ведро воды. Если каждый из нас найдет свое ведро, возможно, мы сможем потушить часть огня». Для него развитие сострадания стало этим самым ведром воды.

Часть страданий возникает просто из-за компромиссов, заложенных в эволюционно сложившемся строении тела. Скелет человека изначально развивался в море и не совсем приспособлен к прямохождению. Поэтому мы сталкиваемся с проблемами коленей, бедер и спины, которые вынуждены нести большой вес. Бесчисленное число женщин погибало при родах, потому что физические требования прямохождения осложняют форму родового канала – человеческие дети могут застревать, ведь строение тела не идеально. Вирусы, паразиты и бактерии, вызывающие болезни, тоже являются живыми формами, которые взаимодействуют с нашим организмом. Они могут вызывать как легкие неудобства (например, простуду в первый день долгожданного отпуска), так и трагические последствия – инвалидность или смерть. Вирус гриппа 1918-1919 годов убил больше людей, чем погибло в первой мировой войне. Индивидуальные вирусы, делающие своих хозяев слепыми, калечащие или убивающие их, существуют в огромном количестве, самостоятельно стараясь выжить и размножиться. Большинство экспертов говорят не о том, «если» ударит следующий убийственный вирус, а «когда», и предвидят все страдания и потери, которые он принесет.

Наши тела строятся из генетических блоков, но ошибки случаются, и гены сами могут вызывать тяжелые страдания. Существует множество наследственных заболеваний, которые могут преждевременно оборвать жизнь или сделать существование мучительным. Вероятно, именно гены забрали жизнь у жены моего коллеги, любимой 48-летней женщины, умершей от рака груди, и их столь же любимой 26-летней дочери, только что завершившей аспирантуру. Подобные трагедии далеко не редкость – они касаются каждого из нас. Еще несколько сотен лет назад было бы удивительно, если бы вы не потеряли некоторых из своих детей до достижения ими взрослого возраста. В некоторых частях мира это по-прежнему реальность.

Мы – трагический вид, в том числе потому, что обладаем этими удивительными «новыми мозгами/умами», стоящими на старых страстях. Мы не всегда осознаем, что склонность человека к жестокости, войнам и насилию (часто воспринимаемым как решение сложных проблем), которые сильно усиливают страдания, связана с эволюцией и социальным воспитанием нашего мозга. История человечества полна лидеров, вдохновлявших своих последователей на ужасные поступки; люди подчинялись, потому для них, как и для нас, приверженность племени и покорность являются сильными побудительными факторами. Эти наблюдения далеко не новы, и на протяжении веков человечество пыталось найти их смысл (см. главу 12). Некоторые считают, что мир создан благожелательным Богом и что однажды наши страдания закончатся. Они предполагают, что у Бога свои мотивы, недоступные человеческому разуму, и пытаться их понять бессмысленно – приходится терпеть страдания до момента, когда все станет ясно. Для некоторых вера такого рода исчезла в нацистских концлагерях. Еще хуже вера тех, кто считает, что страдания – это наказание Бога. Когда цунами обрушилось на Индийский океан в День подарков (Boxing Day) 2005 года, унеся более 250 тысяч жизней и причинив огромные страдания множеству людей, некоторые религиозные лидеры заявили, что это наказание Бога за развращенность мира. Сострадания здесь было немного. Гностики, ранняя христианская секта, считали, что Земля и материальная вселенная созданы по ошибке или злым божеством; страсти плоти и жадность были частью его плана и потому должны были быть отвергнуты. Они стали известны как катары и были уничтожены как еретики Римско-католической церковью в XIII веке, что теперь рассматривается как геноцид.

Сегодня все чаще предпринимаются попытки реабилитировать концепцию «разумного замысла» – одну из форм креационизма. Как эволюционировавшие существа, включенные в поток жизни, мы можем по праву считать наши тела и умы поразительными, необыкновенными и удивительными. Однако если бы они действительно были спроектированы Богом или некой иной сущностью, пришлось бы признать, что этот замысел откровенно неудачен. Тело не только во многих отношениях плохо устроено (достаточно вспомнить высокий уровень смертности при родах из-за того, как прямохождение сузило и усложнило родовой канал), но и мозг оставляет желать лучшего. Если существует Творец, зачем Ему или Ей было создавать систему, в которой способности «нового мозга/ума» подпитывают мотивы, эмоции, трайбализм и бог весть что еще, унаследованные от «старого мозга/ума»? Зачем конструировать организм, столь уязвимый перед вирусами, паразитами и генетическими сбоями? Лично для меня это не имеет никакого смысла.

Поэтому я предпочитаю рассматривать человека как часть процесса – например, как элемент потока жизни, внутри которого и возникают духовные вопросы. Именно это для меня является ключом к состраданию: признание того, что мы не были спроектированы, что мы просто обнаруживаем себя здесь – не потому, что мы сами (или некая высшая сила) сделали такой выбор. А значит, нам необходимо использовать наши «новые мозги/умы», чтобы поддерживать и помогать друг другу в столкновении с трагедиями жизни. Любимая религиями битва добра и зла на деле оказывается борьбой, возникающей отчасти из взаимодействия «старого» и «нового» мозга/ума, а отчасти – из различных врожденных стратегий, заложенных в нас самих.

Некоторые психологи полагают, что наша страстная и зачастую неуемная погоня за удовольствиями, комфортом, быстрыми автомобилями и красивыми домами отчасти объясняется тем, что мы так и не приняли по-настоящему реальность жизни как трагедии. В самом сердце буддизма лежит признание непостоянства всего сущего – включая, разумеется, и саму жизнь, а также неизбежности боли и трагедии. Поток жизни во Вселенной сопряжен со страданием. Более того, 99 процентов всех форм жизни, когда-либо существовавших на этой планете, вымерли: все проходит, все меняется. Однако суть буддийского взгляда заключается не в том, чтобы отстраненно констатировать эту трагичность, придерживаясь холодной позиции «ну что ж, с этим нужно смириться и жить дальше», а в глубоко прочувствованном осознании страдания, которое мы переживаем в силу самого факта «пребывания здесь», краткого пробуждения в потоке жизни. Сострадание рождается из признания того, что жизнь трагична – признания, которое лежит в основе многих практик тренировки сострадательного ума.

Будда также указывал, что способы, с помощью которых мы пытаемся справляться с болью и трагедиями жизни, нередко непреднамеренно порождают еще больше трудностей – как для нас самих, так и для других. Так, погружаясь в погоню за материальными благами и наслаждаясь комфортом, мы избавляем себя от необходимости задумываться о реальностях жизни, о трагедиях и страданиях подавляющего большинства людей на планете. За производством дешевой одежды и фабричным животноводством скрываются невидимые формы страдания; сама Земля разрушается нашими индустриальными процессами, обрекая будущие поколения на боль и лишения. Существует и часто неосознаваемое страдание, порождаемое социальными сравнениями, самокритикой и нашей общей неспособностью относиться к себе с добротой. Порой страдание кажется настолько всеобъемлющим, а мы – настолько бессильными перед ним, что проще вообще о нем не думать. И все же мы знаем, что живем в мире страдания, и эти мысли, чувства и страхи тихо тикают где-то на заднем плане нашего сознания.

Таким образом, мы – трагический вид: потому что начинаем умирать с момента рождения; потому что подвержены множеству генетических и инфекционных заболеваний; потому что обладаем двумя типами мозга, которые вместе способны сводить нас с ума, толкать на жестокость и попустительство чудовищной несправедливости; потому что мы желаем, тоскуем и скорбим в стремлении к связи с другими. Но открытое признание этого – не путь к отчаянию, а призыв к состраданию. Если жизнь устроена именно так, то как нам научить свои умы привносить в нее хоть какой-то смысл и подлинную радость?

Вызов девятый: мораль и общество

Существует один очевидный аспект жизни, с которым сострадание тесно и непосредственно переплетается, – это мораль и моральное мышление. Однако не все моральные заботы связаны с состраданием, как и сострадание не охватывает всего морального поля. Вопросы о том, что такое мораль, каким образом она формируется и как реализуется на практике, на протяжении многих сотен лет находятся в центре моральной философии [28]. В целом существует согласие в том, что наше представление о добре и зле возникает из сложного взаимодействия генетических предрасположенностей, обучения, конформизма, усвоенных социальных ценностей, «чувственного переживания» реальности и рационального рассуждения. Разумеется, люди могут занимать моральные позиции и по более прозаическим причинам – например, из страха ослушаться доминирующих членов своей группы, просто перенимая их ценности.

Моральные чувства и моральное мышление не являются статичными: они разворачиваются по мере нашего развития, часто проходя через определённые стадии. В детстве мы обладаем базовой эмпатией к другим и чувством справедливости, которое постепенно формируется под воздействием родительских наказаний и поощрений. Позднее мы начинаем осознавать ценности, правила и ожидания достойного поведения, принятые в нашей группе. Наши моральные чувства оказываются тесно связаны с моралью этих групповых норм. Так, например, моральные представления и допустимое поведение в Древнем Риме существенно отличались от современных. Следующий этап развития предполагает более отстранённый, непредвзятый взгляд издалека (‘view from the balcony’), при котором мы начинаем осознавать человечество в целом и тот факт, что наша племенная или групповая принадлежность создала искусственные границы внутри человечества. Отсюда вырастает мысль о том, что свобода, достоинство, уважение и сострадание должны распространяться на всех людей, а в некоторых традициях и на все живые существа. Каждая из этих стадий становится частью нашей идентичности [29].

В процессе взросления мы довольно быстро понимаем, что моральное мышление часто связано с конфликтами. Представим, например, двух людей, нуждающихся в медицинской помощи: у одного лишь незначительная проблема со здоровьем, но он делал взносы в систему здравоохранения; у другого – серьёзное заболевание, но он их не делал. Лечить можно только одного. Принцип справедливости подсказывает, что помощь следует оказать тому, кто оплатил лечение; отказ от этого принципа может привести к тому, что люди перестанут платить, и система в целом рухнет. С точки зрения сострадания и заботы помощь следовало бы оказать тому, кто нуждается в ней больше. Или другой вопрос: как следует поступить с бедным человеком, который украл сильнодействующие лекарства, чтобы спасти своего ребёнка?

В подобный тип рассуждений встроены понятия «правила», «заслуги» и «потребность» [30]. Кэрол Гиллиган [31] также обратила внимание на два типа морального мышления: один основан на правилах, справедливости и правосудии, другой – на чувстве заботы и обеспокоенности судьбой других. Существует точка зрения, что женщины в большей степени ориентированы на заботу, поскольку они больше инвестируют в потомство и могут опираться на поддерживающие родственные союзы [32]. Мужчины же, как предполагается, чаще сосредоточены на проблемах конкуренции и необходимости её регулирования через системы справедливости и прав. Вопросы прав – получаемых и предоставляемых – и системы правосудия традиционно акцентируют признание автономии личности, её способности следовать собственным целям и оставаться защищённой от эксплуатации. Права играют важную роль в сотрудничестве и предотвращении угнетения слабых сильными и зачастую были завоёваны с большим трудом. Однако более поздние данные поставили под сомнение столь жёсткие гендерные различия и сместили внимание к ситуативным факторам, требующим разных типов морального мышления [33].

Любопытно, что сострадание в действительности включает в себя как ориентацию на справедливость, так и ориентацию на заботу, хотя, как уже отмечалось, забота и справедливость могут вступать в противоречие. Социально или традиционно признанная форма справедливости по отношению к жертве может оказаться весьма несострадательной по отношению к виновному. Справедливость не обязательно предполагает прощение, тогда как сострадание, вероятно, предполагает. В этом смысле справедливость может быть в большей степени социально и культурно сконструированной, чем сострадание.

Известно, что разные люди, сталкиваясь с разными вопросами, используют различные когнитивные и эмоциональные процессы для вынесения моральных суждений. Одни приходят к морали через возрастающее осознание страдания или несправедливости. Так, например, понимание масштабов страдания в индустриальном животноводстве может вызвать эмоциональное стремление изменить своё поведение; другие же становятся вегетарианцами просто потому, что так их воспитали. В первом случае мораль формируется через эмоциональную реакцию на боль и страдание других живых существ и в этом эмоциональном смысле связана с состраданием. Это не мораль, выведенная исключительно из рациональных рассуждений, но и не мораль, лишённая разума. Таким образом, формирование морали представляет собой сложное взаимодействие чувства и рассуждения. И именно в этом кроется трудность, поскольку с моралью связаны разные типы эмоций. С одной стороны – сочувствие, печаль и переживание чужого страдания, с другой – отвращение, возмущение и страх. Так, например, считается допустимым разводить животных в промышленных условиях и убивать их ради пищи, но аморальным – то есть вызывающим чувство отвращения – вступать с ними в сексуальные отношения.

Таким образом, люди отстаивают моральные позиции в самых разных сферах и делают это множеством способов. Одни прославляют гомосексуальность, другие испытывают к ней отвращение и считают её грехом. Одни потрясены самой идеей аборта, другие борются за право женщины на выбор. Одни рассматривают торговлю оружием как законную часть национальной экономики и необходимое средство самообороны, другие видят в ней коррупцию и пятно на лице человечества. Одни считают, что преступников следует казнить на электрическом стуле, побивать камнями или вешать, другие убеждены, что подобные практики глубоко аморальны. Одни полагают, что пытки являются допустимым способом обращения с врагами, другие считают их важнейшим моральным испытанием для культуры. Одни уверены, что все культуры и религии должны иметь свободу следовать своим убеждениям и практикам, другие считают, что определённые гуманитарные права – такие как свобода от порабощения или от женского обрезания – должны иметь приоритет над любыми вероучениями. Одни убеждены, что религиозные системы, возникшие более двух тысяч лет назад в восточном Средиземноморье, являются источником племенного мышления и агрессии, другие, напротив, считают их фундаментом морали. Одни верят, что гибриды человеческих и животных стволовых клеток, состоящие всего из нескольких сотен клеток, откроют путь к лечению множества страшных болезней, другие же видят в этом начало «франкенштейновского» мира. И этот перечень можно продолжать бесконечно. Неудивительно, что у моральных философов работы невпроворот. Они прекрасно понимают, что сочетание генетических предрасположенностей, обучения, конформизма, усвоенных социальных ценностей, «чувственного восприятия» и рассуждения порождает чрезвычайно сложные вопросы о том, как мы мыслим о морали.

Поэтому неудивительно, что люди часто испытывают растерянность в области моральных чувств и нередко опираются на эмоции и социальные сравнения при вынесении суждений, а способность к размышлению услужливо подбирает оправдания тем моральным принципам, за которые они ухватились, или тем чувствам возмущения, которые испытали [34]. Некоторые обращаются за руководством к религиозным текстам, таким как Библия, и таким образом принимают решения о том, что, по их мнению, Бог думает, скажем, о гомосексуальности или о других вопросах. Поскольку в этих текстах можно найти аргументы в поддержку или осуждение практически любого поведения – ведь они были написаны для обществ и культур далёкого прошлого и отвечали на совсем иные социальные проблемы, чем те, с которыми мы сталкиваемся сегодня, – такой подход оказывается беспроигрышным. Всегда можно выбирать. Не нравится то, что сказано в Новом Завете – нет проблем, обратитесь к Ветхому, и наоборот. Для некоторых сам вопрос о том, зачем вообще апеллировать к высшему авторитету, с которым невозможно спорить, обсуждать или задавать ему вопросы, уже является моральной проблемой. И это действительно моральная проблема, потому что, прибегая к высшему авторитету, человек использует его для того, чтобы угрожать, принуждать, поощрять, контролировать или наказывать других, осознавая, что собственной власти и способности убеждать ему недостаточно. Следовательно, сам акт обращения к древним религиозным текстам, якобы содержащим слова Бога, представляет собой моральный вопрос, по которому возможны диаметрально противоположные точки зрения [35].

Возможно, имеет смысл подойти к этой проблеме с другой стороны и сосредоточиться не столько на абстрактных нормах, сколько на просоциальном поведении и на том, как помогать людям становиться более сострадательными, добрыми и эмпатичными [36]. Такой подход может стать способом, с помощью которого мы будем размышлять о моральных вопросах и приходить к собственным решениям. Похоже, что люди, выросшие в любящих и заботливых условиях, где сострадание было частью повседневной жизни, иначе подходят к моральным дилеммам, чем те, чьё детство прошло в атмосфере пренебрежения или насилия [37]. Однако механизмы, с помощью которых сострадание и тренировка сострадательного ума могут влиять на наше моральное мышление и принятие решений, пока остаются неясными и остро нуждаются в дальнейшем исследовании. Так, например, неоднократно отмечалось, что, несмотря на одну из самых развитых в мире буддийских систем сострадания, Тибет одновременно был одним из самых бедных и феодальных обществ, функционировавших в рамках сложной кастовой системы. Кроме того, в тибетской культуре существовало множество убеждений о необходимости подчинения и покорности, особенно со стороны низших слоёв, как способа накопления заслуг. Для некоторых наблюдателей это выглядело как (возможно, неосознанный) способ поддержания почтительного отношения к верхним уровням социальной иерархии.

Вызов десятый: сопротивление состраданию и самосостраданию

Многочисленные исследования показывают, что ориентация на сострадание к другим и развитие самосострадания связаны с целым спектром эффектов, укрепляющих здоровье и улучшающих межличностные отношения [38]. Однако наш последний вызов связан с тем, что, даже понимая всё изложенное выше и соглашаясь со многими тезисами, мы всё равно можем оказывать заметное сопротивление самому выбору сострадательного пути.

Согласно Аристотелю и античной греческой традиции, сострадания заслуживают лишь те, кто не заслужил своего страдания; это представление, чуждое буддийскому пониманию сострадания, продолжало оказывать влияние на западную мысль на протяжении веков [39]. Римляне считали сострадание проявлением слабости в обществе, которое должно было постоянно демонстрировать свою силу. Милосердие, напротив, допускалось, поскольку оно исходило от победителя к побеждённому. Когда Дэвид Кэмерон, лидер Консервативной партии Великобритании, относительно недавно предположил, что некоторым «трудным» подросткам, вероятно, требуется больше любви и поддержки, пресса высмеяла его, окрестив политиком, который хочет «обнимать хулиганов» (‘hug a hoodie’). Разумеется, он был прав – и мы все это понимаем, но предпочитаем не обсуждать всерьёз.

Что касается самосострадания, которому во второй половине этой книги будут посвящены специальные упражнения, здесь необходимо рассмотреть аспект, слабо представленный в буддизме и других духовных традициях, ориентированных на сострадание. Речь идёт о том, что у некоторых из нас существует сильное сопротивление развитию самосострадания и тренировке ума в этом направлении (равно как и выражению сострадания к другим). Это напрямую связано с тем, о чём говорилось ранее применительно к индивидуальным различиям: люди различаются по тому, насколько легко они понимают ценность сострадания и насколько легко способны его развивать. Причины, по которым мы стремимся к состраданию или, наоборот, избегаем его, также весьма разнообразны. Кого-то с детства учили всегда ставить других выше себя. В этом случае самосострадание начинает восприниматься как потакание себе и даже как форма эгоизма. Я уже упоминал книгу Дейла Карнеги «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей», где акцент делается на потребностях и интересах других, однако это вовсе не означает необходимость пренебрежения собой или отказа от заботы о собственном благополучии. Напротив, подлинная забота о себе и о других идут рука об руку. При этом важно подчеркнуть, что самосострадание принципиально отличается от самопродвижения (self-promotion), стремления быть лучше других, культивирования чувства вседозволенности или простого «балования» себя приятными мелочами.

Некоторые люди полагают, что они и так достаточно сострадательны к себе. Мне доводилось встречать таких пациентов, и лишь при более глубоком знакомстве становилось ясно, что их самосострадание носит поверхностный характер и действует лишь при благоприятных обстоятельствах. Пока всё складывается хорошо, они действительно относятся к себе доброжелательно. Но как только они совершают ошибку, терпят неудачу или оказываются в ситуации конфликта, их способность к пониманию, мягкости и прощению резко снижается.

Для других самосострадание ассоциируется со слабостью, мягкотелостью и чем-то излишне сентиментальным. Так, Джек, ранее успешный бизнесмен, после тяжёлого жизненного периода впал в депрессию и оказался неспособен работать из-за тревоги, усталости и проблем с концентрацией. Он был «крайне разочарован» в себе, считая депрессию проявлением фундаментальной слабости характера: по его убеждению, он должен был находиться на работе. Мысль о том, что можно относиться к себе с добротой и состраданием, принимая собственную депрессию, вызывала у него дискомфорт и даже казалась «несколько глупой». Услышав о когнитивно-поведенческой терапии (которую я широко применяю, но с акцентом на эволюцию и сострадание), он ожидал, что я научу его «исправлять ошибочные мысли», чтобы он начал «думать правильно» и вернулся к работе. Его позиция полностью укладывалась в логику «возьми себя в руки». Джек считал, что самосострадание сделает его слабым и бесхребетным: «Понимаете, я добился того, чего добился, не потому что был мягок и сострадателен к себе, а потому что постоянно подгонял себя. Чем труднее становится, тем сильнее я на себя давлю – вот путь к успеху». Он опасался, что, если станет добрым и мягким по отношению к себе, это снизит его внутренний напор, сделает ленивым и в конечном итоге приведёт к провалу – это один из его самых сильных страхов.

На примере Джека мы видим проблему, от которой страдают многие люди. Они настолько озабочены достижениями, доказательством собственной ценности и стремлением произвести впечатление на окружающих, что, когда у них что-то не получается, они испытывают злость, фрустрацию или впадают в депрессию. В ходе терапии такие люди нередко довольно быстро обнаруживают, что сами не до конца понимают, зачем им нужно добиваться всех этих целей и почему невозможность этого воспринимается как серьёзная угроза. Зачастую всё начинается с попытки заслужить одобрение родителей или превзойти брата или сестру. По сути, они застревают в попытке решить детские проблемы с помощью взрослых стратегий. Разумеется, это не работает, поскольку достижения не способны удовлетворить наше внутреннее стремление к особому виду признания и привязанности; исцеление возможно лишь тогда, когда мы напрямую сталкиваемся с этими чувствами и принимаем их.

Сорокалетняя мать и медсестра Джейн считала, что быть к себе доброй, мягкой и сострадательной означает «слишком легко себя прощать». Подобно Аристотелю, она полагала, что сострадание следует испытывать к чьей-то боли и страданию лишь в том случае, если этот человек не заслужил своих страданий (см. главу 12). Джейн была убеждена, что она свои страдания заслужила. В средневековой Англии, например, не испытывали сострадания к тем, кто, как считалось, терпит муки ада, потому что полагали, что они этого заслуживают. Таким образом, в западной традиции существует давняя линия мышления, согласно которой доброта и сострадание предназначены лишь для тех, кто не несёт ответственности за свои страдания – для тех, чья боль не является их виной и не представляет собой наказание за проступки.

У Джейн была и другая трудность на пути к самосостраданию, связанная с убеждением, что она не заслуживает сострадания. В основе этого лежал страх. По её мнению, нельзя брать что-то или стремиться к положениям, которых ты не заслуживаешь, потому что их могут отнять, а тебя – унизить за саму мысль о том, что ты был достоин большего. У Кэрол была похожая проблема. Она также боялась и сопротивлялась развитию доброты и сострадания к себе, утверждая, что это последнее, что она хотела бы сделать. «Послушайте, – говорила она, – я стараюсь быть милой и всё такое, но если бы вы действительно меня знали, если бы знали, что творится у меня в голове, вы бы поняли, почему я не могу быть сострадательной к себе. Я знаю, что я не такая уж хорошая – совсем не такая, какой притворяюсь. Пока вы не уберёте из моей головы эти ужасные мысли и не сделаете меня лучшим человеком, я даже не могу думать о том, чтобы себя любить или проявлять к себе сострадание». Ей было трудно допустить мысль о том, чтобы примириться со своими внутренними чувствами и фантазиями, а не стремиться избавиться от них, приняв их как часть человеческого разума, что, впрочем, легко демонстрируют авторы произведений в жанре хоррора.

Ещё одна форма сопротивления развитию самосострадания может возникать тогда, когда люди начинают его в себе развивать, особенно выполняя упражнения, подобные тем, что предлагаются в этой книге. Эти практики могут обнажить глубинную тоску, которая долгое время была скрыта. Эта тоска может быть связана с потребностью в близости, с ощущением связанности с другими – а не одиночеством, – с желанием чувствовать себя любимым или нужным. Когда свеча самосострадания начинает мерцать, она способна осветить в нас глубокую печаль и грусть. Для некоторых людей на первых порах это бывает подавляюще тяжело, и потому двигаться необходимо постепенно – с тем же состраданием.

У других же первые шаги к самосостраданию могут пробуждать воспоминания о тех временах, когда люди, поначалу проявлявшие к ним доброту, впоследствии причиняли им боль. Это может вызывать серьёзную внутреннюю путаницу и подрывать доверие к самим сострадательным чувствам; у таких людей зарождающееся самосострадание способно активировать тревожные или странные эмоции. Этому можно найти объяснение следующим образом. У каждого из нас в мозге существует система, кодирующая опыт близких отношений: система привязанности, которая связана с системой успокоения и удовлетворённости и которая формирует воспоминания о том, что нас любят и утешают. Однако если в нашей памяти есть эпизоды, где другие причиняли нам вред, или переживания тревоги и злости по отношению к ним, то эти воспоминания активируются, когда терапевт или другой человек проявляет к нам доброту. Вместо успокоения мы вновь переживаем тревогу или гнев, потому что именно эти чувства ассоциируются у нас с близостью или с теми, кто должен был быть добрым, но не был. Все мы знаем таких людей: когда к ним относятся с теплом и любовью, они отстраняются, словно воспринимая это как угрозу.

У этих людей, как и у многих других, существует искажённое представление о сострадании. Сострадание не означает необходимость становиться менее собранным или менее способным к чему-то; напротив, оно связано с переориентацией и ростом потенциала к действию. Если вспомнить тех, кого принято считать глубоко сострадательными – Будду, Христа, Флоренс Найтингейл, Ганди, Манделу, то их вряд ли можно назвать людьми, не реализовавшими свой потенциал. Более того, именно сострадательные люди нередко бывают вдохновлены служением делу. Поэтому развитие самосострадания вовсе не сводится к праздному самосозерцанию или к тому, чтобы просто думать о себе что-нибудь приятное. Самосострадание может требовать серьёзной внутренней работы и, в свою очередь, побуждать к напряжённому труду. Некоторые буддийские практики встают в четыре или пять утра ради медитации (не беспокойтесь – здесь я этого предлагать не собираюсь!). При этом сострадательный ум всегда ориентирован и на развитие сострадания к другим.

Иногда путь к самосостраданию даёт понять, что нам может потребоваться психологическая работа с другим человеком – например, с консультантом или психотерапевтом. Те упражнения по самостоятельной тренировке, которые мы будем выполнять вместе в этой книге, разумеется, не могут заменить профессиональную терапию. Таким образом, самосострадание оказывается несколько более сложным и неоднозначным, чем это кажется на первый взгляд. На одном уровне мы способны признать, что сострадание к другим и к себе может быть полезным, но на другом – у нас может быть множество причин ему сопротивляться.

Невозможно обсуждать трудности на пути к состраданию и самосостраданию, не подчеркнув значение социального контекста. Так, недавнее расследование BBC, посвящённое подростковым бандам, орудующих ножами в Лондоне, показало, что многие их участники происходили из семей, где о них никто не заботился, и, не будучи членами банды и не участвуя в торговле наркотиками, они бы чувствовали опасения за свою жизнь. Идеи сострадания и самосострадания были совершенно неприменимы к их реальности, целиком подчинённой выживанию и самозащите. Программа показала миры крайней жестокости, где наказания могли включать прижигание сигаретами или даже убийство. Употребление наркотиков дополнительно усиливало насилие и блокировало способность к состраданию.

Эволюционные психологи также показали, что люди формируют стратегии поведения и психологические «фенотипы», соответствующие их социальной нише. Недоверие, эксплуатация и жестокость во всём мире являются распространёнными чертами, которые могут развиваться в подобных обедневших и наркотизированных средах. Обвинять отдельных индивидов – это абсурд, если мы понимаем, насколько наши умы и мозги формируются генами и культурой. Хотя лично я сомневаюсь в идее реинкарнации, есть одна мысль, которую считаю полезной. Проезжая на своих дорогих автомобилях мимо бедных районов наших городов и жалуясь на высокие налоги, мы должны были бы задуматься о том, что, возможно, в следующем воплощении мы могли бы оказаться именно там. Поразительно осознавать, что буквально за углом от нас существуют места, где свеча сострадания ещё не зажжена, но в ней отчаянно нуждаются.

Сострадательный ум

Почему мы называем этот подход подходом «сострадательного ума», а не просто подходом, основанным на сострадании? Во-первых, это выражение многократно использовалось в различных духовных традициях. Однако ещё более важно то, что оно помогает нам сосредоточиться на том факте, что наш ум функционирует в виде определённых паттернов. Активируя один паттерн, мы затрудняем возникновение другого. Если вы испытываете сильную тревогу, это может блокировать (паттерны) ощущения спокойствия; если вы переполнены гневом, это может блокировать (паттерны) доброжелательности и доброты. Разные паттерны в нашем мозге включают и выключают разные системы. Мы не можем одновременно чувствовать расслабленность и страх или гнев и любовь. Разумеется, мы можем переключаться между этими состояниями, но переживать их одновременно – нет. Один паттерн исключает другой.

Как мы подробнее рассмотрим в главе 6, когда вы сосредоточены на сострадании, ваш ум организуется определённым образом, формируя специфические паттерны активации среди миллиардов нейронов мозга. Вы обращаете внимание на страдание или потребности других; у вас возникает желание облегчить это страдание или помочь им удовлетворить свои потребности, а также наблюдать за их ростом и развитием. Кроме того, вы становитесь открытыми к развитию эмпатии и понимания по отношению к ним. Ваше поведение ориентируется на действия ради других, ваши мысли сосредоточены на них и на том, что вы можете им дать, а ваши чувства включают заботу, теплоту и/или щедрость. Развивая самосострадание, вы применяете эти же способности и навыки по отношению к себе. Ваши мысли, установки и чувства в отношении самого себя будут включать заботу, поддержку и поощрение, а не критику или самобичевание (см. главы 8 и 9). Таким образом, развитие сострадательного ума – это способ целенаправленно формировать в нашем мозге такие паттерны, которые организуют наши мотивы, эмоции и мысли так, чтобы они способствовали благополучию – нашему собственному и других людей.

Заключение

Мы живём в новое, захватывающее и одновременно непростое время нашей истории. Научное изучение человеческого ума многое раскрыло о источниках счастья и несчастья, а также о различных состояниях благополучия. Выясняется, что, хотя доступ к разнообразным удобствам и технологиям (домам, защищённым от дождя, центральному отоплению, удобным кроватям, микроволновым печам, плоскоэкранным телевизорам, гитарам ручной работы) действительно приносит нам кратковременный прилив удовольствия, более надёжные источники благополучия и счастья – не говоря уже о глобальной устойчивости – проистекают из того, как мы понимаем и выстраиваем отношения с собственным умом и с умами других людей. Сострадательные отношения с собой и с окружающими являются неиссякаемым источником счастья и здоровья. Исследования показывают, что, если мы способны культивировать самосострадание, доброту и мягкость, опираясь на ясное понимание того, как работает наш ум, мы можем вооружить себя средствами для создания счастья – как для себя, так и для других.

Я не могу обещать вам, что Бог будет вас любить или что, открыв своё сердце космосу, вы станете богатыми или знаменитыми, не могу также гарантировать освобождение от жизненных трудностей, болезненных трагедий или от судьбы, которая ожидает всех нас (простите). Однако вы можете обнаружить, что, попробовав на практике некоторые идеи, изложенные в этой книге, вы достигнете большего мира с самими собой и найдёте собственный путь к счастью и – кто знает? – возможно, новые способы размышления о духовных и экзистенциальных вопросах.

Следующие четыре главы посвящены научным основаниям нашей тренировки сострадания. Мы подробно рассмотрим, откуда произошёл наш ум, как он функционирует и какова природа сострадания.

Помещая себя в поток жизни

В двух предыдущих главах уже было показано: без тренировки ума мы далеко не всегда обладаем тем уровнем контроля над ним, на который рассчитываем. А это означает, что во многом происходящее в нашем сознании – не наша вина и даже не всегда результат нашего намерения. Это было фундаментальным прозрением Будды почти три тысячи лет назад. Более того, сегодня довольно широко признаётся, что тот тип личности, которым мы являемся, формируется во взаимодействии двух основных управляющих процессов, над которыми у нас, как у отдельных индивидов, нет абсолютно никакой власти: наших генов и ранней среды. Именно их взаимодействие приводит нас к существованию и дарует опыт «быть собой». Понимание этого факта о собственной личности и собственной жизни имеет колоссальные последствия для того, как мы начинаем видеть себя, как выстраивается наш путь к состраданию, к благополучию и внутренней реализованности и – для тех, кому это близко, – к духовному поиску.

Когда мы в полной мере осознаём, как и почему мы не спроектировали значительную часть того, что происходит в нашем уме, у нас появляется возможность брать ответственность иным образом – и учиться жить с таким умом и работать с ним. На первый взгляд это может показаться странным, но в действительности здесь нет ничего парадоксального. В конце концов, вы ведь не создавали собственное тело – его «построили» ваши гены. Однако, понимая, как функционирует организм, вы можете тренировать его, развивать силу и выносливость, работать с различными группами мышц, поддерживать сердечно-сосудистую систему и питаться сбалансированно. Двести лет назад люди не знали, что цинга вызвана нехваткой витамина C; сегодня мы это знаем и потому можем предотвратить болезнь, просто включая в рацион фрукты. По мере того как мы всё больше узнаём о мозге и психике, становится ясно: и им необходимы определённые виды «питания», чтобы функционировать должным образом. Как мы увидим далее, сострадание для ума – это своего рода поливитамин. В ближайшие столетия человечеству потребуется более глубокое понимание тех видов стимулов и социальных отношений, которые «кормят» и «взращивают» мозг, а также политическая смелость, необходимая для продвижения ментально здорового общества.

Поэтому прежде чем перейти к обсуждению того, как тренировать ум и выполнять определённые упражнения по «тренировке мозга», нам важно уловить правильный настрой – дух безобвинительности и доброжелательности. Нам необходимо по-настоящему понять, почему мы не несем вины за многое из того, что происходит в нашем сознании, и почему развитие сострадания является дорогой к более устойчиво и гармонично регулируемому уму. Начать можно с размышления об одном из вызовов, с которыми мы столкнулись в первой главе: о том, как мы вообще осознали своё существование и наличие у нас ума. Это было довольно странное переживание, не так ли? По крайней мере, для меня именно так.

Моё личное появление

Скорее всего, как и я, вы имеете весьма смутное представление о том, как именно оказались здесь. Мы просто внезапно обнаруживаем себя в мире, не правда ли? Путь к осознаванию и к пониманию того, что «мы существуем», начинается постепенно. Поскольку все путешествия к самосознанию во многом схожи, позвольте мне поделиться тем, как это произошло у меня.

Где-то в конце 1950 года мои родители вступили в репродуктивный акт. Причина, по которой они это сделали, уходит корнями в эволюционную мутацию, произошедшую миллиарды лет назад. Изначально живые организмы размножались путём деления клеток – по сути, просто расщепляясь надвое. Никакого различия между мужским и женским началом не существовало. Затем случайная мутация привела к тому, что организмы «обнаружили»: объединение собственной ДНК с ДНК другого представителя того же вида создаёт генетическое разнообразие, повышающее шансы на выживание. Половое размножение стало эволюционным изобретением, хотя, разумеется, мои родители об этом не задумывались. Они просто с удовольствием участвовали в процессе, начавшемся миллиарды лет назад. Как бы то ни было, в течение нескольких часов сперматозоид и яйцеклетка слились, запустив последовательность событий поразительной сложности. Миллионы сперматозоидов стремились достичь яйцеклетки и соединиться с ней – и любой из них мог привести к тому, что я оказался бы немного другим. Эта мысль всегда кажется мне захватывающей. Интересно, был ли среди них вариант сперматозоида, отвечающего за то, чтобы не терять волосы с возрастом?

Как только один сперматозоид проник в яйцеклетку, гонка была окончена, а все остальные миллионы оказались вне игры. Мой генетический рисунок был определён, и под руководством генов «победившего» сперматозоида и яйцеклетки того месяца начала разворачиваться моя базовая биологическая форма. Медленно формировались конечности и внутренние органы, а затем – мозг, в котором особые клетки, называемые нейронами, соединялись между собой в сложнейшие узоры. Подобно муравьям, строящим муравейник, возникновение целого рождается из коллективных действий и взаимодействий «строителей» – в нашем случае это гены. Здесь нет общего архитектора или надзирателя. Следуя базовым инструкциям генов нашего вида, я был «спроектирован» как человек, а не, скажем, как рыба или кролик. Не могу скрыть, что этому я весьма рад. Итак, в соответствии с генетическими инструкциями моего вида и конкретными инструкциями, унаследованными от родителей, спустя девять месяцев в утробе моей матери произошла серия изменений – и вот я появился: розовый, плачущий и, вероятно, крайне озадаченный. Среда внутри матки и циркулирующие вокруг меня гормоны влияли на моё развитие и на то, какие именно гены включались и выключались. Поразительно, но гены действительно могут «включаться» и «выключаться» под воздействием внешних факторов, включая гормональную среду внутриутробного периода.

После моего появления на свет связи между нейронами в мозге младенца – теми самыми связями, которые впоследствии станут источником значительной части того, что я смогу думать, чувствовать и делать, – были весьма ограниченными. Столь же ограниченной была и способность ощущать себя как некое «я». Однако это должно было быстро измениться, поскольку под руководством генов и под воздействием внешней стимуляции мой мозг ежедневно формировал сотни тысяч новых связей. Одни нейроны объединялись в сложные сети, другие же погибали, если не получали достаточной стимуляции и не использовались. «Нейроны, которые активируются вместе, соединяются» – именно так опыт начинает формировать те паттерны, которые могут возникать в мозге. Эти узоры взаимосвязей и составляют то, что мы называем «я».

Но давайте на мгновение остановимся и задумаемся о последствиях всего сказанного. Очевидно, что у меня не было никакого права голоса в выборе собственных генов. Я не выбирал ни вид, к которому принадлежу, ни даже свой пол. Я не выбирал цвет глаз или форму ушей. Я никак не мог повлиять на то, будут ли у меня гены, повышающие уязвимость к определённым заболеваниям, склонность набирать вес или, напротив, оставаться стройным, быть более или менее подверженным тревоге или депрессии. Разумеется, я не выбирал и тот спектр эмоций, который способен создавать мой мозг: способность к любви, гневу, страху, отвращению и всему прочему была просто «встроена» в меня. У меня не было выбора и в том, обладал ли я потенциалом олимпийского бегуна или музыкальным талантом, которого, увы, у меня нет. Учитывая, что я мечтал стать рок-гитаристом, это было небольшим разочарованием. Сам факт того, что я вообще способен учить и использовать язык, читать, воображать и творить, целиком зависел от того мозга, который был для меня сформирован. Я не выбирал ничего из этого.

Однако дело не только в генах, которые я не выбирал. Я также не имел никакого влияния на то, когда и где родиться, появиться именно в этой культуре, в это время и у этих родителей. Если бы я родился, скажем, две тысячи лет назад в римской культуре – в семье высокостатусных родителей или, напротив, рабов, моё ощущение себя было бы совершенно иным, нежели сейчас. Опыт рождения в любящей семье или, наоборот, в среде постоянного стресса и насилия напрямую влиял бы на то, как созревает мой мозг и какие типы связей формируются между нейронами. Не только мои «ценности» были бы определённым образом сформированы отношениями с другими людьми (например, с родителями), но и сам мой мозг – источник моих мыслей, чувств и желаний – буквально вылепливался бы этими отношениями [1]. Если бы мне не повезло родиться, к примеру, в старомодном приюте, где младенцев целыми днями оставляли в кроватках, почти не заботились о них и мало с ними взаимодействовали, то весь потенциал, заключённый во мне и способный развиться благодаря любви и доброте, «питающим» мозг, просто увял бы. Я понёс бы серьёзные интеллектуальные потери и деградацию. Мой мозг не имел бы и малой доли тех связей, которые есть у него сегодня. Мой потенциал стать профессором психологии рассыпался бы в пух и прах. И тем не менее именно все эти обстоятельства, не зависящие от моего выбора, стали бы мощнейшими факторами, формирующими того, кем я стану, какие ценности приму и к чему буду стремиться, а также то, каково моё ощущение себя как личности. Итак, моё «я» возникло из сложного переплетения генов и среды. Я не выбирал ничего из этого. Следовательно, значительная часть того, что возникает во мне, также не является результатом моего выбора. Вероятно, вы уже чувствуете, какие глубокие последствия это имеет для нашего сострадания к другим. И, разумеется, ровно то же самое справедливо и для вас: вы тоже ничего из этого не выбирали.

Мои самые ранние воспоминания – смутные образы игры с какими-то игрушками и заворожённого созерцания облаков в голубом небе. Мне, должно быть, было два или три года. Я всегда любил небо. В Великобритании каждый день над головой возникает новый, непрерывно меняющийся узор из голубых, белых, серых и розовых оттенков. Итак, примерно в возрасте двух лет мой мозг развивался, и я постепенно начинал осознавать, что нахожусь здесь, в мире. У меня не было никаких воспоминаний о чём-либо до моей земной жизни, которая началась в 1951 году. С этого момента моё тело и мой мозг, с неумолимо «тикающими» генетическими кодами, занимались тем, что формировали меня. Я обнаружил, что если падаю, то мне больно и я плачу; что я пугаюсь, когда мама меня отчитывает – мне это не нравилось. Я испытывал гнев, когда Салли пыталась отобрать моего любимого плюшевого мишку в детском саду, и я ударил её. Это было просто автоматически. Когда мама говорила, что любит меня, и обнимала, мне это нравилось. Мой мозг формировал для меня целый набор чувств и моделей поведения, готовых включаться и помогать справляться с различными ситуациями по мере моего продвижения по жизни.

Примерно с одиннадцати лет у меня начали расти волосы в странных местах, и во мне возникли новые чувства. Откуда они вообще взялись? С наступлением подросткового возраста запустился новый гормональный каскад, сложным образом перестраивавший мой мозг. Нас с Джо выпороли палками за то, что мы курили за велосипедными сараями и пытались пробраться в душевую для девочек – упс. Вывод: в следующий раз не попадаться. Как бы я ни старался, я часто оказывался ближе к концу списка учеников по успеваемости, но при этом стал капитаном команды по регби. В действительности я не выбирал ни одного из этих чувств и стремлений – ни единого; они просто возникали внутри меня. Более того, по всему миру мальчики моего возраста переживали практически те же самые изменения, с теми или иными вариациями. Хотя меня учили множеству вещей – математике, географии, истории, тому, как бросать регбийный мяч, – никто не учил меня тому, как устроены мой мозг и мой ум. Мне приходилось просто жить с этим и на собственном опыте, методом проб и ошибок, разбираться в том, что со мной происходит. Я пытался подстроиться под окружающих и наблюдал изменения в них. Я знал, что хочу нравиться и быть принятым, и это служило мне своего рода ориентиром. Так я обнаружил себя человеком, который скорее «идёт вслед за другими».

Когда мы отстраняемся и размышляем о том, как оказались здесь и стали теми, кто мы есть, становится ясно: во многих отношениях мы просто появились и оформились в потоке жизни; каждый из нас подобен маленькой волне на бескрайнем море, которая поднимается и опадает. Для одних это пробуждение оказывается относительно приятным, но для многих других – тех, кто рождается в бедных, полных стресса семьях или сталкивается с холодностью и насилием, – всё обстоит иначе. Это понимание и есть первый шаг к сострадательному взгляду. Оно позволяет увидеть, что значительная часть того, кем мы являемся, в определённом смысле имеет мало общего с личным выбором. Поэтому обвинять себя за некоторые свои чувства, мотивы, желания, способности или их отсутствие, равно как и за то, как сложилась жизнь, – не слишком разумно. Как я неоднократно утверждаю на протяжении этой книги, когда мы отказываемся от самообвинения и осуждения – как себя, так и других, – мы становимся свободнее и способны по-настоящему отправиться в путь развития проницательности, знания и понимания, необходимых для принятия ответственности за себя и свои поступки. Изучение и практика сострадания помогают нам чувствовать больше удовлетворённости и внутреннего покоя, а также усиливают нашу заботу о других. Никто из нас не несёт ответственности за то, что его мозг способен испытывать сильный страх, ярость или самые разные сексуальные желания. Так же как мы не ответственны и за то, что обладаем мозгом, способным понять: он сам является продуктом эволюции и воспитания. Однако наши «новые мозги/умы» способны взять на себя ответственность за то, чтобы это осознать и начать целенаправленно тренировать себя.

Разумеется, когда мы видим, что все мы – возникающие узоры в потоке жизни, мы осознаём (как часто говорит Далай-лама): «Мы не хотим страдать. Мы все хотим быть счастливы». Тогда мы начинаем воспринимать других борющихся людей в мире как, возможно, менее удачливых, чем мы сами. Для меня это означает призыв раскрыть сердца тем, чьё «появление» оказалось менее благоприятным, чем наше. Мы открываем глаза на страдание в мире и на то, как люди просто обнаружили себя в такой жизни, и понимаем: «там, где оказался он, мог по случайности оказаться и я».

Парадокс

Итак, вот в чём заключается парадокс. Хотя я не несу ответственности за свою любовь к картофелю фри, красному вину и шоколаду, если я поддаюсь этим желаниям, я набираю вес и страдаю от головных болей – чёрт возьми! Если я останусь в постели и не пойду на работу или предпочту отправиться смотреть спортивные соревнования, меня уволят. Если я позволю агрессии взять верх, я могу оказаться в тюрьме.

Некоторое время назад мы с женой поделились одной фантазией. Это был поздний холодный декабрьский вечер перед Рождеством: лил сильный дождь, сырость пробирала до костей. Мы пытались выехать с парковки торгового центра. Ни одна машина не пропускала другие, образовалась большая пробка. Пара водителей встала намеренно вплотную, чтобы не дать остальным «проскочить» и по очереди выбраться. «Вот было бы здорово быть богатыми, – вслух подумали мы, – и просто врезаться в них и сказать: “Вот тебе за то, что ведёшь себя как эгоистичный придурок!”»

Мы можем научиться быть открытыми и даже относиться с юмором к тому, что происходит в нашем уме, если будем честны с собой. Однако реализация некоторых фантазий, подчинение отдельным желаниям, импульсам, страхам или мстительным чувствам может приводить к серьёзным проблемам. Поэтому, как мы увидим далее, возможно научиться такому способу осознавания, который сочетает честность с большим самоконтролем по отношению к своим чувствам и побуждениям. Наши поступки имеют последствия, и мы как вид способны это понимать и (по крайней мере иногда) предвидеть. Жизнь во многом состоит из обучения тому, когда стоит действовать, а когда – не поддаваться своим желаниям и эмоциям. Здесь мы выходим к самой сути сострадательного поведения, ведь оно заключается не только в добрых, тёплых и дружелюбных действиях. Оно также предполагает защиту себя и других от собственных разрушительных желаний и поступков; умение быть настойчивыми, переносить дискомфорт и развивать мужество – подробнее мы рассмотрим это в главах 11 и 12.

Вернёмся к вину, шоколаду и картофелю фри. Интересно и важно то, что мои гены создали для меня мозг, не похожий ни на один другой на Земле: он способен понимать, что чрезмерное питьё и поедание фастфуда и сладостей вредят мне. Фрейд называл эту часть психики «принципом реальности». Ни один другой мозг, кроме человеческого, не способен устанавливать такие связи: что слишком много шоколада ведёт к набору веса, а это плохо и для внешности, и для здоровья. Прекрасно. Но, осознав это, я могу просто разозлиться и воскликнуть: «Почему же всё, что я люблю, так вредно для меня?» Другой вариант реакции – строго приказать себе быть благоразумным и просто перестать есть вредную пищу и меньше пить. Старый-добрый подход «повзрослей и возьми себя в руки». Ещё один способ – не слишком задумываться и продолжать жить в отрицании, наслаждаясь хорошими сторонами жизни (часто именно так я и поступал, хотя повторять это не стоит). Однажды я сказал знакомому, который до сих пор курит трубку: «От этого твоё здоровье сильно ухудшится, и ты умрёшь из-за этого». Он ответил: «Разумеется, но кто вообще хочет умереть здоровым – какая пустая трата жизни!» Способов отрицания существует великое множество.

Есть и иной ответ – отнестись с состраданием к этому гневу или отрицанию, увидев в них нечто вполне понятное. Действительно, это крайне несправедливо, что у меня есть мозг (не мной созданный и не мной выбранный), который заставляет меня искренне любить и желать вещи, вредные для меня самого или для других. Я могу научиться с пониманием и эмпатией относиться к своему раздражению и чувству утраты, возникающим из-за того, что я не могу иметь всё, чего хочу. Когда я пытался бросить курить, жена подарила мне замечательную книгу Ричарда Кляйна Cigarettes Are Sublime («Сигареты – это круто») [2]. В ней говорится обо всех удовольствиях курения и о том, что отказ от него неизбежно связан с серьёзным процессом горевания. Именно тогда я понял, что ни разу не осознал и не был готов столкнуться с собственным горем и утратой – утратой романтического образа Пола с джазом, бокалом вина и мягким дымом сигареты. Курильщики это поймут. Так что это было грустное и сострадательное прощание с курением – ладно, если быть честным, целая серия прощаний. Но в конечном счёте, если я хочу избежать проблем со здоровьем, набора веса и головных болей, у меня не так уж много выбора: мне приходится брать под контроль свои удовольствия от курения, еды и алкоголя. Ключевым оказывается то, как я это делаю. Суть в том, чтобы культивировать искреннее желание заботиться о себе и поддерживать себя с теплотой, доброжелательностью и даже игривостью, а также ограничивать реализацию своих желаний, исходя из позиции понимания и доброты.

Мы увидим, что всё это лежит в основе сострадательного поведения (см. главы 11 и 12). Но обратите внимание: ту же логику можно распространить на гораздо более широкие проблемы. Мы любим свои автомобили, перелёты по всему миру и продукты нашей индустрии, но при этом планета меняется и гибнет. Здесь требуется не психология обвинения, а развитие подлинного стремления заботиться, восстанавливать и исцелять. Без этого мы легко застреваем в отрицании или отвечаем раздражённым: «А почему это должно касаться меня?»

К этим идеям мы ещё вернёмся более подробно позже, но уже сейчас они передают ключевое послание: вы не ответственны за то, как работает ваш мозг и какие эмоции, мысли и желания в нём возникают. Однако, осознав это, мы можем научиться работать с теми внутренними процессами, с которыми живём. Мы способны целенаправленно развивать определённые аспекты своего ума – например, сострадательный ум, который поможет регулировать другие его стороны и поддерживать наше благополучие. Мы также можем стать более внимательными к тому, как общество стимулирует эгоистичную установку «я прежде всего», подпитывая её нереалистичными фантазиями и желаниями и тем самым заставляя нас хотеть всё больше и больше, одновременно усиливая чувство разочарования и личной несостоятельности (см. главу 5).

Возникая из потока жизни

Итак, вот и мы – просто обнаружили себя здесь. Но точно так же «обнаружила себя» и Вселенная, и каждое живое существо, когда-либо появлявшееся на свет. Все мы – существа возникающие, эмерджентные. Чтобы глубже понять, как устроен наш ум и почему он способен быть наполненным тревогой, гневом, отчаянием, неадаптивными или разрушительными желаниями – наряду, разумеется, с любовью и добротой, – полезно ясно увидеть себя как продукт, возникший из потока жизни на нашей планете.

Современные исследования позволили нам понять, что мы находимся в определённой точке длинной эволюционной дороги. Эти идеи проникли даже в массовую культуру и рекламу. У Guinness есть знаменитый ролик: трое мужчин стоят в пабе с пинтами пива, а время начинает идти вспять – и вот они превращаются в обезьян, затем в крыс, а затем и вовсе в маленьких тритонов. Послание простое: «Всё приходит к тем, кто умеет ждать».

Понимание того, что мы, как гениально показал Дарвин, являемся результатом эволюции, сегодня укоренено в культуре глубже, чем когда-либо прежде. И мы тоже можем обернуться и посмотреть через плечо – увидеть пройденную дорогу, в результате прохождения которой мы (и наше сознание) оказались здесь и сейчас, с теми мозгами, желаниями, надеждами и страхами, которые у нас есть. По сути, исследования последних примерно пятидесяти лет дают нам возможность взглянуть на своего рода «видеозапись» жизни – от её самых ранних начал до настоящего момента. Поэтому давайте на мгновение отправимся в это воображаемое путешествие и представим, что мы вернулись назад во времени, к мгновению, предшествующему появлению первых живых организмов на Земле. Это путешествие задумано как способ лучше понять, какие умы у нас есть и для чего они были – и остаются – предназначены.

Первые дни

Представим, что, как в телевизионных документальных фильмах, мы можем наблюдать эволюцию жизни: от микробов до человека; процесс, занявший миллиарды лет, – сжатую в один день. Мы стоим на холме и смотрим через море на огромный синий горизонт, где новое, красноватое солнце только начинает согревать день на этой девственной планете. Вода прозрачна, и сквозь неё видно самую глубину. Мы замечаем крошечные организмы, отчаянно борющиеся за существование вокруг горячих гидротермальных источников. Они рождаются и умирают – миллионами, поколение за поколением, но постепенно появляются новые формы жизни, и некоторые из них оказываются более сложными, чем предыдущие.

Используя лишь генетические коды и медленные мутации, новые формы жизни эволюционируют и возникают на планете. У них всего две задачи – выжить и воспроизвести себя. Сегодня кто-то может сказать, что гены «эгоистичны», но подобная интерпретация появится лишь через миллионы лет. Пока же гены – просто репликаторы, строители систем.

Ключевой момент в том, что гены создают тела, способные переносить их в пространстве. Появление биологических систем, которые могут целенаправленно двигаться, – событие колоссальной значимости во Вселенной. Наряду с движением гены формируют внутри тел специализированные системы притяжения и мотивации. Отсюда возникают системы, которые эволюционисты называют поддерживающими «четыре F»: питание, борьбу, бегство и размножение (feeding, fighting, fleeing and reproduction; почему последнее слово не на “f”, мне неведомо, - прим. пер.). Из них вырастают мотивы приобретения и защиты. Как мы увидим позже, эти базовые потребности поддерживаются мощными эмоциональными системами. Эти простые процессы лежат в основе дизайна всей жизни, размножающейся половым путём. С появлением человека к ним добавляются стремления к знанию, пониманию и созданию смысла, но мы забегаем вперёд.

К обеду море буквально кишит жизнью – большой и малой. Мы останавливаем этот процесс и размышляем о том, что из пустоты возник Большой взрыв. Из атомов и элементов, появившихся тогда, со временем сложились коды и структуры, ставшие ДНК, а из них – возможность эволюции форм жизни и, в конечном счёте, возможность сознания. Является ли это «великим» или «разумным замыслом»? Не совсем – разве что в смысле наличия возможностей. Ничто не проектирует эти формы жизни и их изменения: они просто возникают со временем, подчиняясь набору законов и процессов. Почему Вселенная устроена так, что подобные коды и системы порождения паттернов вообще смогли появиться, будут обсуждать ещё долго после нашего исчезновения. Поэтому мы не будем углубляться в этот вопрос. Мы лишь свидетели поступательного движения и напряжённой борьбы жизни.

Мы увидим, как виды появляются и исчезают. Напомним: почти 99 процентов всех видов, когда-либо существовавших на Земле, сегодня вымерли. Даже неандертальцы, столь похожие на нас, давно исчезли, оставив после себя лишь кости и артефакты как свидетельство того, что они вообще когда-то были.

По мере того как день идёт к вечеру, мы наблюдаем, как поднимаются и опускаются континенты, как приходят и уходят леса и пустыни, как жизнь выходит на сушу, как происходят массовые вымирания из-за ледниковых периодов, засух и падений метеоритов. Жизнь сурова и беспощадна. Но мы видим и повторяющиеся узоры. Мы замечаем, что многие формы жизни развили сенсорные системы, улавливающие свет и звук. Мы видим сходство базового плана тела: четыре конечности, голова с глазами и ртом спереди, уши по бокам. У многих есть кровеносная система и лёгкие, и для выживания им необходимо поедать другие формы жизни. Мы также наблюдаем первые жизненные стратегии, зародившиеся в море и затем перенесённые на сушу – в виде рептилий. Начинают проявляться повторяющиеся поведенческие паттерны. Это первые очертания эволюционировавших умов, отголоски которых будут звучать и в нас.

Рептилии, появившиеся в потоке жизни около 500 миллионов лет назад, в основном заняты едой, завоеванием и защитой территорий, а также спариванием – всё те же четыре F. Они угрожают соперникам демонстрацией напряжённых поз и пристальным взглядом. Никто их этому не учил; не существует школ рептильного статуса или дуэлей. Их поведение направляется рептильным мозгом, содержащим чертежи действий и стратегий, зашитые в генетическом коде. Возможно, они бы испытали ироничное удивление или отчаяние, увидев сходные движения в военном гусином шаге, в пристальном взгляде дерущихся людей, в человеческом стремлении к доминированию, собственности и территориям. Похоже, не так уж много изменилось.

Психотерапевт Карл Юнг назвал эти мощные, врождённые паттерны чувств, мышления и поведения – стремление к статусу, контролю над территорией, поиску партнёра – «архетипами». Их истоки уходят на многие миллионы лет в прошлое.

Известный астроном Карл Саган в книге «Драконы Эдема» (1977) [3] утверждал, что рептильный мозг является источником некоторых наших снов, кошмаров и навязчивых фантазий. Сюжет фильмов ужасов о превращении в «зверя» отражает архетипический страх быть захваченным страстями рептильного мозга – холодного, хищного и агрессивного ума, кошмара нацистской эпохи. Исследователь Кент Бейли [4] из Университета Содружества Виргинии также показывал, как древние мозговые паттерны влияют на нас сегодня. Он отмечал, что принять рептильный взгляд на мир – сосредоточенный на импульсивных желаниях, сексуальных завоеваниях, агрессии и насильственном утверждении собственности и контроля – не так уж трудно.

Не случайно зло в фильмах ужасов часто изображается в рептильных формах. Рептильный ум интересуется лишь властью, контролем, пищей, сексом и личной выгодой – теми самыми стратегиями выживания и размножения, которые были необходимы рептилиям. Он не способен интересоваться семейной жизнью, любовью, игрой, созданием доверительных союзов или эмпатией – и именно поэтому он нас пугает. Эти способности эволюционируют позже, вместе с млекопитающими. Возможно, мы позволяем демонам ходить по Земле, когда используем возможности нашего «нового» ума для подпитки рептильных страстей.

Стратегии и архетипы рептилий не будут удалены из генетического кода до тех пор, пока они успешно передаются дальше. В этом нет ничего «хорошего» или «плохого» – так просто устроена эволюция. Более поздние формы жизни будут адаптировать эти стратегии, изменять их и дополнять, но они не могут начать с чистого листа или нажать кнопку «удалить». Эволюционные изменения всегда опираются на уже существующее. Поэтому в той или иной форме забота о власти, сексе, территориях и контроле продолжает жить в нас, людях. Индивиды, совершенно лишённые интереса к накоплению ресурсов, их защите и воспроизводству, просто не оставили бы потомства.

Идея «разумного замысла», популярная у креационистов, редко учитывает, насколько несовершенными и «собранными на скорую руку» во многих отношениях являются конструкции наших тел и умов, а также то, сколько страстей мы унаследовали от более ранних форм жизни. Возникновение сознания было, безусловно, сложным и внушающим благоговение процессом, но это не означает хорошего дизайна. Скорее, это напоминает рекламу Guinness. Если в этом и есть духовный урок, то он заключается в следующем: именно потому, что наши мозги и гены прошли столь трудный и беспокойный путь, решающим фактором будущего станет способность к состраданию – к себе, другим и планете, направляемая возможностями нашего «нового» ума.

Вернёмся к нашему путешествию во времени. Мы всё ещё стоим на холме и наблюдаем за разворачивающимся процессом. Мы видим, что по мере появления новых форм жизни именно рептильные стратегии – архетипы – привели их, а в конечном итоге и нас, к нынешнему состоянию. Борьба рептилий за жизнь и их эволюционные решения повлияли на поток генов. Они и их стратегии не являются «злом»; они – часть эволюции жизни и будущих умов. Жёсткими, жестокими и трагичными они могут казаться нашему сознанию, но именно они составляют фундамент нашего эволюционного пути.

Около 120 миллионов лет назад в потоке жизни появляется новый класс существ – млекопитающие. Вместе с теплокровностью приходят и новые стратегии: жизнь в семейных группах, обеспечивающих заботу и защиту потомства, а также объединение в более крупные сообщества ради общей безопасности. Млекопитающие формируют статусные иерархии, а не жёстко очерченные территории. В некоторых видах царит суровая конкуренция: только одна самка может размножаться, подавляя, изгоняя или даже убивая соперниц. Это характерно, например, для сурикатов, несмотря на их внешнюю миловидность.

Таким образом, для млекопитающих сексуальная конкуренция – стремление вступить в спаривание самому и помешать другим – становится важной частью жизни. Задолго до появления человека, в сумерках нашего условного «дня», мы уже видим архетипы сексуальной конкуренции, верности и предательства, групповой жизни и племенного мышления, подчинения лидерам и страха перед доминирующими самцами, стремления к статусу и социальному положению, кооперативной охоты и совместного труда. Все эти темы, когда мы наконец появимся, будут играть колоссальную роль в человеческом уме. Удивительно осознавать, что так многие желания, протекающие через меня – и через каждого из нас, – были сформированы задолго не только до моего рождения, но и до появления человечества как такового.

То, чего мы хотим и чем наслаждаемся

Итак, мы видим, что многие наши мотивы и желания связаны со стратегиями и архетипами, которые «курсируют» уже миллионы лет. Однако здесь важно проявить осторожность. Хотя передача генов следующему поколению является ключевым механизмом эволюции, животные не мотивированы напрямую идеей увеличения числа своих генов в будущем. Отчасти это связано с тем, что успех в передаче генов – результат, который ни одно животное не способно просчитать. Поэтому мотивация принимает иную форму: стремление к сексу и удовольствие от него; желание иметь друзей и наслаждаться общением, а также неприятие отвержения и исключения; стремление к статусу и удовольствие от него, наряду с неприятием маргинализации. В определённые периоды года у некоторых животных возникает мотивация к перемещению (миграции), строительству гнёзд или нор. Если эти задачи выполняются успешно, они способствуют репродуктивному успеху и, следовательно, в обычном ходе событий приводят к передаче генов, поддерживающих соответствующее поведение, следующему поколению. Именно поэтому эти мотивы продолжают «тикать» и в нас – они оказывались успешными на протяжении многих миллионов лет.

Однако, как я обсуждал в предыдущей главе и ещё вернусь к этому позже, у нас есть множество других, более «новых» способностей мозга и ума. К ним относятся использование языка и символов, способность продумывать, рассуждать, рефлексировать, воображать новые возможности и даже невозможности (например, в научной фантастике). Именно благодаря этим эволюционно приобретённым человеческим способностям – умению заглядывать вперёд, отстраняться и осмыслять происходящее в собственном уме, свои чувства и действия – мы можем вести себя иначе, чем другие живые существа. Человек обладает потенциально огромной гибкостью в том, как он реализует различные желания и мотивы.

К примеру, мы можем желать секса, но использовать контрацепцию; можем отделять сексуальное удовольствие от последствий акта; можем стремиться к деньгам и статусу, откладывая рождение детей на неопределённый срок или вовсе отказываясь от них; можем, в поисках «просветления», выбрать целибат. Ещё сложнее: мы можем решать, использовать ли контрацепцию, в зависимости от того, что предписывают доминирующие мужские фигуры в нашей религии. В наши дни люди могут также пытаться стимулировать свои сексуальные чувства через интернет, при фактическом отсутствии другого человека. Суть в том, что сами желания со временем изменились не так уж сильно, однако благодаря человеческому мозгу мы способны изобрести тысячи способов либо реализовать их, либо воздержаться от этого. И в этом – одновременно и благословение, и проклятие.

Таким образом, стратегии можно рассматривать как своего рода игровые планы жизни. Это компоненты ума, которые направляют наше внимание, чувства, рассуждения и поведение, быстро улавливая определённые типы информации. Более того, эти стратегии и архетипы могут активироваться чрезвычайно быстро – ещё до того, как мы осознаем их или задумаемся о том, что именно в нас было приведено в движение. Молодым мужчинам можно на доли секунды показать изображения обнажённых женщин так быстро, что восприятие останется подсознательным и они «не будут знать», что видели эти картинки, однако их организм всё равно отреагирует физиологически.

Наши направляющие стратегии и архетипы обладают также соблазняющим качеством: мы словно незаметно поддаёмся их чувствам и способам мышления. В этом смысле архетип или стратегия «думает через нас». Осознание этого факта может привести к крайне важным инсайтам о природе нашего ума в целом. Так, религии нередко стремятся побудить человека отождествить себя с локальной племенной группой или лидером. Идея состоит в том, что все, кто идентифицирует себя с данным богом или религией, становятся частью одной группы. Религии, возникшие в условиях племенных конфликтов восточного Средиземноморья две-три тысячи лет назад, именно так и устроены и сильно отличаются от буддизма, основатель которого был избалованным принцем и не находился под угрозой выживания [5]. Этот племенной архетип наполняет человека страстями и направляет его мышление так, чтобы он следовал за группой. Он, разумеется, не станет предупреждать о рисках утраты индивидуальности или о потенциальном племенном насилии, заложенном в роли проповедника, последователя, ученика или фанатичного приверженца. Он просто насыщает нас желанием быть «племенными», принадлежать, быть частью целого и следовать – конформно и без вопросов.

Что же мы можем сделать? Прежде всего – и это наиболее важно – отстраниться от отождествления с любым архетипическим процессом и сначала мыслить себя как чувствующие формы жизни, обязанные своим нынешним существованием, переживаниями и способностями миллионам других форм жизни, которые были до нас. Мы можем идентифицировать себя с потоком жизни как таковым. Затем – осознать себя людьми и идентифицироваться с другими людьми. Все мы «просто оказались здесь» и пытаемся сделать всё возможное с мозгом, который мы не проектировали и который, в значительной степени, до конца не понимаем. Мы признаём, что обладаем колоссальным потенциалом как для благожелательности, так и для зла, и что этот потенциал необходимо постигать с позиции сострадания.

Лишь после этого имеет смысл мыслить себя в более локальных категориях – таких как племя, религиозная или политическая группа. Наш эволюционировавший ум уже работает в противоположном направлении, возбуждая сильные страсти идентификации со «своими». И именно понимание того, как мы можем противостоять этим страстям – через осознание себя прежде всего людьми, – может стать ключевым ориентиром для наших действий.

Сценарии, которые ваши архетипы и социальные ментальности пишут для вашей жизни

Рассмотрим теперь более подробно наш архетипический ум. Исследования мозга и психики за последние примерно пятьдесят лет показали, что человеческий ум представляет собой чрезвычайно пёструю смесь стратегий, архетипов, желаний, мотивов, страхов, способностей и талантов. Все они возникали в разные эпохи эволюции, решая разные задачи, и потому далеко не всегда согласуются друг с другом. Наш ум способен осознавать сам факт собственного существования и исследовать природу Вселенной; он же способен на великую щедрость, любовь и доброту – и одновременно на ярость, насилие и пытки. Мы – радуга возможностей. Неудивительно, что временами собственный ум кажется нам запутанным, подавляющим и неуправляемым.

Люди нередко задаются вопросом, существует ли среди всех аспектов личности – приятных и неприятных – некое «настоящее я», «подлинный я». Мы говорим о поиске «истинного» себя. Однако в значительной мере это иллюзия. Никакого «реального я» не существует; существуют лишь состояния ума и паттерны сознания. В вашем теле нет ни одного атома, с которым вы родились: физическая ткань организма, включая мозг, непрерывно обновляется. Переживание себя как существа возникает из паттернов, формирующихся в физическом мозге. Если по какой-то причине часть мозга повреждается, опыт собственного «я» радикально меняется. Именно с такими парадоксами сегодня сталкивается современная наука. Поэтому вместо поиска «истинного я» полезнее мыслить себя как структуру чрезвычайной сложности, как радугу множества цветов. Суть самопознания заключается не в обнаружении одного-единственного цвета, а в умении смешивать и сочетать их все. Сад – это не только цветы, не только деревья, не только трава или почва; это всё вместе. Точно так же человек – не единое «я», а сознание, насыщенное многообразным, многогранным набором возможностей.

Идея архетипов существует уже тысячи лет – от Платона до, значительно позже, Канта. Однако имя, которое чаще всего с ней связывают, – Карл Густав Юнг (1875-1961) [6]. Юнг, сын пастора и современник Фрейда, предложил альтернативу фрейдовскому акценту на либидинальной энергии. Он полагал, что человеческий ум состоит из особых систем, которые организуют наши мотивы, мышление, чувства, фантазии и поведение вокруг определённых тем. Эти системы он назвал «архетипами». По его мнению, они эволюционировали потому, что со временем помогали человеку справляться с базовыми задачами жизни: детям – искать родителей и привязываться к ним, получая заботу; взрослым – формировать отношения со сверстниками, вступать в группы, защищать их границы, испытывать сексуальный интерес и участвовать в продолжении рода, заботиться о потомстве, стареть, искать смысл, обретать мудрость и примиряться с фактом смерти.

Архетипы можно представить как внутренних проводников, которые ориентируют нас на определённые цели и побуждают действовать определённым образом. Юнг считал, что существует множество типов архетипов. Так, архетип матери направляет нас к заботящимся фигурам и формирует отклик на заботу, получаемую от других. Сексуальные архетипы – в виде анимы у мужчины и анимуса у женщины – задают переживание желаний и моделей поведения по отношению к противоположному полу. Персона влияет на наши социальные представления о себе и стремится поддерживать «чистоту» репутации, чтобы мы были приняты в группе. Тень представляет собой те аспекты личности, которые исключают из сознания информацию о наших истинных намерениях и мотивах. Архетип героя побуждает нас рисковать, превосходить других в их глазах и двигаться вперёд. Он может быть связан как с социально одобряемыми мотивами – помощью и спасением других, так и с более мрачными стремлениями, например жаждой власти и контроля.

Юнг также полагал, что архетипы могут быть в человеке чрезмерно развиты или, напротив, недоразвиты. В клинической практике, к примеру, встречается инфляция персоны: человек выстраивает большую часть своего поведения вокруг потребности в социальном одобрении. В результате он думает прежде всего о внешнем впечатлении и моде, теряя чувство индивидуальности и способность противостоять давлению большинства. Дефляция персоны, напротив, характерна для тех, кому безразлично мнение окружающих; такие люди могут оказаться либо смелыми реформаторами, либо асоциальными изгоями. Многое зависит от баланса других архетипов и от того, как они сочетаются или конфликтуют между собой.

Поскольку наши внутренние архетипы предназначены для решения разных задач и преследуют разные цели, они нередко вступают в конфликт друг с другом, что часто становится источником невротических состояний. Эти предрасположенности – продукт эволюции, а потому в значительной мере общие для всех людей; в этом смысле они коллективны. В основном они бессознательны: мы просто ощущаем их в себе – в заботе о других, в сексуальном желании, в стремлении к дружбе и принадлежности к группе или, напротив, в желании уничтожить врагов.

Юнг подчёркивал, что зрелость и функционирование архетипов зависят как от нашей личности (генетики), так и от опыта. Например, хотя у нас есть архетип, который в младенчестве направляет нас к любви и утешению в объятиях матери, при неблагополучных отношениях этот архетип может оказаться «ущербным». Энтони Стивенс [7] называет это «фрустрированным архетипическим намерением» (thwarted archetypal intent). В таких случаях во взрослом возрасте человек может годами искать материнскую или отцовскую фигуру – кого-то, кто будет любить и защищать его, как родитель. Либо, напротив, он может полностью подавить потребность в заботе и любви и избегать близости. Исследования ранних отношений и так называемого «поведения привязанности» (attachment behaviour) показывают, что дети (и взрослые) могут формировать разные стили: быть открытыми любви и заботе; тревожиться из-за возможной утраты любви и постоянно искать подтверждения; или же избегать близких отношений, испытывая страх перед близостью либо презрение и отстранённость по отношению к ней [8].

Архетип героя активизируется в подростковом возрасте, вместе с появлением мотивов соперничества и поиска своего места в мире – стремления вступить в группу, обрести статус и найти партнёра. В этот период мы начинаем идентифицироваться с героями – в спорте, рок-музыке, кино. Они воплощают высокий статус, и нам хочется следовать их поступкам и даже копировать их. Как и все архетипы, архетип героя может развиваться по-разному. Люди с более устойчивым внутренним устройством могут быть вдохновлены на достижение реалистичных целей и наслаждаться успехом; другие – на стремление к славе или исключительным достижениям. Однако если архетип героя сплавляется с гневом или ненавистью (часто из-за переживаемой маргинализации или чувства несправедливости), он может сосредоточиться на целях мести, приводя к разрушительным последствиям.

Кроме того, поскольку архетип героя особенно склонен к подражанию и жаждет признания, доминирующим членам группы чрезвычайно легко вдохновлять – особенно молодых – людей как на добро, так и на зло [9]. Многочисленные миллиарды людей, погибших в войнах за идеалы, служат наглядным свидетельством силы архетипа героя и одновременно трагической лёгкости, с которой племена и другие группы отождествляются с ним, позволяя лидерам захватывать и направлять их энергию.

Важно подчеркнуть, что архетипы – это не более чем «эвристики», условные правила, связанные с врождёнными аспектами нашего ума. Персона, тень, архетип героя и прочие понятия – лишь способы описывать и осмыслять различные стороны человеческого опыта. Психологи продолжают активно спорить и исследовать, как именно лучше понимать взаимодействие врождённого в нас и того, как этот врождённый потенциал разворачивается в прожитую жизнь. Существенно здесь одно: архетипические процессы присутствуют в каждом из нас и могут быть задействованы – зачастую без нашего полного осознания.

Значение литературы как зеркала, в котором мы видим самих себя

Друг Юнга, лауреат Нобелевской премии Герман Гессе (1877-1962), по сути, никогда не понимал, вокруг чего разгорелись все споры об архетипах. По его словам, писатели знали о них на протяжении веков, и, если человек не способен «ощущать различные архетипы внутри себя и соотноситься с ними», он просто не сможет писать истории. Чтобы писать о «влюблённом человеке», «страхах героя», «любви к ребёнку», «боли утраты», о желании «дикой мести» и тому подобном, необходимо хотя бы в какой-то степени переживать всё это в самом себе. Если вы не имеете представления о том, что значит быть влюблённым, каково это – стремиться к превосходству, что ощущается как горе, что значит желать причинить боль другим и так далее, вы не сможете убедительно писать об этих состояниях. Так что лучше не бросать основную работу.

Вообще, рассказывание историй – чрезвычайно интересная человеческая деятельность, из которой можно многому научиться. Поразительно, что, несмотря на тысячи лет истории и огромное разнообразие культурных форм и языков – от древних египтян и греков до индийцев и китайцев, – мы способны понимать темы всех историй, когда-либо созданных человечеством. Какими бы ни были культурные «текстуры», они остаются поверхностными и не содержат глубинных смыслов человеческой жизни. Юнг отмечал, что на протяжении веков сюжеты вновь и вновь обращаются к одним и тем же темам: любовь и семейные связи, честь, племенные лояльности и предательство, страх и мужество, стремление сильных контролировать слабых, испытания и странствия героя – не говоря уже о страсти и сексе. Через эти мотивы литература открывает нам совершенно иной способ размышления о структуре и содержании нашего эволюционировавшего ума.

Кристофер Букер [10] написал увлекательную книгу, в которой проанализировал базовые сюжетные линии и ключевые темы человеческой жизни, придя к выводу, что их всего семь. Среди них – испытания, страдания и искушения, сопровождающие путь героя (популярные, например, в фильмах вроде «Звёздных войн» и в книге Джозефа Кэмпбелла «Тысячеликий герой»), а также поиск прозрения, мудрости и смысла – путешествие из тьмы к просветлению и знанию, история внутреннего пути, как в предании о Будде.

В последние годы исследователи всё чаще изучают, каким образом нас могут вдохновлять и даже исцелять истории, в которых показана борьба человека с жизненными трагедиями, трудными чувствами и моральными дилеммами, а также столкновение с собственной «тёмной стороной» – как, например, в образах доктора Джекилла и мистера Хайда. Дж. Р. Р. Толкин писал свою масштабную трилогию «Властелин колец» в 1937-1949 годах, используя фантастических персонажей и сюжеты для отражения того, как жажда власти и денег способна поглотить нас и лишить контроля над собой. Очевидно, он размышлял о второй мировой войне, племенном мышлении и разрушении Земли в результате индустриализации – проблемах, с которыми нам сегодня приходится сталкиваться всё более остро. Позднее Питер Джексон создал красочные экранизации этих книг. Суть же в том, что подобные жизненные темы и сценарии пронизывают тысячи лет истории и придают нашим рассказам насыщенность и глубину именно потому, что они архетипичны. Если мы отстранимся, то увидим достаточно ясно: они действуют через нас самих; мы – особый тип сознания, через который они могут протекать, становясь свидетелями боли, страдания и радостей их разыгрывания.

Однако здесь уместны два предостережения. Каким бы захватывающим зрелищем ни был «Властелин колец», буквальное восприятие подобных историй может ввести нас в заблуждение. Во-первых, люди крайне редко совершают «зло», осознавая его как зло. Ни нацисты, ни Пол Пот не считали себя злыми – напротив. Древние римляне не воспринимали гладиаторские бои как нечто дурное. Источником разрушений чаще всего становятся люди, убеждённые, что сражаются за благие цели. Гитлер верил, что создаёт более совершенное и благородное общество с «лучшими» людьми, и при этом был вегетарианцем, поскольку ненавидел жестокость по отношению к животным. Именно такие самооправдания делают людей особенно опасными. Это верно и на международной арене. Отказ Джорджа Буша наложить вето на применение пыток, таких как «пытка водой», waterboarding (имитация утопления путём обездвиживания человека и заливания воды на лицо), можно рассматривать как одобрение жестокости. Это тем более тревожно, что Буш пользовался всеми привилегиями западного образования и системы прав человека и при этом называл себя христианином – тогда как очевидно, что Иисус никогда бы не одобрил пытки. И всё же в собственном восприятии Буш был уверен, что поступает во благо и защищает свою страну. Недаром существует известная поговорка: «Дорога в ад вымощена благими намерениями». Именно поэтому нам следует быть осторожными: мы часто не замечаем, как архетипы действуют через нас самих.

Вторая ошибка, которую мы склонны допускать в художественных мирах вроде «Властелина колец», – изображать зло как нечто уродливое (орки, урук-хаи). Это чрезвычайно распространённый приём. Врагов часто делают деформированными, «болезненными», что активирует архетипическую психологию отвращения и страха перед тем, во что мы могли бы превратиться сами, а также желание «искоренить» их как болезнь. Многие тираны описывали своих врагов в терминах инфекций, паразитов, использовали телесные метафоры – Гитлер, безусловно, делал именно это. Однако наши враги – это такие же люди, как и мы, начавшие свой путь точно так же: они «просто оказались здесь», но в другой группе, а не в нашей, и пытаются как могут осмыслить свою реальность, ведомые генами, социально сформированным мозгом, потребностями и человеческими архетипами. Связывание зла с уродством и отвращением – древний приём, но он же является опасной иллюзией. Для представителей иных культур наше потребляющее, загрязняющее и эксплуатирующее западное общество вполне может выглядеть как эквивалент орков и урук-хаев.

Поэтому стоит с осторожностью относиться к образу зла как создателя или искателя уродства. В кино им можно наслаждаться, но не следует воспринимать это как реальность. На практике уродство чаще всего является непреднамеренным побочным эффектом. Разрушительное поведение крайне редко продвигается людьми, стремящимися к уродству; для себя они хотят красоты. Мафиози и другие преступники, к примеру, мечтают о лучших домах, самых дорогих автомобилях и прочем. И в этом-то и заключается проблема: стремясь к лучшему и красивому, мы становимся жадными. Мы не становимся жадными, стремясь к безобразному; мы не ищем власть, чтобы сделать мир уродливым. Мифологические сюжеты в книгах могут мешать нам увидеть, что именно наша собственная жажда «хороших вещей» становится для других источником несправедливости и мести. Постоянно воспроизводя ложное противопоставление «хорошее/красивое» – «плохое/уродливое», мы закрываем глаза на собственную разрушительность, полагая, что стремимся к приятному, красивому и доброму.

С точки зрения сострадания гораздо важнее сосредоточиться на том, что объединяет всех нас: на внутренней борьбе, которую каждый человек ведёт внутри своего эволюционировавшего мозга и ума, сталкиваясь с множеством конкурирующих побуждений и чувств. Мы можем открыть глаза на то, насколько легко впадаем в самообман и не замечаем реальности, которые создаём вокруг себя – зачастую без злого умысла и «не по своей вине».

Социальные ментальности

В 1980-е годы я объединил концепцию архетипов с эволюционной психологией и на этой основе разработал подход к осмыслению нашего разума и социального поведения, который назвал теорией социальных ментальностей (social mentality theory) [11]. Социальные ментальности описывают то, каким образом наш ум ищет другие умы для вступления в различные типы взаимодействия. Так, например, если вы стремитесь к сексуальным отношениям, вам необходимо найти человека с определёнными характеристиками, который также желает такого рода отношений с вами; если же вы хотите близкой дружбы, вы должны найти того, кто будет готов делиться, взаимодействовать и вместе с вами формировать и переживать радости дружбы.

В обобщённом виде социальная ментальность:

– направляет ваши мотивы, чувства, внимание, мысли и поведение на поиск и выстраивание определённых типов отношений;

– помогает распознавать моменты, когда такие отношения действительно складываются;

– формирует соответствующие мысли и чувства, способствующие развитию и поддержанию этих отношений;

– порождает положительные переживания, когда отношения функционируют желаемым образом, и отрицательные – когда этого не происходит (например, мы испытываем радость, когда нас выбирают в друзья или партнёры, и огорчение, когда нам не удаётся создать такие отношения или когда нас отвергают).

Социальные ментальности отличаются от архетипов тем, что они непосредственно «отслеживают» поведение других людей: как они относятся к вам и как вы относитесь к ним. Разумеется, мы можем иметь самые разные фантазии и мечты о других людях и о том, что происходит в их умах. «Врождённый» аспект здесь заключается в том, что существует ряд ключевых ролей, которые мы мотивированы совместно создавать с другими, поскольку на протяжении эволюции способность к такому совместному конструированию ролей способствовала выживанию и воспроизводству. Как мы увидим далее, социальные ментальности, подобно архетипам, обладают как позитивными сторонами, так и потенциально весьма разрушительными «теневыми» аспектами.

Рассмотрим наиболее распространённые из них.

Ментальность поиска и привлечения заботы

Защита и забота давали детёнышам млекопитающих огромное преимущество в борьбе за выживание. Настолько большое, что сегодня мы рождаемся полностью беспомощными, а то, как созревает наш мозг, как мы осваиваем язык, как учимся мыслить по-человечески, какие ценности принимаем и даже то, будем ли мы жить или умрём, в огромной степени зависит от качества заботы, полученной в ранние годы. Наш мозг чрезвычайно чувствителен к поведению других людей и к реакциям на него. В частности, мимика и интонации матери оказывают мощнейшее воздействие на мозг младенца.

С момента рождения мы ищем заботу, посылая сигналы: мы плачем, когда испытываем боль или голод, тем самым сообщая матери о своих потребностях. Эти сигналы воздействуют на её психику таким образом, что она начинает заботиться о ребёнке. Мозг младенца, в свою очередь, улавливает, что «забота предоставлена» и что он находится в безопасности, после чего успокаивается. Последовательность такова:

– возникает дистресс;

– подаётся сигнал (например, плач);

– на сигнал отвечают (например, объятиями или кормлением);

– дистресс прекращается.

Таким образом, совместно создаётся определённая роль. Более того, взаимодействие между младенцем и матерью постоянно влияет на их психику и физиологию – вплоть до экспрессии генов ребёнка. Поэтому, когда активируется социальная ментальность поиска заботы, мы ощущаем потребность в определённом отклике со стороны других.

По мере взросления наши потребности меняются, и мы ищем и распознаём иные формы заботы и иные сигналы того, что о нас заботятся. Сегодня, например, я уже не реагирую на то, что меня берут на руки и укачивают, и крайне редко плачу из-за ужина или усталости. Зато я чувствую заботу, когда люди проявляют ко мне интерес, хотят помочь, слушают мои потребности и относятся к ним серьёзно, говорят дружелюбным тоном и проявляют теплоту. Способность чувствовать себя объектом заботы, успокаиваться благодаря заботливому поведению других и осознавать, что рядом есть люди, которым небезразлично наше благополучие, является центральной для переживания психологического благополучия. Позднее в жизни мы можем направить этот заботливый подход и на самих себя – и это, по сути, первый шаг к самосостраданию.

Однако существует и обратная сторона. В течение многих лет мы остаёмся зависимыми от могущественных взрослых и, следовательно, крайне уязвимыми к их пренебрежению, жестокости и способам воспитания. Как я отмечал ранее, формирование нейронных связей и сама «проводка» мозга существенно зависят от качества ранней заботы. Эта ментальность также открывает нас к определённым эмоциональным переживаниям: тоске по близости, стремлению быть защищёнными и окружёнными вниманием. Когда она фрустрирована, мы можем испытывать одиночество, разобщённость, ощущение брошенности. В основе многих депрессий и тревожных состояний лежит внутренний опыт оторванности от источников заботы, защиты, утешения и любви.

Кроме того, стремясь чувствовать себя защищёнными в моменты неуверенности или страха, мы можем тянуться к сильным и властным фигурам, не слишком заботясь о том, добры они или сострадательны. Это можно наблюдать в интимных отношениях, где некоторых женщин привлекают жёсткие мужчины, кажущиеся защитниками и контролирующими ресурсы, но не обязательно добрые. Аналогичное происходит и в группах, и на уровне целых наций, когда предпочитают «жёстких» лидеров вместо доброжелательных и сострадательных. Защита и доступ к ресурсам – ключевые качества, которые многие ищут в своих лидерах.

Ментальность заботы о других

Забота о потомстве и генетических родственниках очевидным образом повышает их шансы на выживание и воспроизводство. Такая забота носит альтруистический характер и, будучи направленной на родственников, называется родственным альтруизмом (kin-altruism) [12]. Чтобы забота могла эволюционировать, должны были развиться и соответствующие мозговые системы, формирующие мотивы и желания заботиться о других (и о себе), а также способность быть внимательным и чувствительным к чужим потребностям и адекватно на них реагировать. В заботе можно выделить несколько различных аспектов:

1) обеспечение защиты и/или спасение от опасности;

2) обеспечение ресурсами – предоставление того, что необходимо для благополучия, роста и развития;

3) эмоциональная поддержка – утешение и, в человеческом контексте, признание и подтверждение чувств.

Некоторые психологи различают инструментальную заботу (практическую, ориентированную на задачи) и эмоциональную заботу. Человек может быть силён в одной форме заботы и слаб в другой, поэтому в рамках этой ментальности объединяется достаточно много разнородных элементов.

Когда через нас действует социальная ментальность заботы о других, она связывает внимание (например, к потребностям окружающих), способы мышления (как быть полезным), чувства (заботу, сочувствие, эмпатию, доброжелательность, теплоту) и поведение (попытки облегчить страдание или помочь другому человеку процветать и развиваться). То, что мы чувствуем и как действуем, во многом зависит от реакции другого человека на наши усилия. Эта ментальность играет ключевую роль в развитии сострадания и самосострадания, поскольку формирует чувства, мысли и поведение совершенно иным образом, чем другие социальные ментальности.

Её уязвимость заключается в том, что заботу легко ограничить: нам значительно проще заботиться о близких, чем о незнакомцах. Мы щедро одариваем заботой собственных детей, в то время как за тысячи километров от нас другие дети умирают из-за отсутствия чистой питьевой воды. Забота легко подавляется стрессом, усталостью и гневом. Более того, подлинно сострадательная забота гораздо сложнее, чем простое стремление быть «добрым»; она требует способности выдерживать собственный дистресс и дистресс других, эмпатии и понимания чужого внутреннего мира. Без этих способностей забота и сострадание оказываются весьма хрупкими.

Сотрудничество и формирование групп

Обмен с другими – иногда называемый «взаимным альтруизмом» (reciprocal altruism) – сформировался в ходе эволюции благодаря тем преимуществам, которые совместная деятельность, распределение ресурсов и кооперация давали их участникам. Чтобы сотрудничество могло возникнуть и закрепиться, должны были эволюционировать и соответствующие мозговые системы, формирующие мотивы и желания делиться с другими, создавать взаимные альянсы, стремиться ощущать себя частью группы, испытывать чувство принадлежности, быть ценимым и принимаемым окружающими. Нет сомнений в том, что люди исключительно успешны в сотрудничестве; более того, такие способности, как язык, почти наверняка развились именно как средство кооперации. Уже с самого раннего возраста дети демонстрируют способность к совместной игре, воображаемым сюжетам и разделению фантазий (например, игры в «ковбоев и индейцев»). Чтобы такие игры были возможны, необходимо своего рода «разделение умов» – взаимное понимание мира и согласие относительно ролей, которые каждый играет.

Вся человеческая культура и наука стали возможны именно потому, что мы – глубоко кооперативный и склонный к взаимному обмену вид. Более того, человеческое стремление к совместному использованию знаний столь мощно, что мы накапливаем и передаём их из поколения в поколение, делая возможным прогресс. Идеи, которые когда-то существовали в моём сознании и воплотились в этой книге, могут повлиять на мышление человека, который ещё даже не родился и прочтёт её спустя долгое время после моей смерти. Стремление делиться и сам акт обмена лежат в самой основе человеческого существования.

Таким образом, кооперативное поведение оказалось чрезвычайно выгодным для человека, и именно поэтому мы получаем от него удовольствие. Нам нравится делать что-то вместе – будь то отправка людей на Луну, игра в местной футбольной команде или участие в оркестре. Чувство принадлежности – то, как мы ощущаем себя среди других и взаимодействуем с ними, – играет важную роль в переживании безопасности и психологического благополучия. Кооперативная социальная ментальность определённым образом структурирует работу нашего мозга, направляя мотивы, чувства, стили мышления и поведения. Она ориентирует нас на внимание к тем, кто «похож на нас», и на размышления о совместном бытии с ними. В результате мы способны идентифицировать себя с большими группами людей, большинство людей из которых мы, возможно, никогда не увидим и тем более не встретим, если считаем их «своими». Мы ищем людей с общими интересами именно для того, чтобы сотрудничать, учиться, развиваться и ощущать себя частью сообщества. По этой причине интернет стал столь значимым этапом в развитии человеческой коммуникации: мы – страстно делящиеся существа, постоянно ищущие «похожих на нас».

Кооперативная ментальность также может ориентировать нас на эгалитарные способы мышления. Современные исследования показывают, что эгалитарные установки вызывают более здоровые реакции в условиях стрессовых социальных взаимодействий, чем предвзятые, конкурентные и неэгалитарные подходы. Кроме того, накапливаются данные о том, что поощрение кооперативных установок и форм поведения у детей и подростков – в отличие от акцента на конкуренции и индивидуализме – способствует более позитивным отношениям, улучшению психического и физического здоровья и более высоким достижениям [13]. Всё чаще высказывается мнение, что в долгосрочной перспективе кооперативные группы превосходят по эффективности конкурентные и индивидуалистические [14]. Даже в бизнесе начинают осознавать, что интернет является мощным инструментом решения проблем именно потому, что люди охотно и бесплатно делятся своими идеями и мыслями. На этом фоне особенно печально, что правительства продолжают придерживаться модели, согласно которой конкуренция якобы автоматически создаёт эффективность. Например, в системе здравоохранения Великобритании всё чаще происходит дробление на небольшие конкурирующие «бизнес-единицы», тогда как развитие высокого уровня сотрудничества было бы значительно полезнее.

Сотрудничество и обмен лежат в основе чувства принадлежности. Одной из трагедий современной западной жизни стало формирование особой социальной категории – подростков, которые уже не принимаются во взрослый мир так, как это происходило, скажем, сто лет назад, или как происходит до сих пор в других обществах через обряды инициации. Возможность идентифицироваться с отцом или матерью и войти в их мир – например, через трудовую деятельность, почувствовать себя принятым в сообщество мужчин и женщин – становится всё более редкой. Однако принятие во взрослый мир всегда сопровождается не только признанием, но и ответственностью, а также ожиданиями, связанными с принадлежностью к этой группе.

Как и во многих других аспектах нашего эволюционировавшего разума и тела, у сотрудничества и групповой принадлежности есть и тёмная сторона. Для людей группы стали источником величайших трагедий и травм. Эта социальная ментальность побуждает нас сравнивать себя с другими членами группы – по степени сходства, по ощущению того, «внутри» ли мы, приняты и желанны, или же «снаружи», отвергнуты и маргинализированы. Психиатрические и психологические службы переполнены людьми, которые чувствуют себя чужими. Один пациент с суицидальными мыслями сказал мне: «Я всю жизнь чувствовал, что нигде не подхожу, будто мне нигде нет места. Для меня нет места в этом мире». Психотерапевты постоянно сталкиваются с переживанием непринадлежности, с ощущением, что человека никогда по-настоящему не «приняли» во взрослый мир, и с вопросом, как заслужить своё место или создать это чувство принадлежности. Такие люди стремятся к тому, чтобы их вклад был признан, чтобы они знали: их существование имеет значение для группы.

Другая проблема заключается в том, что человеческий обмен сформировался в условиях небольших, хорошо знакомых друг другу групп, где можно было отслеживать, с кем делятся ресурсами и какие услуги были оказаны; вместе с этим разделялись признательность и благодарность. В результате у нашего стремления делиться существуют пределы, а в мозге имеются механизмы, оценивающие, с кем именно мы собираемся делиться, в том числе по признаку сходства с нами. Таким образом, люди, как и многие другие млекопитающие, в высокой степени племенные существа.

Именно этот племенной характер способен превращаться в прямую противоположность сострадания. Особенно это заметно, когда люди черпают свою идентичность из группы, к которой принадлежат, и усваивают её ценности. Исследования показывают, что мы чрезвычайно легко формируем разделение на «своих» и «чужих», на «мы» и «они», и как только появляется «внешняя группа», она быстро становится «не нами». В итоге мы можем проявлять поразительное презрение, жестокость и подозрительность по отношению к тем, кого относим к «чужим». Более того, их ценности и образ жизни могут восприниматься как угроза, как нечто «заражающее», что нужно выявить, уничтожить и искоренить. Рассматривать ли это как архетип, как социальную ментальность или как эволюционный механизм, сосредотачиваться ли на генетических или социальных регуляторах – факт остаётся фактом: племенная психология, племенные предрассудки, экспансия и месть на протяжении тысячелетий были источником колоссальных страданий, причинённых людьми другим людям. И, разумеется, зная, что другие группы могут быть столь же ненавистными и параноидальными, как и мы сами, мы начинаем бояться их – и круг замыкается: от уличных банд Лос-Анджелеса до мировых геноцидов. В определённом социальном контексте наша племенная психология и страх перед «другими» способны заставить нас воспринимать жестокость как добродетель (см. главу 12).

Иногда человечество пыталось смягчить межгрупповую жестокость с помощью «кодов чести» и «кодов воина». Женевские конвенции, международное право и практики урегулирования конфликтов – всё это попытки двигаться в том же направлении, хотя некоторые западные лидеры, к сожалению, относятся к ним с поразительной легкомысленностью. Среди всех вызовов, с которыми сталкивается сострадание в современном мире, одним из самых трудных является поиск способов противостоять племенной психологии. На международном уровне это означает, что отдельным государствам необходимо отказаться от части своей власти в пользу международного права. На личном уровне – это требует осознанного отношения к тому, к каким группам мы стремимся принадлежать, по каким причинам и на какие действия готовы пойти ради их защиты. Передача традиций и ценностей из поколения в поколение может иметь и весьма мрачную сторону.

Соперничество, социальные ранги и иерархии

Соперничество за пищу, места для гнёзд, сексуальные возможности и другие ресурсы является базовой жизненной задачей для большинства видов на этой планете. У некоторых из них проигравшие и менее сильные особи просто избегают более могущественных: они используют пространство как способ снижения и предотвращения конфликтов. Однако жизнь в группах даёт значительные преимущества, и для того чтобы такие формы существования могли эволюционировать, необходимо было снизить риск постоянных драк и столкновений. Это стало возможным благодаря формированию психологических механизмов подчинительного поведения, а также способности доминирующих особей распознавать такие сигналы как подтверждение того, что их власть не оспаривается. Возникновение рангов и иерархий социального подчинения позволило животным жить вместе без непрерывной войны. Со временем это сделало возможной более тесную близость и, как следствие, эволюцию более кооперативных форм поведения. Так возникла наша социально-ранговая ментальность – один из ключевых способов, с помощью которых мы стали осмыслять себя, свои социальные отношения и распределение ресурсов.

Социально-ранговая ментальность связана с размышлениями о власти, положении и контроле. Разумеется, люди ранжируют себя множеством способов – по знаниям, опыту, возрасту, авторитету, традициям, власти, талантам, внешней привлекательности. Мы давно ушли от использования рангов исключительно для регуляции агрессии. За пределами криминальных групп большинство из нас не заинтересованы в соперничестве через физическую угрозу или насилие. Гораздо чаще мы стремимся конкурировать, демонстрируя привлекательность, компетентность и «достойность»: учимся, чтобы сдать экзамены, садимся на диеты, чтобы соответствовать моде, играем на гитаре – всё ради того, чтобы произвести впечатление. Одобрительный жест или похвала имеют большое значение, потому что они дают ощущение ценности и желанности, а чувство того, что нас хотят и признают, связано с переживанием безопасности. Даже в контексте сотрудничества и обмена знаниями нам важно не только быть полезными, но и получить хотя бы минимальное признание – статус.

Соперничество проявляется во множестве сфер, где мы стремимся завоевать симпатию или уважение потенциальных партнёров, друзей или работодателей. Мы хотим поступить в университет, получить грант, занять желаемую позицию. Мы конкурируем там, где другие претендуют на то же самое: наш выигрыш означает чей-то проигрыш. Хотя здесь может не быть явного агрессивного намерения – мы боремся быть привлекательными перед другими, а не угрожаем им, – раздражение, гнев и даже угрозы или акты насилия всё же возможны, если мы считаем конкуренцию нечестной (например, из-за инсайдерских сделок или обмана) или если ощущаем угрозу нашему «положению», «статусу» или «власти». Всем знаком образ доброжелательного врача, менеджера или лидера, который остаётся любезным до тех пор, пока его не начинают оспаривать. По правде говоря, никто из нас не любит, когда его позицию ставят под вопрос.

Таким образом, люди в высокой степени чувствительны к социальным рангам и мотивированы ими. Социально-ранговая ментальность направляет наше внимание на собственное положение в иерархии, побуждает мыслить о взаимоотношениях в терминах сравнений и вертикалей: сильный/могущественный – слабый/бессильный, победитель – проигравший, превосходящий – отстающий, доминирующий – подчинённый, лидер – последователь, контролирующий – контролируемый. Она же формирует соответствующие модели поведения: борьбу за статус, стремление произвести впечатление на влиятельных, подчинение и демонстрацию почтения, подавление подчинённых или соперников.

Хотя лидерство, уважение к авторитету и экспертизе, а также способность к подчинению необходимы для нормального функционирования любой группы, у этой ментальности есть и серьёзные издержки. Люди с депрессией и социальной тревожностью часто оказываются захваченными чувствами и мыслями, характерными для неё, воспринимая себя как находящихся «внизу»: неполноценных, слабых, недостойных или уступающих другим. Нарциссические личности, напротив, крайне соревновательны, стремятся к высокому рангу, хотят впечатлять окружающих и быть признанными более значимыми и «имеющими право» на большее. При этом и те и другие могут быть сильно мотивированы избегать ситуации, в которой их сочтут отстающими [15].

Хотя некоторые нарциссические люди способны быть относительно доброжелательными и заботливыми, многие – нет. Сегодня известно, что обретение власти и высокого социального ранга влияет на мышление и внимание к окружающим: доминирующие и влиятельные люди нередко теряют интерес к подчинённым и начинают относиться к ним пренебрежительно. Власть действительно может развращать, поскольку эксплуатация своего положения – древняя эволюционная стратегия, в которую очень легко соскользнуть [16]. В присутствии сильных мы, напротив, склонны к подчинению и умиротворению: вы смеётесь над несмешными шутками начальника, но сами, возможно, не решаетесь пошутить. Некоторые люди, ориентированные на ранг, демонстрируют так называемый «эффект слизня» (the slime effect): они учтивы и угодливы с теми, кто выше, и агрессивны с теми, кто ниже. Часто это чрезвычайно амбициозные личности, умело продвигающиеся к позициям власти. Достигнув их, они могут стать серьёзной угрозой для существования кооперативных и сострадательных рабочих коллективов и даже обществ [17]. Менее изучены те, кто избегает власти и рангов и может испытывать презрение к вышестоящим и покровительственное отношение к нижестоящим. Нередко люди, которые борются за права обездоленных и требуют признания их потребностей, столь же активно выступают против любой формы авторитета. Все эти стили нередко связаны с особенностями раннего детского опыта.

Таким образом, данная социальная ментальность включает мотивы выигрывать в конкуренции и конфликтах за ресурсы и социальное положение, а также подавлять соперников. Современные западные общества значительно усилили различия в рангах между людьми, разделив их на «имеющих», «не имеющих» и «имеющих слишком много». При этом «не имеющие» находятся в существенно более высоком риске развития широкого спектра физических и психических расстройств, а также становятся либо жертвами, либо участниками определённых видов преступлений. Конкурентная социальная ментальность также ориентирует нас на зависть и подрыв позиций других, поскольку это может служить нашим собственным интересам. От мировых торговых переговоров до уличных банд – поддержание конкурентного преимущества доминирует в мышлении. Конкурентный архетип, кроме того, склонен «выключать» в нашем сознании те паттерны, которые способствуют заботе и состраданию [18]. Более подробно мы рассмотрим это в главе 4.

Сексуальность

В ходе эволюции мужчины и женщины следовали различным сексуальным стратегиям. Поскольку мужчины биологически способны иметь буквально сотни потомков, передача их генов в будущее в значительной степени связана с доступом. Если мужчина собирается инвестировать в женщину и её потомство, ему необходимо иметь определённую уверенность в том, что дети являются его собственными и что он не был обманут. Для женщин же задача устроена иначе. Их нельзя «обмануть» в этом смысле, однако они уязвимы к навязанному сексу – в разных формах и степенях тяжести. Женщины стремятся получить гены мужчин, которые умеют обеспечивать ресурсы, успешны в «репродуктивной игре», способны достигать высокого статуса, становиться привлекательными и популярными, поскольку тогда их сыновья унаследуют эти качества и смогут в дальнейшем распространять гены матери. Однако такие мужчины с большей вероятностью склонны к изменам и могут не обеспечивать женщин теми ресурсами и защитой, которые им необходимы. Поэтому женщинам приходится балансировать между этими двумя выборами, и этот баланс во многом зависит от их собственного доступа к ресурсам и контроля над ними. При ограниченном доступе к ресурсам выбор «надёжных, честных мужчин» может оказаться более разумной стратегией; тогда как при наличии собственных значительных ресурсов свобода выбора возрастает – примером могут служить решения, принимаемые известными актрисами.

Вопросы сексуальности активно обсуждаются и не являются простыми, однако ключевым здесь остаётся то, что сама сексуальность, переживания сексуальности, сексуальное желание и сексуальное поведение людей варьируются в зависимости от пола, культуры, происхождения, доступа к ресурсам и степени контроля над ними [19]. Все эти факторы формируют наш ум определённым образом. Разумеется, как уже отмечалось ранее, человек может выбрать духовный путь и вовсе не вступать в сексуальные отношения. Это не означает утрату сексуальных чувств; скорее, речь идёт о сознательном отказе действовать в соответствии с ними. Кроме того, сексуальное поведение может переплетаться с другими социальными ментальностями. Один человек может быть любящим и мягким по отношению к своему сексуальному партнёру, тогда как другой может использовать свою сексуальность как средство доминирования, получения власти и контроля. Однако для большинства из нас истина заключается в том, что с наступлением полового созревания нам приходится иметь дело с появлением сексуальных чувств, следующих определённым стратегиям. Эти чувства и телесные изменения, возникающие в период пубертата, происходят с нами независимо от нашего выбора – мы их не выбираем.

Итог

Рассматривая социальные ментальности и архетипы в целом, теоретики пришли к выводу, что «врождённое» существует лишь как потенциал, а социальный мир, в котором мы живём, и окружающие нас отношения направляют и помогают разворачивать этот архетипический потенциал. Социальные ментальности постоянно возникают и структурируют наш ум через взаимодействия; это не просто автономные процессы, происходящие внутри отдельных сознаний. Это означает, что культура и социальные структуры также способны активировать и формировать наш ум. Так, например, характер наших взаимоотношений и то, как мы воздействуем на умы и тела друг друга, будет зависеть от того, в каких культурах и обществах мы живём. В суетливых, конкурентных обществах мы будем взаимодействовать и стимулировать в себе и других иные психологические паттерны, чем в более медленных, спокойных и удовлетворённых сообществах.

Нам необходимо мыслить шире отдельных индивидов, отдельных умов и мозгов и рассматривать себя как взаимно влияющие друг на друга существа. На простом уровне наше раздражение по отношению друг к другу повышает уровень стресса, усиливает уязвимость к различным проблемам со здоровьем и способствует социальному разладу, тогда как доброжелательность снижает стресс, положительно сказывается на благополучии и усиливает чувство социальной безопасности. На более сложном уровне психические расстройства и преступность формируются из запутанных взаимодействий генетики, социальных ментальностей и культурно-социальных факторов. И, наконец, на ещё более высоком уровне способы функционирования наших обществ – то, как они стремятся к товарам и услугам, заключают торговые соглашения и позволяют международным корпорациям извлекать огромные прибыли с фондовых рынков (и, как показал недавний кризис, эксплуатировать их), – существенно влияют на жизни и формируют умы людей, находящихся далеко от нас. Мы все – взаимосвязанные умы.

При этом очевидно, что у нас есть и выбор. Мы можем жить в мире, где сознательно культивируем племенную психологию или пассивно наблюдаем, как она развивается в условиях бедности и несправедливости, после чего сталкиваемся с агрессивными группами, направляющими свой гнев на нас. Мы можем выбрать развитие конкурентной, архетипической установки «быть лучшим и иметь больше», «мои интересы или интересы моего племени выше твоих». Либо мы можем предпочесть сострадательный подход, более внимательный к другим. В идеале, разумеется, мы стремимся к сочетанию этих подходов: вдумчиво определяем свои ценности, стараемся быть «настолько хорошими, насколько можем» и при этом не становимся безжалостными эксплуататорами.

Как работают стратегии и архетипы мозга

Как же на самом деле работают все эти стратегии, архетипы и социальные ментальности в нашем мозге? В сущности, они действуют через активацию разных паттернов мозговой активности. Иначе говоря, подобно рождественской гирлянде, одни системы в мозге «загораются», а другие «гаснут» в зависимости от того, какой именно набор стратегий, социальных установок или архетипов мы разыгрываем. Например, когда мы вступаем в заботливые и сострадательные отношения с другим человеком, активируются области мозга, отвечающие за эмпатию и понимание. Мы ощущаем тепло и участие, наше внимание направлено на то, как помочь другому. При этом зоны, связанные с агрессией и желанием причинить вред, решительно выключаются. Если бы мы могли заглянуть внутрь мозга, то увидели бы мозаики светящихся областей активности.

Но что происходит, если человек воспринимается как угроза или враг? Картина меняется радикально. Системы эмпатии, заботы и участия гаснут, «огни» в этих зонах тухнут, а включаются области, порождающие гнев, желание отомстить, причинить вред или даже полностью устранить другого. Перед нами совершенно иная мозаика.

Это понимание говорит нам о двух важных вещах. Во-первых, социальные ментальности, которые «настраивают» наш мозг, сильно влияют на то, что мы считаем приятным и вознаграждающим в отношениях. Если мы находимся в режиме заботы, помощь другим и их процветание приносят нам радость и ощущение внутреннего тепла, а их страдание причиняет боль. Напротив, в конкурентной ментальности нам может быть приятно видеть, как другие терпят неудачу, и болезненно наблюдать их успех. Мы можем чувствовать себя хорошо только тогда, когда другой страдает, «тонет» или отстаёт. То, что нас привлекает и от чего мы получаем удовольствие, многое говорит о том, какими архетипами и социальными установками был насыщен наш ум.

Разумеется, мы часто переживаем конфликты между разными ментальностями, которые соперничают за контроль над нашими действиями. Именно поэтому мы говорим: «часть меня чувствует одно, а другая – другое». Одна часть злится на жену или ребёнка и хочет обвинять и критиковать, а другая стремится быть разумной, доброй и мягкой. Фоновое состояние мозга влияет на то, какая из них возьмёт верх. Если мы возвращаемся домой усталыми, напряжёнными и раздражёнными, проявить доброту и нежность становится сложнее (поэтому партнёр и протягивает вам бокал красного вина).

Социальные ментальности могут смешиваться. Так же как жёлтый и синий дают зелёный, сочетание заботы, сотрудничества и сексуальности рождает тёплые, нежные и разделённые сексуальные переживания, в которых партнёры дорожат друг другом и укрепляют связь. Большинство психологов считают, что способность смешивать ментальности и эмоции, быть гибкими и многогранными – ключ к благополучию. Мы понимаем, что можем одновременно любить и злиться, хотеть близости и в то же время иногда стремиться к одиночеству. Люди, мыслящие в чёрно-белых категориях и плохо переносящие амбивалентность, смешения и внутренние конфликты, чаще страдают от эмоциональных проблем.

Архетипы и социальные ментальности способны захватывать и целые группы. История показывает, как чувство угрозы со стороны «других» или одержимость властью и статусом приводили к чудовищным жестокостям: от массовых распятий у римлян до камер пыток и геноцида нацистов. Пока я пишу эти строки, толпа в Кении подожгла церковь, в которую семьи с детьми бежали за защитой. В таких случаях способность рассуждать и отступать от зла тонет в страстях и импульсах архетипов. Мы буквально «одержимы» ими – и при этом слепы к этому.

Важно увидеть, как легко архетипы, живущие в нас, «призываются» ценностями и страстями групп, частью которых мы являемся. Осознав это, мы можем начать распознавать разные паттерны активации в мозге и стратегии, которые за ними стоят, чтобы перенастроить своё внимание. Хотим ли мы действительно, чтобы наш ум был захвачен архетипами? Разве не стоит возразить против того, как легко разжигаются наши страсти?

Отстраниться и сопротивляться непросто, потому что эти паттерны разжигают эмоции и страсть. Но выбор всё же есть. Психологи считают: чем больше наши «новые мозги/умы» способны думать, размышлять и понимать эмоции, проходящие через нас, и отступать от них на шаг, тем больше у нас контроля и тем осознаннее наш выбор – что разыгрывать, а что нет. На этом, по сути, строятся и психотерапия, и медитативные практики: они помогают нам лучше узнать свой ум и тем самым обрести большую степень свободы. Полного контроля не будет – слишком многое происходит вне нашего осознания, но это шаг в полезном направлении. Мы рассмотрим это подробнее в главах 7 и 9.

Есть замечательная история одного из племён коренных американцев. Однажды старый вождь шёл вдоль реки со своим внуком и размышлял, какую мудрость передать мальчику. Он сказал ему, что наш ум похож на реку: он всё время течёт. Но внутри этого потока есть разные течения – и так же устроен наш ум. Внутри себя, говорил старый вождь, он иногда чувствует двух волков: один – мягкий и добрый, ищущий мира, а другой – злой и агрессивный. Внук с изумлением посмотрел на старика и спросил: «Кто победит, дедушка?» Старый вождь ответил: «Тот, которого я кормлю».

Сегодня мы можем увидеть, что в человеческом уме заложены трагические возможности, возникшие из-за эволюционного пути нашего мозга и того, как он способен включать и выключать ключевые эмоции и мотивы. Жестокость расцветает потому, что мы просто отключаем в себе способность к состраданию. Делая это, мы серьёзно рискуем потерять внутреннее равновесие и отдать по сути умный и творческий разум во власть защитных, но разрушительных стратегий. Именно в этом заключается человеческий риск, но риск, который можно уменьшить, если признать, что забота и сострадание являются противоядием против страха, гнева и желания причинять вред.

Мы можем быть жестокими и к самим себе – через самокритику, неприязнь к себе и даже самоненависть (всё это крайне несострадательные формы отношения к себе). Мы думаем о себе, говорим с собой и обращаемся с собой так плохо, как никогда не позволили бы себя вести с другими, особенно с теми, кого любим. Поскольку мы делаем это сами с собой, как хулиганы, которых некому остановить, мы считаем такое поведение допустимым и даже оправдываем собственную жестокость. Настолько важна эта тема, что ей будут подробно посвящены главы 4 и 10.

Религия и духовность

Осознание того, как наши мотивы, чувства и мысли на самом деле направляются врождёнными стратегиями, архетипами и социальными ментальностями, помогает по-новому взглянуть на ключевые вопросы религии и духовности, с которыми сегодня сталкиваются многие люди. Это непростые области для исследования. Многие авторы отмечали, что религиозные убеждения и ритуалы укореняются в нашем уме и культурах потому, что они соединяются с мощными архетипическими чувствами и социальными устремлениями (унаследованными от эволюции) и откликаются на глубинные экзистенциальные страхи жизни и смерти [20]. Они дают людям ощущение корней и традиции, чувство, что о них «заботится вселенная». При такой эмоциональной насыщенности убеждения усиливаются настолько, что человек говорит: «Я просто глубоко внутри чувствую, что это правда». Можно предположить, что и вера ацтеков в ценность человеческих жертвоприношений рождалась из такого же чувства «несомненной истинности» – и потому здесь нужно быть особенно осторожными.

Именно это «подключение к архетипическому» отчасти и придаёт верованиям их эмоциональную власть над нами. Поэтому, если смотреть через призму ментальности социального ранга, Бог может восприниматься как доминирующий самец, которому нужно подчиняться: ослушаешься – будешь наказан. В некоторых религиях верующие принимают позу покорности, склоняют голову, не смея смотреть Богу в глаза (прямой взгляд может восприниматься как угроза). Конечно, люди превратили склонённую голову в знак уважения, но психологический механизм, по сути, тот же. Даже некоторые аспекты буддизма подвержены этой психологии почтительного подчинения.

Если психология ранга доминирует в том, как человек или группа конструируют образ Бога, отношения с божеством становятся наполненными страхом: воображаются всевозможные наказания, но одновременно возникает желание угодить, доказать свою лояльность. Тогда же появляется жёсткое отношение к «подчинённым» и к тем, кто «не понимает», и стремление сурово преследовать «врагов Бога». В центре внимания оказываются власть, подчинение и послушание. Такой Бог, как понимали многие мыслители, вовсе не является добрым: он может, как в Ветхом Завете, решить утопить всё живое, страстно желать смерти детям своих врагов, наслать казни, голод или угрожать людям неограниченным садизмом ада. Единственное, что остаётся, – надеяться, что он на твоей стороне. Поэтому важен не «добрый Бог», а «Бог, который за тебя». Отсюда и потребность чувствовать себя избранным: мысль о том, что ты не избран, пугает до глубины души.

Сама идея о том, что у Бога могут быть любимчики, должна настораживать. По сути, это наши собственные архетипические темы, наши садистические желания и страхи, которые мы проецируем на образ Бога или богов. Это не новая мысль: даже пятый фильм «Звёздный путь» – Последний рубеж – был о том, как наши проекции Бога способны порождать ужасы. Возьмём лишь один пример. Люди часто задаются вопросом, почему Бог Ветхого Завета был жесток и уничтожал детей своих врагов. Но хорошо известно, что самцы некоторых видов, захватывая гарем, убивают детёнышей, чтобы самки быстрее вошли в течку. Победители на протяжении всей истории человечества убивали детей побеждённых, чтобы пресечь генетическую линию и устранить угрозу своему господству. Ирод – известный пример. Так зачем же винить Бога в таких мотивах, если это очевидная генетическая стратегия?

На полном контрасте этому, любовь требует взгляда глаза в глаза и растворения отношений власти – так же, как мать и младенец смотрят друг на друга с изумлением и нежностью. Переход от Бога, основанного на иерархии и ранге, к Богу заботящемуся – это, разумеется, переход от Ветхого Завета к Новому. Прощение, глубокая эмпатия, печаль и сострадание становятся характеристиками Иисуса (хотя и они связаны с социальными ментальностями). Поэтому из любых священных текстов можно «выдернуть» цитаты – и в поддержку сострадания, и в оправдание священных войн. В результате многие исследователи сегодня признают, что, вследствие наших социальных ментальностей, мы конструируем образ Бога и выстраиваем отношения с ним через воображение и архетипический ум [21]. Это может помогать нам справляться с психологическими трудностями, и, как отмечал Юнг, активация архетипических процессов обладает колоссальной эмоциональной силой. Люди находят большое утешение в религии, и я знал многих глубоко несчастных людей с тяжёлой судьбой, которые черпали силы в своих верованиях (хотя подозреваю, что доброта их священников играла не меньшую роль). Религии также служили источником групповой принадлежности и сплочённости, формировали законы и мораль, но в конечном счёте они архетипичны, принадлежат прошлому и нашему эволюционному уму. Мы не можем избежать архетипических чувств – само сострадание основано на одном из них, но можем осознавать их тёмные стороны. И нам стоит ясно понимать, что религии мало что говорят нам о реальной природе Вселенной, сознания, о том, как исцелять больных, о жизни после смерти и о других вопросах такого рода.

Существуют и альтернативные взгляды, оставляющие место для иной духовности – менее подверженной ловушкам ранга и племенного мышления. Юнг предполагал, что «сознание Бога» – «пробуждённое сознание во Вселенной» – требует чувства партнёрства и морали: по мере того как мы пробуждаемся к ответственности, пробуждается и это сознание Бога (тема, которую Юнг развивал в книге «Ответ Иову»). Другая идея духовности – представить себя волнами в океане: мы не отделены от духовного измерения, мы его часть, что отражено в пантеистических традициях, уходящих на тысячи лет вглубь истории. Буддизм, в свою очередь, предлагает собственный путь: по мере того как человек становится сострадательным и просветлённым, он естественным образом стремится облегчать страдание всех живых существ на всех уровнях бытия и становится частью сообщества просветлённых.

Наконец, позвольте поделиться сострадательным прозрением современной науки. Некоторые люди ведут себя жестоко, и традиционно это считалось заслуживающим наказания, грехом или причиной накопления плохой кармы. Но что, если они таковы из-за генов, психических расстройств, повреждённой лобной коры, алкоголизма или наркозависимости матери, тяжёлого насилия в детстве, ужасных социальных условий или токсичной пищи? А теперь представим, что через 50 лет мы сможем всё это исправить. Благодаря новым видам психотерапии, изменениям в обществе или нескольким препаратам эти люди станут не жестокими, а добрыми – и пойдут в рай, а не в ад, сформируют хорошую карму, а не плохую. Если всё сводится к социальным условиям, генам и химии мозга и если лекарства могут удерживать людей «доброжелательными» и вне ада, то я за такие лекарства. Но задумайтесь о последствиях – особенно для духовных идей, возникших тогда, когда никто ничего не знал об эволюции, генах и нейрохимии. Если хорошее и плохое поведение – отражение врождённых стратегий, химии и среды, то что остаётся от традиционных представлений о грехе, карме и наказании? Если у нас так мало выбора в том, кем мы являемся и кем становимся, то что тогда делать с идеей души, «изучающей уроки»? Эй, дайте мне лекарства, чтобы я хорошо относился к себе и другим – я хочу попасть в рай!

Похоже, альтернатива в том, чтобы осознать: новые знания открывают путь к совершенно иной, сострадательной духовности, свободной от страхов и страстей, продиктованных старыми архетипами. Это огромный вызов, потому что нам нравится чувствовать себя особенными и избранными, любимыми Всемогущим, или иметь право наказывать «плохих» людей. То, как вы думаете об этих вопросах, определит ваше отношение к состраданию. Мы только начинаем осмысливать, как гены, ранняя любовь, социальный контекст и влияние группы формируют то, что мы чувствуем, думаем и делаем. Образ индивидуального «я, которое всё контролирует», растворяется. Поэтому сострадание, открытое новому пониманию мозга и ума, – путь непростой. Именно наука и наши «новые мозги/умы» помогут нам, если нас будет вести забота и желание делиться.

Эгоизм, архетип сострадания и социальная ментальность

Прежде чем завершить наше эволюционное путешествие, остановимся на главной оптимистической ноте этой книги: хотя из борьбы за жизнь в нашем уме возникли многие тёмные и жестокие потенциалы (что так ярко показали искусство и литература), мы также способны на сострадание. И сострадание – тоже порождение природы, возникшее как эволюционный потенциал нашего разума. Легко сосредоточиться на мрачных архетипах и забыть, что именно из этой тьмы борьбы за выживание, из угрозы и страха выросла наша способность заботиться и сострадать. Путь к состраданию начинается тогда, когда чувствующие существа начинают проявлять интерес к своим и заботиться о них. Природу и ключевые элементы сострадания мы подробнее рассмотрим в главах 5 и 6.

Сострадание и «эгоистичные гены»

Некоторые считают, что сострадание и забота – всего лишь продукт «эгоистичных генов». Например, если вы рожаете ребёнка, вам важно забрать именно своего младенца, заботиться о нём и любить его. Вас бы не устроило, если бы всех новорождённых положили в одну палату и предложили выбрать любого. Даже если бы вам сказали, что по сравнению с другими ваш ребёнок будет чуть менее умным, менее спортивным или чаще болеть, это вас не остановило бы – скорее, вы стали бы ещё более нежны к нему, потому что это «ваши гены». Люди переживают огромный стресс, когда спустя годы выясняется, что из роддома они забрали не своего ребёнка.

Мы заинтересованы в пище, дружбе, сексуальных отношениях и заботе о детях, потому что гены «настроили» нашу физиологию так, чтобы мы испытывали к этому чувства: именно мотивированные этими чувствами люди оставляли потомство. Да, заботиться легче о своих, о родственниках и друзьях, чем о незнакомцах. Но то, что сострадание возникло как стратегия воспроизводства генов, вовсе не обесценивает его. Ричард Докинз писал об этом: «эгоистичные гены» не обязательно делают людей эгоистами – мы можем осознавать свои импульсы, тренировать ум и выходить за рамки генетического диктата [22].

Точно так же, как гены дали нашим глазам способность видеть свет определённых частот, при этом не обесценивая само переживание цвета, происхождение сострадания не умаляет его значения. У нас есть мозговые системы, позволяющие переживать сострадание и организовывать ум вокруг него. И мы можем развивать это качество – тренировать «новые мозги/умы», чтобы чувствовать сострадание глубже и по отношению к гораздо более широкому кругу людей, чем предусмотрено биологией. Гены не ограничивают нас – они дают нам платформу.

Во всём мире люди хотят помогать: становиться врачами, медсёстрами, учителями, социальными работниками, спасателями. Люди рискуют жизнью ради других – полиция, миротворцы, пожарные, морские и горные спасательные службы. Если смотреть только через призму конкуренции и тёмных сторон истории, легко забыть, что мы хотим не только хорошо жить сами, но и менять мир к лучшему. Осознавая, что мы проснулись в мире красоты и одновременно в мире, где многие живут в аду, мы понимаем, сколько ещё нужно сделать с помощью науки, социальной политики и права. В сердцах многих живёт подлинное стремление улучшить жизнь людей и всех живых существ.

Что касается эгоизма в основе сострадания – да, он есть. И Далай-лама говорит об этом прямо: сострадание полезно вам, потому что делает ум более открытым к счастью, и полезно другим, а значит, делает счастливее весь мир. Сострадательные люди получают взаимность. И если бы сострадание повышало давление, разрушало иммунитет, делало нас уязвимыми к инфарктам, депрессии и тревоге, я бы советовал держаться от него подальше. Но всё наоборот: именно стресс, постоянная гонка и конкурентная ментальность разрушают нас и мир вокруг. Сострадание – наше возможное противоядие.

Заключение

В этой главе было показано, что все мы «просто оказываемся здесь» – с мозгом, созданным генами, полным странных и противоречивых желаний, страстей и страхов, которые включаются и выключаются в зависимости от отношений, в которых мы живём. Наш ум кажется нам глубоко личным, настолько, что мы говорим: «это – я». И всё же нет ни одного чувства или мысли (за исключением, возможно, творческих актов искусства и науки), которые миллионы других людей не испытывали бы и не думали. Наши чувства основаны на общей «программе» – нашей общей человеческой природе. Всё, что действительно «только ваше», – это ваше сознание, проходящее через время, мгновение за мгновением.

Мы поднялись на вершину холма и посмотрели, как жизнь разворачивается на поток желаний и мотивов в самой жизни и в сознании. Мы увидели, как стратегии, архетипы и социальные ментальности возникают, усложняются и разыгрываются, помогая генам передавать свои узоры во времени. Ведь без генов не было бы тел, жизни и изменений – Вселенная бы замолчала. Страсти и желания каждого из нас – часть этого потока жизни. Это знание, лежащее в основе прозрения, просветления и мудрости и опирающееся на психологическую науку, поможет нам осмыслить стоящие перед нами задачи и то, как мы хотим с ними взаимодействовать. Оно поможет постепенно отойти от чрезмерной персонализации своего ума и понять, что многое из происходящего в нём – не наша вина и не наш замысел. Это первые шаги к тому, чтобы стать исследователями и тренерами сострадательного ума, уравновешивать его и брать ответственность за свои поступки.

В следующей главе мы лучше поймём важность баланса, рассмотрев, как эволюция создала в нашем мозге три базовые системы регуляции эмоций, играющие ключевую роль в наших повседневных чувствах и психическом здоровье.

Угроза и самозащита: хорошая, плохая и по-настоящему сложная

Именно эмоции придают нашей жизни краски. Они наполняют смыслом всё, что мы делаем. С эмоциями вещи становятся значимыми; без них – могут утратить всякую важность. Способность чувствовать связывает нас с тем, что для нас ценно. Некоторые учёные даже полагают, что эмоции лежат в самой основе сознания. При всей их значимости, безотлагательности и способности дарить удовольствие, следует признать: эмоции – это обоюдоострый меч: они могут приносить наслаждение, счастье и радость, но также и страх, тревогу, фрустрацию и гнев. Эмоции возникли в ходе эволюции, поскольку выполняют определённые функции, и именно функции эмоций мы сейчас и рассмотрим. Понимание этих функций и того, как эмоции действуют внутри нас, позволяет научиться работать с ними: развивая самосострадание и успокаивая ум.

Как мы уже отмечали в главе 2, эмоции можно рассматривать как три организованные базовые системы [1]. Поэтому напомним себе эти системы и затем более подробно разберёмся, как они проявляются в нашей жизни. Так, в главе 2 были выделены следующие системы:

1) система угроз и самозащиты;

2) система поощрения и поиска ресурсов;

3) система успокоения и удовлетворённости.

Когда эти три системы выходят из равновесия или начинают функционировать по определённым закреплённым схемам, мы можем начать страдать. В условиях современного общества система угроз и самозащиты особенно легко становится чрезмерно активной. Мы можем бояться потерять работу, допустить ошибку на службе, столкнуться с критикой или отвержением со стороны других людей либо просто постоянно находиться под давлением времени. Стресс и напряжение повседневной жизни нередко приводят к развитию тревожных состояний, хронического стресса и депрессии. Точно так же легко оказаться чрезмерно «разогнанными» – постоянно стремиться доказать свою состоятельность и соответствовать ожиданиям, беспрерывно гнаться за удовольствиями, удобствами, успехами и достижениями, утрачивая способность расслабляться. Независимо от нашего желания, жизнь может держать нас в состоянии постоянной активности – без пауз и передышек. Когда же система стремления к вознаграждению и поиску ресурсов даёт сбой и словно «проваливается», у нас может возникнуть ощущение, что все шансы на успех утрачены. Мы чувствуем выгорание, истощение, поражение, впадаем в депрессию и порой полностью сдаёмся. Движущая сила и «топливо» этой системы как будто иссякают.

Мы будем рассматривать каждую из этих систем по отдельности, чтобы научиться распознавать их работу в самих себе и находить более гармоничное соотношение между ними в нашем внутреннем мире. Именно к этому мы и стремимся в следующей части книги – к обучению балансу ума. В данной главе основное внимание будет уделено системе угрозы и самозащиты – источнику многих наших неприятных, а порой и трудно переносимых эмоций.

Жизнь под угрозой

Чтобы начать наше рассуждение, обратимся к истокам системы распознавания угроз и самозащиты и к тому, почему она является фундаментальной для всего живого. Угрозы жизни существуют с тех самых пор, как на Земле появились первые простейшие организмы. Более того, как мы отмечали в предыдущей главе, даже на таком, казалось бы, благоприятном для жизни планетарном пространстве, как наше, борьба за существование была настолько трудной и рискованной, что подавляющее большинство видов, когда-либо населявших Землю, ныне вымерло – более 99 процентов.

Взять хотя бы неандертальцев – вид, во многом близкий нам, современным людям. Они жили в пещерах, объединялись в семейные группы, заботились о детях, играли с ними и, несомненно, имели собственные представления и устремления, связанные с будущим. Однако сегодня от них остались лишь кости и артефакты – немые свидетельства их жизни и борьбы. Причины их исчезновения до конца не ясны: возможно, они были вытеснены пришедшими с юга кроманьонцами, то есть нашими прямыми предками, а возможно, просто растворились в результате межвидового скрещивания с ними. Существует гипотеза, что ген, поддерживающий способность к языку и, вероятно, возникший у неандертальцев благодаря высокому уровню кооперации, мог быть унаследован нами именно от них. Окончательные ответы даст лишь дальнейшее исследование. В любом случае важно понимать следующее: в условиях центрального отопления и изобилия продуктов в супермаркетах нам трудно по-настоящему ощутить, насколько суровой и угрожающей была жизнь – и во многих регионах мира по-прежнему остаётся – для человека и других живых существ.

Разумеется, угрозы бывают разного рода: хищники, нехватка пищи и чистой воды, болезнетворные микроорганизмы, риск физических травм, отсутствие надлежащего укрытия, утрата социальных связей, враждебность со стороны представителей собственного вида. Животные, включая человека, в ходе эволюции выработали способы обнаружения и преодоления подобных угроз, которые часто называют защитными стратегиями (defensive strategies). Часть этих стратегий связана с базовыми функциями организма. Так, мех или перья служат теплоизоляции и защищают от холода, а впадение в спячку позволяет экономить энергию в неблагоприятный зимний период – это формы адаптации к климатическим вызовам. Иммунная система предназначена для распознавания и нейтрализации бактерий и других вредоносных агентов, проникающих в организм. Пищеварительная система, в свою очередь, помогает избавляться от токсичных веществ посредством рвоты и диареи. Что касается угроз со стороны других особей, мы развили способность интерпретировать их истинные чувства и намерения, а также избегать опасных контактов либо прибегать к подчинённому и умиротворяющему поведению, если противник кажется более сильным.

Тревога

Наш мозг является источником множества эмоций и способов мышления, которые были сформированы эволюцией как элементы базовой системы самозащиты. По сути, тревожность при столкновении с потенциально опасными для нас объектами или ситуациями, сопровождаемая стремлением убежать от них или избежать их, представляет собой фундаментальную защитную стратегию. При этом у разных людей тревога может формироваться по поводу разных вещей. Одни испытывают нервозность рядом с собаками, другие – при знакомстве с новыми людьми, третьи – перед публичными выступлениями. Многие из тех явлений, которые вызывают у нас тревогу, на протяжении миллионов лет действительно представляли угрозу для выживания. Поэтому нам относительно легко начать бояться змей или пауков, но куда сложнее – сравнительно недавно изобретённого электричества, хотя именно оно с гораздо большей вероятностью может привести к гибели. Страх перед микробами и загрязнениями также формируется довольно легко. Однако важно отметить, что в современных условиях, по крайней мере в Великобритании и США, боязнь пауков или змей может быть скорее недостатком, поскольку реально опасные виды встречаются там крайне редко.

Мы не рождаемся с готовыми страхами, но, по-видимому, между людьми существуют различия в (генетически обусловленной) чувствительности, которые влияют на то, чему мы уделяем внимание и насколько легко мы приобретаем и усиливаем тот или иной страх. Иногда страхи возникают просто в результате наблюдения за тем, как пугаются другие. Примерно с девятимесячного возраста, по мере того как младенцы становятся подвижными, у них автоматически появляется настороженность по отношению к незнакомцам, и она усиливается, если аналогичную тревогу демонстрируют родители: дети считывают от них сигналы вроде «в этой ситуации нужно тревожиться» [2]. Подробнее о том, как с сочувствием и пониманием справляться с тревогой, мы будем говорить в главе 11.

Гнев

Гнев – ещё одна ключевая эмоция самозащиты, которую мы разделяем с другими животными [3]. Он может активироваться в тех случаях, когда на пути к цели или к чему-то желаемому возникает препятствие. Наиболее распространённым переживанием здесь является фрустрация, от которой страдают многие животные, включая даже обычную лабораторную крысу. Чем активнее мы задействуем систему стремления к стимулам и ресурсам (см. главу 5) – с её желаниями, «нужно ещё больше» и временными ограничениями, – тем более уязвимыми мы становимся к фрустрации. Фрустрация и гнев, порождённый фрустрацией, заставляют нас прилагать больше усилий к задаче, пытаясь «продавить» ситуацию. Эта стратегия – «если всё остальное не сработало, попробуй грубую силу» – является весьма древней.

Другая форма гнева, также связанная с фрустрацией, – это ответный, или мстительный, гнев, проистекающий из нашей эволюционно сформированной потребности защищать свои ресурсы, статус и социальное положение. Если кто-то бросает нам вызов, например критикуя нашу работу, мы можем почувствовать гнев и желание ответить; то же самое происходит, когда нас используют или ведут себя по отношению к нам несправедливо. Ощущение обмана практически неизбежно вызывает гнев. Если защитная тревога побуждает нас отстраняться, то есть убегать, избегать неприятного или опасного либо подчиняться ему, то гнев, напротив, нацелен на большее вовлечение: мы хотим преодолеть препятствие или одержать верх над другим человеком. Испытывая ответный гнев, мы стремимся заставить другого поступать так, как нам нужно: требуем извинений, подчинения или даже желаем, чтобы он тоже пострадал. Почему? Потому что тогда мы чувствовали бы себя с этим человеком в большей безопасности, ощущали бы контроль над ситуацией. Каким был бы наш мир, если бы любой мог унижать нас без риска ответной реакции? Если бы у нас не было способов защитить себя и другие могли бы безнаказанно пользоваться нами или обманывать нас? Если бы они знали, что нас не нужно опасаться, потому что мы никогда не ответим? С эволюционной точки зрения – весьма неблагоприятный сценарий. Именно поэтому такая реакция была сформирована эволюцией как средство защиты.

Однако если мы не будем осторожны, наш «новый мозг/ум» может подпасть под влияние ответного гнева и стать источником огромных страданий в мире. Вспышка такого гнева внутри нас самих нередко пугает, поскольку она может быть чрезвычайно мощной и даже садистской по своему потенциалу. Некоторые люди испытывают сильный гнев, но одновременно боятся потерять над ним контроль и потому стараются его подавить (что наглядно показано, например, в фильме «Халк»). Тем не менее гнев – это сигнал к действию, оповещение, требующее нашего внимания. Это, однако, не означает, что мы обязаны сразу же выражать его в агрессивных поступках; напротив, важно понять это чувство и лишь затем осознанно решить, как именно мы собираемся с ним поступить.

Ключевые концепции гнева

Некоторое время назад американский поведенческий психолог К. Б. Ферстер обратил внимание на то, что если детей наказывают за проявление гнева, то у них начинает формироваться тревога, связанная с ожиданием наказания. Со временем эта тревога ассоциируется с самим гневом, и в результате ребёнок фактически перестаёт проживать и осознавать чувство гнева. Вместо этого на самых ранних стадиях возникновения гневной эмоции внутри него автоматически происходит «переключение» на тревогу. Подобные трудности нередко наблюдаются у людей, страдающих депрессией.

Более того, таким образом могут связываться между собой практически любые эмоции. Маленькие дети, которых наказывают или стыдят за проявления радости, веселья или возбуждения, во взрослом возрасте могут испытывать тревогу всякий раз, когда в них возникают «приятные» или радостные чувства. Этот процесс называется обусловливанием и является одним из самых мощных механизмов нашего обучения и адаптации к среде. Хотя Ферстер был убеждённым бихевиористом, он ясно признавал, что вследствие обусловливания некоторые наши чувства вытесняются, и мы перестаём их осознавать. Дети, которых наказывали за радость или счастье, могут начать испытывать неприятные, тревожные ощущения именно тогда, когда им хорошо, при этом не понимая, почему это происходит.

Когнитивный терапевт Р. Л. Лихи исследовал некоторые наши убеждения относительно эмоций и то, каким образом они могут создавать проблемы. В случае гнева такими убеждениями могут быть, например: «Гнев – это плохо», «Гнев постыден», «Он слишком разрушителен», «Он слишком садистский». Подобный образ мышления нередко приводит к трудностям в переработке гнева и в понимании его причин.

Согласно Зигмунду Фрейду, люди в депрессии могут испытывать сильный гнев по отношению к тем, от кого они зависят – за разочарование или причинённую боль. Однако при этом депрессивные индивиды боятся, что, если они выразят свой гнев, другие от них отдалятся, причинят ещё больший вред или пристыдят их, заставив почувствовать себя «плохими», неблагодарными и неприятными. В результате, поскольку гнев переживается как угроза, он вытесняется из сознания [4].

Как мы уже упоминали в предыдущей главе и подробнее рассмотрим в главе 10, направленный на самого себя гнев и презрение также могут представлять серьёзную проблему. То, что гнев обращён внутрь, не означает, что при этом задействуются иные мозговые системы, чем при гневе, направленном на других. Поэтому самонаправленный гнев способен поддерживать систему угрозы в состоянии высокой активации и делать переживание спокойствия и удовлетворённости крайне затруднительным.

Важно постоянно помнить, что защитные эмоции тревоги и гнева не были задуманы как наши враги или как нечто «плохое» или «злое». Их функция – защищать нас, обеспечивать самосохранение. Однако эволюция сформировала их задолго до появления у человека тех мыслительных и имиджинативных способностей, которыми мы обладаем сегодня. Она не могла предвидеть, что произойдёт, когда эти «новые» способности соединятся с примитивными импульсами и защитными реакциями. В результате последние могут направлять и фокусировать наше мышление и интеллект таким образом, что ситуация выходит из-под контроля.

Поэтому, работая со своим гневом (как и с любой другой эмоцией угрозы и самозащиты), мы прежде всего должны понять: наша система угроз не стремится сделать нас беззащитными. Более того, она может сопротивляться нашим попыткам успокоить и смягчить тревогу или гнев. Я нередко спрашиваю людей, испытывающих трудности с гневом: «Чего вы больше всего боитесь, если откажетесь от гнева или значительно его уменьшите?» Иногда в ответ звучит: «Я бы с радостью так жил – это было бы прекрасно». Но у других возникает целый поток страхов: «Меня перестанут слушать и уважать. Я сам перестану себя уважать. Я не смогу защитить себя. Другие смогут делать что угодно безнаказанно. Меня никогда не услышат. Справедливости не добиться, если за неё не бороться. Мне придётся терпеть плохое и неуважительное отношение. Нельзя позволять людям так себя вести. Я стану слабым, ничтожным и покорным, а мне нужно показать, что я чего-то стою – слабаков игнорируют. Люди заслуживают моего гнева. Только через гнев люди чему-то учатся». Да, список получается длинным, и, возможно, вы легко добавите к нему ещё несколько собственных опасений. Однако в основе всех этих страхов, по сути, лежат три ключевых:

страх быть раненым или уничтоженным;
страх утратить контроль над целями, смыслом и направлением собственной жизни;
страх оказаться ненужным, маргинализированным, проигнорированным, исключённым или изолированным.

Достаточно задуматься, сколь много проблем порождает наша неспособность контролировать ответный, мстительный гнев. Во всём мире существует огромное количество очагов конфликта и насилия именно потому, что гнев, жажда мести и страхи постоянно активируются. Людям – особенно мужчинам – чрезвычайно трудно вырваться из этого порочного круга, и ситуация усугубляется тем, что Запад нередко стремится продавать оружие обеим сторонам ради прибыли. Зачастую лишь лидер масштаба Ганди или Манделы способен изменить систему и саму логику такого противостояния.

Отвращение и презрение

Ещё одной важнейшей защитной эмоцией является отвращение, основная функция которого – помогать нам распознавать и избегать вредных, токсичных веществ. С самого рождения младенцы и дети выплёвывают горькое и с удовольствием реагируют на сладкое. Это связано с тем, что для человека горький вкус служит надёжным сигналом возможной токсичности. Отвращение у людей может вызывать широкий спектр явлений, включая поведение – как собственное, так и чужое. В таких случаях уместно говорить о презрении (contempt) [5]. Исследователи полагают, что именно тогда, когда эмоции отвращения и презрения сплетаются со страхом и гневом, люди становятся способны на по-настоящему чудовищные поступки. Когда мы воспринимаем своих врагов одновременно как опасных и презренных либо как «заражающих наш образ жизни» или «оскверняющих наши ценности», это запускает защитные стратегии распознавания, защиты, избегания, подчинения и уничтожения. Эти стратегии чрезвычайно полезны, когда направлены на борьбу с болезнями и реальными загрязнителями, однако, будучи обращёнными против других людей, они могут привести к зверствам и геноциду. Если же отвращение направлено на нас самих, мы можем стремиться «избавиться», «очистить» или иным образом уничтожить части собственной личности. Таким образом, отвращение – это архетипический процесс, изначально сформировавшийся как базовая стратегия самозащиты, но в современных условиях он способен приводить к крайне опасным последствиям.

Эмоция отвращения активируется всякий раз, когда мы начинаем мыслить в категориях «добра» и «зла», стремясь «очистить», «устранить» или «уничтожить», и на протяжении истории она использовалась как в религиозном, так и в нерелигиозном контексте для нападок и истребления тех, кого считали «осквернителями». Гитлер рассматривал евреев как «инфекцию», и как только люди начинают видеть других через эту архетипическую призму, мы оказываемся на территории логики «найти – удалить – уничтожить», где системы сострадания в нашем мозге попросту отключаются.

Прислушиваясь к своим эмоциям

Каждая из наших эмоций несёт в себе (ограниченные) инструкции о том, как действовать в определённых ситуациях. Подумайте, что происходит в вашем теле, когда вас захлёстывает гнев. Чего «хочет» ваше тело? Сжимаются челюсти, напрягаются мышцы, сужается взгляд, меняется тембр голоса, усиливается желание говорить. По мере нарастания гнева внимание может переключаться на воспоминания: «И ещё вот что меня бесит!» Если гнев усиливается дальше, давление внутри растёт, и возникает ощущение, будто вы вот-вот взорвётесь. Появляется желание повысить голос до крика, ударить или наброситься на кого-то. Наша система гнева предназначена для того, чтобы угрожать тем, кто угрожает нам или мешает нам – заставить их «взяться за ум», отступить или сделать то, что мы хотим. Суть в том, что гнев, являясь стратегией самозащиты, всё сильнее захватывает контроль над нашим мышлением – отчасти потому, что именно для этого он и был эволюционно создан. Если мы устали и находимся в состоянии упадка, это происходит ещё легче: мозг переключается в режим «гиперзащиты», и любая мелочь может вызвать вспышку ярости, слёзы или тревогу. Всё это – веские причины учиться осознавать свои эмоции угрозы, делать шаг назад, при необходимости действовать ассертивно, но не просто разыгрывать эти эмоции автоматически. То же самое относится и к тревоге: если мы каждый раз убегаем при её возникновении, мы можем так и не развить навыки, необходимые для совладания с трудностями.

Разумеется, одно дело – испытывать подобные чувства в результате реальных столкновений с пугающими или фрустрирующими людьми и обстоятельствами. Однако, поскольку мы – социальный вид, легко поддающийся влиянию риторики и демонстративного поведения других, лидеры могут без труда вызывать эти эмоции в нас, если мы не осознаём их работу. Более того, люди нередко говорят о том, что хотят, чтобы лидеры «вдохновляли» их, пробуждая эмоции и страсти. Вместо того чтобы безоговорочно ценить это, я бы предложил относиться к подобному с осторожностью: важно следить за тем, какие именно состояния наши лидеры формируют в нас, и не позволять эмоциям вести нас вслепую. Гитлер пришёл к власти во многом потому, что считался чрезвычайно вдохновляющим лидером, способным пробуждать страсть и чувство гордости у аудитории. Без этого он, вероятно, так и остался бы на обочине истории, но решающую роль сыграли и сами слушатели, позволившие собой таким образом манипулировать. Следовательно, нам необходимо учиться лучше понимать собственные эмоции и то, как они действуют внутри нас и через нас. Это станет гораздо проще, если мы перестанем обвинять себя за наличие подобных чувств и желаний и начнём рассматривать их как часть эволюционного наследия нашего мозга.

Итак, ключевая мысль заключается в следующем: всегда помните, что ваша система угроз и самозащиты была создана для того, чтобы защищать вас (и, если угодно, ваши гены в непрерывном потоке жизни). Однако эти примитивные механизмы, которые на протяжении миллионов лет служили множеству видов, обладают огромной силой и в современном мире нуждаются в руководстве со стороны нашего «нового разума», чтобы удерживать их в разумных пределах.

Быстрые маршруты: лучше перестраховаться, чем сожалеть

К этому моменту мы уже установили, что наша система угроз и самозащиты эволюционировала (без какого-либо участия с вашей или моей стороны) таким образом, чтобы включать целый спектр чувств – страх, тревогу, гнев, ярость, ненависть и презрение. Это естественные, базовые эмоции. Хотя они могут выходить далеко за разумные пределы и наносить серьёзный ущерб, важно помнить об их исходной функции: защите – прежде всего нас самих, но также тех, кого мы любим, и других членов наших групп. Они возникли не для того, чтобы осложнять всем жизнь или «выпускать демонов» на Землю. Они часто бывают мощными и активируются быстро и легко именно потому, что такими и были задуманы эволюцией (и в этом нет нашей вины).

Кроме того, система угроз и самозащиты является первым «пунктом приёма» для значительной части поступающей к нам информации. Мозг устроен так, чтобы сначала проверить ситуацию и затем, при необходимости, мгновенно перейти к действиям по защите – оценить, безопасно ли то или иное событие. Если понаблюдать за птицами, клюющими семена в кормушке, можно заметить, что они делают пару клевков и тут же оглядываются по сторонам, постоянно сканируя пространство. Наша собственная система угроз работает сходным образом, зачастую непрерывно, даже тогда, когда мы этого не осознаём. Именно поэтому мать способна услышать плач своего ребёнка даже во сне. Защитные системы, которые реагировали бы слишком медленно или чрезмерно раздумывали, не имели эволюционных преимуществ: «О, кажется, ко мне бежит лев… Хм, интересно, он голоден или уже поел?.. Может, и нет… Он вроде бы не смотрит в мою сторону… Что же лучше сделать? Побежать?.. Нет, залезть на дерево?.. А может, притвориться мёртвым?.. Думаю, побегу… ааааа!» (Извините – вот и всё.)

Ещё один интересный и полезный аспект нашей системы самозащиты можно обозначить принципом «лучше перестраховаться, чем потом сожалеть». По сути, если мы находимся на территории львов и слышим шорох в кустах, мы можем предположить, что это лев, и броситься бежать, даже не увидев его. В девяти случаях из десяти наши чувства окажутся ошибочными – в кустах был не лев, а птица. Однако эта ошибка означает лишь потерю некоторого времени на еду, которое легко восполнить позже, тогда как противоположную ошибку – недооценку угрозы и превращение в обед для хищника – уже невозможно исправить. И здесь скрыт поразительный момент: наш мозг на самом деле сконструирован так, чтобы ошибаться. Ради вашей безопасности (и безопасности ваших близких и друзей) он делает быстрые предположения, не слишком заботясь о том, верны ли они. Он вполне естественным образом склонен переоценивать угрозу и опасность, считая, что гораздо лучше десять раз убежать от возможного льва, из которых девять окажутся напрасными, чем остаться на месте в тот единственный раз, когда бежать действительно необходимо. Эта естественная склонность к переоценке угрозы – особенно в социальных ситуациях или во взаимодействии между группами («Им нельзя доверять!») – разумеется, может приводить к серьёзным проблемам у людей, однако сама по себе она является нормальной функцией мозга. Именно поэтому нам снова и снова приходится тщательно тренировать свой разум, чтобы уравновешивать эту тенденцию. Мы часто видим это в фильмах, где герой готов довериться другой группе (или инопланетянам), тогда как другой персонаж (обычно военный) настаивает на варианте «лучше перестраховаться» и просто «шарахнуть по ним ядерной бомбой».

Такое «поспешное заключение» и «ожидание худшего» на самом деле спасло жизни многим нашим предкам. Например, те, кто тревожился за своих детей, когда те находились вне поля зрения, даже если для тревоги не было реальных оснований, оказывались рядом именно тогда, когда помощь действительно требовалась. Таким образом, мозгу приходится решать непростые задачи: когда предполагать угрозу, а когда нет; когда доверять, а когда – воздержаться; когда рисковать, а когда – избегать риска. Иногда он ошибается, и, по сути, многие проблемы психического здоровья как раз и связаны с тем, что система угроз и самозащиты становится чрезмерно развитой, чувствительной, предвзятой или дезориентированной. Когда мы помогаем людям определённым образом встречаться со своими страхами, мы тем самым помогаем их защитным системам вновь «настроиться» должным образом. Когда человек учится постепенно сталкиваться с тем, что его пугает, он шаг за шагом обучает свой самозащищающийся мозг тому, что на самом деле всё в порядке, что пугающее событие, от которого он убегал, не произойдёт, и что тревогу, ранее казавшуюся невыносимой, можно выдержать. В результате снижается и «страх перед страхом», и тревога по поводу самой тревожности.

Важно также помнить, что мозг может ошибаться и в противоположную сторону – будучи недостаточно чувствительным. Некоторые риски буквально смотрят нам в лицо, но мы почти ничего не предпринимаем или стараемся их игнорировать. Мы знаем, что курение наносит вред, однако многие продолжают курить. В группе мы нередко ведём себя куда более рискованно, чем в одиночку. Существуют и целые классы угроз, способных вызвать серьёзные разрушения, которые мы предпочитаем не замечать. Например, на интеллектуальном уровне мы осознаём угрозу изменения климата, приближающийся дефицит пресной воды и многочисленные несправедливости в мире, порождающие озлобленность, конфликты и агрессию, но они кажутся слишком далёкими от нашей повседневной жизни, чтобы вызвать достаточно сильные эмоции и побудить нас к срочным действиям. Как правило, мы начинаем по-настоящему замечать угрозу и что-то предпринимать лишь тогда, когда она вызывает у нас мощный эмоциональный отклик.

Как система угроз и самозащиты учится выполнять свою работу

Наш мозг может содержать своего рода «меню» возможных чувств и форм поведения в угрожающих ситуациях (например, разозлиться или испытать тревогу и убежать), однако ему также необходимо научиться различать, что действительно представляет угрозу, а что – нет, и каким образом модифицировать базовые шаблоны, формирующиеся в мозге. Гены создают мозг, который изначально обращает внимание на определённые типы стимулов (например, горькие вкусы, мелкие извивающиеся объекты, сердитые или радостные лица), но при этом он учится на опыте и изменяется под его воздействием. Таким образом, мозг обучается, «записывая» воспоминания – тонкие изменения в клетках мозга и межнейронных связях, которые кодируют прошлый опыт. Эта информация затем используется для распознавания уже встречавшихся угроз, реагирования на них и выработки новых способов действий по мере появления новых опасностей. Как мы вскоре увидим, такие воспоминания способны влиять на весь организм в целом.

Исследования показывают, что существует несколько различных систем памяти, участвующих в переработке угрожающих событий [6]. Так, например, структура мозга, называемая миндалевидным телом (амигдалой), быстро получает информацию и столь же быстро выносит грубые, но жизненно важные суждения о том, представляет ли новая информация угрозу; иными словами, принимает решения, значимые для выживания. Именно активность амигдалы лежит в основе резкого всплеска страха, тревоги или гнева; а если мы находимся в состоянии стресса на протяжении дней или недель, она может становиться ещё более чувствительной (условно говоря, «воспалённой», разумеется, лишь в метафорическом смысле). Кроме того, существуют гены, влияющие на чувствительность амигдалы, из-за чего одни люди оказываются более уязвимыми, чем другие, к развитию страхов и тревожных реакций.

Крайне важной особенностью этой системы является то, что она формирует коды эмоциональной памяти, действующие через физиологические механизмы всего организма. Представим, например, что вы пришли на вечеринку, выпили пиво или бокал вина либо съели морепродукты, и уже через несколько минут вам стало очень плохо – настолько, что пришлось неоднократно бегать в туалет. И амигдала, и тело «запомнят» этот эпизод. В результате, даже если тогда вы довольно быстро восстановились, в следующий раз, оказавшись на вечеринке и почувствовав запах пива, вина или морепродуктов (сенсорный сигнал) либо просто увидев их (другой сенсорный сигнал), вы можете вновь ощутить тошноту. Такое физиологическое «воспроизведение», или телесные воспоминания, исходного состояния укоренено именно в амигдале. Эти сигналы не вызывают эмоции угрозы – тревогу или гнев, но воссоздают телесный паттерн тошноты, тот самый, который вы испытывали во время болезни. Иными словами, эта форма памяти работает через восстановление телесных состояний.

В противоположность этому, другая структура мозга – гиппокамп – кодирует так называемую «событийную память». Она не вызывает физических ощущений, напоминающих о неприятном событии, но воспроизводит факты: где именно вам стало плохо в прошлый раз или что ранее вы много раз пили пиво и всё было в порядке – просто в тот день не повезло, значит, сейчас пить можно без опасений. Если же по какой-то причине система гиппокампа не предоставляет эту информацию, то на следующей вечеринке вы можете почувствовать тошноту от запаха пива, но при этом не до конца понимать, почему вам так плохо. Более того, вы не сможете обновить свои воспоминания с учётом новой информации и сказать себе: «Это было тогда, единичный случай, а сейчас всё иначе», тем самым позволив знанию о безопасности нового опыта перевесить неприятные ощущения. В такой ситуации доминирует именно физиологическая, телесная память.

В целом вы уже уловили суть. Многие наши воспоминания, связанные с самозащитой, работают именно так, сочетая телесные и событийные компоненты. То, что когда-то вызывало у нас тревогу, может ассоциироваться с определёнными сигналами, и при их повторном появлении тело мгновенно реагирует всплеском тревоги или гнева. Проблема в том, что такие воспоминания связаны с высоким уровнем угрозы, а при активации системы угрозы интеграция новой информации затрудняется, поскольку эта система «заточена» на отключение рефлексивного мышления, поспешные выводы и быстрые действия. Кроме того, она активирует гормон кортизол, который способен нарушать работу гиппокампа и лобных отделов коры головного мозга.

Разумеется, нам бы не хотелось вновь испытывать подобные состояния – не только потому, что они крайне неприятны, но и потому, что мы можем захотеть снова спокойно пить пиво или вино либо есть морепродукты. Однако одних лишь рациональных желаний может оказаться недостаточно, чтобы повлиять на эмоциональный мозг, занятый угрозами и самозащитой, если мы не будем его тренировать. Тело помнит, что произошло в прошлый раз, и стремится напомнить нам об этом, защищая нас. Здесь особенно ярко проявляется принцип «лучше перестраховаться, чем сожалеть»: после одного негативного опыта наш самозащищающийся мозг начинает действовать по правилу быстрого вспоминания – «обжёгшись на молоке, будешь и на воду дуть».

Я привёл простые примеры с пивом и морепродуктами, чтобы проиллюстрировать общий принцип. Однако тот же самый процесс действует и тогда, когда нечто вызывает у нас гнев, страх или депрессию: тело способно запоминать и воспроизводить соответствующие чувства и телесные паттерны. Это особенно важно в тех случаях, когда источником нашего гнева, страха или депрессивных переживаний являются другие люди.

Как другие люди могут формировать наш самозащищающийся мозг (self-protective brain)

Многие угрозы, которые активируют, стимулируют и формируют нашу систему угрозы/самозащиты, исходят от других людей. Более того, именно в отношениях с другими мы учимся понимать, каково это – находиться рядом с людьми, чувствовать себя с ними в безопасности или, наоборот, испытывать страх. Другие люди также помогают нам освоиться со своими чувствами, понять их и придать им смысл.

Представим, например, маленькую девочку, которую родитель или школьный задира часто критикует или ранит за определённое поведение или за выражение определённых эмоций. В ответ на такие события она может автоматически реагировать тревогой или избеганием в самозащиту. Позже любая ситуация, которая кажется похожей или в которой существует риск быть униженной, раскритикованной и/или обиженной, может вызывать тревогу – даже в тех обстоятельствах, где эта девочка, уже став взрослой, не хочет испытывать тревожные чувства. Возвращаясь к предыдущему примеру, это похоже на ситуацию, когда вы не хотите чувствовать тошноту на вечеринке, но тело настаивает на том, чтобы напомнить вам о «том, что было раньше». Таким образом, из-за эмоциональных воспоминаний, ориентированных на самозащиту, прошлые чувства очень легко вторгаются в настоящее. Собственно, значительная часть психотерапии как раз и направлена на помощь людям с подобными трудностями – на то, чтобы они смогли понять, каким образом прошлое вмешивается в настоящее, и научились отпускать прежние ограничения, страхи и успокаивать телесные воспоминания.

Одно самозащитное чувство может подавлять другое

Мы уже уделили некоторое время обсуждению того, как один способ думать и чувствовать может вытеснять другой. Например, если мы очень злы, нам трудно одновременно чувствовать себя расслабленными или сострадательными. Однако в некоторых ситуациях мы можем научиться вовсе не осознавать определённые эмоции.

Предположим, что, когда маленький мальчик выражает гнев, один из родителей наказывает его и говорит, что он плохой. Со временем мальчик начинает связывать проявление гнева с наказанием. Его мозг учится напоминать ему, что выражение гнева может привести к негативным последствиям, и потому, как только он начинает чувствовать гнев, тут же возникает самозащитная тревога. По мере взросления это всё больше затрудняет для него переработку гнева или проявление уверенности в себе, потому что при попытке выразить гнев или отстоять себя тревога снова появляется – как нормальная и естественная самозащитная реакция. Важно помнить, что, как и в примере с вечеринкой, это будет реакция всего организма. Поскольку мальчик не может выражать гнев ассертивно, он может накапливаться, и у него может развиться сильный страх перед собственным гневом [7]. Чем больше он пытается избавиться от него и клеймит гнев как плохой или вредный (вместо того чтобы научиться переживать и терпеть его как нормальную, пусть и неприятную, человеческую эмоцию), тем больше трудностей у него возникает.

Мать Кей была постоянно критичной и недоброжелательной, и в своих мыслях Кей нередко желала матери смерти. Однако её воспитывали на религиозных взглядах, согласно которым такие чувства считались греховными, и Кей считала себя «порочной» и боялась Божьего наказания за подобные желания. С точки зрения сострадательного подхода, разумеется, важно полностью признать и принять эти желания, понять их как совершенно естественные, пусть и неприятные и печальные (ведь человек хотел бы иметь любящую мать, а не такую, от которой хочется избавиться). Работать с этими чувствами стало гораздо легче, когда Кей перестала осуждать себя за них. Очевидно, это вовсе не приглашение к тому, чтобы реализовывать такие импульсы на практике – этот путь, разумеется, ведёт в тюрьму. Поэтому нам необходимо учиться работать с сильными эмоциями сострадательно: признавая, что мы их не проектировали, не выбирали и не просили, чтобы они сформировались именно так, но при этом не быть пассивными перед ними и не разыгрывать их слепо.

Подобным образом можно рассматривать самые разные эмоции и формы поведения. Допустим, ребёнок ищет ласки у родителя, но сталкивается с отвержением или болью. Как вы думаете, что он будет чувствовать, когда у него возникнет побуждение выразить привязанность? Самозащищающийся мозг автоматически напомнит ему, что в прошлый раз, когда он стремился к близости, его наказали или оттолкнули. И важно помнить, что такие воспоминания проигрываются автоматически, без осознанного размышления, на уровне телесных ощущений. Поэтому, когда у такого человека появляется слабое внутреннее желание быть ближе к другим и чувствовать заботу, сразу вслед за этим возникает тревога и стремление «закрыться», подавить все чувства. Такой человек может даже не до конца осознавать, что с ним происходит; всё происходит автоматически. Понятным следствием может стать то, что он отказывается от поиска привязанности и оказывается неспособным научиться искать её, откликаться на неё или выражать её – он просто отсекает себя от этой системы. Иногда же люди хотят быть близкими с другими и испытывать привязанность, но по мере сближения их тревога нарастает, и они отстраняются. Эта трудность – своего рода эмоциональные «качели» – возникает из-за того, что разные эмоциональные системы реагируют на разные аспекты ситуации.

Ещё одно усложнение возникает тогда, когда родитель бывает то добрым, то крайне критичным и жёстким. Эмоциональный мозг ребёнка в такой ситуации испытывает серьёзные трудности, потому что он не может предсказать, как ему следует себя вести. Стоит ли стремиться к близости с родителем и искать утешения или лучше держаться подальше? Проблема в том, что если держаться на расстоянии, можно сохранить безопасность, но при этом возникает сильное чувство одиночества и изоляции. Система угроз/самозащиты может также порождать гнев по отношению к жёсткому или отвергающему родителю, однако выражение или даже признание этого гнева может представлять ещё одну угрозу – например, угрозу быть покинутым за то, что ребёнка сочтут «плохим».

В этих примерах мы видим, что самозащищающийся мозг пытается контролировать то, что ребёнок чувствует и что он выражает. К сожалению, это может прямо противоречить тому, что ему на самом деле необходимо чувствовать и выражать. По мере взросления нам важно уметь переживать и понимать свои эмоции, а также позволять другим людям помогать нам принимать и осмысливать их. Но как мы можем это сделать, если не выражаем эмоции хотя бы в какой-то степени и не учимся на этом опыте? Это похоже на попытку научиться ездить на велосипеде, ни разу на него не сев. Эмоции – сложная и тонкая материя. Стремясь защитить себя от выражения чувств, которые могут привести к неприятностям, мы в итоге можем лишиться возможности развить достаточное понимание собственных эмоций, чтобы уметь с ними работать.

Мы также знаем, что все эти процессы взаимодействуют с базовой генетической предрасположенностью ребёнка. Некоторые дети генетически более уязвимы и склонны реагировать на повышенную угрозу тревогой, гневом или «выключением». Другие, по-видимому, оказываются более устойчивыми к жёсткому обращению в раннем детстве, хотя причины этого сложны и многогранны. Важно помнить, что дети не выбирают свои реакции и способы совладания – они формируются внутри них по мере того, как их мозг пытается наилучшим образом выстроить стратегии выживания и адаптации.

Сострадательный подход всегда исходит из признания того, что само переживание эмоций является результатом эволюционного устройства (то есть это не наша вина). Поэтому, обучаясь – насколько это возможно – понимать глубину, оттенки и природу своих эмоций, мы получаем возможность справляться с ними. Представьте, что вы едете верхом на мощном жеребце (ваших эмоциях). Без руководства, обучения и постепенной практики такой конь будет мчаться во все стороны, сбрасывая всадника. Но при наличии понимания, доброты, мягкости и тренировки его силу можно поставить себе на службу. Попытки же сломить его, подавить, связать или игнорировать его мощь не принесут пользы.

Когда система угроз и самозащиты вступает в конфликт с самой собой

Наша система угроз и самозащиты располагает целым набором альтернативных способов защиты – как себя, так и тех, кто нам дорог. Мы можем, например, убежать или вступить в борьбу. Но это взаимоисключающие реакции: невозможно одновременно бежать и драться. Отсюда возникает важное усложнение – необходимость учитывать, что система угроз и самозащиты способна порождать разные, а порой и противоречащие друг другу формы защитного поведения.

Представьте, что вы долго и изнурительно работали над каким-то заданием, а начальник подверг его критике. Вас может захлестнуть целый спектр эмоций. Вы можете почувствовать злость, думая: «Как он смеет! Да он, наверное, даже не прочитал это внимательно, этот…» (подберите подходящее определение сами). Вы можете испытать тревогу: «Боже, неужели он/она считает, что я плохо справляюсь со своей работой?» Может появиться желание расплакаться: «Я вложил(а) в это столько сил. Это просто несправедливо». В зависимости от вашей реакции вам может захотеться: ударить начальника по носу; выбежать из кабинета; подать заявление об уходе; выхватить задание обратно и пообещать себе работать всю ночь, чтобы всё исправить; заплакать в надежде, что начальник скорее почувствует жалость, чем раздражение.

Нетрудно представить, насколько это сложно, когда система угроз и самозащиты одновременно предлагает вам все эти варианты, а вам приходится сосредотачиваться на одних и подавлять другие. При этом сам процесс выбора стремительно проносится через голову и тело. Вы хотите сохранить самообладание и найти способ пройти через ситуацию достойно. Однако для некоторых людей такое множество противоречивых чувств и возможных действий оказывается чрезмерным. Они могут расплакаться, убежать или вспылить, даже если совсем этого не хотят. Или, что встречается чаще, даже если им удаётся хорошо справиться с ситуацией и сохранить хладнокровие, вместо того чтобы порадоваться этому и восхититься собственным умением управлять трудным моментом, они позже начинают зацикливаться на своей злости или недостаточной, по их мнению, напористости – и чувствуют себя ещё хуже. Они проводят бессонную ночь, размышляя о том, как отомстить, или задаваясь вопросом, как они вообще позволили начальнику так с собой обойтись. А если они склонны к самообвинению и избеганию конфликтов, то вновь и вновь прокручивают мысли о собственной никчёмности и, разумеется, приходят к выводу, что их работа не имеет никакой ценности.

Важно, однако, понимать: эти эмоциональные конфликты – не наша вина, потому что именно так устроен наш ум. Поэтому, если кто-то говорит вам, что нужно быть напористым и «знать, чего ты хочешь», на это можно ответить: «Разумеется, но у меня внутри три или четыре разных “разума”, и каждый из них отчаянно пытается быть услышанным». Ключевым навыком становится умение ценить то, как вам удалось справиться с ситуацией, вместо того чтобы бесконечно пережёвывать мысли о том, как, по вашему мнению, следовало бы поступить.

Конфликты срывают крышу

Наш мозг легко приходит в замешательство, когда у нас есть разные, конкурирующие между собой желания или цели. Например, вам не нравится ваша работа, но вам нужны деньги; или вы несчастливы в отношениях, но не уверены, стоит ли уходить, потому что есть дети, о которых нужно думать. Эти вполне обычные жизненные конфликты, тем не менее, могут быть крайне стрессовыми.

Сюжеты многих удачных научно-фантастических фильмов строятся вокруг робота, поставленного перед двумя несовместимыми ситуациями. К примеру, он запрограммирован на абсолютное правило – никогда не убивать человека, но однажды, чтобы спасти жизни других людей, ему приходится, скажем, убить тирана. Из его задней панели начинает валить дым, он визжит: «Не вычисляется! Не вычисляется!» – и взрывается, оставляя тех самых людей, которых должен был спасти, во власти тирана. Много лет назад исследователи изучали подобные конфликты на крысах. Крысу обучали пробегать лабиринт за едой, если над входом появлялся красный круг. Если же появлялся синий квадрат, это означало, что внутри лабиринта крысу ждёт электрический удар и туда идти не следует. Пока сигналы были однозначными – красные круги и синие квадраты, всё шло хорошо. Но затем исследователи создали фиолетовый эллипс. Бедная крыса, оказавшись в сильнейшем замешательстве и не способная решить, бежать ли за едой или избегать удара током, демонстрировала высокий уровень страха, дезорганизованное поведение и растерянность. Это явление получило название «экспериментальный невроз» и показало, насколько сильно наш мозг может страдать и возбуждаться в ситуациях острого конфликта, когда альтернативы несовместимы [8].

Суть в том, что наша система угроз и самозащиты сконструирована довольно просто: она должна обнаруживать опасность и защищать нас. Однако, учитывая наш «новый разум» – способность думать, размышлять и зацикливаться на мыслях, а также стремление к самосохранению, к тому, чтобы производить впечатление и влиять на других, – эта система может порождать всевозможные проблемы, если мы не проявляем осторожности. Мы можем даже начать ненавидеть те чувства, которые она в нас вызывает, что, разумеется, обычно лишь усугубляет ситуацию.

Депрессия и угроза

Мы знаем, что примерно каждый четвёртый человек хотя бы раз в жизни сталкивается с депрессией, а многие из нас время от времени переживают очень плохое настроение. Меня часто спрашивают, как депрессия – состояние столь мучительное и порой разрушительное – вообще может быть связана с самозащитой. Тем не менее связь есть, и вот как она выглядит.

Люди, как и другие млекопитающие, эволюционировали таким образом, что в младенчестве и детстве нуждаются в заботе других. Для многих млекопитающих, включая человека, разлука с матерью подвергает детёныша риску самых разных опасностей. Пока мать рядом, она сигнализирует о безопасности и доступе к источнику поддержки. Она обеспечивает пищей и утешением и помогает младенцу успокоиться, когда тот тревожен или расстроен. Таким образом, она регулирует систему угрозы и стресса ребёнка с помощью заботы и успокоения, поскольку сам младенец ещё не способен сделать это самостоятельно. Более того, сегодня мы знаем, что эти взаимодействия влияют на широкий спектр физиологических систем и на созревание ребёнка, в том числе на то, как мозг формирует свои нейронные связи.

В отсутствие матери мир становится угрожающим, и у ребёнка возникает реакция «протест – отчаяние», которая является частью нормальной, эволюционно сформированной стратегии защиты. Протест проявляется в дистрессе, тревоге, плаче и стремлении вновь установить контакт с матерью. Младенец «запрограммирован» на срочный поиск и на подачу сигналов о бедствии (например, криком и плачем), чтобы вызвать помощь, защиту и поддержку через воссоединение с заботливым «другим», то есть этот сигнал изначально рассчитан на воздействие на окружающих. Это состояние можно назвать тоской или жаждой близости (yearning). Данная защитная стратегия «протеста» отключается, когда ребёнка успокаивают или когда сама мать возвращается.

Однако не всегда всё складывается благополучно. Представим, что усилия – плач и поиск – не приводят ни к возвращению матери, ни к её успокаивающим сигналам. Это потенциально крайне опасная ситуация. Для большинства млекопитающих одинокий, расстроенный детёныш, активно ищущий помощь, рискует привлечь хищников, заблудиться или истощиться и погибнуть от голода. В таких условиях затаиться и ждать возвращения родителя может оказаться наилучшей стратегией выживания. Отчаяние – это форма поведенческой деактивации, возникающая тогда, когда протест не срабатывает. Положительные эмоции, чувство уверенности и стремление исследовать, искать и действовать должны быть приглушены, поскольку эта часть защитной стратегии направлена на то, чтобы остановить сигналы и движение в окружающей среде, когда это опасно. Как будто организм говорит: «Уйди вглубь пещеры и сиди там». Удивительно, но факт: наши предки, которые в определённых условиях становились несколько «депрессивными» и на время «выпадали» из активности, могли выживать лучше, чем те, кто продолжал действовать несмотря ни на что.

На самом деле существует множество жизненных событий и ситуаций – серьёзные поражения и неудачи, травля, отвержение, которые побуждают наш мозг переходить в режим самозащиты «в глубине пещеры». Это ощущается как невыносимо тяжёлое состояние, потому что такая стратегия самозащиты работает за счёт отключения положительных эмоций и концентрации на негативе. Она сформировалась задолго до появления людей, способных размышлять о себе и своём будущем, и задолго до развития самосознания, позволяющего осознавать, насколько мучительно «чувствуются» эти переживания. Депрессия усиливает их, заставляя нас думать, что мы неудачники, а будущее мрачно и безнадёжно. И в основе всего этого лежит примитивная защитная стратегия «не высовываться и держаться в стороне». При этом у некоторых людей существует генетическая чувствительность к этой стратегии, из-за которой она включается легче и может проявляться интенсивнее, тогда как у многих из нас она активируется под воздействием жизненных стрессов.

Когда у самосознающего вида, такого как мы, активируются мозговые состояния «протеста – отчаяния», они могут подпитывать переживания оторванности от других, одиночества и уязвимости. Люди в депрессии нередко говорят, что чувствуют некий барьер между собой и окружающими: они ощущают себя полностью выключенными из социального мира, словно во сне. Это ощущение может указывать на сбои в работе определённого типа системы позитивных социальных эмоций. Человек начинает зацикливаться на этих переживаниях, пытается понять, почему он так себя чувствует, обвиняет себя, ощущает собственную неполноценность, убеждается, что другим до него нет дела или что его намеренно исключают – и в результате чувствует себя ещё более изолированным. К сожалению, это ещё один пример того, как наш «новый мозг/разум», наделённый самосознанием, фактически заталкивает нас глубже в депрессию. Если люди с лёгкой или умеренной депрессией способны обратить внимание внутрь себя, осмыслить свою жизнь и возможные причины депрессивного состояния и затем что-то с этим сделать, депрессия действительно может сыграть полезную роль. Однако некоторые формы депрессии запирают человека в негативных спиралях мышления и ухода от мира, лишая его возможности хоть как-то работать со своими жизненными трудностями.

Причина того, что нам плохо, мы не можем спать, теряем интерес к еде, сексу и другим аспектам жизни, заключается в том, что мозг переключается в специфический защитный режим самосохранения. Мы чувствуем себя плохо не только из-за наших мыслей. Если бы эволюция не «вмонтировала» в нас подобный защитный шаблон, мы бы его не переживали. Наши мысли могут запускать, усиливать или поддерживать эту стратегию «затаиться», но сами такие стратегии – со своими характерными мотивациями, эмоциями и формами поведения – являются частью эволюционного устройства мозга. Более того, они способны порождать столь мучительные, архетипические переживания, что человеку может казаться, будто его жизнь находится под угрозой и помощь недоступна – словно он вне досягаемости, полностью потерян. Помощь депрессивным людям в осознании того, что эти пугающие чувства тоже врождённые и архетипические (и, возможно, связаны с ранними воспоминаниями), может помочь им обрести опору и отойти от самообвинения и самоуничижения.

Ещё одним естественным регулятором позитивных эмоций является поражение. Если животные терпят серьёзные поражения или их копинг-стратегии оказываются заблокированными, у многих из них снижается уровень позитивных эмоций и появляется депрессивное поведение; кроме того, побеждённые животные утрачивают статус. Поэтому неслучайно, что люди в депрессии часто воспринимают себя как обладающих крайне низким статусом – неполноценных, никчёмных, несостоятельных. Это указывает на то, что часть депрессии связана с защитной стратегией поражения и пониженного статуса. Именно эта стратегия формирует соответствующие мысли в сознании депрессивного человека; нередко они оказываются отголосками родительских голосов, когда-то говоривших ему жестокие слова. Помощь людям с депрессией в том, чтобы отстраниться от самообесценивающих мыслей и чувств, увидеть в них часть нашего человеческого наследия и отнестись к ним с добротой и состраданием, может быть весьма полезной [9].

В ловушке системы угроз и самозащиты

Иногда мы оказываемся захвачены срочными сигналами нашей системы угроз и самозащиты и не можем успокоить их даже тогда, когда для тревоги нет веских оснований. Взять, к примеру, людей, страдающих паническими атаками: даже имея множество доказательств того, что ощущения в груди вызваны, скажем, изжогой, а не первыми признаками инфаркта, они не могут успокоиться и продолжают испытывать сильную панику. Или вспомним обсессивные расстройства. Даже понимая на логическом уровне, что постоянная уборка не спасёт их от микробов, люди не в состоянии прекратить её, потому что тревога становится невыносимой. Точно так же социально тревожные люди могут знать, что окружающие в целом доброжелательны, но всё равно испытывают сильную тревогу перед любым действием, которое может вызвать критику или насмешки. В результате они остаются дома, вновь и вновь прокручивая мысли о своём одиночестве.

Это как раз те ситуации, в которых бедная старая система угроз и самозащиты действует по принципу «лучше перестраховаться, чем пожалеть», а человек не в состоянии её переопределить. Чувства, порождаемые ощущением угрозы (например, тревога), становятся настолько мощными, что на них приходится реагировать действием. Именно поэтому современные терапевты стремятся помочь людям научиться проживать эти чувства и тренироваться «перекрывать» их, изменяя своё мышление и поведение. Исследования показывают, что контакт с тревогой, то есть прямое столкновение с ней, часто играет ключевую роль в её преодолении. Разумеется, это делается дозированно и адекватно, а не путём грубого погружения человека в то, что вызывает у него страх. Речь идёт скорее о «переобучении» системы угроз и самозащиты.

Сострадательный подход опирается на эти хорошо известные принципы, просто добавляя к ним формирование внутреннего чувства доброжелательности, поддержки и ободрения в процессе такого «переобучения». Сосредотачиваясь на том, как справляться с трудными переживаниями, такими как тревога, мы можем предлагать себе поддержку и поощрение и практиковать внутренний диалог в тёплом, мягком тоне. Это переводит наше внимание в другую эмоциональную систему, что способствует снижению тревоги. К этому мы ещё вернёмся в следующих главах.

Иногда люди научаются бояться, но со временем забывают причины своего страха. Возьмём, к примеру, Ким, у которой были панические атаки, связанные со страхом инфаркта. Она «смутно помнила», что в детстве на семейном празднике внезапно умер любимый дядя, но без каких-либо подробностей. Она связывала его смерть со своим страхом лишь в том смысле, что переживала о возможной генетической предрасположенности. Поощряемая терапевтом разобраться в этом событии глубже, Ким поговорила с матерью (дядя был братом её матери). Выяснилось, что мать никогда не хотела обсуждать эту трагедию из-за собственного неразрешённого горя и чувства вины: на вечеринке все были пьяны и прекрасно проводили время, когда дядя внезапно упал на пол. Воцарилась растерянность; некоторые гости решили, что он просто сильно напился, но затем другие поняли, что случилось нечто гораздо более серьёзное, и запаниковали. Мать не была уверена, дали ли вызвавшие скорую помощь люди чёткие инструкции, но в любом случае машина заблудилась. В течение многих лет после этого мать Ким была глубоко травмирована смертью брата на той вечеринке – и, вероятно, остаётся до сих пор.

Ким постепенно осознала, что её панические атаки связаны с целым узлом других страхов: «Если хорошо проводить время, внезапно может случиться что-то плохое; люди могут хотеть помочь мне, но оказаться не в состоянии этого сделать; если я умру, мои дети будут в глубоком горе и некому будет о них позаботиться». К этому добавлялось и неразрешённое горе, связанное с осознанием того, как смерть дяди повлияла на её мать: теперь Ким понимала, что в ту ночь она словно потеряла часть матери, ушедшей в себя из-за своего горя и отчуждения. Работа с интерпретацией телесных ощущений в груди помогла Ким, но необходимо было также прорабатывать и другие, связанные с ними страхи и печаль.

Моя мысль заключается в том, что причина, по которой некоторые люди застревают в системе угроз и самозащиты и не могут её успокоить, может состоять в существовании целых комплексов взаимосвязанных пугающих тем или воспоминаний. Обратите внимание: как только мы по-настоящему поняли историю Ким, мы уже вряд ли стали бы рассматривать её страх как «патологию» или «болезнь» в медицинском смысле, либо как проявление иррациональности или ошибочного мышления. Заметьте также, что такое понимание естественным образом приводит нас к позиции сострадания, где фокус смещается на ясное видение того, как и почему система угроз и самозащиты «сбоит» (то есть всего лишь старается делать свою работу), и на поиск способов её успокоить и привести в равновесие.

Ловушки и блоки

Наконец, стоит отметить, что наша система угроз и самозащиты была сформирована давным-давно и по довольно упрощённой схеме. Она не была создана для современного мира. Всё просто: что-то представляет угрозу – ты убегаешь и избегаешь этого; если путь перекрыт – злишься и толкаешь препятствие или ударяешь его. Люди, однако, часто не могут так поступить. Как отмечал Фрейд, человеку приходится сдерживать свои импульсы по самым разным причинам, но здесь есть ещё один аспект. Люди, подвергающиеся травле, часто оказываются в ловушке – в школе, доме или офисе, вместе с обидчиками. Мы не свободно передвигающиеся обезьяны, которые могут быть на краю группы и держать дистанцию. Мы сильно стрессуем, когда вынуждены работать, чтобы оплачивать ипотеку, хотя ненавидим работу. Эта ловушка, пожалуй, является одним из величайших источников современного стресса: приходится оставаться в неблагоприятной среде и ситуациях, потому что нет ресурсов, чтобы уйти, не видны альтернативы или существующие варианты кажутся хуже самой ловушки. В таких случаях импульсы и мотивации мозга к избеганию и бегству сильно активируются, но постоянно блокируются, что ведёт к серьёзному стрессу.

Если вы долго общаетесь с людьми в депрессии, вы заметите, что у многих, хотя и не у всех, накопилось много злости, о чём мы уже говорили (см. стр. 126–130). Суть заблокированной злости в том, что это ещё одна возбуждённая, но заблокированная форма защиты. Когда желание убежать сильно активировано или мы очень злы, но не можем выразить или реализовать это, ситуация напоминает автомобиль, который «газует на нейтрали» – он постепенно перегревается [10].

Суть в том, что наш старый эмоциональный мозг был создан для жизни в мире, где мы могли бы дистанцироваться от других, а отношения не были бы столь сложными и обременительными. Однако в современных обществах у нас сложные отношения, которые во многом ограничивают свободу приходить и уходить. В природе нет ничего подобного западной человеческой семье, запертой в доме, возможно, с раздражёнными и агрессивными родителями. Мы не можем их легко сепарировать, а у детей нет свободы уйти. Это одна из причин, почему насилие так легко возникает и так распространено.

Мы также оказываемся в ловушке собственных стилей жизни и необходимости работать, даже когда жаждем свободы. Животные живут в мире ощущений, в мире «просто быть под небом» – требования работы и дедлайны им неизвестны. Мы же живём в мире дедлайнов и вынуждены взаимодействовать с другими, даже если они нам не нравятся. Не удивительно, что наша бедная древняя система угроз и самозащиты «разрывается по швам». Её поддерживают и успокаивают положительные, поддерживающие отношения и доброжелательность. Если мы хотим жить в современном, иногда душном мире, нам, вероятно, нужно развивать гораздо больше сострадания.

Заключение

Если собрать всё вместе, становится очевидно, что наша система угроз и самозащиты с одной стороны кажется простой – с базовыми эмоциями и готовностью к действию, а с другой стороны она весьма сложна. Некоторые наши эмоции могут противоречить друг другу, бороться за возможность проявления, и мы можем испытывать страх перед ними или терять над ними контроль. Желание убежать или действовать решительно иногда блокируется, и вместо этого мы начинаем прокручивать события в голове. То, что изначально было относительно простыми защитными реакциями в потоке жизни, в человеческом сознании превращается в запутанный и непростой механизм.

Тем не менее, внимательное и сострадательное понимание этих трудностей может существенно продвинуть нас вперёд. Помните: это не ваша вина, если вы сталкиваетесь с такими сложностями – они являются результатом одной из маленьких причуд эволюции. В следующей главе мы рассмотрим две базовые системы позитивного регулирования эмоций и подумаем о том, как все три системы взаимодействуют между собой.

Удовольствия и удовлетворённость жизнью: два типа благих чувств и сострадательный ум

Как мы видели в предыдущей главе, система угроз и самозащиты является центральной для жизни, в том числе и нашей собственной, однако она нередко доставляет нам немало трудностей. И всё же, хотя мы в значительной степени мотивированы избегать угроз и неприятных переживаний, а наша система угрозы/самозащиты первой реагирует на большинство входящей информации, значительная часть нашей жизни проходит в стремлении к тому, что, как нам кажется, принесёт удовольствие и сделает нас счастливыми.

Наш ум наполнен надеждами, целями и амбициями. Поэтому мы ищем определённые виды пищи или сексуального опыта, новую работу, новые автомобили, новые отношения и новые вызовы. Мы предпочитаем находиться рядом с теми, кто нас любит и ценит, а не с теми, кто этого не делает. Когда дела идут хорошо и мы движемся к желаемому, мозг вознаграждает нас выбросом определённых химических веществ, таких как дофамин. Это его способ сообщить нам, что мы движемся в направлении процветания, а исторически это, как правило, было благоприятно для наших генов. Ощущение приятного разливается по всему нашему сознанию. Это импульсы и чувства системы поощрения и поиска ресурсов. (Мы рассматривали её во второй главе, поэтому при желании вы можете вновь обратиться к этой модели.) [1]

Пуритане опасались стремления к подобным «приятным» удовольствиям, полагая, что они могут привести к искушению. Иногда также утверждают, что Будда относился к таким желаниям и к получению удовольствий весьма критически и что он якобы считал, будто истинное счастье возможно лишь при устранении желаний. Если так, то это точно не для меня – я, признаться, люблю свои удовольствия. Что же, никакого больше Мерло (сорт вина, - прим.)?! Однако, к счастью, он вовсе не это имел в виду. Желание крайне важно для жизни. Без него мы бы ничего не делали – «не было бы мотивации», как говорят. Мы бы постепенно вымерли от голода, и человечество как вид бы исчезло.

Нет, проблема с желаниями заключается скорее в том, что мы, напротив, недостаточно умеем ими наслаждаться. Возьмём, к примеру, еду. Если вы похожи на меня, то в конце тяжёлой и насыщенной недели можете решить выбраться куда-нибудь поесть – скажем, в ресторан , где подают карри. Прекрасно, предвкушение радует. Но, несмотря на удовольствие от разговора с моей женой Джин, я начинаю слегка раздражаться, если еду подают слишком долго. Затем блюдо наконец появляется – и в одно мгновение всё уже съедено. Я ел так быстро, что теперь чувствую тяжесть и вздутие. Джин бросает на меня мягкий, понимающий взгляд в духе «я же тебе говорила». Насколько лучше было бы не спешить, по-настоящему наслаждаться самим фактом совместного пребывания с любимым человеком, есть медленно, смакуя каждый кусочек, быть «осознанным» по отношению ко всем текстурам и вкусам, внимательнее прислушиваться к своему телу и остановиться до того, как появится чувство переедания. По сути, мне нужно учиться переживать и ценить удовольствие от пищи, созданной поваром из множества форм жизни, которые отдали себя ради меня.

Марк Эпштейн, психотерапевт и буддист, написал замечательную книгу Open to Desire («Открытость желанию») [2] о природе желания в буддизме. Он обращает внимание на различие между смакованием и признанием ценности переживания и активной попыткой его усилить. Эпштейн рассказывает историю о том, как более двадцати лет назад, будучи молодым человеком, он состоял в серьёзных отношениях, и они с партнёршей решили попробовать препарат, который, как предполагалось, должен был усилить их сексуальное наслаждение, открыв новые горизонты и высоты удовольствия. Они запланировали использовать его во время давно ожидаемого отпуска на Ямайку. К сожалению, по прибытии выяснилось, что обещанный прекрасный отель с видом на пляж оказался тесной комнатушкой с видом на гараж. Впрочем, препарат у них всё же был. Увы, он не принёс ничего, кроме сильного недомогания и раздражающей сыпи у обоих, сделав секс невозможным. Вот так и закончилась попытка «усилить» желание.

Смысл этой истории в том, что вместо того, чтобы по-настоящему наслаждаться друг другом, погоня за усилением привела к разочарованию. Мы можем чрезмерно развить свои желания, ожидать от них слишком многого – и в итоге чувствовать себя обманутыми. Вспомните последний раз, когда вы делали нечто, что вам действительно понравилось. Это могло быть приятно, но, скорее всего, длилось недолго – такие удовольствия обычно быстротечны. Более того, желания всегда заканчиваются. Как часто мы ловили себя на мысли, что ожидание оказалось приятнее самого опыта? Иногда переживания пролетают так быстро, что мы сразу же начинаем искать следующее, потому что не научились смаковать «то, что есть». Вспомните, как вы в последний раз удовлетворили желание – например, сходили на прекрасный ужин, хорошо отдохнули в отпуске или пережили сексуальный опыт. После этого всё просто угасло, не так ли? Был всплеск удовольствия, а затем жизнь и эмоции вновь вошли в привычное русло.

Ваджраяна-буддизм, также известный как тантрическая традиция, иногда рассматривается как третье направление буддизма наряду с Тхеравадой (ориентированной на осознанность) и Махаяной (ориентированной на сострадание). Тантрический подход предлагает людям осознать, что их чувство «я» – всего лишь определённый паттерн, и глубже обнаружить это можно, намеренно практикуя различные способы «быть другим», воображая себя иным типом личности, отождествляясь с божеством и/или участвуя в ритуалах. (Более подробно мы рассмотрим это в главе 8.) Идея заключается в том, чтобы увидеть: эго – это всего лишь паттерн в сознании, а то, что мы принимаем за «самих себя», за «моё-я», на самом деле похоже на мелкие волны на поверхности океана. Эта школа буддизма поощряет исследование фундаментальных элементов опыта через полное пребывание в нём – и это включает полное присутствие и в собственных удовольствиях.

Многие люди на Западе впервые сталкиваются с ваджраяной, услышав о тантрическом сексе. (Ну что ж, с чего-то ведь надо начинать.) Здесь важно подчеркнуть, что в этой форме интимности люди находят совершенно иной подход к удовольствию и сексуальности, нежели тот, что обычно доминирует в западной культуре. Коммерциализация секса привела к тому, что мы сосредоточились на системе поощрения и поиска ресурсов и пытаемся усилить «сексуальный опыт» с помощью игрушек, смазок, фармакологии и принципа «чем больше, тем лучше» [every-orifice-snake-oiled-having-taken-your-Viagra-first approach, в оригинале] (и не спрашивайте про малиновое желе – это была ошибка). На Западе фокус направлен на оргазм и удовлетворение желания. Каждый день мой почтовый ящик пестрит предложениями увеличить мой репродуктивный орган на два дюйма (если бы я воспользовался всеми этими предложениями, к настоящему моменту он уже волочился бы по полу). Существуют препараты, позволяющие заниматься любовью всю ночь и превращающие мужчину в «принца наслаждений» (признаться, последняя идея мне даже симпатична). Всё это, разумеется, подход «больше и ещё больше» в сексуальности. А поскольку мы по своей природе творческие и любящие исследования существа – именно это и делает нас людьми, нам не хочется снова и снова делать одно и то же.

В противоположность этому тантрический секс, в котором оргазм либо не имеет значения, либо даже может быть помехой, сосредоточен на внимании, смаковании, обучении и полной осознанности. Человек учится находиться «в моменте» сексуального возбуждения, а не воспринимать его лишь как этап на пути к оргазму. Тантрический подход делает акцент не столько на личном удовольствии и желании, сколько на коммуникации и исследовании друг друга, на взаимности и взаимосвязанности опыта, на внимании к тонким телесным ощущениям, которые рассматриваются как энергии. Проблема заключается не столько в самом желании, сколько в том, как именно мы его преследуем.

Буддийская психология основана на том, что называется «срединным путём». Удовольствие не отвергается, но с ним взаимодействуют определённым, «умелым» образом. Удовольствие и желание приходят и уходят; всё непостоянно – включая наши отношения и наши собственные жизни. Если мы строим своё счастье исключительно на работе системы поощрения и удовлетворении желаний, жизнь превращается в американские горки кратковременных удовольствий, усилий, поисков, фрустрации, постоянного хотения «большего и лучшего», с нарастающими попытками контролировать свою жизнь и жизни других, чтобы получить очередную дозу удовольствия. Эти формы наслаждения зависят от того, чтобы мир и другие люди каким-то образом что-то нам давали. Кроме того, мы постоянно будем убегать от фундаментальной реальности непостоянства жизни и страдания в мире, пытаясь забыться и раствориться в удовольствиях. И, что в некотором смысле ещё важнее, такое удовольствие отвлекает от размышления, исследования, постижения природы ума и непосредственного её переживания. Более того, как мы вскоре увидим, существуют и другие типы позитивных чувств – основанные на удовлетворённости, отсутствии стремления, осознанности и проживании настоящего момента. Эти чувства также усиливаются, когда мы выстраиваем свою жизнь вокруг сострадания и доброты.

Система поощрения и поиска ресурсов

Буддийские психологические подходы ориентированы на исследование ума изнутри – в рамках собственного сознательного опыта человека. Западная же наука позволяет изучать его «снаружи», обращаясь к эволюционно сформировавшимся системам мозга и эмпирическим исследованиям. При таком взгляде становится ясно, что желания регулируются системой поощрения и поиска ресурсов, которая частично управляется химическим веществом в мозге – дофамином. Нам важно внимательно рассмотреть эту систему и то, как она активируется в западном образе жизни, поскольку, подобно системе угроз и самозащиты, она способна создавать серьёзные проблемы – не в последнюю очередь потому, что лежит в основе жадности («хочу больше») и отдаления от сострадания.

Как кратко обсуждалось во второй главе, система поощрения и поиска ресурсов участвует в стремлении к достижениям и в получении «кайфа» от них, а также от доступа к ресурсам – включая эйфорию ранней романтической влюблённости. Эта система порождает у нас чувство напора, воодушевления и своеобразного «разогнанного» удовольствия. Когда люди принимают такие вещества, как амфетамин или кокаин, они по сути пытаются искусственно воспроизвести это состояние «подстёгивания» – дать себе энергию и возбуждение. Та же система активируется и тогда, когда мы что-то выигрываем. Обратите внимание, что происходит, когда команда забивает гол: болельщики вскакивают, размахивают руками, кричат. Когда мы добиваемся успеха, нам часто хочется праздновать – это и есть действие дофамина. Представьте, что вы внезапно узнаёте, что выиграли в лотерею и за одну ночь стали миллионером: вы были бы настолько возбуждены, что вряд ли смогли бы спокойно спать какое-то время, а мысли были бы заняты планами на будущее. Однако через полгода или год уровень вашего счастья, скорее всего, не был бы выше, чем накануне выигрыша – именно это показывают исследования. Более того, некоторые победители лотерей становятся даже менее счастливыми, поскольку теряют социальные связи и контакты, которые выстраивали годами.

Возбуждение и подъём могут становиться в некоторой степени аддиктивными. Например, ряд исследователей выражает обеспокоенность тем, что видеоигры, особенно содержащие элементы агрессии, чрезмерно стимулируют дофаминовую систему у детей. Каждый раз, когда ребёнок набирает очки или наносит «удар», его мозг может получать небольшие выбросы дофамина, активирующие одновременно и систему поощрения и поиска ресурсов, и систему угроз/самозащиты. В конце концов, такие игры специально сконструированы так, чтобы быть напряжёнными, возбуждающими и оказывать именно такое воздействие на мозг. Проблема в том, что происходит при чрезмерной стимуляции этих систем, а затем при отмене стимула. У некоторых людей в результате появляется склонность легко впадать в скуку, потребность в постоянных источниках возбуждения для поддержания энергии, а при отсутствии «дозы» – раздражительность и тревожность. Исследования действительно показывают, что у части людей формируется зависимость от компьютерных игр. Потребность постоянно подбрасывать себе «всплески» возбуждения может быть также причиной зависимости от интернет-порнографии. Поэтому речь идёт не только об играх как таковых, но и о том, что мы позволяем коммерческим издателям игр делать с нашими мозгами – и с мозгами наших детей [3].

Базовая человеческая склонность хотеть «больше и лучше» была для нас огромным преимуществом: она помогла нам выбраться из пещер и стать доминирующим видом на планете. Однако в современном мире эта же черта может обернуться серьёзной проблемой. Дело в том, что мы достаточно умны, чтобы находить всё новые способы удовлетворения своих желаний, но недостаточно – чтобы легко отказываться от этого. Возьмём жирную или сладкую пищу. Нам больше не нужно, как нашим предкам, прилагать значительные усилия, чтобы добыть её и наслаждаться ею лишь изредка; достаточно зайти в супермаркет и купить столько, сколько хочется. На протяжении миллионов лет именно среда и дефицит сдерживали желания, но сегодня этого ограничения почти не существует. В результате, не по нашей вине, мы сталкиваемся с ожирением, кариесом и ростом заболеваемости диабетом [4].

Более того, мы можем направлять этот подход и на самих себя. Мы начинаем быть недовольны собой и хотим стать «лучше» – умнее, стройнее, популярнее, менее тревожными или депрессивными – и испытываем фрустрацию, разочарование или даже ненависть к себе, если этого не достигаем. Мы смотрим на других и думаем: «Почему я не могу быть таким же?» Без осторожности наши желания – и соответствующая система – легко выходят из равновесия. Так, например, у людей с анорексией часто присутствует негативное отношение к себе, при котором активны эмоции угроз – гнев, тревога и/или отвращение, направленные на собственное «я». Они могут сравнивать себя с худыми, компьютерно улучшенными супермоделями (фигурами высокого статуса) и стремиться быть похожими на них, ставя перед собой задачу похудения и контроля над желанием есть. Взвешивание и вид того, как уходят килограммы, даёт всплеск гордости и ощущения успеха – это воспринимается как реальное достижение. Такое переживание временно улучшает самочувствие, поскольку система поощрения и поиска ресурсов подавляет неприятные ощущения, исходящие от системы угроз/самозащиты. Кроме того, возникает чувство контроля. Некоторые начинают верить, что выигрывают некое соревнование, и становятся зависимыми от чрезмерных физических нагрузок и голодания. Прекращение этих действий ощущается как предательство собственных целей, особенно когда в жизни больше нет других источников положительных чувств, а это пугает и угнетает. Потеря чувства контроля может также активировать крайне сильную самокритику и даже самоненависть, коренящиеся в ярости и страхе разочарования. Негативное переживание собственного «я» и неспособность относиться к себе с добротой, мягкостью и любящей принимающей позицией частично подпитывают это расстройство. Разумеется, расстройства пищевого поведения сложны по своей природе, но данное описание отражает важные аспекты того, как мы можем оказаться в ловушке стремления, потребности или даже навязчивой одержимости достижениями, «кайфом» от успеха – и последующего страха и упадка, если вес возвращается.

Человеческий мозг устроен так, чтобы хотеть «больше и лучше», стремиться к улучшению. Но задумайтесь, что происходит, когда такой мозг сталкивается с капиталистическим обществом, основанным на постоянном стимулировании наших желаний и неудовлетворённостей. Реклама прямо говорит: «Зачем быть довольным X, если – за небольшую доплату – можно получить Y?» или «Зачем мириться с этой работой, если – приложив чуть больше усилий – можно получить другую?» Без постоянного стремления к большему наш бизнес просто не функционировал бы. Стремление вплетено в ткань повседневной жизни. С самого первого дня в школе нас учат не удовлетворённости, а непрерывному самосовершенствованию. Я не помню, чтобы кто-нибудь когда-либо говорил мне о важности умения смаковать переживания и учиться довольству. Хотя это не совсем так. Я помню, как однажды моя бабушка сказала: «Старайся радоваться каждому дню таким, какой он есть, Пол, потому что они все быстро проходят». Лишь теперь, почти в шестьдесят лет, я начинаю по-настоящему понимать смысл этих слов. Я очень медленно учусь.

Выбор

Нас повсюду окружают компании и бизнесы, демонстрирующие, как мы можем получить «больше и лучше», предлагая нам всё более широкий выбор. Звучит заманчиво, не так ли? И в определённой мере это действительно так – если соблюдён баланс. Однако исследователи указывают, что избыточный выбор способен приводить к завышенным ожиданиям, усилению сомнений, разочарованию и даже неудовлетворённости собой [5]. Представим, что я хочу купить автомобиль и у меня есть лишь один вариант. Я много работал, чтобы позволить себе эту покупку, и рад тому, что получил. Но допустим, что на выбор предлагается сто разных моделей. Теперь я уже не уверен, какая из них лучше (а разумеется, мне хочется получить максимум за свои деньги). Я делаю выбор – и если он оказывается не совсем таким, как мне хотелось, я начинаю думать, что, возможно, ошибся, что другая машина была бы лучше: «Ох, может, я слишком поспешил. Может, стоило попробовать ещё несколько вариантов». В итоге я недоволен не только автомобилем, но и самим собой – появляется самокритика и разочарование. А потом выясняется, что у машины есть небольшая неисправность и её приходится возвращать дилеру. Друг говорит: «А я купил другую модель, и у меня с ней никогда не было проблем. Почему ты не взял такую же?» Моя первая мысль: «Ляг, пожалуйста, и дай мне тебя переехать».

Наличие выбора в том, с кем вступать в брак, – это ведь тоже хорошо, верно? И снова многое зависит от того, насколько этот выбор уравновешен работой других наших систем. Мы больше не живём в маленьких сообществах охотников-собирателей. Сегодня, благодаря современным медиа, мы можем сравнивать своего партнёра с миллионами других людей. Если мы способны смаковать отношения, исследовать их и по-настоящему быть с другим человеком, у нас есть все шансы справляться с неизбежными конфликтами. Но если наша ориентация становится чрезмерно эгоцентричной и мы думаем главным образом о том, как партнёр должен делать нас счастливыми или удовлетворять наши желания, мы начинаем относиться к людям как к автомобилям – переживаем, сделали ли мы правильный выбор и нет ли где-то «лучшей модели». Почему я выбрал именно этого человека?

Ситуацию осложняют мифы о «родственных душах» и идеи о том, что где-то существует единственный человек, идеально предназначенный именно для вас. Фактически, на одном уровне мы все – родственные души, и в мире существуют тысячи людей, с которыми вы могли бы построить прекрасные отношения, если бы только могли познакомиться с ними всеми, но это невозможно. Разумеется, с одними людьми мы будем чувствовать большую созвучность, чем с другими. То, покажется ли вам кто-то сексуально привлекательным, может зависеть от феромонов и запаха тела. Да, сексуальное влечение связано с обонянием. Так что выходит, что ваша «родственная душа» должна ещё и правильно пахнуть и выглядеть. В идеале, после первого всплеска страсти и желания, которые обычно ослабевают спустя несколько лет, люди растут вместе благодаря тому, как они взаимодействуют и выстраивают в своей жизни позитивные вещи. Поэтому, хотя у каждого из нас есть архетипический образ «идеального» партнёра (всегда сексуального, привлекательного, восхищающегося, весёлого, обожающего, доброго и заботливого – и никогда не критичного, не ворчливого и, разумеется, не пускающего газы), нам стоит с осторожностью относиться к тому, как подобные фантазии разыгрываются в нашем уме и в нашей жизни.

Современная деловая культура подталкивает нас фокусироваться на «наполовину пустом стакане», чтобы мы оставались неудовлетворёнными и хотели всё большего и лучшего. Однако если мы переносим эту установку в сферу отношений, мы начинаем требовать от партнёров всё больше и больше. Если не быть внимательными, мы сосредотачиваемся на том, как другие могут сделать нас несчастными, и упускаем то счастье, которое рождается из принятия людей такими, какие они есть, из построения дружбы и совместного обучения тому, насколько сложными, противоречивыми и болезненными могут быть наши мысли и эмоции – раздражение и прощение, симпатия и антипатия – всё это в «барабане» реальных отношений. Разумеется, это вовсе не означает отрицания того факта, что некоторым людям действительно лучше вне определённых отношений, чем внутри них.

Есть и ещё одна проблема, связанная с выбором, на которую обращали внимание экзистенциальные мыслители, озабоченные вопросами смысла, смерти и одиночества. Для них выбор важен, поскольку он связан с нашей способностью жить аутентично [6]. И вот на какую трудность они указывают. Вы приходите в ресторан. Если вы выбираете рыбу из меню, то вся возможность насладиться другими блюдами буквально «умирает» для вас. Эти блюда становятся непрожитыми, неиспытанными. Если вы выбираете одну карьеру вместо других возможных, все те жизни, которые могли бы сложиться при иных выборах, больше не могут быть прожиты и оказываются для вас «мёртвыми». Каждый день нашей жизни, говорят экзистенциалисты, мы делаем выборы о том, что войдёт в наше существование, а что – нет. Иногда это мелкие решения, иногда – гораздо более значимые.

Примирение с самим процессом выбора – то есть с тем, что мы позволяем чему-то оставаться непрожитым, неиспытанным или «мёртвым» для нас, – затрагивает нас на более глубоком уровне. Речь идёт об умении отпускать то, что могло бы быть, и жить в настоящем – в этом «сейчас» и с этим конкретным выбором. Нам может помочь не сожаление о невыбранном, а создание смысла из тех решений, которые мы всё же приняли. Каковы бы ни были наши выборы, психологическая задача остаётся одной и той же: сделать из этого выбора наилучшее, научиться смаковать его, принять на себя обязательство, проживать с ним трудные и хорошие периоды – и при необходимости делать новые выборы. Эти идеи исследовались, в частности, в кино, например в американском фильме «Эффект бабочки» (2004), который размышляет о том, что произошло бы, если бы человек мог возвращаться в прошлое и принимать иные решения. Результат, разумеется, был бы совершенно непредсказуем. Вам не нравится ваша работа, и вы решаете вернуться назад во времени и не идти на собеседование. Освободившееся утро вы проводите в кофейне – и тут вас сбивает автобус № 42 из Сканторпа. Что ж, попробуем ещё раз.

Возможно, лучше примириться с тем фактом, что мы живём в мире множественных возможностей, постоянно сталкиваемся с развилками на пути и, выбирая одно, неизбежно позволяем другим вариантам и возможностям исчезать. Мы можем жить только в настоящем. И если мы действительно принимаем это, то постепенно начинаем смещать фокус с содержания нашей жизни к более глубокому осознаванию самого сознания как такового.

Соперничество и стремление

Система стимулов тесно вплетена в конкурентную социальную ментальность, о которой шла речь ранее. Исследования показывают, что она связана с желаниями статуса и озабоченностью социальным положением. В животном мире эта система связана с доминантным и подчинённым поведением и участвует в его регуляции. Мы можем научиться распознавать моменты, когда включается наша конкурентная, «стимульно» обусловленная социальная ментальность, по характеру собственного мышления. Например, мы начинаем воспринимать тех, кто бросает нам вызов, в уничижительных, «низкоранговых» терминах («идиот», «болван»). Нас всё больше интересует не понимание и прояснение сути, а набор очков и победа в споре (академическая среда тоже не застрахована от этого), и мы испытываем своеобразный «кайф» от выигрыша того, что для нас ценно. Когда конкурентная установка активна, мы постоянно сравниваем себя с другими и тревожимся о том, «соответствуем» ли мы, нет ли у нас «негативных активов», делающих нас хуже: увидят ли нас другие как подчинённых, как тех самых «идиотов и болванов», как недостаточных и недостойных внимания? Потерпев неудачу, мы начинаем воспринимать себя как неполноценных и недостаточных, становимся склонными к стыду и самокритике (см. главу 10). Стремление избежать ощущения собственной неполноценности (что не тождественно стремлению к превосходству) может скрыто лежать в основе многих наших мотивов. Чем менее безопасными и устойчивыми люди чувствуют себя в социальных отношениях, тем чаще они мыслят себя и других в категориях конкуренции и социального ранга (сильный/слабый, вышестоящий/нижестоящий, доминирующий/подчинённый) и тем сильнее их подталкивает необходимость «доказывать себя», сопровождаемая страхами, что окружающие их критикуют, отвергают или игнорируют.

Жизнь, как известно, любит постоянно передвигать линию финиша – по крайней мере, когда речь идёт о нашем стремлении подниматься по социальной лестнице и о жажде удовольствия. Мы едва успеваем порадоваться одному достижению, как вскоре ощущаем потребность добиться или получить что-то ещё, и обязательно лучшее. Или же через несколько месяцев после долгожданного повышения мы уже начинаем искать следующее, чтобы взобраться ещё выше. Разумеется, на одном уровне именно это и делает нас людьми: благодаря этому существуют культура и наука, потому что мы постоянно стремимся улучшить то, что было раньше. Но, как и прежде, решающим оказывается направление этого улучшения. Между совершенствованием медицинских технологий для борьбы с болезнями и созданием всё более эффективных кассетных бомб и противопехотных мин – пропасть. Некоторые наши желания, будучи реализованными, причиняют вред другим, и за ними может стоять такая страсть, что сдерживать их крайне трудно.

Существует и иной тип желаний – направленных на самих себя как на личность. Мы можем хотеть стать «определённым человеком», выбрать конкретную карьеру, отождествлять себя с особой группой или принадлежать к ней; мы хотим, чтобы другие видели нас определённым образом, приписывали нам конкретную репутацию и статус. Эти желания способны вдохновлять и вести к огромным усилиям и самоотдаче. Однако если нам не удаётся достичь поставленных целей, они быстро превращаются в кошмар самонеприязни и чувства провала. В моём исследовательском подразделении мы изучали людей, которые ощущают постоянную необходимость стремиться и доказывать свою состоятельность, находясь под давлением «не отставать» и демонстрировать, что они столь же компетентны и способные, как окружающие [7]. Они непрерывно следят за тем, что делают другие, и сравнивают себя с ними – как правило, не в свою пользу. Им может казаться, что жизнь несётся вперёд, увлекая их за собой, но стоит им задуматься о том, чтобы остановиться, «сойти с поезда», как они испытывают угрозу, ощущение собственной несостоятельности и неполноценности, страх упустить что-то важное и быть оставленными позади. Поэтому им приходится продолжать движение и «держать темп», иначе их система угроз и самозащиты начинает сигнализировать о возможных потерях и опасностях. Неудивительно, что такие люди особенно уязвимы к стрессу, эмоциональному выгоранию и депрессии. Как сказал мне один из них: «Я всё время в движении, потому что мне нужно добиться успеха. Я не хочу быть никем и неудачником».

К стрессу и депрессии уязвимы и перфекционисты, ориентированные на постоянное достижение. При этом существуют два разных типа перфекционизма. Первый одержимо сосредоточен на деталях и высоких стандартах ради самих стандартов – в чём-то мы все бываем такими. В конце концов, именно таким вы бы хотели видеть своего нейрохирурга. Второй тип может внешне выглядеть похожим – и для самого человека ощущаться так же, но в его основе лежит страх отвержения и неудачи. В результате, когда такие люди делают что-то неидеально, совершают ошибки или терпят полный провал, они начинают бояться отвержения и обрушивают на себя по-настоящему жестокие атаки самокритики [8]. Некоторые перфекционисты пытаются заранее нейтрализовать угрозы критики или отвержения, потому что слишком часто сталкивались с ними в детстве. Многие известные люди признавались, что из-за несчастливого детства они всю жизнь ощущают необходимость доказывать свою ценность. Здесь системы угроз и стимулов объединяются. Поэтому то, какие желания у нас есть, какова их цель, какими способами мы пытаемся их удовлетворить и как относимся к себе, если не получаем желаемого или того, что, как нам кажется, нам необходимо – всё это имеет принципиальное значение для нашего благополучия.

Социальное давление и сравнение

Многие комментаторы выражают тревогу по поводу того, что современные дети слишком рано «взрослеют». Однако с точки зрения коммерческого мира и капиталистического бизнеса они, напротив, взрослеют недостаточно быстро. Детей начинают целенаправленно формировать как потребителей уже с того момента, как они начинают смотреть телевизор и выражать собственные желания и требования родителям. С поступлением в школу они попадают в атмосферу конкуренции, которая во многом отражает давление, испытываемое самими учителями, поскольку школы сегодня живут в логике показателей и целевых нормативов. В результате дети растут в среде, где все ищут «конкурентное преимущество», тем самым постоянно активируя в нас конкурентную социальную ментальность. Они знают, что их непрерывно оценивают: соответствуют ли они требованиям этой школы, этого класса – «А» или «D», возьмут ли их в футбольную команду? – и результаты тестов постоянно предъявляются им как мера их ценности. Учёба перестаёт быть удовольствием; она превращается в вопрос того, какое место человек займёт по сравнению с другими в жизненных состязаниях. Всё это радикально отличается от образа жизни охотников-собирателей, где принятие и инициация детей в определённые возрастные периоды происходили автоматически. Не было школ, экзаменов и необходимости постоянно сравнивать себя с другими или задаваться вопросом: «Где я буду завтра? Какое место я займу, когда вырасту?»

Выходя во взрослый мир труда, мы уже не можем рассчитывать на стабильную занятость; скорее, нас ждёт череда смен работы, поскольку современная бизнес-модель требует мобильности и гибкости вне зависимости от того, насколько это соответствует потребностям нашей психики и психического здоровья. Мы больше не живём в мире, где можно было вместе с друзьями строить собственные глиняные хижины и ходить на охоту. Выживание и продвижение по жизни сегодня зависят не от взаимного сотрудничества, а от наличия конкурентного преимущества. Чтобы зарабатывать достаточно для поддержания привычного уровня комфорта, выплаты ипотеки и выполнения других обязательств, мы вынуждены соперничать с теми, кто стремится к тем же самым ресурсам. Стремление к конкурентному преимуществу напрямую связано с системой поощрения и поиска ресурсов: мы испытываем удовольствие и удовлетворение, когда выглядим успешнее других. Но одновременно оно подпитывает и систему угроз и самозащиты, поскольку, если мы считаем себя проигравшими в социальных соревнованиях жизни, нас захлёстывают тревога, подавленность и ощущение неудачи.

Это оказывает негативное влияние как на наше отношение к другим, так и на отношение к самим себе, поскольку с ранней школы и до поздней взрослости нас поощряют к постоянному сравнению: «справляюсь ли я не хуже него или неё?» Когда я учился в школе, я чаще всего находился ближе к концу списка, и многие мои сравнения сводились к тому, чтобы хотя бы не оказаться в числе последних трёх. Когда это удавалось и кто-то оказывался ниже меня, возникало чувство облегчённого удовлетворения: «Отлично, в этом семестре я не последних!» Школа сделала своё дело: мне было приятно знать, что я в чём-то лучше других. Но это означало и обратное – в те моменты, когда я всё-таки оказывался последним, мне было особенно плохо. Чаще всего это происходило на языках, к которым у меня действительно не было способностей.

Социальное сравнение способно делать нас несчастными и другими способами, подпитывая желание иметь «больше и лучше». Представьте, например, что вас вполне устраивают две недели отпуска. Затем вы узнаёте, что сотрудники другой компании, выполняющие ту же самую работу, получают шесть недель. Объективно ничего не изменилось – изменилась лишь точка сравнения, но двух недель отпуска вам уже недостаточно.

Кроме того, некоторые наши сравнения носят отчаянный характер, потому что мы вынуждены конкурировать за рабочие места или контракты, чтобы иметь возможность продолжать выплачивать ипотеку и выполнять другие обязательства. Мы живём не только в обществе, где сравнение с другими поощряется, но и в мире, где практически нет сфер жизни, которых эти сравнения не касались бы. Люди могут оценивать себя негативно по размеру тела (чувствуя себя более полными), интеллектуальным способностям (ощущая себя глупее), внешней привлекательности (считая себя менее красивыми), достижениям (переживая себя как неудачников), рыночным навыкам (чувствуя себя менее востребованными), типу испытываемых эмоций (стыдясь «плохих» чувств и фантазий), способности быть любимыми (ощущая себя менее желанными) и так далее. Хотя социальное сравнение в той или иной степени свойственно всем животным – так они определяют, кого выбирать в партнёры, а с кем бороться или кого избегать, чтобы продвигаться вверх по иерархии, – у людей оно может приводить к тому, что мы утрачиваем навык быть довольными собой и находить внутренний покой. Оно способно превращать наше отношение к себе в разочарование, гнев или даже самоненависть: «Почему я не могу быть, выглядеть, чувствовать себя так же, как он или она?» Доброта и сострадание к себе, которые вместе составляют лучшую основу для преодоления жизненных трудностей, исчезают. Остаются лишь разочарования и угрозы внешнего мира – и наши собственные негативные чувства по отношению к себе изнутри. Ощущение собственной никчемности и маргинальности во внешнем мире, соединённое с внутренним голосом критики и унижения, зажимает нас, словно в тиски. Нас ничто не поддерживает и не окружает заботой – неудивительно, что мы чувствуем себя плохо.

Учиться терпеть неудачу

Западное общество во многом держится на раздувании стремления к достижениям и подпитке открытой конкуренции между людьми, при этом относясь с определённым пренебрежением к тем, кто менее заинтересован в успехе или менее способен его демонстрировать. Что ещё хуже – очень немногие школы учат детей, возможно, одному из самых важных жизненных уроков: как терпеть неудачу. Между тем практически все психологические исследования, посвящённые повышению успешности, сходятся в одном: если вы хотите помочь детям и взрослым добиваться успеха и чувствовать уверенность, следует фокусироваться на их усилиях, а не на результатах. Капитализм же не заинтересован в усилиях – его интересуют исключительно итоги. В спорте и во многих других сферах жизни это выражается в знакомом послании: «Кто вообще помнит, кто пришёл вторым?» Недавно я услышал ещё более жёсткую формулу: «Тот, кто пришёл вторым, – первый из проигравших». Разумеется, большинство из нас оказывается на втором месте или ниже. Но даже если сегодня вы успешны, завтра всё может сложиться иначе, так что успех часто носит временный характер. Парадоксально, но именно ориентация на усилия и умение переживать неудачи оказываются настоящими секретами успеха. В тот момент, когда мы перестаём бояться провала и можем открыто воспринимать его как опыт, из которого можно учиться, мы становимся свободными для успеха.

Как часто и насколько сильно страх неудачи останавливает нас на полпути? Наши страхи блокируют нас самыми разными способами. Формирование сострадательного отношения к неудачам не означает капитуляции или пассивного смирения; речь идёт о развитии настойчивости, основанной на открытости к обучению и на поддержке и поощрении усилий.

Во всех сферах современного общества наблюдается всё более жёсткая ориентация на результаты в ущерб вниманию к усилиям. Правительства по всему миру (как и многие медиакомментаторы) глубоко не понимают этот аспект человеческой психологии, что приводит к весьма серьёзным последствиям. Когда внимание сосредоточено исключительно на результатах, людей фактически подталкивают к обману – чаще всего из страха. Именно поэтому сегодня немногие безоговорочно верят официальной государственной статистике: слишком хорошо известно, как именно «подгоняются» цифры.

Есть и другая проблема: целевые показатели постоянно смещаются. Работающим людям теперь задают индивидуальные планы и регулярно проводят оценки эффективности, обёрнутые в риторику «заботы и поддержки», но на деле обеспечивающие непрерывное движение по восходящей траектории. Если вы достигли целей в этом году, можете не сомневаться: в следующем году планка будет поднята. Некоторые компании и государственные ведомства, по-видимому, искренне верят в идею перманентных изменений. Смысл здесь в том, что системам нельзя позволять стабилизироваться и упорядочиваться, поскольку тогда люди якобы становятся самодовольными и неэффективными. Так, например, в Национальной службе здравоохранения Великобритании постоянно проводят реорганизацию – и затем реорганизацию самой реорганизации, – чтобы соответствовать целям, которые меняются из года в год.

Подобные методы не только разрушают нашу психику, подрывают мораль и способность выстраивать кооперативные рабочие отношения (а именно они являются «золотым запасом» как хорошо функционирующих организаций, так и психического благополучия), но и оказываются малоэффективными с практической точки зрения. Сегодня многие аналитики признают, что гонка за показателями и пренебрежение процессами, структурой и целостными рамками управления обошлись NHS и другим организациям чрезвычайно дорого. Не столь важно, чем вы управляете – футбольной командой, компанией или целой страной: руководители, зацикленные исключительно на результатах, а не на усилиях и процессах, и неспособные вдохновлять людей выкладываться наилучшим образом, в итоге растрачивают ресурсы и не достигают желаемых целей. Воодушевлённая, преданная и кооперативная команда по принципу «один за всех и все за одного», пусть и менее одарённая, с большой вероятностью обойдёт коллектив, состоящий из более талантливых, но рассматриваемых как рыночные объекты и не склонных к сотрудничеству.

Смысл всего сказанного в том, чтобы помнить: наша личная психология укоренена в психологии наших социальных и рабочих практик. Мы с лёгкостью усваиваем ценности, транслируемые медиа, и установки, пронизывающие нашу профессиональную жизнь, не осознавая их разрушительного воздействия на наше мышление и отношения. В результате наши системы стимулов оказываются чрезмерно активированными в погоне за личными целями, и мы теряем из виду многие другие стороны жизни. Мы ищем конкурентное преимущество ценой поддержки, сотрудничества и целостности.

Фрустрированные побуждения и желания

Вернёмся к личному опыту и к работе нашего индивидуального сознания. Остановитесь на минуту и задумайтесь, что происходит, когда ваша система поощрения и поиска ресурсов оказывается заблокированной. Представьте, что вы едете на работу и прокручиваете в голове предстоящий день. Сегодня на дорогах особенно плотное движение, и вы опаздываете. Это означает, что вы не успеете выполнить ряд задач, которые планировали, или пропустите важную встречу и будете выглядеть не лучшим образом. Вы судорожно перебираете в уме все знакомые объездные пути, но сегодня на дорогах слишком много ремонтных работ, чтобы ими воспользоваться.

Вы приезжаете на работу взвинченным и раздражительным. Кто-то приносит вам кофе, и вы машинально киваете в знак благодарности. Через пару минут вы оборачиваетесь и опрокидываете чашку прямо на отчёт, который только что закончили. «Почему они поставили его именно сюда?» – мелькает мысль, хотя вы одновременно понимаете, что происшествие случилось из-за вашей собственной неосторожности, вызванной стрессом. К тому моменту, как вы возвращаетесь домой, вы чувствуете себя выжатыми и бесполезными, словно подгоревшая сосиска. И вы на собственном опыте убеждаетесь, что фрустрация системы поощрения и поиска ресурсов автоматически активирует систему угроз и самозащиты.

Большинство вещей, которые нас выводят из себя, так или иначе связаны со срывом повседневных планов, а те, в свою очередь, вплетены в более сложные сети замыслов. Прийти на работу вовремя важно потому, что вы хотите хорошо справляться со своими обязанностями; хорошо работать – чтобы сохранить место или получить повышение; а это, в свою очередь, нужно ради статуса, выплаты ипотеки и приобретения ещё нескольких жизненных удобств. Разумеется, работать вы будете слишком много, чтобы по-настоящему ими наслаждаться, но об этом сейчас можно не думать. И вот няня подводит вас в последний момент; вы заболевает перед долгожданным отпуском; деньги, отложенные на поездку, приходится тратить на неожиданный ремонт автомобиля. Или же вы сталкиваетесь с по-настоящему серьёзными испытаниями – болезнью, смертью, травмой. Мысль «почему именно я?» возникает почти автоматически. Суть в том, что фрустрация неизбежна для каждого из нас. Мы постоянно сталкиваемся с мелкими неприятностями и стрессами, но если мы сможем тренировать свой ум в направлении сострадания именно в разгар раздражения, то найдём способы взаимодействовать с этими трудностями, вместо того чтобы раз за разом впадать в истерики или панику.

Последствия желаний

Нам необходимо глубже вглядеться в последствия того, как именно мы пытаемся удовлетворять свои желания. Будда указывал, что сами по себе желания не являются вредными; разрушительным становится наше привязывание к ним, наша нуждаемость в них, зависимость от них, ощущение «мне это необходимо», а также чувство фрустрации и лишённости, возникающее, когда мы не можем получить желаемое. Он также подчёркивал, что удовлетворение побуждений, даже если внешне оно выглядит успешным, может иметь свою цену где-то в другой части системы; без вдумчивого отношения к тому, как именно мы их реализуем, они способны причинять серьёзный вред. В качестве примера можно вспомнить, что мы недавно отмечали двухсотлетие отмены британской работорговли. Это был классический случай, когда ради удовлетворения желаний одних людей миллионы других подвергались ужасающим страданиям. И хотя сегодня рабство вызывает у нас шок и отвращение, миллионы людей по-прежнему находятся в его современных формах – в системе долговой кабалы. Как потребители, мы всё чаще задумываемся о том, откуда берутся наши еда и одежда, призванные удовлетворять наши желания, и многое из того, что мы узнаём, оказывается глубоко тревожным. Поэтому сострадательный подход к жизни требует от нас большей ответственности в том, как мы удовлетворяем свои побуждения. Желания и влечения – неотъемлемая часть человеческого существования, и в их число, разумеется, входят эгоистические стремления; сострадание предлагает не винить себя за их наличие, а размышлять о последствиях их реализации.

Простое «нет» нашим желаниям тоже может быть проблематичным – это особенно очевидно в случае людей с реальными зависимостями. Однако современные исследования выявили и другую трудность, связанную с желанием: будучи возбуждённым, оно способно сужать наше мышление, превращая его в своего рода тоннельное зрение с ограниченным фокусом. Мы можем чего-то хотеть настолько сильно, что перестаём подробно размышлять о последствиях или о том вреде, который это может причинить. Люди с зависимостями не думают о том, какой ущерб они наносят себе или окружающим. Мы покупаем одежду и продукты и редко задумываемся о том, что стоит за их относительно низкой ценой. Мужчины просматривают порнографию в интернете, не задаваясь вопросом, не были ли женщины, на которых они смотрят, жертвами торговли людьми… и что, если одна из них – чья-то дочь, возможно даже их собственная? Крупные корпорации поглощают более мелкие компании, не слишком беспокоясь о том, что тысячи людей потеряют работу. Большая часть наших желаний в общих чертах «прописана» в наших генах, но это вовсе не означает, что мы обязаны разыгрывать их бездумно. Стремление к сексу, славе, богатству и жизненным удовольствиям насчитывает миллионы лет – они действуют через нас; однако именно нам решать, хотим ли мы слепо мчаться за ними по накатанной дороге.

Таким образом, система поощрения и поиска ресурсов влияет практически на все аспекты нашей жизни и наших переживаний. Во многом она жизненно необходима, поскольку вдохновляет нас и вознаграждает наши усилия. Но одновременно она потенциально проблематична: она может быть поверхностной, по своей природе редко удовлетворяемой и способной направлять нас как к благожелательным, так и к разрушительным целям. Через неё мы также начинаем испытывать фрустрацию и критиковать себя, если не достигаем желаемого или не дотягиваем до собственных, часто завышенных стандартов. Идея Будды заключалась в следовании «срединному пути» и поиске баланса. Именно тогда, когда мы чрезмерно привязываемся к своим желаниям и становимся от них зависимыми, возникают проблемы: желания начинают управлять нами, а не мы ими. Далай-лама неоднократно подчёркивал, что тот факт, что он буддист, не означает отсутствия у него сексуальных желаний, гнева, тревоги или стремления избегать неприятного. Речь не о прекращении человеческих чувств как таковых, а о тренировке ума – способности замечать эти переживания и затем осознанно выбирать, как относиться к собственным чувствам и какие действия последуют за их возникновением.

Перфекционизм в дзене

В дзене мы полностью и осознанно сосредотачиваемся на том, что делаем. Будь то приготовление чашки чая или создание шедевра живописи – мы стремимся выполнить это наилучшим образом, приблизиться к совершенству в самом действии. И это не имеет ровным счётом никакого отношения к тому, чтобы почувствовать себя лучше.

Поэтому важно понимать: подход, изложенный в этой книге, не направлен против достижений и стремления к ним. В жизни есть множество моментов, когда успехи приносят подлинную радость и становятся источником удовольствия. Увлечённые садоводы испытывают счастье, наблюдая цветение своего сада; музыканты – осваивая сложные произведения; любители мастерить – глядя на заново оформленную комнату. Стремление к самосовершенствованию также имеет значение. Более того, сама суть тренировки сострадательного ума заключается в том, чтобы прикладывать усилия и энергию к формированию определённого способа мышления.

Вопрос, таким образом, не в отказе от достижений, а в балансе – и в понимании теневой стороны наших стремлений и амбиций. Как отмечают многие современные психологи, мы можем научиться радоваться своим успехам ради них самих, а не потому, что они заставляют нас чувствовать себя лучше или выше других, не потому, что они приглушают ощущение неполноценности или зависти. Мы можем научиться переживать неудачи с меньшей степенью фрустрации и не превращать желания в жёсткие «обязан» и «должен». Конечно, каждый из нас время от времени попадает в эту ловушку. Однако если стремление к достижениям уравновешено системой успокоения и удовлетворённости, успехи не будут чрезмерно раздувать наше эго, а неудачи – разрушать его.

Признательность и способность ценить

Одно из ключевых посланий современных направлений в психологии и духовной практике заключается в том, что важно учиться ценить переживания «здесь и сейчас» и развивать способность к радости в самом моменте опыта. Многие ли из нас действительно останавливаются, чтобы всмотреться в красоту неба с его постоянно меняющимися узорами, в красоту цветов или деревьев в парке? Сколько из нас уделяет время тому, чтобы по-настоящему исследовать вкусы, запахи, тактильные ощущения? Многие ли способны испытать радость от самого факта, что мы видим или слышим, сосредоточиться на удовольствии видеть и слышать, осознавая, что есть люди, лишённые этих чувств?

Наша жизнь в вечной спешке сужается до серых тоннелей, в которых лишь изредка мелькают отблески чудес. Но если задуматься, каждый из нас – это сознание, проходящее сквозь время. Мы существуем только в настоящем моменте. В моменте, который ещё не наступил, нас пока нет; в моменте, который уже прошёл, нас больше нет. По-настоящему мы существуем лишь здесь и сейчас. И всё же наш «новый ум» так часто отвлечён, что мы не присутствуем полностью даже в этом единственном моменте.

Существует такая притча, на первый взгляд довольно невероятная, показывающая, как способность ценить может поддержать нас даже в минуты стресса и трагедии. В ней рассказывается о буддийском мастере, который шёл вдоль утёса, когда порыв ветра сбросил его вниз. Падая и осознавая, что жизнь его вот-вот оборвётся, он заметил на скале дикую клубнику. Пролетая мимо, он сорвал ягоду, увидел её красоту, яркую красноту и, попробовав, ощутил её сладкий вкус. Чудо этой клубники сопровождало его в последние мгновения жизни. Разумеется, это всего лишь история. Если бы с нами произошло нечто подобное, мы, скорее всего, громко бы горланили и уж точно не обратили бы внимания ни на какую чертову клубнику. Но именно в этом и заключается смысл притчи.

Система успокоения и удовлетворённости

Теперь мы подходим к системе регуляции эмоций, которая станет центральной темой значительной части этой книги. Речь идёт о системе успокоения и удовлетворённости, помогающей уравновешивать две другие системы – угрозы и поощрения/стремления. Именно она является одним из важнейших источников нашего ощущения благополучия и связанности с другими [10].

Очевидно, что животные (включая человека) не всё время либо спасаются от опасности, либо находятся в постоянной гонке – за пищей, сексом, статусом или карьерным продвижением (хотя, глядя на нас, людей, иногда трудно представить, чем ещё мы заняты). Живые существа способны делать паузу, пребывать в состоянии насыщения и покоя. Когда нет непосредственной угрозы и базовые потребности удовлетворены, они могут «расслабиться». Более того, способность к такому расслаблению и восстановительной паузе, когда основные системы сбалансированы, связана с важными восстановительными процессами в организме.

Ранее считалось, что подобные состояния – всего лишь результат ослабления системы угрозы: если нам ничего не угрожает, мы автоматически расслабляемся. Однако современные исследования показывают, что это лишь часть картины. Удовлетворённость может сопровождаться глубокими и подлинно позитивными переживаниями, которые не сводятся просто к отсутствию тревоги. Более того, низкий уровень угрозы при отсутствии положительных эмоций способен приводить к скуке.

Сегодня имеются данные о том, что в нашем мозге существует особая система успокоения и удовлетворённости, позволяющая переживать состояние благополучия и внутреннего мира. Эта система связана с действием естественных химических веществ мозга – эндорфинов и опиоидов. Не случайно при приёме синтетических опиатов, таких как героин, человек может испытывать общее чувство благополучия. В отличие от дофамина, который активирует систему стремления и возбуждения и может вызывать прилив энергии, возбуждение, импульсивность или даже агрессию, опиоидная система не «разгоняет» человека и не толкает его к активной деятельности.

Если рассматривать счастье с сугубо физиологической, механистической точки зрения, то именно на эту систему следовало бы направлять усилия. Она побуждает наслаждаться и ценить то, что уже есть, а не бесконечно стремиться к большему. К некоторым практикам, способствующим её развитию, мы обратимся в следующем разделе книги. Однако не стоит искать искусственных путей и экспериментировать с наркотическими веществами: последствия могут быть крайне тяжёлыми, а риск зависимости – чрезвычайно высок. Гораздо разумнее развивать эту систему естественным образом – с помощью специальных упражнений и определённого образа жизни.

Одной из целей тренировки сострадательного ума является формирование таких состояний мозга, которые способствуют спокойствию и внутренней удовлетворённости. Исследования показывают, что ум, пребывающий в мире с самим собой, способен мыслить яснее, обретать новые инсайты и глубже осмыслять природу собственного «я» и отношения с другими людьми. Это связано с тем, что удовлетворённый ум не захвачен каким-либо одним доминирующим импульсом или архетипическим переживанием; он остаётся свободным и потому может исследовать реальность открыто и без внутренних ограничений.

Успокоение, удовлетворённость и привязанность

Как уже отмечалось в главах 3 и 4, эволюция склонна сохранять возникшие в её ходе механизмы, а при необходимости – адаптировать их и использовать для новых задач. Система успокоения и удовлетворённости, создающая переживания покоя, безопасности и умиротворённости, с появлением теплокровных млекопитающих была приспособлена к принципиально новой функции – она стала основой, через которую реализуются успокаивающие и поддерживающие эффекты заботы, любви и привязанности. Для выполнения этих задач в ходе эволюции сформировались новые гормональные механизмы, в том числе вазопрессин и окситоцин; последний играет особенно важную роль в формировании чувства близости, безопасности и благополучия. Одним из значимых открытий последних лет стало понимание того, что система успокоения и удовлетворённости сыграла огромную роль в развитии у млекопитающих поведения, связанного с заботой и привязанностью [11].

Если обратиться к эволюции заботливого поведения, то изначально оно закрепилось благодаря тем генетическим преимуществам, которые давало его носителям. Забота способствовала выживанию и воспроизводству потомства и генетических родственников; кроме того, помощь другим позволяла формировать устойчивые союзы и дружеские связи – в эволюционной психологии это описывается как альтруизм. Однако здесь нас интересует прежде всего то, как забота функционирует в мозге и каким образом она связана с состраданием. Речь идёт о более глубоком рассмотрении социальных ментальностей заботы, о которых говорилось ранее.

Забота о потомстве стала чрезвычайно успешной стратегией и на протяжении миллионов лет претерпевала значительные эволюционные изменения [12]. Контраст легко увидеть, если вспомнить, например, черепах. Эти рептилии откладывают сотни яиц и затем оставляют потомство выживать самостоятельно. Вид сохраняется лишь благодаря огромному числу яиц, из которых около 98 процентов не доживают до репродуктивного возраста – становясь добычей хищников или погибая по другим причинам. В этом смысле жизнь черепахи выглядит суровой и беспощадной – уж точно не райским садом. Если угодно, здесь можно усмотреть и ироничный «духовный» вывод: не стоит перерождаться черепахой. Однако серьёзный смысл заключается в другом – в появлении в мире мотивов, чувств и поведения, основанных на заботе.

С возникновением млекопитающих начинается развитие принципиально новой стратегии – социального архетипа заботы, который впоследствии станет фундаментом сострадания. Млекопитающие заботятся о детёнышах, проявляют к ним интерес, стремятся обеспечить их благополучие. Заботливое поведение позволяет защищать потомство от угроз и создавать для него «безопасную базу», откуда можно исследовать мир и куда можно возвращаться. Конечно, на ранних этапах эволюции забота носила более механистический характер и действовала по простым правилам – вроде «кормить тех, кто в гнезде». Между родителями и потомством возможны конфликты интересов, и не все родители проявляют достаточную заботу. Тем не менее это не умаляет значения колоссального эволюционного скачка – появления ума, способного ориентироваться на сигналы страдания других и откликаться на них, способствуя их благополучию [13].

У приматов и особенно у человека заботливые отношения и соответствующая социальная ментальность усложняются и превращаются в систему желаний и компетенций, при которой родители не только защищают младенца, но и своим тёплым, ласковым поведением непосредственно влияют на созревание его мозга. Кроме того, человеческие родители играют ключевую роль в обучении и наставничестве, сопровождая ребёнка на протяжении жизни [14]. К этой стратегии заботы мы ещё вернёмся, поскольку именно она лежит в основе нашей способности к состраданию, то есть способности интересоваться благополучием других, испытывать отклик на их страдание и стремиться его облегчить. Мы также увидим, как можно развивать «сострадательный паттерн мозга» и направлять его на самого себя, чтобы самоощущение и организация психики формировались вокруг архетипа заботы [15]. Это важно не только для физического здоровья и внутреннего благополучия, но и для формирования позитивных, ненасильственных отношений с окружающими.

Млекопитающая мать способна обеспечить детёныша пищей, теплом и утешением; тем самым она не только удовлетворяет его потребности, но и успокаивает его, создавая ощущение безопасности. Если детёнышу угрожает опасность, он возвращается к матери, и её присутствие восстанавливает чувство защищённости. Успокоившись, он вновь может играть и исследовать окружающий мир. Если такие отношения складываются благополучно, на протяжении всей дальнейшей жизни человек будет ассоциировать удовлетворённость и благополучие с переживанием принятия и привязанности со стороны других.

Большинство родителей знают, что одна из их важнейших задач – помогать ребёнку регулировать эмоции. Один из способов – физический контакт: объятия, поглаживания. Испуганные обезьяны ищут телесного контакта с матерью или, будучи взрослыми, друг с другом. Для млекопитающих физическое утешение – ключевой стимул для системы успокоения, необходимый мозгу для регуляции эмоций угрозы и самозащиты, поскольку телесный контакт снижает интенсивность этих переживаний.

Нейробиолог Роберт Сапольски [16], много лет изучавший поведение обезьян в естественной среде, показал, какое влияние гормоны оказывают на поведение и эмоциональную регуляцию. Он подчёркивал, что отношения привязанности и заботы, через которые родители способны нас успокаивать, имеют решающее значение для формирования мозга и его способности регулировать эмоции стремления и угрозы. Прикосновение – один из ключевых регуляторов, поскольку оно активирует опиоидную систему и систему успокоения. В 1994 году Сапольски писал, что прикосновение – центральный опыт младенчества у грызунов, приматов и людей; стрессором может быть не только воздействие чего-то неприятного, но и отсутствие необходимого – и дефицит прикосновения является одним из наиболее значимых стрессовых факторов в развитии.

Исследования Тиффани Филд [17] в Университете Майами также продемонстрировали влияние телесного контакта на уровень гормонов стресса, настроение и общее состояние благополучия. Например, недоношенные дети развиваются лучше, если получают тактильную стимуляцию и поглаживания, а не остаются без физического контакта. Любовь действительно имеет значение – и значение огромное [18]. Не случайно доброту нередко описывают через метафору прикосновения: «меня тронула ваша забота». Трагично, что страхи и социальные запреты иногда приводят к чрезмерным ограничениям физического контакта в образовательной среде, хотя именно он играет важную роль в эмоциональной регуляции. Всё больше данных указывает на то, что ранние детские учреждения могут быть более стрессовыми, чем предполагалось ранее; одним из факторов может быть недостаток физической ласки – и это требует серьёзного научного изучения.

В целом система успокоения чувствительна к сигналам того, что о нас заботятся, что окружающие поддерживают нас, а не отвергают и не критикуют. Это означает безопасность. Тон голоса родителей и авторитетных взрослых, выражение их лица, способность разделять позитивные эмоции, внимательность к переживаниям ребёнка – всё это передаёт сигнал: «ты любим и ценен». Для мозга это чрезвычайно важная информация, поскольку мир потенциально враждебен без ощущения безопасности. Система успокоения способна сообщать системе угрозы: «Здесь всё в порядке. О нас заботятся, мы в безопасности».

Подобный опыт оказывает глубокое влияние на формирование детского мозга. Заботливые отношения определяют, как в дальнейшем будут настроены системы регуляции эмоций и каким образом будут активироваться положительные переживания [19]. Они создают эмоциональные воспоминания, становящиеся ресурсом на протяжении всей жизни, и существенно влияют на баланс трёх систем регуляции эмоций. Сегодня накоплено значительное количество данных, свидетельствующих о том, что пережитая в детстве забота повышает устойчивость к стрессу и помогает справляться с жизненными трудностями. Поддерживающие отношения во взрослом возрасте усиливают эту устойчивость, а способность относиться к себе с добротой, а не с жёсткой самокритикой, является ещё одним важным фактором психологической стабильности.

Эмоциональные воспоминания и наше чувство себя

Ранний опыт взаимодействия с родителями и другими значимыми взрослыми активирует у ребёнка различные эмоции и их сочетания, которые со временем связываются с ощущением собственного «я» и с представлением о том, какими являются другие люди. Механизм этого процесса можно описать следующим образом.

Подумайте о том, как ребёнок переживает эмоции другого человека в процессе взаимодействия и как эти переживания становятся основанием его самоощущения. Способность сказать себе: «Я – достойный любви и компетентный человек» на деле представляет собой сокращённую формулу гораздо более сложного опыта: «В моих системах памяти хранится множество эмоционально насыщенных переживаний, в которых я вызывал у других положительные чувства и ко мне относились с любовью и уважением – следовательно, я достоин любви».

Представим, что родители часто сердятся на маленькую дочь. Тогда формируется чувство себя, в котором она переживает, что другие не видят в ней ничего хорошего. За этим стоит внутренняя формула: «В моей памяти есть эмоционально окрашенные переживания того, что я вызываю у других гнев и ко мне относятся как к плохой – следовательно, я плохая, а другие потенциально враждебны».

Если родители насмешливо обесценивают сына или эмоционально отстраняются от него, интериоризируется не гнев, а презрение или утрата. У мальчика может сформироваться ощущение, что другие отворачиваются от него, считают его недостойным любви и отвергают. Внутреннее содержание этого опыта таково: «В моей памяти есть переживания того, что я вызываю у других отстранённость и ко мне относятся как к нежелательному – следовательно, я нежелателен, и другие меня отвергают».

В случае сексуального насилия формула может принять ещё более разрушительный вид: «В моей памяти – переживания страха и отвращения; значит, я отвратителен и плох, а другие приближаются ко мне лишь для того, чтобы причинить вред».

Кто из этих детей выбрал своё чувство себя? Никто. Оно сформировалось в процессе взаимодействия с другими людьми. Если мы хотим иметь больше влияния на то, что чувствуем по отношению к себе, нам, возможно, следует признать: цепляясь за то чувство себя, которое нам было «дано», мы не учимся выходить за пределы обусловленности и развиваться.

Важно также понимать, что человеческий мозг стремится обозначить сложные переживания краткой словесной меткой. Проблема в том, что эта метка нередко оказывается лишь приблизительным, а не точным отражением опыта. Например, человек может испытывать боль от чувства отделённости от других, связанного с ранними воспоминаниями о том, что рядом никого не было. Ближайшая формулировка звучит как: «Я один, значит, я никому не нужен». Однако эта метка может быть неточной. Возможно, родитель любил ребёнка в меру своих ограниченных возможностей, но страдал депрессией и был эмоционально отстранён – отсюда и соответствующие воспоминания. В действительности речь может идти о переживании утраты и печали, а не о том, что ребёнок был нежеланным.

Дети, используя врождённые стратегии, стремятся оптимизировать получение заботы и вложений времени и энергии со стороны взрослых. Для этого они прибегают к различным способам: от плача и истерик до поведения, вызывающего умиление и симпатию – улыбок, послушания, стремления быть «хорошими». Способность вызывать положительные чувства у матери и видеть их отражёнными в её лице и голосе является ключевой стратегией обеспечения заботы и ресурсов, а значит – и формирования чувства безопасности. Это буквально успокаивает ребёнка.

Представим трёхлетнюю Сью, которая нарисовала рисунок и с гордостью показывает его матери в ожидании одобрения. Мать опускается на колени, улыбается и с тёплой интонацией говорит: «Вот это да! Какой замечательный рисунок! Какая ты умница!» В этот момент Сью переживает проявление положительных эмоций и привязанности со стороны матери и связывает их с тем, что она сделала сама. Она усваивает: я могу вызывать в других радость; другие расположены ко мне доброжелательно; обо мне будут заботиться – значит, я в безопасности. Более того, вербальное и невербальное поведение матери активирует в теле ребёнка определённые физиологические паттерны, формирующие приятное ощущение себя. Девочка буквально чувствует себя хорошей.

Связь положительных чувств с образом себя имеет выраженный физиологический, телесный характер. Можно возразить: разве ощущение успеха не относится к системе поощрения и поиска ресурсов? Отчасти да. Однако эти системы взаимодействуют. Здесь важно подчеркнуть: когда мы ощущаем, что существуем в сознании других в положительном ключе, это усиливает чувство безопасности и удовлетворённости.

Если же мать Сью реагирует раздражённо: «Ох, опять этот рисунок – ими весь дом завален!» или безразлично бросает: «Ну да, хорошо. Я занята. Иди посмотри телевизор», – у ребёнка вряд ли возникнут тёплые чувства к себе. Голова может опуститься, появятся разочарование или стыд. Чувства стыда – например, тяжесть в груди, неловкость – автоматически активируются раздражением или холодностью матери, включая систему угроз и снижая положительные переживания. Более того, неприятные эмоции могут закрепиться в связи с проявлением способностей (например, рисованием) и стать сценарием для будущих ситуаций – например, отказа от попыток рисовать из-за ощущения «у меня плохо получается».

Такие эмоциональные «сообщения» воздействуют на всё тело и формируют базовые паттерны регуляции чувств, лежащие в основе самоощущения. В дальнейшем они могут стать фундаментом для самокритики. Некоторые дети, отчаянно нуждаясь в подтверждении своей значимости в глазах родителей (несмотря на критику, эмоциональную дистанцию или даже насилие), вырастают чрезмерно ориентированными на достижения или склонными к жёсткому перфекционизму.

Особенно запутывающей для ребёнка является ситуация, когда слова звучат положительно («Хорошо, дорогая»), но невербальные сигналы – выражение лица, интонация, отсутствие внимания – демонстрируют безразличие. Получение противоречивых сообщений может приводить к недоверию к словам: «Ты просто так говоришь». Люди гораздо больше ориентируются на эмоциональное отношение к себе, чем на буквальный смысл сказанного. Это поднимает важнейший вопрос о невербальной коммуникации – о том, как мы считываем выражения лица, тон голоса, степень вовлечённости. Одни люди транслируют оттенок презрения, другие – искреннюю заинтересованность, даже произнося схожие фразы. Поэтому столь важно обращать внимание на собственную невербальную коммуникацию – на улыбку, интонацию, степень присутствия и включённости в контакт с другим человеком.

Ощущение безопасности через создание положительных чувств в сознании других

Сегодня нам известно, что, несмотря на способность людей проявлять крайнюю жестокость по отношению друг к другу, стремление чувствовать себя ценимыми, любимыми и значимыми для других относится к числу самых мощных человеческих мотиваций. Когда эта потребность удовлетворяется, мы переживаем успокоение, удовлетворённость, ощущение безопасности и внутреннего мира. Это неудивительно: именно взаимная забота позволяла нашему виду преодолевать тяжелейшие испытания. В один из периодов последнего ледникового периода численность человечества, возможно, сократилась до нескольких сотен особей по всему миру. Выжить удалось благодаря тому, что мы – глубоко социальный, кооперативный вид, способный заботиться друг о друге.

Это легко проиллюстрировать. Подумайте о друзьях, партнёрах, родителях, коллегах. Перед вами условный выбор: можно стремиться к тому, чтобы вас воспринимали как могущественного и угрожающего человека, которому подчиняются из страха, или как того, кого ценят, любят и о ком заботятся. Какой вариант предпочтительнее? Большинство из нас выберет желание быть значимым, любимым, нужным. И мы прекрасно понимаем это, поэтому участвуем в своеобразной социальной игре взаимного признания. Придя в гости на ужин, мы говорим: «Спасибо, было замечательно», а не: «Спасибо, еда была средней – ни лучше, ни хуже других». В близких отношениях мы не ограничиваемся холодной формулировкой «всё было нормально». Нам важно слышать, что мы доставили радость, что наше участие ценно и приятно.

Речь не идёт о неискренности или о том, что нужно избегать конструктивной обратной связи, а также не о том, чтобы бесконечно хвалить детей, лишая их способности переносить критику. Суть в другом: человек чувствует себя в безопасности, когда вызывает в сознании других положительные чувства и когда принадлежит к поддерживающей, предсказуемой социальной сети. Значительная часть нашей психической жизни посвящена размышлениям о том, как нас воспринимают. В мозге существуют специальные зоны, отвечающие за осмысление мыслей и намерений других людей. Мы стремимся заслужить одобрение, уважение, признание, быть принятыми в своей группе.

Если задуматься, каким хотелось бы выглядеть в глазах близких и коллег, ответ будет достаточно однозначным: ценным, привлекательным, способным, полезным. Когда нам удаётся формировать подобное восприятие, происходят три важных процесса. Во-первых, мир становится безопаснее: мы понимаем, что значимые люди не будут нас атаковать или отвергать. Во-вторых, возникают устойчивые формы взаимной поддержки – партнёрские, дружеские, профессиональные. В-третьих, сигналы того, что нас ценят и о нас заботятся, напрямую воздействуют на тело и активируют систему успокоения и удовлетворённости.

Противоположная ситуация – ощущение, что нас считают нежелательными, неспособными или бесполезными, – представляет серьёзную угрозу, поскольку лишает нас перечисленных преимуществ. Исследования показывают, что критические отношения, в которых человеку навешиваются подобные ярлыки, существенно повышают риск тревожных и депрессивных расстройств, даже если отсутствует прямая физическая опасность. Более того, само убеждение, что нас так воспринимают, может быть столь же разрушительным, как и реальное отвержение. Самокритика тесно связана с депрессивными состояниями.

Потребность чувствовать себя принятыми и ценными настолько фундаментальна, что люди способны подвергать себя серьёзному риску, лишь бы избежать стыда и исключения из группы. Именно поэтому переживание стыда – связанное с ощущением собственной непривлекательности и униженности – становится мощным стрессором для тревожных и депрессивных людей. Критика и стыд активируют систему угроз и одновременно лишают нас доступа к источникам эмоционального успокоения и регуляции [20]. Если мы осознаём, что чувствуем себя лучше, когда к нам относятся доброжелательно и поддерживающе, и понимаем, что другие люди испытывают ту же потребность в безопасности и признании, становится очевидным: сострадание и доброжелательность должны занимать центральное место в наших отношениях и взаимодействии с миром. В этом процессе мы буквально со-регулируем состояния мозга друг друга, формируя переживания, возникающие в сознании. Иными словами, опыт, который мы называем внутренней жизнью, во многом совместно создаётся в пространстве наших отношений.

От заботы к состраданию

Сострадание возникает из сбалансированного взаимодействия трёх систем регуляции эмоций. В особенности оно опирается на социальную ментальность заботы, которая направляет нас к уменьшению страдания и содействию благополучию других. Сегодня известно, что эта ментальность сформировалась в ходе эволюции вместе с системой успокоения и удовлетворённости и тесно с ней связана. Её нейробиологической основой служит высвобождение естественных гормонов мозга – в частности, эндогенных опиоидов и окситоцина [21].

Когда в мозге активируется паттерн заботы, он включает определённые чувства, способы мышления и формы поведения – например, сочувствие, доброжелательность, стремление поддерживать и способствовать благополучию других. Однако это лишь один из возможных нейронных режимов. Если доминирующей становится система стремления к ресурсам или система угроз и самозащиты, они начинают определять наше эмоциональное состояние и когнитивные процессы, и тогда заботливая установка может ослабевать или исчезать.

Осваивая сострадание, человек учится сознательно активировать в себе определённое состояние ума и соответствующий мозговой паттерн, связанный с заботой и поддержкой, обладающий успокаивающими качествами. Существуют специальные упражнения, способные стимулировать эту систему, – своего рода «физиотерапия для ума» [22]. В следующей главе будет подробно рассмотрено, из каких базовых компонентов состоит сострадание и какие навыки можно развивать для его укрепления.

Заключение

Итак, в нашем мозге непрерывно действуют три базовые системы, сформированные эволюцией и лежащие в основе множества эмоциональных состояний. Архетипические структуры, о которых шла речь в Главе 3, функционируют через эти системы – как, по сути, и всё, что мы чувствуем, думаем и делаем.

Системы защиты, поощрения и удовлетворённости являются частью эволюционного замысла. Они реализуются через нейронные сети мозга и нередко действуют вне пределов нашего осознания. Чаще всего мы воспринимаем лишь их проявления – эмоциональные «волны», проходящие через сознание [23]. Наше сознание обычно просто следует этому потоку. Однако без осознанности мы оказываемся во власти внутренних течений – резких порывов, ускорений и завихрений, создаваемых сменой доминирующей системы. И это далеко не всегда приносит удовлетворение.

Развитие сострадания и доброжелательности по отношению к себе и другим способствует формированию устойчивого чувства благополучия и внутреннего покоя. Оно смягчает активность системы угроз и уравновешивает систему поиска ресурсов. Сознательный выбор в пользу культивирования подобных нейронных паттернов и есть путь тренировки сострадательного ума. Этот путь включает ряд задач: развитие внимательности к происходящему в собственном уме; умение направлять внимание на переживание и ценность текущего момента; способность относиться к своим чувствам с любопытством, а не со страхом или отрицанием; и, прежде всего, освоение доброты – центрального элемента сострадания. Формирование этих качеств придаёт особую структуру и окраску сознанию – и, вполне возможно, постепенно изменяет сам мозг.

Сострадание в контексте «старого» и «нового» мозга и ума

Наша способность воображать и фантазировать – неотъемлемая часть «нового мозга/ума». Эта способность оказывает мощное влияние на наши эмоции и на то, как мы переживаем самих себя и других людей. В этой главе мы исследуем силу воображения и фантазии и то, как они действуют внутри нашего мозга и на него. Мы рассмотрим, каким образом самокритика и самосострадание по-разному воздействуют на мозг, а затем подробно остановимся на качествах и различных аспектах самого сострадания. Его сила в нашей жизни во многом определяется тем, как мы направляем внимание, как сосредотачиваемся, как думаем, воображаем и фантазируем о сострадании.

Использование воображения

Начнём с воображения – одной из важнейших способностей «нового мозга/ума», благодаря которой стали возможны наука и культура. Воображение позволяет нам «создавать миры в собственной голове», разыгрывать мысленные сценарии, рассматривать множество вариантов: «Интересно, что произойдёт, если я сделаю то или это?..» Способность воображать играет исключительно важную роль в нашей личной жизни и в жизни культур.

В книге Stumbling on Happiness Дэниел Гилберт (не родственник) анализирует исследования природы воображения и показывает, что оно может быть не только источником вдохновения, но и проблем [1]. Я уже касался этого во второй главе, отмечая, что фантазии нередко становятся нереалистичными: мы можем воображать опасности, которых не существует, или желания, которые невозможно осуществить, что приводит к разочарованию и фрустрации. Мы рискуем утратить способность наслаждаться «тем, что есть», потому что реальность не совпадает с нашими фантазиями о том, какой должна быть жизнь.

Человек живёт одновременно в двух связанных, но принципиально разных мирах. Первый – это мир непосредственного опыта, приходящий к нам через органы чувств: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание. Его можно назвать миром «как он есть». Второй – это мир, который мы воображаем, обдумываем и создаём в своей голове. Однако оба этих мира – продукты работы нашего мозга.

Наши органы чувств, формировавшиеся в ходе миллионов лет эволюции, связывают нас и с внешним миром, и с миром наших мыслей. Переживание внешней реальности начинается в мозге. Чтобы это продемонстрировать, совершим небольшое мысленное путешествие. Представим, что мы идём по сельской местности ясным весенним утром. Мы глубоко вдыхаем свежий, прохладный воздух и ощущаем лёгкое покалывание от прохладного ветра на лице и руках. В воздухе чувствуется чуть влажный, насыщенный запах земли. Подняв взгляд, мы видим чистое голубое небо, пересечённое белыми, слегка размытыми облаками. Идя по просёлочной дороге, мы замечаем, что поля вокруг уже покрылись зеленью, а на коричневых ветвях деревьев только начинают набухать почки. По пути нам попадаются дикие нарциссы и колокольчики. Если такой пейзаж вам незнаком, представьте прогулку в знакомом месте. Например, если вы идёте по берегу моря в жаркий день, небо может быть бело-голубым и уходить к самому горизонту; вы ощущаете запах моря, чувствуете песок под ногами и тёплое дыхание ветра на лице.

Но видим ли мы нечто, что действительно существует «там, снаружи»? И да, и нет. Мы действительно видим цвета неба, травы, листьев, моря, песка – и даже пляжных мячей, потому что наши глаза улавливают и отражают световые волны разной частоты. В действительности всё это лишь чёрная бездна космоса. Никакого синего, белого, зелёного или коричневого «вовне» не существует. Именно мозг создаёт для нас переживание синевы, зелени или коричневого цвета, обрабатывая соответствующие частоты света. Разумеется, есть люди с нарушением цветового восприятия, и они не способны «видеть» или переживать некоторые цвета.

Когда я впервые узнал об этом, меня поразило и другое: различия в частотах света, которые порождают ощущение, скажем, синего, зелёного или красного, чрезвычайно малы – их измеряют миллионными долями миллиметра. Главный вывод здесь таков: мозг постоянно улавливает энергетические частоты, поступающие к нему в форме света или звука, и преобразует их в «переживания». Будь у нас иное устройство мозга, и наш «опыт» Вселенной оказался бы иным. Разумеется, этот опыт всегда окрашен нашими чувствами и вплетён в общий процесс сознания и осознавания.

Однако, сколь бы увлекательными ни были подобные размышления (воображение легко уносится к возможностям восприятия в мозге инопланетных существ), мы оставим сейчас мир переживания, создаваемый на основе реальной сенсорной информации, и обратимся к миру воображения. Подумайте на мгновение, что происходило в вашем сознании, когда вы читали описание прогулки по сельской местности или у моря. Вы могли закрыть глаза и представить весенний день – возможно, образ вспыхнул в вашем воображении уже во время чтения. Вы видели слова на странице, а ваш разум создавал внутри своего рода видеоряд. Пусть мимолётный, схематичный, но он был. Наш мозг не только формирует осознанные переживания из реальных сенсорных данных; благодаря воображению мы создаём целые воображаемые миры. И ещё одна важная особенность образов той весенней прогулки заключается в том, что вы неизбежно «раскрасили» их собственными воспоминаниями.

Я могу написать слова, которые спустя годы, через воображение читателей, создадут картины в их сознании. Именно это и делают все хорошие авторы: читая старые книги, мы входим в воображаемые миры писателей, которые, возможно, умерли сотни лет назад.

Творческое мышление и воображение

Воображение – это нечто гораздо больше, чем пассивный процесс; оно активно, созидательно и динамично. Животные могут пугаться или расстраиваться из-за происходящего с ними, но они не размышляют о том, что значит быть расстроенным. Они не способны задумываться о происхождении Вселенной, о собственном будущем или смысле жизни, о том, любят ли их или нет. Они не тревожатся о собеседованиях при приёме на работу и не ломают голову над выплатой ипотеки.

Наша способность размышлять о мире, в котором мы живём, обладать самосознанием, рефлексировать о себе, о своих целях и отношениях с другими, планировать в уме и творчески преобразовывать действительность – источник значительной части того, что делает нас людьми. Именно поэтому существуют культура, наука и даже показы мод. Мы способны изменять происходящее в собственной голове. Например, мы можем создать мысленную сцену и представить, что случится, если произойдёт А, или B, или C.

Мы можем планировать, концептуализировать, предвосхищать события и прокручивать в сознании множество «видеосценариев». В воображении можно представить свидание с определённым человеком: что он или она скажет, что ответим мы, какой будет следующая реплика – и так далее, пока, образно говоря, ситуацию не «перехватит» алкоголь. Мы можем предвкушать радости отпуска: что обязательно сделаем, что хотели бы сделать, чего надеемся избежать. Мы способны продумывать планы достижения целей и способы избежать неудачи – например, воображать признание и изменения в жизни в случае успешной сдачи экзамена или утраченные возможности в случае провала. В этот момент мы уже далеко ушли от мира «как он есть» и глубоко погрузились в мир воображения.

Светлые и тёмные стороны воображения

Многие исследователи полагают, что именно эволюция нашей способности к творческому воображению дала человечеству преимущества, позволившие стать доминирующим видом. Впервые в истории жизни на Земле возникла форма существования – мы, – которая перестала быть полностью ограниченной тем, что предписывают гены. Человек способен «превзойти» собственную генетическую программу, потому что умеет воображать лучшие решения.

Пчёлы, птицы и бобры из поколения в поколение – фактически на протяжении тысячелетий – строят одни и те же типы жилищ (ульи, гнёзда, плотины), поскольку в основном опираются на знание, «записанное» в их генах, подсказывающее им, как действовать, дополняя его лишь наблюдением за другими и обучением в процессе. Человек же прошёл путь от глиняных хижин до небоскрёбов, от костра из веток до центрального отопления, от пеших переходов по саванне до полётов на Луну. Эволюция разума, способного «воображать» и выходить за пределы непосредственно данного, оказала колоссальное влияние на облик Земли. Мы приближаемся к технологическому уровню, на котором сможем изменять даже собственные гены.

Преимущества воображения многочисленны. Оно не только делает нас творческими и способными к предвидению, но, как мы вскоре увидим, позволяет также воздействовать на наши физиологические системы. Однако, как это часто бывает в эволюции, достоинства почти всегда сопровождаются издержками. Нередко именно воображение делает нас несчастными или тревожными. Оно может застревать в воспоминаниях о прошлом. Если, к примеру, детство было несчастливым, человеку бывает трудно представить, что он когда-либо сможет построить любящие отношения или добиться успеха. Чаще всего, если в прошлом было много трудностей, мозг, стремясь защитить нас, начинает фокусироваться на угрозах: «Тебе следует помнить это и это» (всплывают образы прошлого), «Не теряй бдительности».

Способность воображать делает возможной и руминацию – навязчивое «пережёвывание» мыслей. При этом существуют разные её формы. Одна связана с попыткой решить проблему: мы прокручиваем задачу в голове, пытаясь уснуть, и иногда решение внезапно появляется утром вместе с тем самым моментом «ааа». Но есть и иная руминация – когда мы вновь и вновь возвращаемся к тому, что причинило нам боль, тревогу или гнев.

Печальный пример – утрата близкого человека. Почти невозможно не представлять его и не размышлять о том, какой могла бы быть жизнь, если бы он оставался рядом. Или представим, что кто-то сильно вас обидел, воспользовался вами или поступил несправедливо. Вы можете снова и снова прокручивать в голове, насколько несправедливо с вами обошлись, и фантазировать о том, как можно было бы отплатить. Проявляя изобретательность, нетрудно придумать довольно пугающие сценарии.

Так воображение способно удерживать наше сознание в поле страдания. Идёте по улице – агрессивно настроенный подросток намеренно толкает вас плечом. Физическая боль длится минуту-другую, но боль, подпитываемая мыслями вроде «Вот если бы мне было на двадцать лет меньше» или «Куда катится мир?», может тянуться гораздо дольше. Подобные руминации часто и приводят нас в те внутренние пространства, где боль ощущается сильнее всего.

Вырваться из руминации непросто: эмоции могут быть мощными магнитами или водоворотами, затягивающими нас внутрь. И всё же мы способны осознать, что не хотим жить, постоянно пребывая в обиде, гневе или жажде мести. Мы можем сознательно направлять себя в сторону от этих состояний – не отрицая их существования, но и не оставаясь в них надолго.

Как наши мысли и воображение воздействуют на мозг

Рисунок 2 – Как наши мысли и воображение воздействуют на мозг

Наши мысли, воображение и воспоминания способны оказывать мощное влияние на системы мозга. Если обратиться к условной схеме (рисунок 2), можно увидеть, что внешние стимулы и наши представления о них нередко воздействуют на организм сходным образом. В центре схемы находится так называемая лимбическая система – обобщающее название для ряда ключевых структур мозга (включая миндалину, гипофиз и гипоталамус), регулирующих наши желания, эмоции и различные телесные функции. Посмотрим, как одно лишь воображение способно активировать эти системы.

Представьте, что вы очень голодны и перед вами появляется аппетитное блюдо. Что происходит в теле? Увиденное (и, вероятно, ощущаемое на запах) активирует участок мозга, который посылает сигналы организму: во рту начинает выделяться слюна, запускается секреция желудочного сока, желудок урчит. А теперь предположим, что вы всё так же голодны, но закрываете глаза и просто воображаете изысканное блюдо. Что произойдёт тогда? Если всерьёз об этом задуматься, становится ясно: осознанно созданные вами образы также посылают сигналы в те же отделы мозга, а те – в тело. Слюноотделение усиливается, желудочный сок начинает вырабатываться. И всё это – при отсутствии реальной пищи, только благодаря образу, возникшему в воображении. Один лишь мысленный образ способен запустить физиологические процессы.

Рассмотрим другой, не менее знакомый пример. Допустим, вы видите по телевизору нечто эротическое – это активирует определённые участки мозга, вызывая телесное возбуждение. Однако тот же эффект может возникнуть и в одиночестве, если вы просто представите нечто подобное. Причина в том, что сам образ способен стимулировать физиологические системы, в частности через область мозга, называемую гипофизом, который выделяет гормоны в кровоток.

Вывод здесь принципиален: мысленные образы – чрезвычайно мощный инструмент воздействия на мозг и тело. Стоит по-настоящему осмыслить это, поскольку далее это понимание будет связано с другими важными идеями. Сознательно создаваемые образы способны влиять на физиологию и телесные системы. (К слову, не стоит путать образы еды и сексуальные фантазии – как это делал Ганнибал Лектер.)

Теперь рассмотрим пример противоположного характера. Представьте, что вас кто-то систематически унижает: постоянно указывает на ваши ошибки, зацикливается на том, что вам и так неприятно, говорит, что вы ни на что не способны, или выражает постоянное раздражение. Всё это активирует стрессовые системы организма, повышая уровень гормона кортизола. Как вы себя чувствуете, когда вас критикуют? Какие телесные ощущения возникают? Если уделить этому внимание, можно заметить тревогу, подавленность, огорчение – потому что в мозге активируется система угроз и самозащиты. Если критика жёсткая и постоянная, она способна привести к депрессивному состоянию. Это не удивляет. Однако важно и другое: подобный эффект могут вызывать и наши собственные мысли.

Если человек постоянно унижает себя внутренне, это также активирует стрессовые механизмы и запускает эмоциональные реакции, ведущие к тревоге, раздражению и подавленности. Наши собственные мысли способны стимулировать те участки мозга, которые порождают неприятные и стрессовые переживания, а также ослаблять позитивные эмоции. Развивая самокритичный стиль мышления, мы вновь и вновь активируем систему угроз – и естественным образом ощущаем себя находящимися под постоянной опасностью. Это ничем не отличается от того, как сексуальные мысли активируют сексуальную систему, а мысли о вкусной еде – пищеварительную.

Совместно с учеными из университетов Астона и Глазго мы проводим нейровизуализационные исследования, чтобы увидеть, что происходит в мозге, когда человеку предлагают мыслить в самокритичном или, напротив, самосострадательном ключе. Уже сейчас очевидно: эти два способа отношения к себе активируют разные зоны мозга.

Причин формирования самокритики множество. В дальнейшем будет подробно рассмотрена роль стыда и пути работы с ним через развитие сострадания. Здесь же можно кратко отметить: нередко самокритика возникает потому, что в прошлом нас критиковали другие, и мы приняли их оценку как истину. Мы не задавались вопросом, действительно ли они заботились о нашем благополучии – возможно, это были просто раздражённые, перегруженные люди, склонные критиковать всех подряд. В детстве мы часто безоговорочно усваиваем чужие суждения и не анализируем их обоснованность. Кроме того, самокритика может усиливаться в стремлении соответствовать высоким стандартам или после неудач, которые кажутся непоправимыми. Страх разочаровать себя или быть отвергнутым другими порождает внутреннюю агрессию. Эти реакции понятны, но разрушительны: мы посылаем себе негативные сигналы, вредящие работе мозга.

Самоуспокоение через сострадание

В обычной жизни мы чувствуем успокоение, когда другие проявляют доброту и понимание, оказывают поддержку и ободрение. Наш мозг способен откликаться на такое поведение окружающих. С точки зрения теории социальных ментальностей, доброта появилась вместе с эволюцией альтруизма, особенно в рамках социальных ментальностей заботы и отдачи. Представьте, что в трудные моменты, когда вам тяжело и вы боретесь с проблемами, рядом есть кто-то, кто заботится о вас, понимает ваши трудности и искренне поддерживает теплом и вниманием. Какие ощущения это вызывает? Потратьте немного времени, чтобы обдумать это. Заметьте, как ваш мозг и ментальность восприятия заботы реагируют на эти сигналы успокоением.

Теперь обратите внимание на ситуацию, когда вы пытаетесь освоить новый навык, а другим это даётся легче. Осознание того, что кто-то справляется лучше вас, может активировать ваши конкурентные и статусно-ориентированные ментальности. Вы начинаете сравнивать себя с ними. В ответ вы можете заставлять себя делать больше или отказаться от попыток, либо просто принять, что другие лучше выполняют эту задачу, и продолжать работать наилучшим образом, как можете.

Что если у вас есть учитель, который очень мягок и внимателен, учитывает ваши трудности, помогает видеть ваши достижения и развивать их? Сравните его с учителем, который явно раздражён, заставляет вас чувствовать, что вы тормозите класс, и сосредоточен на ваших недостатках. Очевидно, что первый учитель вызывает предпочтение и действительно помогает добиваться лучших результатов. Заметьте, как поведение первого учителя успокаивает вас, тогда как поведение второго активирует стресс, конкурентную ментальность и чувство собственной неполноценности.

Используя это понимание, мы можем заметить: мы также можем относиться к себе с добротой или раздражением, стимулируя разные социальные ментальности внутри себя. Мы можем быть добрыми и успокаивающими, или критичными и самоуничижительными, вызывая чувство собственной неполноценности. Точно так же, как представление еды может вызывать ощущения и эмоции, связанные с приёмом пищи, наши мысли и образы могут стимулировать внутренние ментальности заботы и мозговые системы, ведущие к успокоению.

Если мы научимся относиться к себе с добротой, проявлять заботу и поддерживать себя в трудные моменты, мы активируем те части мозга, которые откликаются на доброту. Это помогает справляться со стрессом и неудачами [2]. Если же ваши внутренние отношения с собой построены на конкурентной ментальности – стремлении к успеху, контролю или впечатлению других – вы будете чувствовать себя хорошо, когда всё получается, но впадать в уныние, ощущать неполноценность или чувствовать себя неудачником при провалах. Ментальность заботы, напротив, вступает именно тогда, когда дела идут плохо, чтобы поддержать, ободрить и успокоить. Таким образом, направленная на себя забота, понимание, поддержка и добрые мысли и чувства – это то, что мы стремимся развивать в своём сознании.

Тренировка разума в сострадании

Это двусторонний процесс. Наши воображение, мысли и рефлексия способны активировать определённые системы мозга, а системы регуляции эмоций, в свою очередь, направляют ход наших мыслей и образов. Учитывая это, нетрудно понять, почему сострадание и доброта приносят пользу. Стремление сближаться с людьми, которые проявляют заботу и поддержку, по-видимому, укоренено в нашей врождённой природе: добрые и сострадательные люди способствуют нашему выживанию и, в эволюционном смысле, благополучию наших генов. Более того, доброта настолько значима для человека, что уже в раннем возрасте мы проявляем к ней повышенную чувствительность.

Так, профессор Кайли Хэмлин из Йельского университета в эксперименте показывала младенцам в возрасте от шести до десяти месяцев фигурку, пытающуюся взобраться на холм. Затем детям демонстрировали две игрушки: одна «помогала» фигурке подняться, другая – сталкивала её вниз. Младенцы значительно чаще выбирали для игры «помогающую» игрушку – и это в возрасте до одного года [3].

Однако, как ни очевидно утверждение, что доброта нам необходима и что мы её ищем, в реальности все мы в той или иной степени испытываем её нехватку [4]. Особенно остро это ощущают бедные, голодающие, люди, оказавшиеся в условиях войны и конфликтов, жертвы насилия, страдающие тяжёлыми психическими расстройствами, тяжело больные и умирающие. В глубине души мы понимаем, что жизнь сурова и что каждому из нас требуется гораздо больше доброты и реальных проявлений сострадания, чем мы получаем сегодня. Мы также можем признать, что многие из наших близких – и мы сами – нередко страдаем от недостатка самосострадания. И, разумеется, мы обязаны с уважением и заботой относиться к окружающей среде, которую столь безрассудно эксплуатировали, загрязняли и разрушали.

Быть внимательным, заботливым и сострадательным нелегко, потому что на нас одновременно воздействует множество иных импульсов и требований. Эволюционные теории напоминают, что доброта и забота – ресурсы «дорогие», требующие затрат, поэтому чаще всего (за некоторыми исключениями) мы направляем их на родственников, партнёров и друзей. Что касается доброты к себе, стоит задуматься, насколько трудно бывает отнестись к себе мягко, когда что-то идёт не так или когда нас критикуют. Мы склонны злиться на себя или разочаровываться в себе, прокручивать в памяти чужие упрёки и собственные ошибки. В состоянии фрустрации или страха доброта и прощение по отношению к себе оказываются в дефиците.

Сегодня существует множество книг, посвящённых состраданию как пути к счастью. Однако его значение не ограничивается только поиском счастья. Сострадание помогает справляться с неудачами, идти на риск, продолжать практиковаться и преодолевать ошибки на пути к мастерству, выдерживать критику и конфликты, выстраивать более гармоничные отношения. Оно может стать частью нашей самоидентичности – ориентиром, к которому мы стремимся и над которым работаем. Сострадание связывает нас с заботливой, успокаивающей стороной собственного разума и помогает встречать жизненные трагедии с большей устойчивостью.

Осознавая, что мы живём в мире, наполненном страданием, мы можем обрести смысл и цель, если посвятим себя привнесению сострадания в этот мир. Более того, развитие сострадания способствует формированию мудрости: оно позволяет отступить от мстительных, основанных на страхе или агрессии решений и искать вместо них справедливость, равновесие и доброжелательность – для всех нас в условиях ограниченных ресурсов [5].

Элементы сострадательного разума

Итак, мы подошли к моменту, когда можем более предметно задуматься о том, что такое сострадание и как его развивать. Ранее было показано, что оно эволюционно возникло из заботы – из особой социальной ментальности, ориентированной на предоставление поддержки, своего рода базового архетипа заботящегося отношения. Когда этот архетип реализуется во взаимных, поддерживающих взаимодействиях, он помогает нам чувствовать успокоение и безопасность и влияет на функционирование организма. В доброжелательных отношениях – в отличие от наполненных критикой – уровень стрессовых гормонов снижается, «гормоны благополучия» активизируются, а иммунная система работает устойчивее. То же самое происходит, когда мы относимся к себе с состраданием, а не с самокритикой.

Сострадание – это также мощный организующий принцип работы мозга: оно задействует определённые мотивации и способности и объединяет их таким образом, который способствует психическому и телесному благополучию [6]. Однако, чтобы воспользоваться этим потенциалом, необходимо целенаправленно развивать и тренировать соответствующие нейронные механизмы.

Существует множество определений сострадания и описаний его составляющих. Будда и его последователи подчёркивали необходимость систематической тренировки ума. В рамках учения о Благородном восьмеричном пути выделяются:

Правильный взгляд – понимание подлинных причин страдания, связанных с привязанностями и жаждой.
Правильная сосредоточенность – развитие направленного внимания как формы осознанности и сострадательного присутствия.
Правильное намерение – формирование мотивации, основанной на заботе.
Правильная речь – межличностное общение, предполагающее доброжелательные, а не ранящие слова.
Правильное действие – поведение, направленное на исцеление, а не разрушение.
Правильный образ жизни – осознанный выбор профессионального пути и способа ведения дел.
Правильное усилие – необходимость настойчивой и преданной практики.
Правильная осознанность – внимательное, сострадательное присутствие «здесь и сейчас».

К этим аспектам мы ещё вернёмся в других контекстах.

Кристин Нефф сыграла ведущую роль в разработке концепции самосострадания; её исследования и опросники для самооценки доступны на сайте Self-Compassion. В своей модели она выделяет три ключевых измерения:

Доброта к себе – понимание собственных трудностей и тёплое, поддерживающее отношение к себе в моменты неудач вместо жёсткой самокритики.
Общность человеческого опыта – осознание того, что личные переживания являются частью общего человеческого состояния, а не изолированной и постыдной особенностью.
Осознанное принятие – способность замечать и принимать болезненные мысли и чувства, не отождествляясь с ними полностью.

Мой собственный подход основан на эволюционной нейронауке и развивается по мере накопления научных данных. Подобно тому как Далай-лама утверждает, что его основная религия – это доброта, нейронаучная перспектива также ставит доброту в центр понимания сострадания и благополучия. Согласно этой позиции, способность к состраданию эволюционно выросла из альтруизма и заботливого поведения. Сострадание можно определить как поведение, направленное на поддержку, заботу, обучение, наставничество, успокоение, защиту, дарование чувства принятия и принадлежности – с целью принести благо другому человеку [7].

Такое поведение требует комплекса взаимосвязанных качеств и навыков, которые можно представить в виде «круга сострадания» (см. рисунок 3). Эти элементы взаимно усиливают друг друга и пронизаны базовой теплотой, в отличие от, скажем, холодной отстранённости. Внутренний круг образуют основные личностные качества, внешний – практические навыки, то есть способы реализации этих качеств. Мы можем учиться направлять внимание сострадательно, мыслить и рассуждать в сострадательном ключе, испытывать сострадательные чувства, действовать соответствующим образом, создавать поддерживающие образы и формировать телесное ощущение заботы. Если эта схема кажется сложной, постепенно она станет более ясной.

«Круги сострадания» можно сознательно развивать как в отношениях с другими людьми, так и – что особенно важно – в отношении к самому себе. Поскольку сострадание включает множество взаимодействующих элементов, при его активации оно формирует целостный стиль функционирования сознания – так называемый сострадательный разум. Процесс его развития называют тренировкой сострадательного разума. Далее мы последовательно рассмотрим каждый из его элементов.

Рисунок 3 – Круг сострадания: ключевые качества сострадания (внутреннее кольцо) и навыки, необходимые для их развития (внешнее кольцо).

Забота о благополучии

Мотивы и стремление быть заботливыми, поддерживающими и полезными лежат в основе сострадания. Забота о себе и других предполагает активизацию искреннего интереса к тому, чтобы поддержать – и действительно помочь – в моменты страдания, а также способствовать благополучию другого человека (и своему собственному) [8]. В буддийской психологии ключевым является намерение облегчить страдание, однако оно должно осуществляться «умело» – с пониманием причин страдания и с готовностью овладевать средствами помощи [9].

Человек в целом способен заботиться о самых разных объектах: о собственных детях, домашних питомцах, растениях и даже о семейном автомобиле. Разумеется, забота о живых существах, обладающих чувствительностью, отличается от ухода за неодушевлёнными предметами, однако само стремление «ухаживать» объединяет все эти формы. Нередко забота окрашена и желанием получить признание или ответную поддержку – и это вполне по-человечески. Большинство наших действий мотивированы смешанными побуждениями, поэтому нет необходимости стремиться к полной «чистоте» намерений. Даже мысль «Мне приятно считать себя заботливым человеком» содержит элемент личной выгоды, укрепляющей чувство идентичности. Помощь другим действительно может приносить внутреннее воодушевление. Однако принципиально важно не отдельное качество, а их совокупность и интеграция – целостный паттерн сострадательного отношения. Далее, в Главе 8, будут рассмотрены упражнения на воображение, направленные на развитие чувства сострадания к другим.

Когда сострадание направлено на себя, фокус смещается к желанию заботиться о себе, поддерживать и укреплять собственное благополучие. Люди, выросшие в жёсткой или унижающей среде, часто испытывают трудности с формированием мотивации к заботе о себе. Они могут быть внимательны к другим, способны защищать себя или стремиться к достижениям и социальному признанию, но подлинная забота о собственном благополучии – это нечто иное. Более того, некоторые, как было упомянуто во второй главе, воспринимают её как эгоизм, потакание слабостям или даже проявление слабости. Распространено убеждение: «Всегда нужно ставить других на первое место». Поэтому важно осмыслить, что на самом деле означает «забота о собственном благополучии».

Один из практических подходов – рассматривать этот процесс с точки зрения работы мозговых систем и их баланса. Подобно тому как физическая форма достигается тренировкой, развитие самосострадания связано не с «заслуживанием», а с систематической работой ума. В этом смысле его можно уподобить своеобразной физиотерапии для психики.

Сенситивность, или чувствительность к страданию и потребностям

Быть чувствительным к страданию другого – значит уметь его замечать и уделять ему внимание. В спешке или занятости мы нередко отодвигаем это в сторону. Однако решение – тренировать в себе чувствительность или, напротив, нечувствительность – остаётся за нами.

В профессиональной практике встречаются люди, которые сознательно развивали в себе нечувствительность, считая её необходимой для принятия трудных решений. Это не всегда проявление бессердечия. Например, руководитель компании рассказывал, что вынужден был эмоционально дистанцироваться при увольнении сотрудников; иначе предприятие обанкротилось бы, и работу потеряли бы все. Более радикальный пример – военная подготовка, обучающая солдат способности лишать жизни. В естественных условиях человек не склонен к убийству, и без специальной тренировки колебания могли бы подвергнуть опасности его самого и других. Однако при формировании подобной ментальности не стоит удивляться, если часть людей впоследствии проявляет жестокость. Травмы, с которыми возвращаются некоторые ветераны, связаны не только с пережитым насилием, но и с тем, что они сами причинили его другим. Здесь нет простых категорий «добра» и «зла» – есть сложные состояния мозга, формирующиеся под влиянием личности, жизненного опыта, обучения, социального контекста и динамики страха и мести.

Некоторые полагают, что лучший способ выживания – игнорировать собственную боль, «закалиться» и продолжать действовать. Сострадательный подход предполагает уважение к этому стремлению «стать жёстче», понимая, что каждый старается справляться с жизнью как может. Однако подобные стратегии нередко ведут к психологическим трудностям или эмоциональной черствости, что способно навредить как самому человеку, так и окружающим. Гораздо полезнее учиться быть в контакте с собственными переживаниями – с огорчениями, чувствами и потребностями.

Развитие самосознания, открытости и чувствительности к своим страданиям означает внимательное отслеживание изменений телесных ощущений, эмоций и мыслей. Порой это позволяет заметить едва уловимые сигналы, запускающие защитные реакции вместо осознанной переработки переживаний. Например, когда Кристен критиковала Алана, он мгновенно переходил к гневу, минуя чувства растерянности, стыда, обиды, страха отвержения и воспоминания о детских переживаниях. Гнев избавлял его от необходимости сталкиваться с более уязвимыми состояниями. Для него «учиться быть чувствительным к своему страданию» означало бы замедлиться, сделать шаг назад и понять, что скрывается за вспышкой злости. В основе гнева часто лежит ощущение угрозы; некоторые пытаются заглушить болезненные чувства алкоголем или наркотиками. При обсуждении изменений они могут утверждать, что чувствительность к собственной боли – последнее, чего они хотят: им важно избавиться от неё, а не соприкасаться с ней.

Чувствительность к себе также предполагает выяснение подлинных причин переживаний: чего именно мы боимся, в чём заключается основная угроза. Спор с партнёром о забытом дне рождения – действительно ли он о дате или о чувстве, что вами пренебрегают? Раздражение из-за критики коллеги – касается ли оно работы или связано с личной неприязнью? А может, источник гнева – неуверенность в собственных профессиональных навыках или накопленный стресс? Возможно, реакция усиливается тем, что поведение коллеги напоминает о прошлом опыте критики. Чувствительность к себе означает готовность с интересом исследовать собственные реакции.

Психотерапия создаёт пространство для такого осмысления, однако при умеренном уровне тревоги этому можно научиться самостоятельно – через развитие осознанности и наблюдательности. Полезно учиться формулировать чувства словами, записывать их, писать письма самому себе о переживаемых ситуациях. Позднее эти методы будут рассмотрены подробнее. Принятие собственных страхов и потребностей становится легче, если помнить: многие формы страдания универсальны и разделяются людьми по всему миру. Именно уязвимость и потребность в любви, заботе, привязанности и уважении делают нас людьми.

Сочувствие

Это способность быть эмоционально тронутым болью других людей. Мы идем на слезливую драму и ревем прямо над пачкой попкорна. В нашем мозге существуют особые нейроны – так называемые зеркальные нейроны, – которые позволяют нам переживать чувства, просто наблюдая, как их испытывает другой человек. Те нейроны, которые активируются, когда мы сами ощущаем отвращение, страх, гнев или радость, могут возбуждаться и тогда, когда мы видим эти эмоции у других. Некоторые исследователи считают, что именно на этом основаны сочувствие (sympathy), то есть способность чувствовать за другого, и эмпатия (empathy), то есть способность понимать другого. Эти способности начинают проявляться очень рано – например, в детской комнате, если один младенец начинает плакать, другие нередко тоже заражаются его плачем [10].

То, насколько мы готовы позволить себе быть эмоционально тронутыми, существенно влияет на наше понимание происходящего. В 1995 году BBC выпустила серию документальных фильмов к пятидесятилетию окончания Второй мировой войны. Я, разумеется, видел немало фильмов о Холокосте и концлагерях и считал, что понимаю, насколько это было ужасно. Однако одна двухчасовая программа, сопровождавшаяся Третьей симфонией Гурецкого, оказалась иной. Я начал смотреть её скорее из чувства долга – из уважения, так сказать. Если честно, мне больше хотелось посмотреть крикет.

Но в этом фильме музыка задавала ритм словам. Всё начиналось с медленного движения поезда по заснеженным рельсам к безлюдным зданиям, снятым в чёрно-белых тонах. Затем повествование переходило к подробностям отдельных человеческих судеб – зачитывались письма, спрятанные в матрасах, надписи на стенах, оставленные ослабевшими, умирающими руками. В одном письме мать в отчаянии писала о том, что случилось с её дочерью, и выражала надежду, что небеса вновь соединят их. Голоса накладывались на изображения пустых помещений, где проводились лагерные эксперименты. Мысли о том, как бы я вынес подобное, если бы это произошло с моей женой и детьми, были невыносимо болезненными. Впервые я заплакал. Более того, я был настолько потрясён, что у меня возникло искушение выключить программу.

Я рад, что не сделал этого. В последовавшей дискуссии звучали привычные упрощённые рассуждения о добре и зле. Однако один из участников заметил, что дело здесь не столько в добре и зле, сколько в нашем мозге, в его возможностях и в социальных контекстах, которые формируют его работу. Он подчеркнул, что нам следует отказаться от иллюзии полного контроля над собственным умом: история вновь и вновь показывает, что в группах мы способны совершать страшные вещи [11]. Этот взгляд – путь к состраданию. Осознание глубины отчаяния этой трагедии, понимание того, с чем мы сталкиваемся в силу эволюционной природы нашего ума и как легко можем быть увлечены страстями «древнего мозга», дало мне новые прозрения и глубоко повлияло на меня.

А как насчёт развития сочувствия к самому себе? Чем оно отличается от жалости к себе? Самосострадание означает, что нас трогают болезненные события собственной жизни; мы эмоционально открыты своему страданию. Жалость к себе не имеет отношения к состраданию, поскольку включает элементы презрения и чрезмерную идентификацию с ролью жертвы или ощущением гневной несправедливости: мы можем воспринимать себя как «бедного, жалкого меня» или плакать с раздражением, жалуясь на несправедливость. Это не является подлинным сочувствием к собственному страданию.

Испытывать сочувствие к себе – значит быть искренне тронутым, например, тем, как тяжело переживать депрессию, или тем, как страшно было в детстве, когда мать угрожала оставить вас, отец напивался или бил, когда вас травили в школе или вы постоянно чувствовали себя чужим. Это не означает зацикливаться на том, как всё было плохо, в разрушительном ключе; речь идёт о развитии сострадательного понимания своей боли. Кроме того, это помогает нам осознать, что мы всё же прошли через эти испытания и что порой в нас больше мужества и стойкости, чем нам кажется.

Люди нередко говорят, что смогли «интеллектуально» признать, насколько трудными были для них определённые периоды жизни – в детстве, во время развода или в годы одиночества при воспитании детей в статусе единственного родителя, однако при этом они почти не испытывали сочувствия к самим себе и не проявляли к себе доброты за пережитый опыт. Они так долго «держались», «защищали себя» или «просто продолжали идти вперёд», что у них фактически не было возможности по-настоящему прожить и переработать эти события и ту боль, которую они испытывали.

Подобный способ совладания в определённом смысле тоже можно считать сострадательным, поскольку в тот момент он был необходим – исходя из имеющихся ресурсов и возможностей. Тем не менее огромное значение имеет наличие рядом человека, которому небезразличны ваши переживания, который способен создать безопасное пространство, проявить доброту и поддержку. В этом и заключается человеческая природа – в умении помогать друг другу и понимать чувства и внутренний мир другого. Ни одно другое существо не обладает такими способностями в сопоставимой степени.

Когда речь идёт о нас самих, сочувствие означает способность распознавать собственную боль, не преуменьшая её, не отрицая и не отстраняясь от неё. Это означает, что при возникновении подходящей возможности мы можем – при необходимости – обратиться к этой боли, работать с ней и делиться ею с другими.

Например, можно вспомнить Кристину, с которой мне довелось работать. Её жизненный путь был непростым, и она научилась «ничего не чувствовать». Когда умерла её мать, Кристина заметила, что другие люди на похоронах глубоко скорбят, однако сама она ощущала внутреннюю пустоту, отстранённость и даже некоторое презрение к их слезам и «потере самообладания». Терапия включала постепенное возвращение к её собственным чувствам. В ходе этой работы она начала соприкасаться с болью, которую переживала ранее в жизни из-за эмоциональной отдалённости матери, болью, связанной с депрессией и злоупотреблением алкоголем. Она оплакивала не только реальную мать, которая умерла, но и ту мать, которой могла бы быть и которую ей так хотелось иметь. Наряду с глубокой скорбью поднимались и ярость, и гнев. После многих лет приёма антидепрессантов Кристина почувствовала, что вновь обрела способность чувствовать и ощущать себя живой, хотя это нередко было мучительно больно.

Сочувствие к себе запускает процесс признания боли, связанной с тяжёлыми воспоминаниями, сложными периодами жизни и базовыми страхами, – и подлинного эмоционального отклика на них. Каждый из нас по-своему справляется с жизненными трагедиями, как может. Иногда это означает «опустить голову» и просто продолжать идти вперёд. Однако важно понимать, какую цену мы можем за это заплатить: фактически мы можем временно «выключать» часть своих эмоциональных систем.

Следует также отметить, что современные исследования начинают показывать: люди, выросшие в неблагополучной среде и привыкшие подавлять свои чувства или избегать близких эмоциональных связей, потенциально могут причинять серьёзный вред окружающим, особенно если занимают позиции власти. Более того, стремление к власти порой служит способом компенсации их эмоциональной отстранённости [12].

Толерантность к дистрессу и принятие

Чувствительность и сочувствие к страданию действуют совместно и образуют основу важнейшего элемента сострадания – способности переносить дистресс. Однако крайне важно, чтобы толерантность была пронизана добротой и теплотой: в центре внимания должна находиться именно сострадательная толерантность.

Толерантность связана с принятием, но не тождественна ему. Это способность оставаться с возникающими эмоциями по мере их проявления. Мы можем учиться переносить что-то ради последующих изменений – например, выдерживать боль тренировок, чтобы обрести физическую форму. Принятие может включать толерантность, но также представляет собой более глубокую философскую установку по отношению к трудностям: это примирение с ситуацией, позволение ей быть, отказ от борьбы и постоянного сопротивления. Это принципиально отличается от подавленного смирения или вынужденной, озлобленной капитуляции.

Наши отношения с другими людьми существенно влияют на то, как мы учимся переносить болезненные переживания. Когда мы ощущаем поддержку, нам легче выдерживать трудные чувства. Даже смерть может быть легче встретить в контексте любви, чем в одиночестве. Подобным образом складываются и отношения с самим собой: чем больше в них доброты и сострадания, тем больше у нас мужества переносить сложные обстоятельства.

И толерантность, и принятие радикально отличаются от покорной капитуляции. Последняя сопровождается ощущением неизбежности, беспомощности и поражения, нередко связана с безнадёжностью или скрытым возмущением. Подлинное принятие предполагает примирение с реальностью без этих чувств.

Необходимость учиться переносить болезненные эмоции достаточно очевидна. Однако может показаться неожиданным, что некоторым людям приходится учиться переносить и положительные чувства – позволять себе наслаждаться ими. Для некоторых удовольствие ради самого удовольствия кажется чем-то неправильным. У части людей с депрессивными состояниями формируется своего рода «табу на радость» – черта, с которой исторически ассоциировались, например, пуританские установки.

Некоторые не могут выдерживать ощущение счастья или удовлетворённости, потому что это вызывает страх потерять бдительность и «накликать беду»; другие считают радость эгоистичной и недостойной; третьи воспринимают её как несовместимую со своей идентичностью – «я просто не такой человек, чтобы быть счастливым».

Кто-то опасается радоваться отпуску, чтобы потом не пришлось справляться с гневом и разочарованием, если что-то пойдёт не так. Другому в детстве неоднократно говорили не «слишком радоваться», потому что он делал «глупости», – и в результате возбуждение стало ассоциироваться с опасением «потерять контроль» или испытать стыд. Ещё кто-то убеждён, что стремиться к счастью аморально, когда в мире столько страдания. Другой не хочет, чтобы окружающие видели его счастливым, опасаясь, что этим могут воспользоваться или перестанут о нём заботиться.

Иногда человек считает, что позволить себе счастье означало бы отказаться от «справедливого гнева», забыть о прошлых несправедливостях и отказаться от желания возмездия. Тогда он продолжает напоминать себе и другим о том, как тяжело ему пришлось, надеясь на признание или спасение. Но ожидаемое признание часто не приходит, и человек остаётся в позиции избегания счастья. Кроме того, как уже обсуждалось ранее, некоторые полагают, что «просветление» предполагает отказ от удовольствий.

Сексуальные чувства – это ещё одна важная сфера, в которой люди, склонные к стыду, могут испытывать различные блоки, мешающие им позволить себе ощущать и исследовать разнообразные сексуальные удовольствия. На это могут влиять религиозные убеждения, неприятные воспоминания или страх потерять контроль.

Подобные опасения в отношении удовольствия понятны, однако они могут нарушать баланс трёх систем эмоциональной регуляции. Поэтому полезно рассматривать возможность своеобразного эксперимента – постепенного обучения тому, чтобы оставаться с положительными чувствами и переносить их. Разумеется, можно возразить, что то, что одному приносит радость, у другого вызывает тревогу. Если определённая ситуация действительно усиливает тревогу, уход из неё вполне оправдан. Но стоит задать себе вопрос: каково было бы позволить себе наслаждаться положительными переживаниями – например, состоянием, когда кажется, что нет ни единой заботы? Один из ключевых вопросов может звучать так: «Каков мой самый большой страх в том, чтобы стать по-настоящему счастливым (или свободным в сексуальном выражении), полностью позволить себе это состояние?» Если спокойно и с любопытством поразмышлять о своих страхах, связанных с переживанием удовольствия, счастья и удовлетворённости, можно обнаружить весьма интересные внутренние установки. Однако в работе с состраданием крайне важно сохранять позицию исследовательского интереса и не переходить к самокритике или самообвинению.

Эмпатия

Эмпатия включает в себя как эмоциональный компонент, так и способность «понимать» – проникать в суть того, почему мы чувствуем именно то, что чувствуем, почему думаем и реагируем так, а не иначе [13]. Она начинается с открытого, непредвзятого любопытства и подлинного стремления узнать и открыть для себя другого. Если интерес к этому невелик, развить некоторые стороны эмпатии оказывается крайне трудно. Эмпатия требует также сохранять контакт с собственными чувствами и чувствами других людей – отсюда особая ценность способности выдерживать переживание трудных эмоций.

В эмпатию мы неизбежно привносим свои знания и личный опыт. Понимание того, почему мы думаем, чувствуем и ведём себя определённым образом, равно как и понимание того, почему так поступают другие, опирается на всё, что нам известно о себе и о людях вокруг. Если мы знаем, что человек переживает тяжёлый период, то его резкость по отношению к нам уже не воспринимается как личное оскорбление – мы видим её причины. Развитие эмпатии и более глубокое понимание собственных трудностей («почему именно я? почему именно сейчас?») помогает нам становиться более чувствительными, сочувствующими и терпимыми к своим переживаниям и внутренним конфликтам. Такое эмпатическое понимание носит личный характер (связываясь с нашей ранней историей), но одновременно выходит за её пределы: оно предполагает осознание врождённой природы наших стратегий самозащиты – страхов и гнева, а также наших желаний, стремлений и общей человеческой уязвимости.

Сострадательная эмпатия позволяет опираться на знание о том, что все мы «только что появились здесь» и пытаемся управлять мозгом, который мы не проектировали сами, который формировался на протяжении миллионов лет и унаследовал множество пугающих, тревожных импульсов и желаний. Такая форма эмпатии естественным образом ведёт к следующему ключевому элементу сострадания – неосуждению (см. ниже).

Как отмечалось в главе 3, некоторые исследователи рассматривают эмпатию как черту личности, имеющую интуитивный характер. В то же время подчёркивается, что эмпатию можно использовать и в разрушительных целях. Неэмпатичный палач приставит оружие к вашей голове; эмпатичный – к голове вашего ребёнка. Подобное действие требует ясного понимания того, что угроза ребёнку с большей вероятностью повлияет на наше сознание, чем угроза нам самим. Некоторые психопаты способны к высокой эмпатии и тонко манипулируют людьми именно потому, что интуитивно чувствуют их. Поэтому сострадание следует рассматривать как целостный комплекс способностей, а не как единичный процесс. Важно то, как эти качества, образующие своего рода «круг сострадания», взаимодействуют друг с другом. Наличие отдельных способностей ещё не гарантирует подлинного сострадания. И если хотя бы одна из них утрачивается, сострадание начинает давать сбой.

При этом эмпатия – явление сложное, поскольку в ней очевидно сочетаются как интуитивные, так и неинтуитивные аспекты. Мы неизбежно строим интуитивные предположения о внутреннем мире других – иначе общение напоминало бы встречу с инопланетянами. Однако подлинная эмпатия – это акт воображения. Нам необходимо представить, каково это – оказаться в сознании другого человека, оказаться в их шкуре. Мы должны учитывать его прошлое и то, как оно на него (и на нас) повлияло; мы обязаны видеть его контекст: его страхи, желания, надежды и устремления.

Так, например, если я работаю с мужчиной, выросшим в атмосфере агрессии и склонному к агрессивному поведению, эмпатия по отношению к нему не может ограничиваться размышлением о каком-то одном эпизоде, где его агрессия проявилась особенно явно. Мне пришлось бы попытаться вообразить, каким человеком стал бы я сам, если бы мой отец был столь же жесток, как его. И как вообще представить себе, что значит обладать иным, генетически обусловленным темпераментом или иначе устроенной лобной корой? В действительности нам чрезвычайно трудно по-настоящему осмыслить, что людей формируют гены и обстоятельства, отличные от нашего собственного опыта.

Именно это делает эмпатию столь не похожей на сочувствие. Сочувствие – реакция почти автоматическая: нас трогают чужие слова и жесты, и мы откликаемся на них эмоционально. Эмпатия же требует усилия. Необходимо потрудиться, чтобы узнать другого и понять его. Сводить эмпатию к чистой интуиции, к автоматизму или к устойчивой черте личности – значит видеть лишь половину картины. Кроме того, для неё необходима мотивация: если у нас нет искреннего желания понять внутренний мир другого, эмпатия заканчивается, не успев начаться. Отсюда одна из главных проблем во взаимоотношениях с теми, кого мы считаем врагами: нам недостаёт эмпатического мышления. А если оно и появляется, то зачастую используется лишь для того, чтобы просчитать действия противника – обнаружить его или победить.

Оглядываясь на историю, мы видим, что людей во все времена завораживала жестокость (вспомним, к примеру, римские игры), и они с готовностью прибегали к насилию и пыткам как к способам решения социальных конфликтов. Если нам недостаёт эмпатии, мы не можем представить себя на их месте – например, наслаждающимися зрелищем казней. В результате наши предки становятся для нас чужими, почти инопланетными, и мы не замечаем, что их сознание было устроено так же, как наше, и что при сходных обстоятельствах наше собственное могло бы вновь стать похожим на их.

Тем самым эмпатия требует от нас смелости – готовности отправиться в те уголки собственной психики, где скрываются притягательность жестокости, склонность к мстительной суровости и иные недобрые импульсы. Карл Юнг называл это «встречей с тенью». Карл Юнг полагал, что люди, не знающие своей тени и не способные примириться с ней, склонны видеть зло исключительно во внешнем мире. Для них всё дурное, отвратительное и пугающее находится «в другом», но никогда – в себе; а если и обнаруживается в себе, то подлежит отрицанию и вытеснению. В действительности же все мы, в большей или меньшей степени, созданы по одному генетическому замыслу и обладаем сходным спектром возможностей. Никто из нас не выбирал устройство своего мозга, и в этом смысле нам не за что себя винить за собственную «тень». Именно поэтому мы можем позволить себе взглянуть на неё прямо и взять за неё ответственность.

Самоэмпатия строится по тому же принципу. Мы должны приостановить осуждение и постараться по-настоящему понять, почему испытываем те или иные чувства, какие исторические события сформировали наши ценности, мысли, эмоциональные склонности и отношение к себе. Если мы недовольны собой, если склонны к самокритике, стоит задать вопросы: «Откуда это во мне? Как я научился быть столь суровым к себе? Связана ли моя самокритика с духом соперничества, с установкой на достижение и стремлением произвести впечатление?» Быть эмпатичным к себе – значит не довольствоваться поверхностными объяснениями, а настаивать на глубинном понимании собственной личности. Это трудная работа, и по сути именно её и осуществляет психотерапия. Через эмпатию терапевта человек постепенно развивает самоэмпатию, лучше узнаёт себя и начинает относиться к себе с большим пониманием и состраданием – будь то в принятии или в стремлении к изменениям. И здесь сострадание вновь требует мужества: обнаружить истоки собственной боли, гнева или природу своей «тени» – задача не из лёгких.

Неосуждение

И наконец, мы подходим к способности быть неосуждающими, то есть к умению соприкасаться со сложностью чужих и собственных эмоций и жизненных обстоятельств без стремления к обвинению и вынесению морального приговора. Как уже отмечалось, развитие эмпатии – особенно понимание того, каким образом человек формируется под влиянием генов и среды, – способствует становлению неосуждения. Мы начинаем осознавать: родись мы в Риме две тысячи лет назад, вполне возможно, с воодушевлением ждали бы субботних игр, наблюдали бы, как люди убивают друг друга, как детей травят львами, а затем отправлялись бы на ужин и на оргию к Марку.

Социальный контекст формирует наши ценности и состояния сознания. В свою очередь, эти состояния влияют на ценности и поведение. Нам известно, к примеру, что человек может оказаться в ловушке депрессии, страха, паранойи или жажды мести – мощные эмоции начинают определять его восприятие мира. Более того, такие состояния способны направлять мысли и поступки, хотя сами по себе эти эмоции и склонности не были сознательно «сконструированы» их носителем. От того, насколько глубоко мы это понимаем, зависит характер наших суждений и степень готовности осуждать.

Важно подчеркнуть: неосуждение – это не отказ от предпочтений. Оно не означает, что «всё дозволено» или что любые действия равно приемлемы. Многие буддисты рассматривают неосуждение как ценность, но при этом стремятся к тому, чтобы мир становился более духовным и сострадательным, и прилагают усилия для достижения этой цели. Следовательно, необходимо различать предпочтение – как выражение энергии, целеустремлённой приверженности и надежды на желаемое – и осуждающее порицание, которое подпитывается гневом и презрением.

Быть неосуждающим по отношению к себе – не значит отказаться от ценностей, утратить стремление к самосовершенствованию или закрыть глаза на необходимость внутренней коррекции. Речь идёт о прекращении самоатак и самообвинений. Проблема в том, что критика и осуждение сопровождаются определённым эмоциональным фоном – чаще всего это гнев, раздражение или презрение. Осознанность, к которой мы ещё вернёмся, нередко рассматривается как действенный способ лучше замечать собственные чувства и мысли и вырабатывать более неосуждающее отношение к ним.

Теплота

Теплота – это эмоциональное качество мягкости и доброжелательности, пронизывающее все перечисленные выше аспекты. Её трудно определить строго и однозначно, однако она предполагает отсутствие угрозы в сочетании с искренней заботой. Чаще всего переживание теплоты проявляется не столько в словах, сколько в невербальной коммуникации и самом стиле межличностного взаимодействия. Людей, которых воспринимают как «тёплых», обычно считают безопасными и не внушающими опасений, но при этом не вялыми и не пассивными – напротив, они оказывают успокаивающее воздействие на психику окружающих. Чувство угрозы или фрустрации, как правило, мгновенно гасит теплоту.

Самотеплота может вырастать из подлинного сочувствия к собственному страданию и из бережного отношения к своим потребностям. Однако её не следует путать с эгоцентризмом или с ощущением, что человек просто следует своим интересам, игнорируя других. Она возникает тогда, когда мы позволяем себе переживать сострадание изнутри, по отношению к самим себе. В упражнениях последующих глав будет рассмотрено, как развивать теплоту как эмоциональное состояние и как устойчивое внутреннее чувство, направленное на себя.

Навыки сострадания

Теперь можно обратиться к внешнему кругу сострадания и рассмотреть навыки, которые в него входят. Как показано на рисунке 3, они предполагают умение:

направлять внимание;
мыслить и рассуждать;
действовать;
фокусироваться на телесных ощущениях;
переживать чувства;
использовать воображение –

и всё это в сострадательном, поддерживающем ключе. При этом каждое из этих умений должно быть пронизано теплотой, поддержкой и доброжелательностью.

Сострадательное внимание – это способность замечать и выбирать то, что может оказаться полезным. Вы пошутили на вечеринке, большинство улыбнулось, но один человек остался равнодушен. На чём вы сосредоточитесь – на общем одобрении или на единственном скучающем лице? Когда происходит нечто неприятное или вы недовольны собой, фиксируетесь ли вы на своём раздражении и самокритике, или, признавая их, сознательно переводите внимание на нечто поддерживающее – например, на воспоминания о прошлых успехах или проявлениях чужой доброты? Осваивать осознанность (см. главу 7), вызывать в памяти поддерживающие образы или намеренно выбирать полезный фокус – всё это элементы сострадательного внимания (см. главы 8 и 9).

Сострадательное мышление и рассуждение предполагают тренировку ума таким образом, чтобы размышлять о себе, других, отношениях и жизненных обстоятельствах конструктивно. Если мы бесконечно прокручиваем в голове тревогу, разочарование или гнев, мы лишь закрепляем эти состояния. Поэтому важно практиковать сознательный выбор и задаваться вопросом: «Какой способ мышления в этой ситуации будет для меня полезен?» Можно мысленно обсудить проблему с другом, вступить во внутренний диалог с воображаемым сострадательным собеседником (к этой технике мы вернёмся в главе 8), представить разговор с человеком, прошедшим через схожие трудности, или написать письмо так, будто вы обращаетесь к другому, оказавшемуся в подобном положении (см. главу 10). Сострадательное размышление требует честности в отношении собственных чувств – даже если они болезненны, противоречивы или наполнены агрессией. Это подводит к необходимости развивать эмоциональную устойчивость и внутреннюю искренность. При этом следует признать, что такая честность всегда будет частичной: мы не полностью осознаём собственные мотивы и можем лишь стремиться к максимально возможной ясности. Тем не менее мы способны направлять мысли в русло вопроса: «Что здесь действительно поможет?»

Сострадательное поведение означает поступки, которые вы считаете поддерживающими в своём страдании и способствующими движению вперёд. Эти действия могут быть обращены как к себе, так и к другим. Иногда это проявляется в бережности к себе: признании потребности в отдыхе, паузе, заботе, поддержке или просто в добром отношении к себе. Но порой сострадательное поведение требует мужества – особенно когда необходимо преодолеть внутренние блоки. Бывает, что оно предполагает выполнение того, чего делать не хочется: занять позицию, хотя проще было бы уклониться от конфликта из-за депрессии, тревоги или предубеждений (см. главы 11 и 12). Это сострадательно именно потому, что краткосрочное облегчение, которое даёт избегание, не ведёт к подлинному продвижению (см. главу 11).

Подлинная сострадательная поддержка не равна покорности и не означает бесконечно уступать чужим требованиям, чтобы затем испытывать обиду или болезненную зависимость от одобрения. Действовать сострадательно из позиции страха или внутренней слабости крайне трудно. Поэтому иногда необходимо развивать уверенность и способность отстаивать границы – уметь сказать «нет». Сострадательный человек должен быть мудрым, внимательным, любознательным и открытым, но при этом способным к решительности и смелости. И в этом мы все временами испытываем затруднения.

Таблица 1 – Качества и навыки, способствующие состраданию

Сострадательные качества и навыки используются для противодействия чувствам, стилям мышления и поведения, которые могут возникать из-за нашей системы угроз и самозащиты, таким как тревога, гнев и депрессия. Мы также можем использовать их для развития новых способов восприятия мира и самих себя.

Каждый из этих навыков – наряду с сострадательным воображением, развитием чувств и умением фокусироваться на телесных ощущениях – подробно рассматривается в последующих главах. Ключевая задача состоит в том, чтобы учиться направлять усилия на то, что действительно полезно для нас (или для других), избегая при этом эгоцентрической установки «я и только я». Подобный подход не приносит подлинной пользы и со временем отталкивает окружающих. Подлинная сострадательная помощь всегда включает в поле внимания и себя, и других.

В таблице 1 обобщены основные качества и навыки сострадания. В них можно увидеть пересечения с буддийским восьмеричным путём, но и определённые различия. Важно заметить, что различные навыки взаимно усиливают друг друга: развитие сострадательного внимания и мышления может углублять чувство заботы и мотивацию к ней; в свою очередь, практика такого внимания и размышления способна укреплять эмпатию и ослаблять склонность к осуждению.

Стыд, вина и справедливость

Анализируя сострадание, необходимо учитывать три важных аспекта. Если мы стремимся к более сострадательному обществу и более сострадательному самовосприятию, значит, то, как мы обращаемся с ними, имеет принципиальное значение. В главе 2 уже отмечалось, насколько сложным бывает моральное мышление: иногда требования справедливости и требования сострадания вступают в напряжённое соотношение. Очевидно, что люди порой причиняют вред – другим и самим себе. Поэтому важно рассмотреть это с позиции сострадания. Сострадание не сводится к всепрощению или к утверждению, будто «ничего страшного не произошло». Причинение вреда имеет значение – и зачастую весьма серьёзное.

Стыд и вина

Полезно различать стыд и вину – эти переживания часто путают. Когда мы испытываем стыд, наше внимание сосредоточено на себе и на том, как нас видят другие – как они могут нас осуждать. Стыд связан с ощущением разоблачённости и с убеждённостью, что в нас есть нечто неправильное, дефектное. Мы чувствуем тревогу, подавленность, у нас сжимается сердце; мы опускаем голову, избегаем взглядов, стараемся скрыть то, за что нам стыдно. Если мы начинаем стыдить самих себя, это выражается в самокритике и внутреннем презрении. Таким образом, стыд связан с переживанием угрозы и нападения, с ощущением собственной неполноценности; он пронизан оценкой и страхом быть оценённым. Нередко в ответ на стыд возникает защитная агрессия: малейшая критика вызывает вспышку ярости и поток самооправданий. Поскольку стыд тесно связан с обвинением и наказанием, люди естественным образом стремятся его избегать.

Вина устроена иначе. Испытывая вину, человек способен открыто признать содеянное: «Боже, неужели я это сделал? Мне искренне жаль». Здесь нет стремления спрятаться или опустить глаза. Напротив, появляется желание исправить, восстановить связь, протянуть руку. Если стыд побуждает отстраниться или атаковать, то вина – приблизиться и загладить вред. Кроме того, вина обычно связана с конкретными поступками или мыслями: «Я чувствую вину, потому что сделал это» или «подумал так». Стыд же направлен на оценку всей личности – как будто мы сами по себе «дефектны», непривлекательны или недостаточны. Вина может возникать и в ситуациях внутреннего конфликта – когда наши желания или выгоды могут причинить ущерб другим, когда выигрыш одного означает потерю другого. Однако чрезмерная боязнь задеть или огорчить окружающих, если она не уравновешена заботой о собственных потребностях, может привести к покорности, что вовсе не является проявлением сострадания. Сострадание не означает избегания любых конфликтов; скорее, оно определяет способ, которым мы в них участвуем.

Чтобы прояснить различие, представим двух мужчин – Джона и Тома, оба вступили во внебрачные отношения. Когда их жёны узнают об измене, Джон думает: «Теперь мне придётся несладко. А вдруг она разлюбит меня? А если расскажет друзьям? Как я посмотрю им в глаза? Лучше пока спрячусь. Буду вести себя хорошо, чтобы она снова меня приняла». Его внимание сосредоточено не на боли, причинённой жене, а на ущербе, нанесённом ему самому. Его переживание окрашено стыдом.

Том же глубоко переживает из-за страдания, которое причинил супруге, и из-за разрушения их отношений. Он ясно осознаёт, насколько тяжело было бы ему самому в подобной ситуации, и испытывает раскаяние, основанное на эмпатии. Конечно, он тоже может тревожиться о том, как изменится отношение жены и что подумают друзья, но главным для него остаётся причинённый им вред. Его чувства основаны на вине.

Переживание вины часто связано со страхом и печалью. Осознание того, что мы причинили боль, рождает скорбь, а из неё вырастают раскаяние и сожаление. Именно эти чувства побуждают нас стремиться всё исправить. Джон, сосредоточенный на собственных потерях, может почти не испытывать печали о содеянном. Том же глубоко скорбит, видя страдание жены, и именно это становится источником его стремления к восстановлению отношений.

Американский психолог Мартин Хоффман рассматривает вину как переживание, тесно связанное с сочувствием и эмпатией [14]. Взрослая вина, таким образом, сопряжена с состраданием и стремлением заботиться о других. Если нам безразличны окружающие, то почему нас вообще должна тревожить вина? Для переживания стыда забота о другом не обязательна, но для вины – необходима. Более того, одна из причин, по которой люди способны вести себя жестоко и причинять боль, заключается именно в отсутствии сочувствия и заботы. Мы можем «отключить» сострадательные качества и при этом продолжать испытывать стыд.

Это различие имеет принципиальное значение, поскольку государственные институты и иные структуры нередко исходят из предположения, что стыд и наказание – единственный способ изменить поведение. Однако ещё более ста лет назад бихевиористы указывали на ограниченность подобного подхода: страх наказания побуждает избегать санкций, но не гарантирует формирования желаемого поведения. Более того, усваивается иной урок – власть принадлежит тому, кто способен внушить страх и применить карательные меры.

Обществу нужны не люди, которые лишь боятся быть разоблачёнными и потому изощряются в том, чтобы не попасться, а те, кто воспитан в духе эмпатии, способен к переживанию вины и внутренней саморегуляции, основанной на сострадании. Разумеется, наказания, меры сдерживания и тюрьмы необходимы – сострадание не наивно и не отрицает этого. Однако существуют сострадательные пути к более справедливому обществу, которое одновременно поддерживает нравственное развитие. Речь идёт о систематическом обучении состраданию в школах, на рабочих местах, а также о внедрении практик восстановительного правосудия. Несмотря на данные, свидетельствующие об эффективности таких подходов, власти опасаются, что общество не поддержит их, предпочитая жёсткость, наказание и демонстрацию силы. Между тем сострадание обращает внимание и на сложность профилактики – на необходимость заботы и поддержки тех, кто уязвим и рискует «сойти с рельсов». Сдерживающие меры опираются лишь на страх быть пойманным; они не переобучают, не исцеляют и не помогают человеку развиваться.

Виды справедливости

Хотя требования справедливости и сострадания порой вступают в противоречие, трудно вообразить по-настоящему сострадательное общество, которое при этом было бы несправедливым. Однако что мы понимаем под справедливостью? И каким образом следует обращаться с теми, кто нарушает нормы или причиняет вред? Эти вопросы подводят к важному различию между типами правосудия и к пониманию того, какие стороны человеческой психики лежат в основе стремления к тому или иному его виду.

Принципиально важно различать карательное (ретрибутивное) и восстановительное (ресторативное) правосудие. Карательная модель сосредоточена на осуждении, обвинении и наказании. В центре внимания – стыд, страх, причинение страдания (физического или через ограничение свободы), а также устрашение; цель – сделать так, чтобы нарушитель понёс наказание и испытал лишения.

Восстановительное правосудие, напротив, в меньшей степени направлено на причинение страдания и в большей – на исцеление и изменения как со стороны нарушителя, так и со стороны пострадавшего. Их сводят вместе, чтобы каждый мог непосредственно столкнуться с болью другого. Вместо эмоций стыда, которые нередко перерастают в самооправдание, гнев или отрицание серьёзности содеянного, акцент делается на развитии взаимной эмпатии: у виновного – на переживании раскаяния, печали и вины; у пострадавшего – на постепенном движении к прощению и принятию. Эти различия представлены в таблице 2.

Таблица 2 – Карательное и восстановительное правосудие

Именно мобилизация этих чувств и процессов лежала в основе деятельности Truth and Reconciliation Commission в Южно-Африканской Республике. Путь стыда, взаимных обвинений, мести и преследований в тех условиях мог привести к кровопролитию. Сегодня накапливаются данные о том, что восстановительное правосудие в целом приносит пользу как пострадавшим, так и правонарушителям, а дополнительным преимуществом становится снижение уровня повторных преступлений. Сострадание, таким образом, вовсе не означает «спустить всё на тормозах» или уклониться от признания причинённого вреда – напротив. Речь идёт о принятии ответственности особым образом: исходя из заботы о других и о последствиях для них, а не из сосредоточенности исключительно на собственном образе и самоидентичности. Поиск в Google по запросу „restorative justice“ (восстановительное правосудие) приведет вас к множеству интересных документов по этой теме – см., например, „Restorative Justice: The Evidence“.

В настоящее время правительство Великобритании делает ставку на ужесточение карательной политики, расширяя тюремную систему и строя новые (в том числе крупные) исправительные учреждения. Специалисты, работающие в сфере криминологии, хорошо знают, что многие заключённые сталкиваются с трудностями обучения, психическими расстройствами и/или происходят из жёстких, пограничных или полных насилия семей, в том числе учитывая и опыт жизни в системе опеки. Перед обществом встаёт принципиальный вопрос: хотим ли мы обращаться с людьми, имеющими подобные проблемы, именно таким образом? И какое общество мы в целом стремимся построить?

Общество, ориентированное на возмездие, которое поддерживает политиков, апеллирующих к необходимости «больше наказывать», подпитывая тем самым страхи и жажду расплаты, – несмотря на свидетельства того, что подобные подходы малоэффективны, обходятся дорого и не затрагивают коренных причин преступности? Действительно ли мы готовы бесконечно расширять тюремную систему и нести огромные расходы на изоляцию людей?

Или общество, в котором политики осознают, что значительная часть преступлений обусловлена социальными и психологическими факторами и требует соответствующих – социальных и психологических – решений, включая развитие сострадания, заботы и готовности к трудной работе по профилактике: адекватному превентивному полицейскому присутствию, сотрудничеству со школами и неблагополучными районами, поддержке людей в ощущении собственной ценности и принадлежности к сообществу? И это ещё без учёта необходимости качественного сексуального просвещения для снижения числа нежелательных беременностей и эмоциональной поддержки родителей, испытывающих трудности.

Ситуация, однако, ещё сложнее. Всё чаще признаётся, что у некоторых людей может существовать генетическая уязвимость к формированию черт, повышающих риск преступного поведения. Гены не «вызывают» преступность напрямую, но в определённых условиях – например, при дефиците тепла, заботы или в условиях социальной депривации – могут увеличивать вероятность тех или иных форм поведения. Каким образом учитывать подобные индивидуальные различия в справедливой и гуманной системе правосудия – вопрос остаётся открытым.

История свидетельствует о том, что преступление нередко возбуждало в людях жажду садистской расправы. Сожжение, утопление, побивание камнями, распятие, повешение с последующим четвертованием, казнь на электрическом стуле, клеймение, пытки, ампутации – лишь некоторые из способов, к которым прибегали наши предки в отношении нарушителей закона. Казни совершались публично, на глазах у тысяч зрителей; в прежние века было крайне важно, чтобы «справедливость» совершалась открыто. Более того, толпы нередко требовали подобных зрелищ и были готовы к беспорядкам, если их лишали этого «права». Считается, что Понтий Пилат склонялся к освобождению Иисуса, однако народ настаивал на распятии. Социальная приемлемость жестокого наказания как средства возмездия и устрашения – при всей его неэффективности в предупреждении преступности – сохраняется и в некоторых странах по сей день.

Таким образом, сострадательному мышлению предстоит преодолеть значительное сопротивление, когда речь заходит о том, как человеческий мозг реагирует на правонарушителей, мошенников и тех, кого считают опасными. Если вспомнить, что отмена работорговли произошла всего два столетия назад, а реформы пенитенциарной системы и принятие Женевской конвенции об обращении с военнопленными – ещё позже, становится очевидно: в западной традиции сострадание – сравнительно новое и весьма хрупкое явление, особенно перед лицом древних, глубинных импульсов мести.

Возвращаясь к «кругу сострадания», следует подчеркнуть, что вопрос осуждения и неосуждения чрезвычайно сложен. Неосуждение не означает отказа от предпочтений, не предполагает ухода от размышлений о справедливости или игнорирования реальности преступлений и причинённого вреда. Тем не менее, когда сострадание начинает занимать серьёзное место в общественном сознании, появляются иные решения. Британцы прекратили работорговлю, поскольку она была бесчеловечной; отказались от смертной казни через повешение по той же причине; положили конец практике отправлять детей в шахты, дымоходы и на фабрики – потому что это было негуманно. Возможно, это лишь начало сострадательного пробуждения. Методы криминализации и обращения с некоторыми категориями людей – особенно с молодёжью из неблагополучных районов – и сегодня остаются жестокими и малоэффективными.

Заключение

В продолжение тем предыдущих глав, эта глава была посвящена природе сострадания. Мы увидели, что существуют различные подходы к его пониманию; представленный здесь основан на эволюционной и нейронаучной перспективе, которая продолжает развиваться. Одной из центральных идей стало рассмотрение того, каким образом наши мысли и образы связаны с физиологическими процессами. Было показано, что мышление способно напрямую воздействовать на физиологию: достаточно вообразить еду или эротическую ситуацию, чтобы активировать соответствующие системы мозга и тела. Следовательно, негативные мысли и образы также оказывают физиологическое влияние. Гнев по отношению к другим и самокритика – распространённые явления, лишающие людей ощущения счастья, благополучия и смысла. Лёгкость, с которой они пробуждаются, часто связана с болезненными воспоминаниями и прошлым опытом. Самокритика и стыд поддерживают состояние угрозы, активируя систему защиты и самосохранения.

Ещё один важный аспект состоит в том, что сострадание реализуется в социальных отношениях и через них. Люди во многом реагируют на окружающую среду; известно, что определённые условия существенно подавляют проявления сострадания [15]. Сострадание сложно и многогранно. Требуются дальнейшие исследования его развития и влияния на благополучие, а также систематическое обучение состраданию – в школах, семьях, на рабочих местах. Мы все оказываемся в мире, который может быть суровым и недолговечным. Одни ищут утешение в Боге или богах, якобы создавших его; другие полагают, что опора должна быть найдена в нас самих и в наших отношениях друг с другом. Осознавая, как устроены наш мозг и психика, мы можем перейти к практическим упражнениям, направленным на формирование сострадательного ума.

Джошуа Давила «Блокчейн-радикалы: как капитализм разрушил крипту и как это исправить» (антитруд. перевод Blockchain Radicals: How Capitalism Ruined Crypto and How to Fix It by Joshua Dávila)

2025-09-18T04:37:54.586Z

«Блокчейн-радикалы проводят вас по части криптопространства, которая сильно отличается как от его либертарианских истоков, так и от мира, помешанного на деньгах и торговле, где виртуальные обезьяны стоят по три миллиона долларов. Важное дополнение к существующим нарративам о технологиях» – Виталик Бутерин, основатель Ethereum

«Джошуа Давила приоткрывает завесу над реальными механизмами работы криптовалют, давая доступ тем, кто работает ради социальной справедливости. Книга ломает привычное левое неприятие крипты. Это важно, потому что опасные дисбалансы власти исправляются социальными движениями, вооружёнными современными инструментами, а не критиками, сидящими в стороне и осуждающими!» – Рут Катлоу, сооснователь Furtherfield

«Радикальный потенциал блокчейна заключается не в возможности воспроизводить существующие структуры власти, а в способности создавать более коллаборативную экономику и практики участия в управлении. В этой книге Давила критически и тонко анализирует, как блокчейн может использоваться для построения более справедливого и устойчивого общества, бросая вызов, а не усиливая, эксплуататорские практики традиционного капитализма. Хотя книга рассчитана на современную аудиторию, её выводы станут лишь более актуальными с течением времени» – Примавера Де Филиппи, автор книги Blockchain and the Law

«Без идеологических предубеждений технологии блокчейна предлагают одновременно захватывающее техническое исследование самой природы ценности и конкретные инструменты, необходимые для построения нового мира перед лицом надвигающегося капиталистического кризиса. Если бы Маркс был жив сегодня, я уверен, он с жадностью читал бы эту книгу. Левый лагерь слишком долго забывал о технологиях» – Гарри Халпин, CEO NYM Technologies

«Своевременное и проницательное исследование Джошуа Давилы как криптовалюты, так и реакции на неё левых, предоставляет столь необходимый критический ресурс для прогрессивного использования потенциала блокчейна как средства альтернативной организации и обмена. Вытеснить капитализм из анархо-капиталистской технологии и присвоить её левому движению – задача непростая, но Блокчейн-радикалы справляются с этим и даже больше. Обязательно к прочтению для всех, кто хочет расширить свои теоретические и практические горизонты в эпоху гиперфинансиализации» – Рея Майерс, автор Proof of Work

«Это путеводитель по крипте для тех, кто больше заботится о справедливости, чем о технологиях. Давила не рассматривает блокчейн как панацею или проклятие, как большинство комментаторов. Он показывает, что это возможность и набор выборов – шанс построить радикально более свободный мир или виртуальное ограждение. Настоящий криптокомпас для антидистопистов» – Натан Шнайдер, автор Everything for Everyone

«Книга Джошуа Давилы – призыв к левым присвоить себе освобождающий потенциал крипты, вместо того чтобы уступать поле технологическим либертарианцам. Соединяя тонкий анализ с надеждой на блокчейн как инструмент прогрессивных изменений, Давила не только вдохновляет читателей, но и открывает пути для участия в борьбе и становления повстанцами ради справедливости» – Требор Шольц, автор Uberworked and Underpaid

«Технологии блокчейна долго подвергались поляризованной дискуссии: их либо возвеличивали, либо осуждали, при этом обе стороны часто опирались на одни и те же хайповые и технологически детерминистские нарративы. В Блокчейн-радикалах Давила развенчивает эти мифы и раскрывает разнообразные возможности, скрытые в криптопространстве. Это захватывающий, провокационный и проницательный взгляд на блокчейн, убедительно доказывающий, что его стоит воспринимать всерьёз как инструмент освобождения» – Ник Срничек, автор Platform Capitalism

«Революционные движения, которые достигают успеха, используют новые технологии. Пока мегамашина поднимает голову, крипта предоставляет безопасное убежище для цифровых повстанцев. Эта книга – вход в криптомир для политических радикалов» – Амир Тааки, основатель DarkFi

Всем, кто поддерживал меня на протяжении этих лет и кто внес вклад на blockchainradicals.eth

Дисклеймер

Цель этой книги – предоставить образовательную информацию и стимулировать размышления и дискуссии о политическом применении блокчейна и криптовалют. Она не предназначена как руководство для финансовой прибыли или инвестиционных советов. Проекты, упомянутые в книге, служат примерами, показывающими как проблемы, так и потенциальные преимущества крипты с радикальной политической точки зрения.

Важно отметить, что информация в книге основана на лучших доступных данных на момент написания, а крипто-индустрия развивается крайне быстро. Некоторые проекты могут больше не существовать или значительно измениться к моменту прочтения книги.

Читателям рекомендуется подходить к материалу с открытым умом и критически оценивать представленную информацию. Книга не является финансовым советом, и перед принятием инвестиционных решений рекомендуется обращаться к профессионалам.

Введение. Прокладывая новую карту криптотерритории

Писание не имеет ничего общего с обозначиванием, скорее, писание имеет дело с межеванием, картографированием – даже грядущих местностей. – Жиль Делёз

В начале 2022 года в Оттаве, столице Канады, дальнобойщики вышли на протест против обязательной вакцинации для пересечения границы с США. Эта кампания «Конвой свободы» (Freedom Convoy) позднее превратилась в протест против общих ограничений, связанных с COVID-19. В ответ на несколько краудфандинговых кампаний, которые собрали миллионы долларов от канадцев и, что проблематично, американцев, связанных с крайне правыми группами, премьер-министр Канады Джастин Трюдо применил Закон о чрезвычайных ситуациях 1988 года на десять дней. Согласно закону, правительство могло замораживать банковские счета и счета платёжных сервисов лиц, подозреваемых в участии в конвое, без обращения в суд. Это коснулось и платформ, использующих криптовалюты, что привело к постановлению канадского правительства, обязывающему конкретные криптокомпании предоставлять информацию о любых средствах, использованных в кампании.

Примерно через месяц, на первой неделе российского вторжения в Украину (власти РФ считают специальной военной операцией, - прим.), давняя противница Путина, участница группы Pussy Riot (российский суд считает экстремистской организацией, - прим.) Надя Толоконникова (российский суд считает иноагенткой, - прим.), создала на базе блокчейна DAO (децентрализованную автономную организацию) и использовала широко критикуемый формат NFT для сбора средств на поддержку украинского сопротивления, объявив в Твиттере, что блокчейн – важная часть борьбы с диктаторами [1]. Тем временем в Киеве осаждённое правительство опубликовало несколько криптокошельков, на которые могли делать пожертвования сторонники. К концу февраля 2022 года было собрано более 60 миллионов долларов в биткойнах, эфире и других криптовалютах, которые тратились на топливо, еду и другие ресурсы – бронежилеты и ночное видение для солдат. Алекс Борняков, заместитель министра Министерства цифровой трансформации, которое обеспечивало расходование криптовалюты, отметил, что криптовалюта «проще, не так сложна, прозрачна и быстрее по сравнению с SWIFT-переводом, который может занимать более суток».

Вдруг крипта, когда-то просто сокращение от криптографии, а теперь и название цифровых валют, впервые с времён Occupy Wall Street и финансовой блокады WikiLeaks оказалась в центре политического и экономического кризиса. Однако хотя эти события стимулируют новостные заголовки и не однозначно политически прогрессивны, важно также не упускать из виду множество способов, которыми криптовалюту используют и другие люди, сталкивающиеся с государственным давлением, например в Палестине и других странах, находящихся под экономическими санкциями, а также секс-работники, которые постоянно ведут борьбу с платёжными сервисами из-за правовой серой зоны, в которой они работают. Для многих, кто лишён нормального доступа к финансовым услугам, обращение к криптовалютам стало одной из жизненных стратегий.

Почему же блокчейн вызывает такую враждебность и скепсис у значительной части левых? Одной из первых критических работ о Биткойне, первой и самой известной криптовалюте, стала книга Дэвида Голумбии The Politics of Bitcoin: Software as Right-Wing Extremism. Его основной аргумент заключался в том, что праволибертарианские истоки Биткойна делают его полезным и применимым только для правой повестки (если вообще применимым). Эта линия сохраняется и в левых изданиях вроде Jacobin, которые в 2022 году опубликовали несколько материалов о крипте, почти все из которых пришли к выводу, что криптовалюта – это мошенничество, финансовая пирамида и то, чего левые должны избегать. Анализ утверждений и источников этих статей показывает, что немногие авторы действительно понимали базовые технические принципы и работу технологии, что делает их аргументы слабыми для тех, кто реально работает с инфраструктурой, которую они критикуют. Похоже, их аудитория – не те, кто ближе всего к ответу на критику (люди внутри индустрии), а другие, стремящиеся укрепить свои позиции в так называемой «Экономике критики» – дискурсивной и академической мини-индустрии, которая, похоже, поглотила слишком много энергии левых, в то время как их реальная институциональная власть снизилась.

Блокчейн – это не простая технология, поэтому технические неточности прощаются. Но тревожно, что многие умные журналисты и учёные, допустившие ошибки, невольно помогают крипто-индустрии. Принимая социально-политические описания криптовалют и блокчейнов за чистую монету, эти критики непреднамеренно выполняют работу маркетологов крипты, которых они так презирают. Одновременно они пытаются закрепить за собой роль охранителей того, что считается «правильными» левыми стремлениями. Правда в том, что маркетологи крипты используют риторику правых либертарианцев, чтобы привлечь определённую аудиторию – ту, что готова расстаться со своими деньгами, обеспеченными государством. Это не умаляет значимости аудитории – маркетинг рассчитан на чувство разочарования властью, которое испытывают многие, а особенно на идею, что с денежной системой что-то не так. Это трансформируется в принятие правой политики, которая становится популярной и приносит прибыль. За последние десятилетия сформировалось неявное и явное ассоциирование криптовалют с правой и либертарианской идеологией, что поддерживают и продвигают её лидеры.

Левые в «Экономике критики» не поняли, что всё это было преднамеренно сделано, чтобы не допустить левое движение в сферу влияния и ограничить его способность определять направление нового технологического пространства. Это было своего рода отравление источника, в который «хранители ворот» в рамках «Экономики критики» продолжали подливать ещё больше яда. Они невольно усилили легитимность неверной структуры, созданной крипто-индустрией, и, соответственно, предоставили плохую карту для навигации по этой сфере. Реакции на крипту обычно чрезмерно восторженные или полностью скептические, тогда как эта книга утверждает, что блокчейн может поддерживать существующие политические стратегии левых и открывать новые стратегии, которые блокчейн делает видимыми, понятными или возможными.

Типичный автор «Экономики критики» атакует «техно-детерминизм» – идею, что прогресс в «технологиях» является ключом к развитию общества и его культурных ценностей, делая технологию главным агентом социальных изменений. Оптимистический техно-детерминизм чаще всего используется элитами Силиконовой долины для оправдания внедрения всё новых технологических решений, с предположением, что «улучшение» технологий способствует прогрессу общества и ведёт к более прогрессивным результатам. Иногда это называют «техно-утопизмом» или «калифорнийской идеологией» – термин, введённый Ричардом Барбруком и Энди Кэмероном, который связывает свои истоки с философией праволибертарианской писательницы Айн Рэнд. Пессимистический техно-детерминизм как контраргумент возник в основном на левой стороне после того, как обещания технологий вести к более полноценной и благополучной жизни многократно не сбывались. В целом это можно охарактеризовать как ощущение, что большинство, если не все новые технологии можно использовать только в эксплуататорских целях или против целей тех, кто находится на левом политическом спектре.

Эта книга не склоняется к техно-детерминизму ни в оптимистическом, ни в пессимистическом направлении. Она предназначена для того, чтобы признать как положительные, так и отрицательные стороны этой развивающейся технологии – подход, необходимый для того, чтобы осуществить важные оценки того, что эта технология реально позволит нам сделать во благо общества в целом, а не только тех, кто контролирует средства технологической «инновации». Вместо того чтобы рассматривать технологию как детерминированную, мы можем видеть её как вероятностную, признавая, что текущая ситуация явно благоприятствует обеспеченным по сравнению с малообеспеченными, но при этом понимая, что это не является обязательным следствием: у левых есть возможность изменить статус-кво, возможно, с помощью самой технологии, поддерживающей его. Развитие новых технологий не является единственным двигателем политических изменений, но мы не можем полностью отделять его от наших социальных отношений, особенно в мире, где так многие из этих отношений опосредованы сложной инфраструктурой интернета. В конечном итоге именно социальные движения приводят к политическим изменениям, но технологии всегда были важны для движения – без печатного станка многие значимые идеи никогда бы не распространились. Прогресс технологий создаёт материальные условия для того, что возможно, но людям, стремящимся к социальной справедливости, важно осознавать собственную роль в том, как эти технологии используются. Насколько признаётся возможность влиять и как она используется – именно это определяет, будет ли результат полезен для общества. Я бы назвал эту позицию и рамку анализа «техно-пробабилизмом».

Техно-пробабилизм – это рамка для критического осмысления возможных будущих сценариев, которые открывает конкретная технология при данных условиях и неопределённостях. Она избегает как оптимистического, так и пессимистического техно-детерминизма, пытаясь учесть полный спектр практических возможностей. Это способ мышления о технологиях, более открытый и исследовательский, оставляющий пространство для размышлений о потенциальных условиях, необходимых для того, чтобы направить нас к желаемым будущим. Он понимает, что одна и та же технология, созданная для применения в определённой сфере или под определённую политическую идеологию, часто не остаётся верной своим создателям и может использоваться в самых разных ситуациях. Это особенно верно для криптовалют и блокчейнов, о чём будет подробно рассказано в книге.

Применяя прогрессивную политическую перспективу к этой рамке в технологическом пространстве блокчейна и криптовалют, мы можем начать разрабатывать стратегию, признающую потенциал технологий для коллективных действий, одновременно учитывая политические условия и риски, сопутствующие технологическому развитию. Это стратегическая рамка, которая позволяет нам присвоить себе технологии, разработанные с расчётом на капитал, для поддержки коллективного освобождения, при этом понимая необходимость стратегической хитрости для навигации по противоречиям глобализованной, технологизированной политической экономики.

Новые технологии всегда имели политическое значение – от новых кузнечных приёмов для создания более прочного металла для мечей до систем, сокращающих половину рабочей силы в компаниях, и государственных удостоверений личности. Вероятность того, что криптовалюты и блокчейн проникнут в мейнстрим, растёт, независимо от того, достигнут ли ценности криптовалют тех нереально высоких уровней, которые их маркетологи предсказывают в соцсетях. В таких условиях важно иметь подходящую карту территории, чтобы создавать стратегии и тактики, повышающие вероятность желаемых исходов.

Эта книга показывает, что крипта и блокчейн играли гораздо более сложную роль в атаке и обходе традиционных структур власти, создавая возможности для ряда, на первый взгляд, противоречивых политических проектов. Хотя с тех пор внимание сосредоточено либо на восторженных сторонниках, либо на скептиках, настоящие проявления технологии и активное взаимодействие людей с ней, интересное для левых, и составляет основной фокус книги. Левые скептики вокруг крипты и блокчейна остаются наиболее громкими и резкими, часто заглушая более осторожных и исследовательских практиков, художников, активистов и программистов. Я не утверждаю, что блокчейн – панацея, но настойчивое мнение о том, что исследовать его не стоит, потому что соответствующие учёные уже сделали это за вас и решили, что это бесполезно, является частью набора предположений, с которыми книга пытается бороться. Исходя из моего опыта работы в этой сфере в различных ролях и общения с теми художниками, активистами и программистами, которые работают с блокчейном и придерживаются эгалитарной политики, нам необходимо иметь полное и ясное понимание сильных и слабых сторон блокчейна.

Я бы сказал, что именно возникшие свойства блокчейна, его новизна и пластичность, а также возможности для воображаемого развития делают его одновременно захватывающим и тревожным для многих. Разумеется, всё, что развивается в рамках капитализма, не может обойтись без мошенничества, скама, волатильности, эксплуатации и прямой преступности. К сожалению, не существует чистого пространства, где можно организовать революцию, есть лишь набор условий, которые приходится принимать такими, какие они есть.

Хотя были конструктивные реакции на появление Интернета, например, киберфеминизм 1990-х и левый блогосферный дискурс вокруг Марка Фишера (k-punk), большая часть левых не имеет временного ресурса повторять ошибки, допущенные с Интернетом и снова с социальными сетями, игнорируя их до кризиса вроде рецессии 2008 года. Ещё несколько десятилетий назад левые институты и группы насмехались над Интернетом как над ещё одной буржуазной забавой; сегодня социальные сети безусловно необходимы для организации и коллективных действий, но при этом они зависят от централизованных платформ, принадлежащих крупнейшим технологическим компаниям мира. Хотя были левые группы, борющиеся за политическую территорию раннего киберпространства, их успехи были ограничены. Левые должны активно участвовать в построении собственной технологической инфраструктуры, если хотят оставаться устойчивыми в будущем.

Пространство блокчейна полно сомнительных практик – это хаотичная, сложная и развивающаяся территория, тянущаяся в разные стороны. Сомнительные или откровенно незаконные стороны криптовалют особенно отталкивают многих, особенно левых либеральных комментаторов, которые доверяют институциям и стремятся к взвешенному, измеримому прогрессу в чётко очерченных рамках. Но именно из этого потенциально тревожного брожения блокчейн-пространства, как я утверждаю, вероятнее всего возникнет новое. Отчасти потому, что более традиционные электоральные и парламентские модели продвижения к социализму оказались заблокированы (Берни Сандерс в США и Джереми Корбин в Великобритании – два наиболее показательных примера для англоязычных читателей). Энергия, которая питала эти стремления, переместится в другие формы – более радикальные формы организации рабочих, но также, учитывая центральность онлайн-жизни в XXI веке, в цифровые сети, пытающиеся создать более справедливые и открытые формы взаимопомощи, социализации и взаимодействия. Одно ясно: импульсы к социализму, коммунизму, экономической демократии (называйте как угодно) развиваются в ногу с капиталом, непрерывно с ним борясь. На данный момент блокчейн – это новая граница, и именно здесь мы должны оспаривать территорию, а не просто уступать её, как будто она уже принадлежит правым.

Карта не есть территория

В 1930-х польско-американский учёный и философ Альфред Коржибский заметил: «карта не есть территория», то есть абстракция, полученная из вещи, отличается от самой вещи. Он считал, что многие люди путают концептуальные модели реальности с самой реальностью. Например, карта Перу всё ещё сильно отличается от географии страны. Символы на карте, обозначающие Анды, помогают лишь частично – если карта не увеличена и не содержит больше деталей, она всё равно не заменит пребывания в горах. Это не значит, что концептуальные модели бесполезны, но их нужно сочетать с критическим мышлением, ведь, как говорит другой афоризм, «все модели ошибочны, но некоторые полезны». Эти наблюдения привычны для академических сфер – семантики, лингвистики, статистики, но они также важны для понимания политики, включая политику технологий.

Жиль Делёз, французский постмарксистский философ, родившийся в 1925 году, стал свидетелем массовых волнений во Франции в мае 1968-го, когда вспыхнула крупнейшая всеобщая забастовка в истории страны, поддержанная децентрализованными стихийными протестами против капитализма, потребительства и империализма. Хотя рабочие достигли определённых успехов, когда голлистское правительство поняло, что рост полицейского насилия лишь усугубляет ситуацию, призыв социалистов и коммунистов к революции не увенчался успехом. Ни одна западная страна за последние десятилетия не подходила так близко к политической революции. В это время Делёз опубликовал свой главный труд Различие и повторение, критику репрезентативного мышления, которая сильно повлияла на его два самых известных совместных с Феликсом Гваттари произведения: Анти-Эдип и Тысяча плато.

Работы Делёза известны своей сложностью, но они оказали значительное влияние на меня в попытках лучше понять крипто-индустрию во время написания этой книги. Основная часть его критики репрезентативного мышления, или, как это ещё называют, «скевоморфного мышления», легла в основу структуры этой книги. Чтобы понять критику Делёза, можно обратиться к видео популярного ютуб-эссеиста Йонаса Чейки.

Чейка объясняет её на примере драм-машины. Первоначально она создавалась как инструмент для музыкантов, у которых не было барабанщика. С точки зрения репрезентативного мышления, драм-машина – это просто менее совершенная версия настоящего барабанщика с ударной установкой, представление, которое не соответствует идеалу. Репрезентативное мышление арборесцентно, подобно дереву: ветви (представления) исходят из основания (идеального барабанщика и установки). Такой подход крайне ограничивает понимание драм-машины и не отражает реальных способов её применения.

Музыканты же не ограничивались этим представлением, они заставляли драм-машину делать то, чего не мог бы настоящий барабанщик, создавая новые музыкальные жанры. Эти повторяющиеся синтетические звуки стали основой не только камбрийского взрыва электронных жанров, но и теперь используются для дополнения уже существующих. Первые экспериментальные музыканты не спрашивали «что драм-машина представляет?», они спрашивали «что может делать драм-машина?». Делёз называет это «ризоматическим мышлением». Ризома – это сеть без чётко выраженного центра; именно так можно понять возможности настоящего и создавать новое, не сдерживаемое репрезентациями.

По Делёзу, многие застряли в репрезентативном мышлении, которое ограничивает их восприятие мира. Эти репрезентации – как наклейки на мир, облегчающие понимание, но в итоге неверные. В этой книге я утверждаю, что такое мышление широко распространено и в крипто-индустрии как способ быстро продавать идеи широкой аудитории, а также у критиков крипто-индустрии. Дебаты между промоутерами и контролёрами крипты, по сути, ведутся по карте, покрытой «наклейками» репрезентативного мышления, создавая неразрешимые напряжения, ведь никто из них не обсуждает реальную территорию.

Очевидно, что это создаёт проблему, если левые хотят уметь реагировать на изменения, вызванные появлением криптовалют и блокчейна. Левые не могут опираться на неверную карту или концептуальную модель, чтобы формулировать ответ. При этом нужно понимать, что любая созданная модель или карта будет в той или иной степени неверной или ограниченной. Главное – попытаться сделать карту хотя бы полезной. Поэтому эта книга призывает читателей не спрашивать «что представляет собой крипта?», а задавать вопрос: «что крипта может делать?», не слишком зацикливаясь на текущей карте территории, которая есть у вас в голове.

Цель книги – предоставить более полезную карту криптопространства, чтобы помочь вам и вашему социальному движению безопасно ориентироваться в нём. Понимая, как прошлые социальные движения как с правого, так и с левого фланга влияли на траекторию крипты, и создавая новые связи, которые не отражены в существующем мейнстриме на момент написания, можно нарисовать новую карту, прокладывая дорогу к множеству будущих. Карту, которая не будет чрезмерно оптимистичной и утопичной относительно будущего с криптой, но и не детерминированно пессимистичной.

Ещё один важный момент: карта, представленная в этой книге, – лишь снимок конкретного момента в пространстве, который быстро развивается. Проекты, упомянутые здесь, не следует рассматривать как одобрение или финансовый совет (я явно не лучший источник для этого) – к моменту вашего прочтения они, скорее всего, будут сильно отличаться или даже будут обанкрочены. Их стоит воспринимать лишь как примеры, помогающие нам создать более полезную и ризоматическую карту.

Коллективное возникновение
Используя рамки Делёза для критики репрезентативного мышления, я рассматриваю различные распространённые модели, которые используют крипто-энтузиасты, объясняю, почему они ошибочны, но также показываю, что их неправильность вовсе не означает, что криптовалюты бесполезны для левых, как любят утверждать их критики. Эта книга разделена на три части, которые ведут читателя от наихудшей к наименее плохой форме репрезентативного мышления, распространённого в криптомире.

В первой части мы исследуем представление криптовалют как денег – именно эта идея стала отправной точкой для появления Биткоина. Критический анализ показывает, что Биткоин и криптовалюты в целом не являются деньгами в классическом понимании. Однако это вовсе не минус – напротив, это открывает радикальные политические возможности. Именно этот факт, вместе с множеством свойств криптовалют, схожих с деньгами, позволяет использовать их для обхода финансовых блокад со стороны государств или банков через контртрейд, как это делали, например, WikiLeaks и Sci-Hub. Гибкость системы также даёт возможность исследовать альтернативные демократические денежные системы, которые иначе были бы невозможны, и бросает вызов «цифровым металлическим» нарративам, продвигаемым правыми либертарианскими энтузиастами.

Во второй части рассматривается следующее по распространённости представление – криптовалюты как финансы. Начав с погружения в Ethereum и его инновационной системы смарт-контрактов, мы видим, что попытка криптографически закрепить обязательства в коде не доказывает популярное утверждение крипто-энтузиастов: «код – это закон». Тем не менее возможности смарт-контрактов важны для функционирования стремительно развивающегося пространства децентрализованных финансов (DeFi), где многие финансовые продукты, обычно доступные только Уолл-стрит, становятся доступны каждому через блокчейн. Хотя многое в этом пространстве является переосмыслением капиталистических финансовых инструментов, репрезентативное мышление ограничивает способность разбирать детали механизмов и раскрывать потенциал смарт-контрактов и криптотокенов. Понимание различий между традиционной финансовой системой и DeFi важно для разработки стратегий, позволяющих использовать финансовые системы не только для прибыли. Мы также рассмотрим феномен невзаимозаменяемых токенов (NFT) и покажем, как, подобно многим механизмам DeFi, их часто неправильно понимают, хотя их можно переориентировать на коллективные цели.

Третья часть критически рассматривает наименее проблемную репрезентативную модель – криптовалюты как инструмент координации. Многие открытые участники криптосообщества любят использовать метафору экономической системы как системы координации, однако такой подход часто упускает из виду вопросы власти. В этой части мы проведём сравнение децентрализованных автономных организаций (DAO) и кооперативов; рассмотрим зарождающееся движение Regenerative Finance (ReFi), направленное на борьбу с климатическим кризисом, и обсудим вопросы энергопотребления блокчейнов; а также покажем, как блокчейны могут усиливать демократию, становиться инструментом политического сопротивления и создавать новые формы совместной культурной практики. Хотя книга в основном фокусируется на Биткоине и Ethereum, предпоследняя глава анализирует ряд существующих технических инфраструктур, включая блокчейны, и показывает, как технические решения формируют различные социальные последствия и возможности. В заключении я предлагаю подход «техно-вероятностного» анализа криптовалют – концепцию, помогающую понять нашу связь с потенциальным будущим для левых, создаваемым новыми технологиями, выходя за рамки токсичной критики экономики и ложной дихотомии между социальной структурой и личной свободой действий.

С учётом нашего опыта жизни под капитализмом никого не удивит, что в пространстве инновационных технологий присутствует извлечение прибыли и обманные бизнес-практики. Это, безусловно, проблема, но отнюдь не новая. Из-за фундаменталистских свободных рынков и либертарианских моделей, продвигаемых криптомаркетологами, у многих создаётся впечатление, что криптовалюты полезны только для крайне ограниченного и дистопического взгляда на мир. Перейдя за рамки этих моделей и начав разбираться, как инструменты работают на практике, мы можем распознать и создавать новые инструменты и модели, способствующие коллективному и совместному воображению будущего. Это позволяет воспринимать криптопространство как пространство для совместного развития и новых форм коллективного действия, ставящее под вопрос устаревшие модели валют, рынков, информации, политики и их ограничения. Мы можем перестать спрашивать, почему будущее так долго казалось застопорившимся, и начать проектировать новые не отчуждающие системы отношений, в которых мы хотели бы жить, используя технологические инструменты во имя социальных целей, создавая новое поколение блокчейн-радикалов.

[1] UkraineDAO с тех пор переживает кризис и находится под пристальным вниманием, так как некоторые участники организации поддерживали неонацистов из батальона «Азов», а Надя обвиняла других в присвоении средств.

[2] https://www.youtube.com/watch?v=iDVKrbM5MIQ

Раздел 1. Криптовалюта как деньги

Изначально задуманная как «одноранговая электронная система денежных расчетов», криптовалюта в лице биткоина пыталась воссоздать идеализированную модель золотого стандарта. «Это более совершенная форма денег» – пожалуй, самое распространённое объяснение для новичков, сталкивающихся с феноменом криптовалюты.

Однако очевидно: подавляющее большинство криптовалют так и не достигли статуса настоящих денег. Критики утверждают, что это автоматически делает их бесполезными. Но парадокс в том, что именно эта «неденежная» природа криптовалют может оказаться их преимуществом – как инструмент подрыва привычной денежной системы, особенно для тех, кто хочет бросить вызов существующим капиталистическим институтам.

Криптовалюта даёт возможность обходить финансовые блокировки со стороны государств или банков через системы встречной торговли. Для любого движения, чьи противники находятся среди финансовой элиты, это не просто курьёз, а реальная тактика. Более того, гибкость самой системы открывает путь к альтернативным демократическим денежным экспериментам, которые в рамках традиционной экономики были бы невозможны.

Глава 1. Биткоин: неудачное происхождение

«Время 3 января 2009-го, Канцлер на грани спасения банков во второй раз» – надпись в «генезис-блоке» биткоина.

Одна из главных проблем при написании книги о таких технических темах, как блокчейн или криптовалюты, для широкой аудитории заключается в простом вопросе: «Что это вообще такое?» Объяснить это так, чтобы не утонуть в жаргоне, – задача не из лёгких.

Я постараюсь минимизировать сложные термины, но кое-какие технические понятия всё же придётся ввести, чтобы стало ясно, как работают криптовалюты и блокчейны и зачем они нужны. Правда в том, что мир цифровых технологий и финансов нередко сознательно маскируется сложным языком, чтобы непосвящённые не могли разобраться. В результате общество лишается возможности самостоятельно оценить, что ему навязывают.

Информационное неравенство – излюбленное оружие как венчурных капиталистов, так и откровенных мошенников. Поэтому базовое понимание принципов криптотехнологий становится своего рода защитой от продавцов иллюзий, которые под лозунгом «децентрализации» стремятся к максимизации собственной прибыли. Именно поэтому нам необходимо разобрать основы работы этой системы, чтобы увидеть её политические последствия и, возможно, переосмыслить её для радикальных и демократических целей [1].

Да, цифровые технологии во многом улучшили нашу жизнь, но вместе с тем нам настойчиво продавали «волшебные» решения и платформы, которые в итоге оказались собственностью транснациональных, но по сути американских корпораций. Они централизовали то, что ещё недавно было куда более свободным и децентрализованным интернетом. Элиты Кремниевой долины продолжают продвигать криптовалюты, прикрываясь радикальной риторикой о «возврате к децентрализации». Но на деле это чаще всего лишь инструмент для укрепления их власти и богатства. Это, впрочем, не отменяет того, что в самих технологиях кроется радикальный потенциал. Мы стоим в переломный момент: будущее ещё не предопределено, и то, какие приоритеты будут заданы для развития крипто-индустрии, определит, какой мир мы получим.

Хотя большинство известных криптовалют построены на блокчейне, не все используют именно его. Блокчейн – лишь один из вариантов распределённых реестров (DLT), пусть и самый знаменитый. Существуют и иные архитектуры DLT, применяемые в криптовалютах и за их пределами. Но в этой книге мы будем концентрироваться именно на блокчейнах.

И прежде чем углубляться в технические детали, я всегда начинаю с предыстории. История появления биткоина, самой известной криптовалюты, помогает понять: зачем вообще кто-то решился его создать. А понимание этого уже даёт куда более ясное представление о том, как он работает и что он может значить для нас – тех, кто думает не только о личной выгоде, но и о коллективном благе.

Откуда взялся биткоин?

Если вы застали 2008 год, то наверняка помните событие, вошедшее в историю под названием «Великая рецессия» – крах ипотечного рынка США, основанного на рисковых закладных, который вызвал цепную реакцию обвалов по всему миру. Это был самый тяжёлый экономический и финансовый кризис со времён Великой депрессии 1930-х годов. И всё же политическая элита почти ничего не сделала, чтобы смягчить его последствия для рабочего класса.

Вместо этого правительства влили миллиарды в те самые банки, которые сами и сконструировали изощрённые финансовые продукты, приведшие к катастрофе, прикрываясь аргументом, что они «слишком большие, чтобы обанкротиться». Даже после получения господдержки компании вроде AIG выплачивали сотни миллионов бонусов своим финансовым подразделениям – $218 миллионов только за первый квартал 2008 года, при том что сама компания отчиталась об убытке в $61,7 миллиарда [2].

Миллионы людей потеряли работу и дома из-за порочной мотивационной системы, встроенной в финансовый порядок, который формально регулируется государством, но в действительности создан в интересах финансовой элиты. Это было время резкого роста недоверия к государственным и банковским структурам, время экономической тревоги, вылившейся, в частности, в протесты движения Occupy Wall Street. И всё же, несмотря на массовый гнев, в США за решётку отправился всего один банкир. Зато кризис захлестнул и Европу, приведя к долговому кризису в еврозоне, худший пример которого – Греция, и к краху всех трёх крупнейших банков Исландии. Из сорока семи банкиров, оказавшихся в тюрьме, примерно половина – именно исландцы.

Парадокс заключался в том, что те же самые финансовые институты, которые десятилетиями требовали неолиберальных реформ и «освобождения» рынков от чрезмерного государственного контроля, вдруг сами оказались зависимы от центробанков и регуляторов – за счёт налогоплательщиков. Их прежнее влияние на государственные институты позволило им обеспечить выгодную для себя политику, даже несмотря на то что новые политики приходили к власти на волне популизма, обещая «надежду и перемены». Но на деле у них не хватило мужества пойти против самых богатых и влиятельных людей общества.

Эхо Великой рецессии до сих пор ощутимо. Многие миллениалы в США, окончившие университет в годы кризиса, сегодня имеют меньше накоплений и больше долгов по сравнению с предыдущими поколениями в том же возрасте. В Европе Греция по-прежнему лидирует по уровню госдолга относительно ВВП в ЕС, даже спустя более десяти лет [3]. Исландия же, напротив, пережила схожий обвал, но отправила за решётку куда больше банкиров – и сегодня демонстрирует один из лучших показателей экономического восстановления [4].

Именно в этот социально-экономический контекст в 2008 году и вписался «белый документ» (white paper) биткоина. Он был опубликован в рассылке «шифропанков» (cypherpunks) анонимным автором или группой под псевдонимом Сатоси Накамото (на момент написания его настоящая личность так и остаётся неизвестной). Накамото обратился к сообществу шифропанков и криптографов с призывом помочь построить новую систему [5].

Шифропанки (о них речь пойдёт чуть позже) традиционно выступали за использование криптографии – науки и практики защищённых коммуникаций, где содержание сообщения может узнать только адресат, несмотря на попытки перехвата. В основе этого – шифрование и сложнейшие математические модели. В условиях позднего капитализма криптография приобрела особую значимость, будь то в современной военной сфере (для защиты тайн и построения защищённых сетей) или в интернет-коммуникациях.

Сам документ назывался «Bitcoin: одноранговая электронная денежная система». Он описывал способ передачи ценности без участия третьих сторон или центральных институтов вроде центробанка, Wells Fargo, Western Union, Visa или любой другой финансовой корпорации. Если бы система заработала, нам больше не пришлось бы доверять банкам, которые наживались на спекуляциях с ипотекой, доведя людей до банкротства – по крайней мере, в теории.

Идея использовать интернет для передачи денег напрямую, минуя банки и государства, не была новой. Одной из первых попыток стала DigiCash – компания Дэвида Чаума, основанная в 1990 году на базе его статьи 1983 года. Там был описан протокол, включавший почти все элементы будущего биткоин- блокчейна – за исключением Proof of Work (о нём позже). Но DigiCash не добилась успеха, в отличие от биткоина. Причина проста: для её работы нужно было участие банков, а желания внедрять инновацию у них не возникло. Кроме того, система DigiCash строилась на доверии к самой компании и к банкам, через которые проходили транзакции.

Это принципиально отличает её от наличных. Когда я даю вам купюру, нам не нужен третий посредник, чтобы сделка состоялась. Деньги в кармане – это одноранговый обмен. DigiCash же оставалась лишь электронной формой денег, зависимой от серверов компании и банков, пусть и подкреплённой надёжными криптографическими протоколами.

Исследования Чаума напрямую вдохновили «шифропанков». Сам термин придумала Джуд Мильхон (или Святая Джуд, как её иногда называли) [6] – активистка за гражданские права и киберфеминистка 1960–1970-х годов. Она использовала его для обозначения компьютерных пользователей, посвятивших себя защите приватности в сети через шифрование.

В 1992 году небольшая группа криптографов и энтузиастов раннего интернета, включая Святую Джуд, запустила рассылку Cypherpunks. По сути, это был форум, где обсуждался широкий круг тем, связанных с приватностью в интернете – как с политической, так и с технической стороны. Многие подписчики впоследствии стали известными разработчиками в сфере open source, исследователями в области приватности, предпринимателями и активистами. Трудно сказать, где именно находились шифропанки на политическом спектре, но их общее кредо можно описать как либертарианство в духе гражданских свобод. Они видели в технологии инструмент обхода или полной отмены любой формы цензуры, которую могли бы навязать государства и правительства.

DigiCash вдохновила и другие ранние эксперименты с криптографическими цифровыми валютами, созданные шифропанками: Hashcash, Bit Gold и B-Money. Поэтому неудивительно, что публикация исходного кода биткоина и запуск сети в январе 2009 года стали для них моментом истины. Смогут ли эти смелые идеи воплотиться в реальности? Будет ли система достаточно безопасной без централизованного контроля? Найдётся ли достаточное количество узлов, готовых поддерживать сеть, или же она рухнет под собственным весом, так и не выйдя в массовое использование?

Сегодня можно утверждать: даже если биткоин и не стал точным воплощением мечтаний первых шифропанков, он и криптовалюты в целом вышли в мейнстрим. За последние полтора десятилетия институты, которые обещали защищать интересы общества, раз за разом подводили людей. На этом фоне шифропанк-этос – недоверие к институтам и приоритет личной свободы – стал особенно убедительной историей. Привлекательность криптовалют в том, что они обещают создание новых институтов – более устойчивых и представляющих собой реальную альтернативу статус-кво.

Возможно, у вас уже есть своё мнение о том, достигли ли криптовалюты вроде биткоина этих целей. Но чтобы по-настоящему разобраться в ситуации, давайте заглянем «под капот» технологии, но так, чтобы это было понятно и непосвящённым. Если вам кажется, что техническая сторона не для вас, не беспокойтесь: двигайтесь в своём темпе и при необходимости обращайтесь к глоссарию. А сейчас посмотрим, как биткоин решил «проблему двойного расходования» – то, что делает его уникальным среди всех предыдущих попыток создать цифровую валюту.

Как работают биткоин и блокчейн

Иногда слова «биткоин» и «блокчейн» используют как синонимы. Но в чём же разница?

Биткоин можно представить как первую успешную попытку построить устойчивую систему цифровых денег без централизованного управляющего органа. Со временем стало ясно, что его технологическая структура настолько универсальна, что её можно модифицировать и использовать для множества различных проектов.

Интересно, что в оригинальном white paper слово «блокчейн» вообще не упоминается, но именно биткоин стал первой реализацией этой архитектуры. При этом его код изначально содержал определённые экономические предположения, из-за чего у многих возникло впечатление, что все блокчейны «думают» одинаково. Но благодаря открытости исходного кода и его гибкости оказалось, что эти предположения можно менять и адаптировать под разные задачи.

Прежде чем углубляться в механику блокчейнов, полезно взглянуть сверху на то, как устроена большая часть интернет-архитектуры сегодня. В подавляющем большинстве приложений, с которыми мы взаимодействуем (и которые почти всегда принадлежат Big Tech корпорациям), данные, которые мы видим или обрабатываем, хранятся на серверах компании.

Когда мы пишем пост на Facebook или Twitter, или пользуемся любой другой крупной онлайн-платформой, мы фактически отправляем запрос на эти серверы. Прежде чем пост попадёт в ленту других пользователей, он проходит автоматическую проверку на запрещённый контент. И лишь после этого становится виден остальным. Всё это занимает считанные секунды. Такой принцип работы называется «клиент-серверная модель».

Следствием такой архитектуры является то, что крупные технологические корпорации получают значительный контроль над тем, какая информация отображается. В то время как правые критикуют технокомпании за цензуру консервативных голосов в США, также показано, что такие компании, как Google и Meta, подвергали цензуре и левых активистов. Действительно, заметным фигурам по всему политическому спектру отказывали в доступе к их аккаунтам по различным причинам, связанным с соблюдением условий и правил компаний.

Хотя некоторые утверждают, что эти компании имеют право цензурировать кого угодно на своих платформах, поскольку это их частная бизнес-территория, нельзя отрицать, что это имеет крайне серьёзные политические последствия, если учитывать, что Интернет также воспринимается как общественная инфраструктура для коммуникации. Клиент-серверная модель сетевой архитектуры наделяет владельцев серверов (Big Tech) чрезмерной властью. Дополнительная проблема заключается в том, что существуют «точки отказа», при выходе которых из строя возможны полные отключения коммуникационной инфраструктуры, от которой люди зависят.

Альтернативой клиент-серверной модели архитектуры является одноранговая модель (P2P), где сетевая инфраструктура не принадлежит единственной организации, а распределена между множеством подключённых компьютеров или серверов. Компьютеры в сети имеют равные права и обязанности по обработке данных, и узлы могут быть как поставщиками, так и потребителями ресурсов в зависимости от необходимости. Это достигается в основном благодаря использованию открытых протоколов, а не созданию «огороженных садов», как в случае с платформами Big Tech. Хотя это может звучать чуждо, есть шанс, что вы уже пользовались преимуществами P2P-сетей, если когда-либо загружали фильмы, музыку или другой медиа-контент через сервисы вроде Napster, LimeWire, BitTorrent или другие файлообменники. P2P-сети оказали огромное влияние на индустрию медиа и привели к быстрым изменениям в том, как медиа потребляются. Как потребители мы получили доступ к почти безграничной библиотеке медиа бесплатно. Это привело к резкому снижению совокупных доходов музыкальной индустрии с 1999 по 2010 годы, поскольку люди стали покупать меньше CD, и одновременно стало причиной появления стриминговых гигантов вроде Spotify и Netflix. У этой ситуации есть свои проблемы, но суть в том, что использование иной базовой сетевой архитектуры кардинально изменило отношения людей с институтами.

Биткойн использует P2P-сеть, чтобы попытаться создать цифровую денежную систему, не зависящую от существующих финансовых институтов или государственных акторов, контролирующих финансовые данные. Однако использование такой архитектуры для этой цели имеет свои трудности. Когда вы делитесь чем-то через Интернет, вы не передаёте другим ту же самую вещь, что видите на своём экране. Например, если вы отправляете Карен из отдела кадров письмо о том, что Тодд из финансов громко ест за своим столом, почтовое приложение Карен получает копию письма, которое вы отправили. Теперь и у вас, и у Карен есть одинаковая копия одного и того же письма. Для сравнения: в случае с бумажным письмом вы физически пишете на листе бумаги о том, что мусор Тодда воняет на вашем этаже офиса, и этот же лист отправляется Карен, чтобы она могла сослаться на раздел 4.2 в трудовом регламенте под названием «разрешение конфликтов на рабочем месте».

Опыт предыдущих P2P-сетей, вроде Napster, показал, что компьютеры и Интернет – это великолепные машины для копирования, и эта способность использовалась, чтобы дать вам бесплатную цифровую копию альбома U2, который вы не хотели покупать. Однако это же свойство создаёт особые трудности при использовании P2P-сетей для глобальной денежной системы без центрального органа. Если я попытаюсь отправить доллар по электронной почте, всё, что я сделал – это создал ещё один доллар; теперь их два, хотя я хотел отправить только один. Один из способов решить эту проблему – добавить центральный орган, который решает, что ценность имеет только второй цифровой доллар, а первый – нет. Проблема в том, что у этого органа появляется власть подвергать цензуре отдельных участников, определяя, какие цифровые доллары действительны, а какие нет, и это возвращает нас к изначальной проблеме. По сути, именно так банки используют компьютеры для быстрого обмена информацией и управления вашими деньгами. Фактически около 92% мировых денег существует в цифровом виде, на цифровых балансах, принадлежащих различным финансовым институтам. Эта проблема создания цифровой денежной системы, свободной от государств и финансовых институтов, но при этом сохраняющей целостность учёта, называется «проблемой двойного расходования» (double spending problem).

Так каким образом Биткойн решает эту задачу?

Как уже упоминалось, биткойн использует одноранговую (P2P) сеть компьютеров, также называемых узлами (nodes), для совместного использования цифрового реестра, который отслеживает, сколько биткойнов есть у каждого участника сети. Подобно тому, как узлы в P2P-сетях вроде Napster обменивались информацией о музыке или фильмах, узлы сети Биткойн обмениваются экономической информацией – сведениями о биткойнах. Ещё одно отличие P2P-сети вроде Napster от Биткойна в том, что узел Napster, делящийся альбомом U2, может без проблем отключиться от сети, и для других участников это не вызовет серьёзных последствий. В случае же с денежной системой подобная динамика невозможна: людям нужно быть уверенными, что система не будет взломана или уничтожена злоумышленником. Биткойн решает эту задачу с помощью экономических стимулов и криптографического соревнования на основе хэшей, которое помогает защитить сеть от прямых манипуляций.

Хэш – это криптографическая функция, которая может принимать входные данные любого размера и создавать соответствующий выход фиксированного размера. Главное отличие хэша от других функций состоит в том, что он работает только в одном направлении: имея вход, легко получить выход, но зная только выход, невозможно определить, каким был вход. Это один из способов скрыть сообщение или данные внутри других данных так, что никто не сможет узнать их содержание, если не знает, что именно скрывается. В таблице ниже показано, что для каждого входа в алгоритм хэширования SHA256 мы получаем радикально разные выходные значения, не связанные друг с другом.

Свойства хорошей хэш-функции включают:

Она работает только в одном направлении.
Крайне маловероятно, что один и тот же хэш будет сгенерирован дважды.
Незначительные изменения входных данных приводят к радикальным изменениям на выходе.

Что можно заметить в таблице: достаточно сделать очень маленькое изменение во входных данных, и мы получаем совершенно другой результат, при этом невозможно догадаться, что оба ввода были почти идентичными. Это связано с тем, что, зная только вывод, мы не можем узнать свойства ввода. Человек, смотрящий лишь на первые три результата хэширования, никак не догадался бы, что все они по сути содержат одно и то же сообщение, лишь немного по-разному сформулированное.

Кроме того, можно объединить несколько хэшей в один, сократив необходимое место для хранения данных вдвое. Интересно и то, что хэш можно использовать даже как доказательство авторства. Чтобы упростить, допустим, что вся моя книга – это только её название, как в последней строке таблицы, я могу приписать в конце «by Joshua Dávila» и создать хэш своей книги. Если этот хэш будет доказуемо сохранён где-то, а я увижу, что кто-то плагиатит мою работу, я смогу пересоздать тот же хэш с текстом и своим именем. Так как хэш существовал раньше, чем плагиатная версия, это могло бы послужить доказательством в суде, что кто-то крадёт мою работу.

Как можно заметить, у таких хэш-функций множество применений. В сети Биткойн хэши используются в механизме «Proof of Work» (PoW, доказательство работы) – это метод криптографического доказательства, при котором доказывающий подтверждает другим, что была затрачена определённая вычислительная работа. Изначально эта идея была предложена как способ защиты от атак типа denial-of-service (отказ в обслуживании), замедляя скорость, с которой злоумышленники могли бы перегружать онлайн-сервисы или рассылать спам. Но в случае Биткойна она используется для обеспечения безопасности и достоверности P2P-сети узлов и цифрового реестра биткойна.

Узлы сети Биткойн, поддерживающие её безопасность, обычно называют майнерами. Однако майнеры биткойна добывают не золото, а хэши – в криптографическом соревновании, где победитель получает право добавить блок транзакций в блокчейн Биткойна. За это майнер получает вознаграждение – вновь созданные биткойны, а также комиссии за все транзакции в блоке. Это вознаграждение служит стимулом для майнеров продолжать работу по защите сети.

Когда биткойн-транзакции отправляются в сеть (например, Алиса отправляет 1 биткойн Бобу), они используются как входные данные для хэш-функции. «Блок» в термине блокчейн означает группу транзакций, которые майнер организует, чтобы добавить их в реестр.

Майнеры соревнуются, подавая в хэш-функцию как можно больше транзакций (до двух–четырёх мегабайт), а также хэш предыдущего блока транзакций и случайное число, называемое nonce (number used once, «число, используемое один раз»). Их цель – получить на выходе хэш, начинающийся с определённого количества нулей.

Поскольку одно из свойств хэш-функции заключается в том, что её результат невозможно предсказать до тех пор, пока не будут обработаны входные данные, то чем больше нулей требуется в начале хэша для победы, тем сложнее становится задача. Уровень сложности регулярно корректируется так, чтобы новый блок добавлялся примерно каждые десять минут. Поскольку это соревнование полностью основано на вероятности и вычислительной мощности майнера (так называемой hashing power), чем больше энергии майнер способен затратить, тем выше его шансы выиграть конкурс на каждом интервале добавления блока. Однако с ростом энергозатрат часто наступает момент, когда добыча становится убыточной.

Таким образом, создание «выигрышного» хэша с соответствующими входными данными служит доказательством работы (Proof of Work), которое майнеры должны предъявить, чтобы выиграть криптографическое соревнование.

Proof of Work также называют механизмом консенсуса сети, поскольку именно с его помощью узлы протокола Биткойн приходят к единому мнению о текущем состоянии реестра.

Задача: можешь ли ты создать хэш, который включает недавние биткойн-транзакции, хэш предыдущего блока, nonce и начинается хотя бы с четырёх нулей?
Награда: новые биткойны.

Часть «цепь» (chain) в термине блокчейн отражает то, что хэш победившего блока включается в каждый вновь добавляемый блок реестра. Повторяя эту схему, протокол создаёт общедоступный проверяемый реестр, который показывает относительный хронологический порядок совершённых транзакций. Блокчейн можно представить как общую базу данных наподобие Google Sheet (только без Google), которая хранится дублированно на каждом узле сети. Однако благодаря использованию P2P-архитектуры, в отличие от централизованной клиент-серверной архитектуры, Биткойн применяет механизм доказательства работы для решения проблемы двойного расходования, присущей попыткам создания цифровых денег без централизованного органа. Попытка реализовать что-то вроде Биткойна на инфраструктуре Google фактически сделала бы Google централизованным органом над реестром, что свело бы на нет всю идею.

Когда мы взаимодействуем с централизованными интернет-сервисами, принадлежащими Google или другим компаниям Big Tech, чаще всего нам сначала нужно создать профиль, включающий личные данные, с помощью которых наша личность связывается с действиями, которые мы совершаем на их платформах. Эти данные хранятся на серверах компании и позволяют создавать детализированные «пользовательские профили» для продажи рекламодателям – бизнесу, который покупает рекламу на платформе. Хотите рекламировать людям с высшим образованием в возрасте от 25 до 45 лет, технологически подкованным, с доходом более $100 тыс. в год, проживающим в одном из районов Нью-Йорка, веганам, которые недавно искали заменители еды? Для такого профиля, скорее всего, существует рекламный продукт. Всё это легально в рамках определённых правил и то, с чем пользователи соглашаются, подтверждая «условия использования» в закрытых экосистемах Big Tech.

В блокчейне вместо личного профиля создаются аккаунты с помощью криптографии с открытым ключом, формируя пару ключей. Приватный ключ (private key) – это секретная последовательность цифр и букв, которую вы никому не показываете. Применив к нему односторонние криптографические хэш-функции, вы получаете публичный адрес, который можно передавать другим, чтобы они отправляли вам биткойны. Это похоже на доступ к онлайн-банку: приватный ключ выступает как логин и пароль, а публичный адрес – как номер счёта или IBAN, который можно безопасно сообщать другим. Благодаря этому идентичность участников сети представлена случайной строкой букв и цифр, что делает пользователей псевдоанонимными и обеспечивает определённый уровень теоретической приватности. Свойства хэшей делают практически невозможным узнать чей-либо приватный ключ, зная только публичный адрес, что делает систему очень безопасной.

В сети Биткойн и большинстве других блокчейнов для проведения транзакции вы подписываете её своим приватным ключом. Это доказывает, что вы владелец публичного адреса (иногда называемого кошельком), на котором хранятся биткойны, поскольку вы обладаете соответствующим приватным ключом. Пока вы можете доказать владение ключом, вы имеете доступ к средствам.

Система отличается от обычного онлайн-банкинга. Если вы забыли логин или пароль обычного банка, вы можете восстановить доступ, предоставив личные данные, которые доказывают вашу личность. В блокчейне, как в Биткойне, если вы потеряете приватный ключ, вы теряете доступ к своим средствам. Нет службы поддержки, куда можно позвонить. Это возлагает на пользователя ответственность за безопасное хранение ключа. Поскольку это просто строка букв и цифр, её можно хранить на бумаге, в зашифрованном файле или на аппаратном устройстве (обычно самый безопасный вариант).

Пройдём через процесс создания одного блока в блокчейне Биткойн. Пользователи сети подписывают транзакции приватным ключом и отправляют их на публичный адрес получателя вместе с комиссией, определяемой рынком. Эти транзакции направляются в P2P-сеть майнеров, которые соревнуются, создавая хэши с заданным количеством нулей в начале, используя отправленные транзакции, хэш предыдущего блока и nonce. Когда майнер создаёт блок, соответствующий критериям, это служит доказательством работы для остальных майнеров, что он выиграл конкурс за этот блок. Победивший майнер получает новые биткойны и комиссии за все транзакции блока, после чего процесс повторяется.

(Пользователи подписывают транзакцию своим приватным ключом и отправляют ее на публичный адрес получателя -> Транзакции, включенные в новый блок -> Транзакции: Алиса отправила 1 биткойн Бобу. Боб отправил 0.25 биткойна Синтии).

Весь этот процесс делает чрезвычайно трудным изменение балансов пользователей в сети Биткойн со стороны недобросовестных участников. Допустим, майнеры в сети работают над блоком №400, а вы совершили очень крупную транзакцию ещё в блоке №100 и хотите её отменить. Чтобы это сделать, вам пришлось бы повторно «добыть» блок №100, а также все блоки между ним и самым текущим блоком, над которым работают другие майнеры сети, и затем обойти остальных майнеров при добыче самого последнего блока, чтобы транзакция распространилась на всю сеть.

Это связано с тем, что узлы в сети Биткойн по умолчанию ориентируются на самую длинную цепочку блоков, которой они располагают. Однако для практического осуществления этого вам понадобилось бы более половины всей вычислительной мощности сети, что было бы не только крайне дорого, но и потребовало бы огромного количества энергии, доступ к которой имеют лишь немногие. Это называется атакой 51%, и провести её становится значительно сложнее, чем дальше находится блок с транзакцией, которую вы хотите изменить, от текущего блока.

Недобросовестные участники также лишены стимулов обманывать сеть Биткойн, потому что даже если бы им удалось провести такую атаку, цена биткойна, скорее всего, упала бы, поскольку было бы доказано, что сеть не так безопасна, как считалось. Следовательно, украденные биткойны потеряли бы значительную часть своей стоимости, делая их кражу менее выгодной. Конечно, это может не быть проблемой, если злоумышленнику безразлична цена биткойна и его цель – просто нарушить работу сети.

Ещё один важный момент в работе Биткойна заключается в том, что протокол предусматривает эмиссию новых биткойнов с фиксированной скоростью, которая со временем уменьшается, пока общее количество не достигнет 21 миллиона. После этого новые биткойны уже никогда не будут созданы. Это означает, что со временем Биткойн обладает дефляционным эффектом (теоретически становится более ценным) и имеет свойства, похожие на золото, поскольку существует ограниченное предложение. В контексте финансового кризиса 2008 года, когда «слишком большие, чтобы обанкротиться» банки получали государственные пакеты помощи, Биткойн воспринимался как более привлекательная альтернатива.

Это привлекло многих «золотых фанатов» – тех, кто считает, что золотой стандарт был лучшей основой для глобальной денежной системы, – в сообщество Биткойн. Преднамеренно или нет, это было предположение, заложенное в саму технологию. Однако важно помнить, что не только можно закладывать разные предположения в криптовалюты, но уже существующие системы могут стать «непослушными детьми», поддерживая политические цели, противоречащие взглядам их создателей. В следующем разделе мы рассмотрим такие примеры.

Глава 2. Коммунизм науки и сопротивление цензуре: обоюдоострый меч

Коммунизм научного этоса несовместим с определением технологии как «частной собственности» в капиталистической экономике.

– Роберт К. Мертон, Нормативная структура науки

WikiLeaks – это гигантская библиотека самых секретных (persecuted) документов мира. Мы предоставляем им убежище, анализируем их, распространяем и добываем новые.

– Джулиан Ассанж, интервью Der Spiegel [1]

В апреле 2022 года Вирджил Гриффит, бывший разработчик Ethereum – второй по рыночной капитализации криптовалюты после биткоина – был приговорён к пяти годам тюрьмы за то, что, по обвинению, проводил презентации для северокорейских властей о том, как использовать криптовалюты для обхода санкций, наложенных Соединёнными Штатами [2]. Гриффит признал вину в сентябре 2021 года по обвинению в сговоре с целью нарушения Закона о международных чрезвычайных экономических полномочиях (International Emergency Economic Powers Act), запрещающего гражданам США экспортировать товары, услуги и технологии в Северную Корею без разрешения Управления по контролю за иностранными активами (OFAC) при Министерстве финансов. Этот случай показал, насколько серьёзно США относятся к попыткам обхода санкций с помощью криптовалют.

Эта позиция была подтверждена в августе 2022 года, когда OFAC ввело санкции против Tornado Cash [3] – инструмента анонимизации, защищающего конфиденциальность пользователей в публичной сети Ethereum путём разрыва связи между отправителем и получателем. Было заявлено, что такие страны, как Северная Корея, использовали Tornado Cash для отмывания криптовалюты, похищенной хакерами, действующими под эгидой государства. Решение вызвало споры: Tornado Cash не являлся компанией – это набор смарт-контрактов (о них подробнее в следующем разделе) на блокчейне, то есть автономно выполняющийся код. Поскольку полномочия OFAC распространяются только на «физических лиц» и «организации», а смарт-контракт не относится ни к одному из этих типов, криптоадвокаты сочли, что правительство превысило свои полномочия. Однако после введения санкций многие проекты и организации в мире криптовалют, провозглашавшие свою «устойчивость к цензуре», начали следовать спискам заблокированных кошельков, публикуемым OFAC, чтобы избежать конфликтов с властями.

Подобные демонстрации силы могут казаться устрашающими, но они отвлекают внимание от главного – санкции на самом деле не работают [4]. Государства вводят их, чтобы наказать диктаторов или «плохих парней» в других странах. В либеральной и консервативной геополитической логике предполагается, что, нанося ущерб населению этих стран – лишая его еды, лекарств и других необходимых благ, – можно вызвать внутренние волнения и бунт, которые изменят политику правительства. Но на практике санкции почти всегда дают ограниченный эффект: они бьют по невиновным людям, а не по тем, кто у власти. Последние всегда находят способы получить нужные ресурсы. Вместо восстания включается внутренняя пропагандистская машина, которая убеждает население, что истинный враг – те, кто ввёл санкции, и поднимает националистические настроения.

Кроме того, санкции малоэффективны против авторитарных режимов: в таких странах нет демократических механизмов, через которые народ мог бы что-то изменить, даже если бы хотел. Настоящим же «автократическим режимом» для этих стран выступают сами США, безуспешно пытающиеся играть роль мировой полиции.

Одним из самых радикальных лозунгов криптовалют стало их сопротивление цензуре – качество, играющее неоднозначную роль в контексте санкций. Хотя приведённые примеры показывают, что криптовалюты далеко не так неуязвимы для цензуры, как уверяют их апологеты, есть веские доказательства того, что такие страны, как Венесуэла, использовали биткоин для закупок в Иране и Турции [5]. Доказано также, что Иран применяет биткоин-майнинг как способ обхода экономических санкций и для финансирования внешнеторговых сделок [6]. В 2021 году Куба объявила о планах регулировать и официально разрешить использование криптовалют – вероятно, тоже с целью обойти американские санкции [7].

После недавнего российского вторжения в Украину (российские власти считают специальной военной операцией, - прим.) неудивительно, что многие опасались: Россия тоже может использовать криптовалюты, чтобы обойти санкции. Однако последовавшая за этим моральная паника и призывы запретить криптовалюты во имя борьбы с обходом санкций оказались недальновидными. Причина была не только в сложных геополитических обстоятельствах, ведь санкции не обрушили российскую экономику так, как ожидалось, но и в том, что сама Украина активно воспользовалась преимуществами криптовалют.

Всего через четыре дня после начала вторжения (российские власти считают специальной военной операцией, - прим.) украинскому правительству удалось собрать 10,2 миллиона долларов в криптовалюте, а с марта 2022 года через кампанию «Crypto Fund for Ukraine» было привлечено уже свыше 100 миллионов долларов. Преимущества криптовалют были очевидны: они меньше подвержены влиянию макроэкономических факторов, таких как падение курса гривны, и позволяют получать средства значительно быстрее – если банковские переводы занимают до суток, то криптовалютные поступления происходят почти мгновенно.

Как и многое в мире крипто, сопротивление цензуре остаётся обоюдоострым мечом. В мире, где децентрализованные технологии используются для подрыва авторитарного контроля, они всё чаще становятся инструментом геополитической борьбы. Но криптовалюта важна не только на уровне глобальной политики – она имеет огромное значение и для отдельных, уязвимых групп людей.

Борьба секс-работниц за право получать оплату

Одним из первых мемов, появившихся в криптосообществе, стала фраза: «Не твои ключи – не твои монеты» (Not your keys, not your coins).

Она напоминала новичкам: если у тебя нет личного ключа для доступа к своим криптовалютным средствам, значит, по сути, эти средства тебе не принадлежат. Первые взломы криптобирж – вроде Mt. Gox – показали, насколько это важно: тысячи людей потеряли все свои биткоины, когда биржу якобы взломали, а вместе с ней исчезли и кошельки клиентов. Причина была в том, что Mt. Gox, как и все криптобиржи того времени, держала монеты пользователей у себя, выступая их фактическим хранителем. Критики считают, что требование держать ключи при себе слишком обременительно, но именно это условие делает криптовалюты устойчивыми к цензуре и внешнему контролю [8].

Для многих в индустрии секс-работы криптовалюта стала настоящим спасением. Под давлением консервативных групп традиционные платёжные сервисы и банки постоянно колеблются между тем, чтобы терпимо относиться к таким пользователям, и тем, чтобы блокировать их счета. В августе 2021 года одна из самых популярных платформ для секс-работников, OnlyFans, заявила, что больше не будет разрешать «сексуально откровенный контент», чтобы соответствовать требованиям своих банков и платёжных партнёров. Генеральный директор платформы тогда прямо сказал:

«У нас не было выбора. Если коротко – из-за банков». [9]

Хотя на OnlyFans присутствуют и пользователи, не связанные с секс-индустрией, подавляющее большинство – именно секс-работницы и работники. Многие пришли туда, чтобы уйти от более хищных форм работы, ведь платформа позволяла выстраивать прямые отношения между исполнителем и клиентом. Решение о запрете контента было отменено уже через неделю – после того как компания получила дополнительные гарантии от банков. Но подобные случаи не редкость. Ещё в 2018 году Pornhub объявил, что начнёт принимать оплату в криптовалюте. А в 2020 году, после того как Visa и Mastercard отказались обслуживать сайт, Pornhub перешёл исключительно на криптовалютные платежи за премиум-подписку.

Одной из причин ускоренного принятия криптовалют в индустрии секс-работы стало принятие в США в апреле 2018 года закона FOSTA (Fight Online Sex Trafficking Act) и SESTA (Stop Enabling Sex Traffickers Act). Формально эти законы были направлены на борьбу с торговлей людьми через интернет-платформы, однако правозащитные организации отмечают, что на деле они непропорционально ударили по секс-работникам и фактически стали законом о цензуре в Интернете. Принятие этих законов сделало существование онлайн-платформ куда более рискованным: теперь им требуются целые команды юристов, чтобы оценивать возможные нарушения и риски как на федеральном, так и на уровне отдельных штатов. Некоторые площадки просто не выдержали этой нагрузки и закрылись, что вынудило многих секс-работниц вернуться к более опасным формам занятости, включая уличную проституцию – ту самую сферу, где риск эксплуатации и торговли людьми значительно выше.

То, чего не понимают консервативные активисты, – это то, что, независимо от моральных оценок, запреты почти никогда не уничтожают явление, против которого направлены. Как и «война с наркотиками», попытки искоренить секс-работу законодательно приводят лишь к росту теневого рынка и увеличению опасностей для самих работников. На этом фоне именно самостоятельное хранение средств и независимость криптовалют от финансовых посредников делают их жизненно важным инструментом для представителей секс-индустрии. Оплата услуг в криптовалюте позволяет обходиться без банков и платёжных систем, которые могут заблокировать транзакцию под давлением политических лоббистов, предпочитающих, чтобы таких людей просто не существовало.

Создавая прямые связи между клиентами и исполнителями – будь то в сфере сексуальных услуг или других форм онлайн-труда – криптовалюты становятся способом защиты самых уязвимых и гонимых членов общества.

WikiLeaks: разоблачение и государственное возмездие

Основанная в 2006 году интернет-активистом и шифропанком Джулианом Ассанжем, организация WikiLeaks посвятила себя публикации засекреченных или ограниченных в распространении документов, связанных с войнами, шпионажем и коррупцией. За годы своей работы WikiLeaks обнародовала более десяти миллионов документов и аналитических материалов. Среди них – секретные материалы о пытках мирных граждан, использовании детской проституции и других международных военных преступлениях, совершённых в ходе войн в Афганистане и Ираке при администрации Джорджа Буша-младшего.

Среди самых известных публикаций – видео «Collateral Murder», размещённое WikiLeaks в апреле 2010 года. На нём американские военные расстреливают восемнадцать безоружных мирных жителей, включая двух журналистов агентства Reuters, из вертолёта в Ираке. Эти и другие масштабные утечки, получившие название «Журналы афганской и иракской войн», впервые были опубликованы совместно с The New York Times, The Guardian и Der Spiegel.

Позже, в марте 2016 года, WikiLeaks опубликовала более двадцати тысяч страниц электронных писем Джона Подесты – бывшего главы аппарата Белого дома и руководителя предвыборной кампании Хиллари Клинтон. Среди них оказались расшифровки её выступлений перед Уолл-стрит и информация о том, что Донна Бразил передала Клинтон заранее некоторые вопросы к теледебатам с Берни Сандерсом на CNN. По мнению ряда аналитиков, эта утечка могла сыграть роль в падении рейтингов Клинтон незадолго до победы Дональда Трампа на выборах. WikiLeaks остаётся одной из самых спорных организаций современности. Но что бы о ней ни говорили, она неизменно следует своему принципу – противостоять цензуре и раскрывать засекреченные материалы.

События 2010–2011 годов стали поворотным моментом в истории WikiLeaks. Помимо публикаций журналов афганской и иракской войн, в 2010 году началась серия утечек, получившая название «Кейблгейт» (Cablegate). Она раскрыла внутренние переписки и методы сбора разведданных американских дипломатов – включая сбор номеров кредитных карт, бонусных миль и биометрических данных иностранных чиновников. Среди обнародованных документов были сведения о тайной войне администрации Барака Обамы в Йемене, о призывах Саудовской Аравии бомбить Иран, а также о том, что в преддверии вторжения в Ирак в 2003 году дипломаты США и Великобритании шпионили за генеральным секретарём ООН Кофи Аннаном, нарушая международные договоры, запрещающие шпионаж в рамках ООН. По словам WikiLeaks, это была крупнейшая утечка секретных документов в истории, ставшая достоянием общественности. Эти публикации сопоставимы по масштабу с «Документами Пентагона», которые в своё время доказали, что администрация Линдона Джонсона систематически лгала не только обществу, но и Конгрессу о военных действиях США во Вьетнаме, тем самым подстегнув антивоенное движение.

Американские политики, включая многих республиканцев и демократов, потребовали немедленных действий против WikiLeaks и всех, кто имел отношение к утечкам, включая Ассанжа. Вскоре выяснилось, что основную часть документов, опубликованных WikiLeaks в 2010 году, передала Челси Мэннинг – аналитикесса разведки армии США. Это привело к её аресту по обвинению в нарушении Закона о шпионаже. Параллельно в США началось расследование против Ассанжа по тому же закону, а в Швеции ему были предъявлены обвинения в сексуальном насилии – обвинения, которые он называл ложными и использованными как предлог для его экстрадиции в США. Позднее шведские обвинения были сняты, но именно они стали причиной его обращения за политическим убежищем в посольство Эквадора в Лондоне, где он прожил с августа 2012 года по апрель 2019-го, в офисе, переоборудованном в жилое помещение. Полиция Лондона дежурила снаружи, готовая арестовать его, если бы он вышел из здания.

Утечки «Cablegate» в 2010 году вскоре привели к финансовой блокаде WikiLeaks. Под давлением правительства США такие компании, как PayPal, Amazon, Visa и Mastercard, прекратили обработку пожертвований в адрес WikiLeaks, что вызвало падение доходов организации на 95%. WikiLeaks в значительной степени зависел от пожертвований, поступавших через эти финансовые посредники. [10] Кроме того, швейцарский банк PostFinance заморозил личный счёт Ассанжа. Представитель WikiLeaks Кристинн Храфнссон охарактеризовал ситуацию так:

«Это приватизация цензуры, потому что всё это происходит под чудовищным давлением со стороны правительства США… Крайне важно дать отпор и остановить этот процесс прямо здесь и сейчас, чтобы мы не пришли к будущему, где финансовые гиганты решают, кто живёт, а кто умирает». [11]

Многие союзные организации старались помочь WikiLeaks собрать средства для поддержания инфраструктуры и выплаты зарплат, принимая пожертвования от его имени. Например, французская некоммерческая организация FDNN (Фонд защиты сетевого нейтралитета, Fund for the Defense of Net Neutrality / Fonds de Défense de la Net Neutralité) создала фонд Carte Bleue для WikiLeaks. Национальная французская платёжная система Carte Bleue имела договор с Visa и Mastercard, который не позволял им отключать торговые точки, использующие их систему. Среди других инициатив были аукцион восьми мест на обед с Ассанжем и словенским марксистским философом Славоем Жижеком [12], а также продажа на eBay сервера, на котором размещались документы «Cablegate». [13]

Это стало одной из первых возможностей для недавно созданного биткоина доказать свою ценность – как средства перевода стоимости через интернет, минуя именно тех финансовых посредников, против которых он и был задуман.

Вскоре после того как эти компании прекратили сотрудничество с WikiLeaks, в декабре 2010 года на официальном форуме Bitcoin разгорелась дискуссия о рисках, которые могли бы повлечь за собой пожертвования в адрес WikiLeaks и вызвать нежелательное внимание со стороны правительств. Сатоси Накамото, псевдоним создателя биткоина, вмешался в обсуждение:

«Проект должен расти постепенно, чтобы по мере этого можно было укреплять программное обеспечение. Я обращаюсь к WikiLeaks с просьбой не пытаться использовать биткоин. Это маленькое бета-сообщество на стадии становления. Вы получите сущие копейки, а внимание, которое вы привлечёте, скорее всего, уничтожит нас на этом этапе». [14]

Он добавил:

«Было бы неплохо получить внимание в любом другом контексте. WikiLeaks всколыхнул осиное гнездо, и рой уже направляется к нам».

В тот момент WikiLeaks согласился с оценкой Сатоси и решил подождать, пока Bitcoin не укрепится, прежде чем принимать пожертвования. Любопытно, что всего через шесть дней после того, как Сатоси предупредил WikiLeaks о том, что они «всколыхнули осиное гнездо», он исчез из биткоин-сообщества и с тех пор о нём ничего не слышно. На момент комментариев Сатоси цена одного биткоина составляла около 0,25 доллара США, а примерно через шесть месяцев, 9 июня 2011 года, она подскочила до рекордных 29,6 доллара. [15] Казалось, что люди начали видеть преимущества транзакций, устойчивых к цензуре.

14 июня 2011 года было решено, что Bitcoin стал жизнеспособной альтернативой для сбора средств, и WikiLeaks объявил в Twitter о начале приёма пожертвований в биткоинах. [16] Несмотря на то, что Forbes (а также сам WikiLeaks) ошибочно заявляли, что биткоин является анонимной и неотслеживаемой валютой [17] – возможно, из-за его связи с Silk Road, анонимным рынком, где с помощью биткоинов продавались запрещённые товары, включая широкий ассортимент наркотиков – пожертвования на адрес WikiLeaks в Bitcoin начали поступать. Ранее в том же месяце сенаторы Чак Шумер и Джо Манчин призвали закрыть Silk Road и охарактеризовали биткоин как «онлайн-форму отмывания денег, используемую для сокрытия источника средств и лиц, продающих и покупающих наркотики». Годы спустя Росс Ульбрихт, псевдонимный основатель Silk Road, был пойман и арестован благодаря судебно-техническим методам анализа блокчейна биткоина, другим тактикам правоохранителей и публичной природе биткоин-транзакций. Вероятно, именно финансовая блокада WikiLeaks в сочетании с популяризацией Silk Road помогли поднять цену биткоина во время его первой «бычьей» волны.

Точно неизвестно, сколько биткоинов WikiLeaks получил в рамках первой кампании, так как организация, возможно, владела несколькими адресами Bitcoin. В феврале 2020 года сообщалось, что оригинальный адрес WikiLeaks получил 4 043 BTC. [18] Точная сумма в долларах зависит от курса биткоина в конкретный момент и времени, когда WikiLeaks решал их потратить. На момент написания текста цена одного биткоина колеблется около 20 000 долларов, что делает 4 043 BTC примерно 80 860 000 долларов. Поскольку расходы собранных биткоинов отслеживаются в блокчейне, есть данные о том, что по меньшей мере 3 500 BTC были потрачены, переведены на известный адрес BitPay, сервиса обработки биткоин-платежей, скорее всего, для конвертации в фиатную валюту – доллары США или евро. [19]

Хотя первоначальная финансовая блокада в конечном итоге завершилась, WikiLeaks никогда не снимал возможность пожертвований в биткоинах. Это оказалось особенно полезным, когда в 2017 году была введена новая финансовая блокада. Более того, с тех пор организация расширила возможности, начав принимать другие популярные и ориентированные на приватность криптовалюты. Решение продолжать принимать биткоины оказалось не только умным способом обхода блокад, но и выгодной инвестицией. По словам Ассанжа в 2017 году, [20] пожертвованные WikiLeaks биткоины принесли 50 000 % дохода. Он поблагодарил правительство США за давление, поскольку каждое новое действие против WikiLeaks увеличивало поток пожертвований в биткоинах. [21]

11 апреля 2019 года посольство Эквадора прекратило предоставлять Ассанжу политическое убежище без должного процесса и пригласило полицию Лондона арестовать его по обвинению в нарушении условий залога, что в британском законодательстве считается мелким нарушением, связанным со снятыми шведскими обвинениями. Его быстро признали виновным и в тот же день выдвинули обвинение в сговоре с целью взлома компьютерных систем (т. е. хакерство правительственных компьютеров), что грозит максимум пяти годами заключения, в связи с обвинениями в помощи Челси Мэннинг.

С момента ареста Ассанж проходил несколько судебных процессов, в ходе которых рассматривался вопрос о его экстрадиции в США, где его, вероятно, ждало более суровое наказание и тяжёлое обращение. Пока, несмотря на то что назначенный судья согласился с большинством обвинений, экстрадиция в значительной степени блокируется из-за ухудшения физического и психического состояния Ассанжа.

Во время пребывания в посольстве Эквадора стало известно, что Ассанж подвергался множественным формам психологических пыток, ему отказывали в контакте с адвокатами, семьёй и друзьями, кроме того, за ним велась слежка со стороны нескольких стран, включая США, Эквадор, Великобританию и Испанию. В феврале 2020 года организация Doctors for Assange опубликовала открытое письмо в медицинском журнале, в котором заявила, что Ассанж находится в крайне тяжёлом состоянии из-за продолжительного психологического давления в посольстве и тюрьме, что может привести к его смерти, а «политически мотивированная халатность в оказании медицинской помощи создаёт опасный прецедент».

Документы, опубликованные WikiLeaks, показывают, что это была явная попытка спецслужб измотать Ассанжа и его защитников. Также стало известно, что организации вроде ЦРУ и другие даже разрабатывали планы по ликвидации Ассанжа в случае необходимости. Этап экстрадиции жёстко критиковался многочисленными СМИ, журналистскими и репортёрскими организациями, поскольку последствия для свободы прессы могли бы быть крайне серьёзными: всегда было очевидно, что утечки WikiLeaks имели общественную ценность, раскрывая многочисленные военные преступления и нарушения прав человека, совершавшиеся правительствами под видом мира и справедливости.

На момент написания текста Ассанж по-прежнему находится в британской тюрьме, а WikiLeaks снова не может обрабатывать пожертвования в фиатной валюте без помощи европейских партнёров, таких как Фонд Вау Холланд. Если вы хотите поддержать организацию в продолжении её миссии, пожертвования можно сделать как в криптовалюте, так и в фиатных деньгах через https://shop.wikileaks.org/donate. Факт остаётся фактом: для тех, кто верит в истинную сетевую нейтральность и свободу контента без цензуры со стороны бизнеса или государства, WikiLeaks является важной контр-институцией, способной бросить вызов неолиберальному капиталистическому порядку. Поддержка их работы, даже через пожертвования в криптовалюте для обхода финансовых блокад, важна для всех, кто хочет видеть радикальные политические изменения.

Sci-Hub: наука как коммунизм

В 1942 году Роберт К. Мертон, считающийся основоположником современной социологии, опубликовал работу The Normative Structure of Science [22], в которой изложил четыре принципа, необходимые для соблюдения, для того чтобы общество получало максимальную пользу от научных достижений. Для Мертона эти принципы крайне важны для научных институтов, так как вместе они описывают этос современной науки. Принципы таковы: универсализм, бескорыстие, организованный скептицизм и коммунизм. Да-да, именно коммунизм.

Мертон объясняет, что наука требует полного и открытого обмена знаниями, а не секретности. Научные достижения не должны превращаться в интеллектуальную собственность, поскольку все открытия в науке выигрывают от социального сотрудничества учёных прошлого и их современников. Он ссылается на решение суда по делу US v. American Bell Telephone Co., в котором говорится:

«Изобретатель – это тот, кто открыл нечто ценное. Это его абсолютная собственность. Он может удерживать это знание от общества»,

и называет такое положение вредным для науки, в то время как хвалит таких учёных, как Альберт Эйнштейн, которые использовали патенты, чтобы их работа была доступна обществу. Коллективное сотрудничество необходимо, чтобы наука достигала максимального потенциала, поэтому «коммунизм» в смысле обмена информацией является неотъемлемой частью науки. Однако, к сожалению, в соответствии с общим трендом институциональной несостоятельности в современном капиталистическом обществе, этот принцип не соблюдается многими крупными научными институтами, особенно научными журналами.

Для тех, кто публиковался в академических журналах, это неудивительно, а для посторонних – шокирующе: многие статьи, в том числе финансируемые государственными грантами, скрыты за платным доступом. Стоимость скачивания PDF-файла может составлять от $30 до $70 и выше. Кроме того, обычной практикой является требование журналов к авторам оплачивать публикацию после рецензирования, что может стоить более $5 000, помимо невозвратного сбора за подачу статьи на рассмотрение.

К тому же журналы зарабатывают на подписках организаций, включая университеты, компании и некоммерческие структуры, нуждающиеся в доступе к статьям. В 2012 году Совет консультантов факультета Гарварда сообщил, что университет ежегодно тратил $3,75 млн на подписки, при этом некоторые стоили до $40 000 в год. [23] И при этом авторы статей не получают доли от продажи своих публикаций. Легко понять, как такие ценовые и финансовые практики могут наносить ущерб организациям без крупных финансовых ресурсов, в отличие от университетов с большими фондами.

Хотя большая часть публикуемых исследований финансируется за счёт государственных средств, самые престижные журналы, в которых ученым выгодно публиковаться для продвижения карьеры, принадлежат частным компаниям, целью которых является максимизация прибыли. Крупнейшие коммерческие научные издательства демонстрируют маржу прибыли почти на 40% выше, чем у таких компаний, как Apple и Google. [24] Такая приватизация привела к централизации богатства, влияния и доли рынка у ведущих журналов. В естественных и медицинских науках пять крупнейших коммерческих издателей публикуют 53% всех научных статей.

Если вы работаете в организации без больших финансовых ресурсов, как получить доступ ко всем этим журналам? Один из вариантов – Sci-Hub, где можно бесплатно скачать практически любую статью из платных журналов или уже доступную через открытый доступ. В базе Sci-Hub доступно более восьмидесяти миллионов статей. Для доступа к сайту может понадобиться VPN или нужно будет использовать разные домены верхнего уровня, такие как .ru, .st, .se и др. (у меня лучше всего работает www.sci-hub.ru), так как Sci-Hub заблокирован и считается незаконным во многих странах. Крупные издательства даже подавали иски в нескольких странах с требованием закрыть сайт за нарушение авторских прав и взыскать миллионы долларов.

Чтобы получить статью, пользователь вводит в строку поиска URL платной статьи или номер DOI (уникальный идентификатор почти всех статей) и нажимает большую красную кнопку с изображением ключа и надписью «open». Если Sci-Hub имеет эту статью, появится PDF, который можно сохранить на компьютер. Иногда достаточно просто ввести название статьи или близкий вариант, чтобы найти точную публикацию. Сервис работает крайне быстро: пользователи не проходят через обычный paywall и страница загружается быстро, что делает работу гораздо удобнее, чем на многих сайтах журналов.

Если удастся попасть на сайт Sci-Hub или его зеркала, на странице «О проекте» вы увидите изображение Владимира Ленина в стиле социалистического реализма, когда-то распространённого в СССР, с рукой, протянутой влево, и текстом:

«Sci-Hub – самый спорный проект в современной науке. Цель Sci-Hub – предоставить свободный и неограниченный доступ ко всем научным знаниям». [25]

Ниже приводятся статистика о количестве доступных статей и книг, информация о миссии открытого доступа к науке, ссылки на текущие судебные иски против Sci-Hub по всему миру и контактный адрес электронной почты основателя сайта.

Sci-Hub была создана Александрой Эльбакян, родившейся в 1988 году в Казахстане, когда страна ещё входила в состав Советского Союза. Для человека, занимающегося чем-то столь незаконным, можно было бы ожидать, что она останется теневой фигурой, окутанной тайной, о которой мало что известно. Однако при нажатии на «Elbakyan» в меню сайта [26] появляется GIF женщины с бледной кожей и каштановыми волосами, в футболке с надписью «Send», которая слегка улыбается и машет рукой. На странице Эльбакян подробно рассказывает о себе: она начала программировать в двенадцать лет, интересовалась нейронаукой и поступила в университет для изучения интерфейсов «мозг-компьютер» (ещё до компании Neuralink Илона Маска), но не смогла найти в США программу PhD, соответствующую её исследовательским интересам: «связывать сети сознательных переживаний».

Ниже представлена временная линия её жизни с указанием политических взглядов – «коммунизм», и религии – «новое герметическое учение» (new age hermeticism), а чуть ниже – коллекция из пятидесяти шести фотографий: от младенчества, через детство и юность, до взрослой жизни, работы в лабораториях, путешествий, групповых снимков с друзьями и коллегами, а также других занятий, привычных для обычных людей. Далее идёт раздел под названием «Труды и идеи».

В подразделе «Коммунизм» она пишет:

«Мне близка идея коммунизма, я считаю её истинной сутью науки, информации и знания. Коммунизм и коммуникация – слова одного корня. Так что коммунизм – это скрытая идея за любым текстом и сообщением: по своей сути информация общая».

Хотя слово «коммунизм» в её контексте описывает убеждения относительно открытого доступа к информации, это скорее практический научный вывод, чем политический манифест.

Следующая идея, которую она выделяет, – «Бог информации»:

«Для древних людей информация была священной, язык, письменность и общение считались проявлениями божества». Этот бог имел разные имена: Тот в Древнем Египте, Гермес в Греции, Тир в Армении; а в современной астрологии – это Меркурий. Эти боги также ассоциировались с знанием и интеллектом, подтверждая идею о том, что знание по сути общо».

Существует сборник её работ по этой теме, включая статьи и презентации на русском языке, а также блоги, в том числе один под названием «Почему Сталин – Бог», доступные как на русском, так и на английском.

Её последняя концепция, «Глобальный мозг», посвящена коллективному разуму, где группа людей рассматривается как единый мозг с объёмом знаний, не достижимым для отдельного человека. Для Эльбакян, с технологиями вроде Интернета и интерфейсов «мозг–машина», мы можем буквально соединять мозги разных людей, создавая «глобальный мозг». Очевидно, что она не только проповедует открытый доступ и прозрачность, но и стремится к ним радикально на практике.

Мне повезло один раз поговорить с Эльбакян по видеосвязи. Используя контактный email с сайта Sci-Hub, я написал ей с предложением интервью для моего подкаста. После нескольких месяцев переписки и поиска русского переводчика (Эльбакян понимает и читает по-английски, но предпочитает говорить на русском) мы всё организовали. В день интервью, когда она появилась на экране, я был поражён: она выглядела точно как на GIF-изображении на сайте Sci-Hub, где машет рукой. Через переводчика она показалась невероятно нормальной, прагматичной и открытой – особенно для человека, постоянно сталкивающегося с судебными исками по всему миру.

Когда я спросил её, что вдохновило её на создание Sci-Hub, она ответила:

Александра: «Нельзя сказать, что был какой-то один конкретный стимул для запуска проекта. Прежде всего, я сама была студенткой и работала над темой новых компьютерных интерфейсов. И тогда я столкнулась с проблемой: большинство научных статей, которые мне нужны для работы, имели платный доступ. Я подумала, что нужно создать какую-то программу для решения этой проблемы. Логика была простой: если мы можем бесплатно скачивать фильмы или музыку онлайн, почему нет чего-то подобного для научных статей? А затем я заметила, что многие люди сталкиваются с той же проблемой и им нужен способ её решения».

Я: Похоже, это исходило из очень практической причины: вам просто нужна была такая возможность… у вас была проблема, и её нужно было решить.

Александра: Да, примерно так. Тут не было никакой новой глобальной идеи или идеологии.

Подобно WikiLeaks, помимо юридических проблем и постоянных блокировок сайта, Sci-Hub также столкнулся с финансовой блокадой по инициативе институтов, чьё существование ставится под сомнение его деятельностью. В начале у неё была возможность принимать международные пожертвования через PayPal, через который она получила около $2–3 тысяч. Однако в 2015 году, после жалобы крупного издателя Elsevier (владеющего примерно 2,500 научными журналами) на нарушение авторских прав, PayPal заблокировал доступ к счёту и всем средствам.

Она всё ещё могла принимать пожертвования через Yandex.Money – платёжный сервис, распространённый в странах бывшего СССР, что покрывало часть расходов, но не позволяло получать средства от международных сторонников, которые хотели помочь оплачивать работу серверов и поддержание сайта. Именно тогда она впервые столкнулась с биткоином.

После рекомендаций нескольких пользователей, в 2015 году она опубликовала адрес Bitcoin-кошелька, чтобы международные сторонники могли сделать пожертвования. Постдок Университета Пенсильвании Дэниел Химмельстайн и группа других исследователей выяснили, что Sci-Hub собрал более 94 биткоинов, из которых, судя по всему, было изъято около 85, оставив 9 биткоинов к началу 2018 года. Если принять цену $15,000 за биткоин (приблизительная стоимость на 1 января 2018), это оставляет $135,000, при условии, что остальные биткоины были потрачены. При этом предполагается, что известные публично адреса биткоинов Sci-Hub – единственные, хотя возможно, что Эльбакян могла зарезервировать отдельные адреса для крупных донаторов.

Оглядываясь назад, можно сказать, что, как и в случае с WikiLeaks, решение принимать пожертвования в биткоинах оказалось невероятно удачным. Но это не самая важная мысль. Главное, что показывают эти примеры, – это значимость наличия каналов платежей, устойчивых к цензуре, для поддержки инициатив, которые имеют легитимность, но не имеют юридической защиты.

Возможность принимать или использовать криптовалюту оказывается полезной, когда у вас есть легитимность (люди хотят поддержать вас), но вы считаетесь незаконным по требованию капиталистических институтов. В случае Sci-Hub проект имеет легитимность в том, что бросает вызов текущей системе научных публикаций и самому существованию интеллектуальной собственности в целом, но этот вызов сопровождается финансовой блокадой, особенно в странах, которые больше всего заинтересованы в соблюдении авторских прав.

Обратная ситуация верна и для самих журналов, пытающихся сделать Sci-Hub полностью недоступным через претензии на интеллектуальную собственность и нарушение авторских прав. Их можно рассматривать как нелегитимные (многие учёные не согласны с тем, как устроена и финансируется публикация журналов), однако они действуют полностью законно, используя этот юридический статус и правовые рамки авторского права для получения прибыли. Эльбакян утверждает, что действия этих журналов сродни нарушению статьи 27 Всеобщей декларации прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей ООН.

Однако до тех пор, пока такие страны, как США, имеющие судебные иски против Эльбакян, сохраняют значительное влияние в ООН, вряд ли эти права будут обеспечены универсально. Одной из вероятных причин, почему Эльбакян не столкнулась с такими опасными угрозами, как Джулиан Ассанж, Челси Мэннинг или Эдвард Сноуден, является то, что, в отличие от них, она не проживает в сфере влияния США. Более того, у неё нет команды – большинство работы она выполняет сама. Пока она остаётся вне этой сферы влияния, она, скорее всего, защищена от необходимости оплачивать судебные иски или рисковать тюремным заключением.

Если перейти на англоязычную страницу пожертвований на сайте Sci-Hub, вы увидите, что теперь есть возможность делать пожертвования в биткоинах, а также в десяти других криптовалютах, что позволяет «диверсифицировать» риски на случай, если какой-либо кошелёк или валюта будут скомпрометированы. Ниже на странице, как и на других, она приводит прозрачный и честный отчёт о системе пожертвований для Sci-Hub, включая упоминание того, что некоторые академические издатели, чтобы подорвать легитимность её работы, выдвигали утверждения о том, что её сайт якобы финансируется и работает на российское правительство.

Переключившись на русскоязычную страницу, можно найти номер карты Сбербанка, на который люди в России могут сделать пожертвования. Хотя кто-то может утверждать, что пожертвования в криптовалюте не обязательны, было бы странно, если бы Sci-Hub полностью полагался на поддержку российских финансовых сервисов, особенно учитывая текущую геополитическую и экономическую ситуацию в России после вторжения в Украину (российские власти считают специальной военной операцией, - прим.).

Главный вывод из этих примеров – это важность наличия плана на случай непредвиденных обстоятельств, если вы собираетесь противостоять капиталистическим институтам. Существует множество факторов, которые затрудняют прямое сравнение судьбы Джулиана Ассанжа и Александры Эльбакян, но на примере как WikiLeaks, так и Sci-Hub видно: одним из первых ударов со стороны капиталистических институтов, которых ставят под сомнение, является финансовая блокада. И в отсутствие какой-либо альтернативы, а также для подготовки к будущему, которое невозможно предсказать с абсолютной точностью, криптовалюта становится важным инструментом. Для любой радикальной группы с легитимностью, которая всё ещё зависит от какой-либо формы квазиденег для поддержки своей инфраструктуры, это необходимо принимать всерьёз.

Глава 3. «Биткоин – это деньги?» – не тот вопрос, который стоит задавать

Деньги – это преступление.

Делись честно, но не тронь мой кусок пирога.

Говорят, деньги – корень зла на земле,

но если попросишь прибавку –

не удивляйся, что тебе откажут.

– Pink Floyd, «Money»

Несмотря на то, что в предыдущей главе речь шла о мифах вокруг криптовалют и использовании биткоина для передачи средств организациям, находящимся под финансовой блокадой, эта книга на самом деле не о деньгах. Хотя большая часть маркетинга вокруг криптовалют строится на критике монетарной системы с выводом, что криптовалюты вроде биткоина являются «лучшей формой денег», ясно, что это не выдерживает критики. Чтобы в этом разобраться, попробуем понять в общих чертах, что такое деньги и как они функционируют.

Прежде всего, следует сказать, что деньги пронизывают современное капиталистическое общество. Если мы не живем вне цивилизации, на самообеспечивающейся ферме, или не ведем крайне альтернативный образ жизни, нам нужны деньги, чтобы покупать еду, оплачивать жилье, налоги, счета и получать доступ к другим вещам, которые делают жизнь комфортной. Без денег или социальной защиты – будь то государственные пособия или поддержка местного сообщества – мы рискуем столкнуться с голодом, бездомностью и насилием.

Именно поэтому деньги обладают огромной властью и влиянием на поведение людей в обществе. Как действовать, если кажется, что приближается инфляция и покупательная способность зарплаты снижается? Выбираем ли мы работу, полезную для общества, но малооплачиваемую, или ту, что приносит большой доход, но негативно влияет на общество? Покупаем более дорогой органический и справедливый бренд или дешевую марку в магазине? А если на упаковке нет информации, которая позволила бы отличить два продукта, и единственное, чем мы располагаем, – это разница в цене? Хотели бы мы узнать, что более дешевая марка произведена с использованием труда рабов на другом континенте, после того как мы выбрали ее вместо более дорогой? Изменилось бы наше отношение, если бы эксплуатация или загрязнение происходили в нашем собственном сообществе?

Фридрих Хайек, либертарианский экономист австрийской школы, вдохновивший многих людей, участвовавших в создании биткоина [1], утверждал, что деньги и цены – это эффективные сигнальные системы, позволяющие свободному рынку агрегировать огромные объемы информации, чего никогда не сможет сделать плановая экономика. Безусловно, цены координируют рынки в том виде, в котором они существуют сегодня, но трудно поверить, что они «эффективно» отражают всю информацию о продукте, если, как мы видели, одна лишь цена ничего не говорит о процессе производства. Точнее будет сказать, что цены дают что-то вроде точки согласия между потребителем и производителем, но не агрегируют информацию; они скорее сжимают её, чтобы облегчить торговлю за счет «внешних эффектов». Эти эффекты проявляются в виде загрязнения воды и воздуха, эксплуатации людей в нашем или других сообществах или других неэтичных практик крупных транснациональных компаний, которые редко отражаются на их финансовой отчетности.

Если деньги и цены – это инструмент выражения предпочтений в экономике, то это крайне грубый инструмент, который теряет все тонкие детали и качества того, что на самом деле важно людям, если у нас есть возможность задуматься. Наша зависимость от денег демонстрирует, что у нас существует своего рода монокультура выражения ценности, на которой строится экономика. Вместо систем, учитывающих влияние на окружающую среду или социальную ткань общества, наша экономика почти полностью вращается вокруг финансовой ценности. И что хуже всего – практически невозможно отказаться от этой системы.

Дело не только в том, что деньги нужны для выживания. В конкретной форме деньги проникли во многие аспекты нашей жизни – деньги, признанные государством. Иногда их называют «фиатными» в разговорах о криптовалютах вроде биткоина. Нередко сторонники биткоина говорят, что фиатные деньги – корень всех зол, потому что правительства могут «включить печатный станок». На самом деле это неверное понимание того, как деньги создаются и существуют. Они винят то, что был задействован станок правительством США во время Великой рецессии 2008 года, и предсказывают гиперинфляцию, хотя большинство авторитетных экономистов утверждают, что основной фактор инфляции – падение производительности экономики. Сторонники криптовалют часто утверждают, что раньше, при золотом стандарте, было лучше, или что деньги должны быть обеспечены золотым запасом (утверждение без серьезных доказательств), и что биткоин воспроизводит похожую систему, но в цифровом формате.

Хотя центральные банки находятся под контролем директоров, назначаемых избранными правительствами, и могут увеличивать денежную массу через операции на открытом рынке, большая часть денег создается через частную банковскую систему. Подобно тому, как у вас есть счет в банке, ваш банк имеет счет в центральном банке, откуда он может брать кредиты под фиксированный процент, а затем выдавать их своим клиентам под более высокий процент, чтобы покрыть первоначальный займ. Всё это происходит через цифровые регистры между участвующими структурами и регуляторами. Таким образом, большинство денег «печатают» частные банки, а не государства. Более того, в большинстве «первых стран» именно частные банки обеспечивают цифровые платежи через свою инфраструктуру, а не государственную.

Центральные банки, как правило, отвечают и за распространение наличных денег – банкнот и монет, помогая коммерческим банкам снабжать ими клиентов. Однако доля наличности в общей денежной массе сегодня ничтожно мала [2]. По сути, у нас существуют две параллельные денежные системы, в которых участвуют обычные граждане: государственная – физические деньги (наличные) и банковская – цифровая, представленная числами на электронных счетах.

Писатель и исследователь Бретт Скотт в своей книге Cloudmoney («Облачные деньги») убедительно показывает, как частные банки годами подталкивали потребителей и бизнес отказываться от наличности, тем самым ослабляя государственную денежную систему и усиливая собственное влияние на обращение денег. Банкам выгодно, чтобы всё происходило безналично: компьютеры и электричество двигают деньги куда быстрее, чем кассир, пересчитывающий купюры. Так постепенно происходит приватизация того, что когда-то было по сути национализированной сферой, ведь физическая наличность даёт человеку реальное владение своими деньгами, в отличие от цифр на экране, подконтрольных банку.

Особенно стремительное ускорение этот процесс получил во время пандемии COVID-19. Многие компании перестали принимать наличку, прикрываясь ложными утверждениями, будто вирус передаётся через купюры, хотя ни одно исследование этого не подтвердило. Каждый раз, когда мы оплачиваем покупки картой или через банковское приложение, мы пользуемся системой платежей, встроенной поверх денежной системы. А значит, банки (а теперь и финтех-компании) становятся посредниками между нами и нашими же деньгами. Не случайно, отмечает Скотт, банки при поддержке финтеха фактически объявили войну наличным.

Существует и государственная цифровая денежная система, но доступ к ней имеют только частные банки через свои счета в центральных банках. Именно через эти счета происходит расчёт между банками. По сути, именно частные банки первыми получают доступ к «первичным деньгам» и право вводить их в экономику. Проблема в том, что банки – коммерческие организации, ориентированные на прибыль. Можно ли ожидать, что они будут распределять деньги так, чтобы это шло на пользу обществу, если это ударит по их доходам? Как корпорации, готовые ради прибыли эксплуатировать труд или загрязнять окружающую среду, банки создают внешние издержки, которые не учитываются в привычных моделях денежного мышления. В результате монетарная политика и эмиссия денег оказываются недемократичными: они регулируются рыночными механизмами, а не волей граждан. Мы, как граждане, не имеем практически никакого влияния на то, как создаются деньги и каким образом они поступают в обращение. Эта власть принадлежит тем, кто влияет на центральные банки, то есть частным банкам.

Есть и ещё одна фундаментальная проблема: все деньги, которые центральные банки выдают частным банкам, выдаются под проценты – как и все последующие кредиты, которые частные банки выдают своим клиентам. Это означает, что совокупный долг экономики всегда превышает количество реально существующих денег. Деньги становятся дефицитным ресурсом. Возникает вопрос: как вообще можно погасить все эти долги? Так формируется то, что исследователи называют «императивом денежного роста» – системным требованием постоянного увеличения денежной массы, чтобы компенсировать противоречие между сберегателями и должниками [3].

А это, в свою очередь, толкает нас к бесконечной эксплуатации природных ресурсов – ведь нужно что-то продавать, чтобы в экономику поступали новые деньги. В эпоху усиливающихся климатических катастроф подобная система выглядит самоубийственной. Она спроектирована и обслуживается элитами капиталистического мира, чтобы их богатство и власть продолжали расти – независимо от цены. Пинк Флойд были правы: «деньги – это преступление». Но это преступление совершенно законно, хоть при трезвом взгляде на систему трудно признать её легитимной в условиях демократии.

Об этих противоречиях вы, однако, не услышите от большинства ярых сторонников криптовалют. Им гораздо удобнее рассказывать потенциальным инвесторам упрощённую историю. Да, они согласятся, что нынешняя денежная система законна, но нелегитимна, однако их аргументы строятся на идеях австрийской экономической школы, которая сводит сложные социально-экономические процессы к узкому набору принципов. Эта упрощённая идеология соблазнительна: она повторяет установки капиталистических институтов и не ставит во главу угла интересы демократического общества. Но именно в этом и кроется её слабость.

Является ли биткоин деньгами?

Итак, достигает ли Биткоин своей цели – быть цифровыми деньгами? Ответ, разумеется, зависит от того, кого вы спросите. Самые убеждённые сторонники криптовалюты – так называемые bitcoin maxis – заявят без колебаний: «Да, Биткоин уже стал деньгами и должен быть признан полноценной глобальной платёжной системой».

Но есть немало практических причин считать, что это не лучший сценарий. Ведь Биткоин не выполняет все функции, которые должны быть присущи деньгам. Традиционно у денег есть три основных свойства:

1. Средство сбережения. Деньги, которые вы храните, должны сохранять свою ценность – сегодня, завтра, через год. Их стоимость должна оставаться относительно стабильной.

2. Единица счёта. Деньги служат мерой стоимости, с их помощью устанавливаются цены на товары и услуги.

3. Средство обмена. Деньги должны быть всеобщим и признанным инструментом оплаты.

На сегодняшний день именно государства обеспечивают выполнение этих трёх функций – через монетарную политику и налоговую систему. Доллар США, например, полезен не потому, что он «лучше» других валют, а потому что без него невозможно существовать в американском обществе: налоги платятся в долларах, цены выражены в долларах, и люди уверены, что эта валюта сохранит свою ценность в обозримом будущем.

Сторонники Биткоина утверждают, что такая система нелегитимна, ведь она опирается на доверие к государству, которому многие на самом деле не верят. И хотя это недоверие понятно, утверждение, будто Биткоин способен выполнять функции денег так же, как доллар, не выдерживает проверки. Это не значит, что деньги обязательно должны иметь государственную поддержку (так считают лишь последователи теории «чартализма»), но любая устойчивая денежная система требует сильной и согласованной социальной инфраструктуры, которая поддерживает её в действии.

Да, Биткоин можно считать носителем стоимости – его можно продать и обменять на реальные деньги. Но стабильности, свойственной национальным валютам, у него нет. Колебания цены Биткоина относительно доллара на 5% в день – обычное дело. Это сближает его не с деньгами, а с рисковыми инвестиционными активами вроде акций. Пусть инфляция и снижает покупательную способность фиатных валют, но даже она не сравнится с волатильностью криптовалютных курсов. Следовательно, Биткоин не выполняет первую функцию денег – хранение стоимости – в полном смысле этого слова.

Самое притягательное в Биткоине и других криптовалютах, особенно для СМИ, – это их бурные ценовые скачки. Bitcoin maxis радуются росту курса и используют его для спекуляций, но в этом и кроется парадокс: как можно одновременно желать, чтобы цена Биткоина росла бесконечно, и при этом называть его «деньгами для повседневных расчётов»?

Попробуйте представить себе покупку обычных органических яблок. Вы бы стали оценивать их стоимость в биткоинах? Маловероятно. Даже если вы прикинули бы цену в 0.000123 BTC, она почти наверняка изменилась бы через пару часов из-за волатильности курса. Куда естественнее оценивать стоимость в привычных государственных деньгах, которые выполняют функцию единицы счёта.

В этом кроется ирония: сам Биткоин оценивается в тех самых «настоящих» деньгах – долларах, евро и так далее. Мы понимаем, что такое Биткоин, именно через призму денег. Мы покупаем криптовалюту за реальные деньги, воспринимая её как инвестицию и рассчитывая получить прибыль – тоже в реальных деньгах.

Конечно, никто не мешает людям принимать Биткоин как средство оплаты. Есть целые компании, работающие с криптоплатежами. Но говорить о широком признании пока не приходится. На глобальных рынках Биткоин не используется как стандарт обмена. Исключения вроде России, начавшей принимать Биткоин за нефть после введения санкций за вторжение в Украину (власти РФ считают специальной военной операцией, - прим.), лишь подтверждают правило: использование криптовалюты обусловлено скорее политическими обстоятельствами, чем экономическими.

Государства обладают монополией на легальное насилие – и этим инструментом они обеспечивают монополию своих валют. Они диктуют правила игры, определяют, что является законным средством платежа [4]. Поэтому им так трудно вписать в свою систему неуправляемый, трансграничный Биткоин. Чтобы он стал «законным платёжным средством», как в случае с Сальвадором, где президент Найиб Букеле объявил Биткоин официальной валютой, требуется масштабная централизация и государственное вмешательство, что, по сути, противоречит самой идее криптовалюты.

В самом сердце нарратива о криптовалютах заложено фундаментальное противоречие. С одной стороны, криптовалюта провозглашается «лучшей формой денег» для трат, с другой – она представляется привлекательным инвестиционным активом, который стоит приберечь в ожидании прибыли, но очевидно, что деньги не могут одновременно быть и средством накопления дохода, и удобным инструментом для ежедневных покупок. Это логическое напряжение уходит корнями в старую экономическую идею о том, какой должна быть «оптимальная» денежная система – идею, вдохновлённую теориями австрийской школы экономики.

Австрийская школа, поклоняющаяся свободному рынку как высшей форме организации общества, продвигает товарную теорию денег. Согласно ей, настоящие деньги должны быть обеспечены некой материальной субстанцией – чаще всего золотом. Золото как бы придаёт деньгам «абсолютную ценность», а рынок сам определяет её меру. В этом взгляде игнорируется важнейший факт: ценность – явление относительное, а сами рынки в капиталистической системе далеки от демократии. Голос богатых на них звучит куда громче, чем голос бедных.

Почитание золотого стандарта держится на мифе, глубоко укоренившемся в экономической мысли, – мифе «бартерной экономики». Считается, будто до появления денег люди обменивались товарами напрямую, но этот обмен был неэффективным, ведь требовал «совпадения желаний»: чтобы один хотел то, что предлагает другой. Тогда-то, мол, человечество и придумало использовать золото, затем – бумажные деньги, а потом и цифровые. Однако антрополог Каролайн Хамфри в своих исследованиях доказала: «Не существует ни одного примера чисто бартерной экономики, из которой естественным образом возникли бы деньги. Всё, что мы знаем из этнографии, говорит об обратном – такого никогда не было» [5].

Продолжая этот красивый, но ложный миф, консервативные либертарианцы идеализируют якобы «золотой век» товарных денег и мечтают вернуть его – теперь уже в цифровой форме. Так легче внушить, будто государство вовсе не нужно для функционирования денежной системы, ведь золото, по их убеждению, имеет внутреннюю ценность, не зависящую от власти. Этот аргумент удобно сочетается с либертарианской верой в минимальное вмешательство государства.

Эта идеализированная, никогда не существовавшая система противопоставляется современной фиатной модели, где деньги рассматриваются не как товар, а как форма кредита. Им не нужно «обеспечение» в виде золота – лишь общественное признание и гарант государства. Несмотря на то, что мы по привычке говорим о деньгах как о вещи, в действительности они – всего лишь обещание. Кредитный документ, который можно обменять на товар или услугу там, где его принимают.

Главная причина, почему деньги работают, – в необходимости: и граждане, и бизнес вынуждены пользоваться ими, чтобы платить налоги государству. Именно эта обязанность и формирует устойчивость денежной системы. Такова, по сути, настоящая история происхождения денег, подтверждённая антропологическими данными – от Каролайн Хамфри до Дэвида Гребера, автора книги «Долг. Первые 5000 лет истории». Гребер показал, что деньги изначально не были материальными предметами, созданными для упрощения обмена. Они возникли как способ учёта и измерения: инструмент, с помощью которого можно сравнивать, кому сколько должны, фиксировать пропорции обмена и отслеживать долги. Иными словами, деньги – это система записи, гораздо более практичная, чем пересылка друг другу кусочков металла. Самые древние денежные системы понимали деньги именно как долг: каждому долгу соответствует кредит.

Для консервативных экономистов австрийской школы отсутствие «вещественного» обеспечения (золота) – это лазейка для злонамеренного государства, которое якобы манипулирует денежной массой и через печатный станок навязывает обществу тиранию. В их представлении, если деньги вновь будут обеспечены товаром, они станут «чистыми» и «справедливыми». Но такая вера игнорирует реальную историю золотого стандарта. В те времена государства тоже активно вмешивались в экономику: они манипулировали ценой золота, чтобы добиваться политических целей и финансировать расходы. «Чистого рынка» не было и тогда.

Тем не менее, для адептов австрийской школы Биткоин стал цифровым золотом – возможностью возродить золотой стандарт в электронном виде. На бумаге это выглядит заманчиво: ограниченная эмиссия, прозрачность блокчейна, «цифровая материальность». В теории – лучшее из обоих миров. Но на практике непрозрачность криптобирж, спекулятивные схемы и мошенничества делают этот идеал скорее утопией, чем новой финансовой реальностью.

Аргумент сторонников прост: Биткоин имитирует золото благодаря своей ограниченной эмиссии. Как и запасы золота на Земле, количество биткоинов ограничено – максимум 21 миллион, и «добыча» закончится примерно к 2140 году. Из-за этой искусственной редкости криптовалюту считают «более справедливой» формой денег, чем фиатные валюты, ведь правительства могут «печатать» деньги и вызывать инфляцию. Этот страх инфляции – излюбленный мотив австрийской школы – делает Биткоин особенно притягательным. Согласно их логике, когда эмиссия прекратится, Биткоин станет дефляционной валютой: предложение больше не растёт, а спрос – увеличивается, и потому каждая монета будет дорожать. Казалось бы, идеальная система. Но это чрезвычайно наивное и порочное решение для исправления сломанной денежной системы, в которой мы живём.

В дефляционной экономике кредиторы (те, кто выдают займы) получают больше власти над должниками (теми, кто берёт кредиты, чаще всего это люди из рабочего класса). Если вы зарабатываете на жизнь только своим трудом и взяли кредит, чтобы свести концы с концами, то со временем, по мере того как дефляция усиливается, выплачивать этот долг становится всё труднее: денег в обращении становится меньше, а сумма долга остаётся прежней. В конечном итоге выигрывают только те, у кого и без того много денег в момент наступления дефляции. Инфляция, конечно, тоже вредит работающим людям, но это скорее следствие недемократичности нынешней денежной системы. Когда именно банки получают первыми право создавать новые деньги, они же получают преимущество в приобретении финансовых активов с использованием этих свежесозданных средств. Новые деньги крайне редко попадают напрямую к населению, а ведь именно оно способно дать наибольший положительный эффект для экономики. Превращение денег в дефляционный цифровой товар, по сути, тоже недемократичное решение этой проблемы.

Чтобы сделать свою идеальную, основанную на цифровом товаре денежную систему реальностью (например, с помощью биткоина), в нынешних условиях это возможно только через спекулятивные рынки и за счёт поддержания ошибочного, но простого нарратива о деньгах, инфляции и государствах. Именно поэтому возникает необходимость попытаться разрешить противоречие между принципом «лучше потратить» и стремлением «удержать как можно дольше».

Это не означает, что биткоин полностью бесполезен, кроме как для игры на его цене. Некоторые черты, которые мешают ему быть полноценными деньгами, делают его полезным для других целей – в том числе для тех, что интересны радикально настроенным активистам. Биткоин, возможно, и не является деньгами в строгом смысле, но он способен выполнять некоторые функции денег. Это делает его – наряду с другими криптовалютами – полезным инструментом. Подробнее об этом пойдёт речь в следующих главах книги. Но для начала разберёмся, каким образом биткоин имитирует отдельные свойства денег.

Если биткоин не является деньгами, то как организации вроде WikiLeaks и Sci-Hub, страны под экономическими санкциями вроде Венесуэлы и Ирана, а также граждане Сальвадора используют криптовалюту – если не как деньги?

По словам Брета Скотта, когда люди тратят свою криптовалюту на покупку чего-либо, они участвуют в процессе, называемом контрторговлей [6]. Если вы заходите в интернет-магазин компании, которая принимает криптовалюту, вы всё равно увидите цены, указанные в долларах, евро или фунтах. Когда вы переходите к оплате, сайт через специальный сервис конвертирует цену в эквивалентную сумму криптовалюты и просит вас отправить её через этот сервис. По сути, вы заплатили криптовалютой сумму, равную установленной денежной цене. Эта сумма меняется в зависимости от рыночного курса на момент покупки, поэтому в условиях высокой волатильности криптовалют цена может измениться уже через час, а то и через несколько минут.

Точно так же действуют и все прочие организации или государства, принимающие криптовалюту: они используют её как заменитель денег. Полученную криптовалюту можно затем обменять на обычные деньги через биржи. Важно понимать: контрторговля возможна только потому, что у криптовалюты уже есть денежная цена, установленная на спекулятивных рынках. Однако именно благодаря этому механизму контрторговли можно обходить платёжные системы, которые обеспечивают финансовые блокировки. Иными словами, биткоин действительно выполняет третью функцию денег – функцию средства обмена, но это всё же не делает его полноценными деньгами.

Но если биткоин и другие криптовалюты – не деньги, то в чём же тогда смысл их существования? Чтобы понять это, нужно рассмотреть криптовалюту как технологию и понять, какие возможности она создаёт. Только так можно осознать её потенциал и перестать мыслить в ограничительных категориях, будто криптовалюта – это просто «лучшая» или «худшая» форма денег. И что, если вы всё же хотите использовать блокчейн для создания денежной системы, которая действительно выполняла бы все функции денег?

Взаимный кредит на блокчейне

Одна из главных проблем современной фиатной системы заключается в том, что право создавать деньги сосредоточено в руках элиты. Центральные банки могут напрямую вбрасывать деньги в экономику через механизмы вроде количественного смягчения (quantitative easing), но основная масса денег создаётся частными банками, которые выдают кредиты своим клиентам. Причём эти банки в первую очередь обслуживают крупнейших клиентов – как правило, транснациональные корпорации, ставящие собственную прибыль выше благополучия общества и окружающей среды. Но что, если бы мы могли разделить власть по созданию денег, чтобы она не была сосредоточена в нескольких центрах, а каждый человек мог бы создавать деньги, когда ему это действительно необходимо?

Взаимный кредит (mutual credit) – это альтернативная форма денег, в которой право создавать деньги предоставляется самим участникам системы: индивидуумам или организациям. Любой участник может открыть кредитную линию с любым другим участником. На самом деле это очень похоже на то, как банки держат счета друг у друга. Однако взаимные кредитные системы можно спроектировать так, чтобы право создавать деньги было распределено не только между банками, но между многими (или даже всеми) участниками. Причём «кредит» во взаимной кредитной системе может измеряться в любой единице – долларах, евро, пиве или даже времени (подобные системы иногда называют временными (time) банками).

Наиболее часто взаимные кредитные системы используются на уровне бизнеса. Примером является SardexPay – система взаимного кредита, созданная в 2009 году на итальянском острове Сардиния в разгар рецессии, когда бизнес отчаянно искал альтернативы традиционному банковскому финансированию. Все компании, входящие в сеть SardexPay, начинают с баланса 0 и могут предлагать товары или услуги другим участникам, зарабатывая кредиты Sardex, номинированные в евро. Эти кредиты затем можно использовать для покупки товаров и услуг у других компаний в сети. Кроме того, предприятиям разрешается уходить в долг до определённого лимита – без процентов, при условии, что они впоследствии компенсируют этот долг, предоставив свои товары или услуги другим участникам сети. Сегодня в системе участвуют более 10 тысяч компаний, которые с 2019 года обменялись более чем на 220 миллионов кредитов, эквивалентных евро [7]. Таким образом, бизнес может обмениваться товарами и услугами без участия «настоящих» евро, полагаясь на взаимное доверие и обмен.

Взаимные кредитные системы устраняют стимулы к накопительству и выводят из игры привычную дилемму страха перед инфляцией или дефляцией, которую сторонники «цифрового золота» (биткоина) считают неразрешимой. Здесь деньги понимаются как инструмент измерения, доступный каждому, а не как товар, который нужно накапливать. Это смещает внимание участников от индивидуальной выгоды к доверительным отношениям и сообществу, вместо конкуренции изолированных потребителей. Ведь часть причин, по которым случаются рецессии, заключается в том, что частные банки теряют доверие – как друг к другу, так и к заёмщикам, – и прекращают выдавать кредиты.

Во взаимных кредитных системах установлены чёткие правила, ограничивающие объём возможного накопления (обычно ваш баланс не может быть выше или ниже определённого количества кредитов). В фиатной системе такого потолка нет, поэтому возникает бесконечная гонка за богатством и место «самого богатого человека в мире». Попытка вести себя подобным образом во взаимной кредитной системе лишь покажет сообществу, что вы не даёте другим возможности зарабатывать кредиты. А поскольку здесь отсутствуют проценты, в системе нет и стимулов к бесконечному экономическому росту, который требует постоянного извлечения природных ресурсов.

С точки зрения сторонников товарной теории денег, взаимный кредит может не выглядеть как настоящая денежная система, но лишь потому, что мы почти не сталкиваемся с подобными моделями в повседневной жизни. На самом деле взаимные кредитные системы существуют давно – они даже предшествуют современной фиатной системе. Проблема в том, что их трудно поддерживать, когда они вырастают до крупных масштабов [8].

Можно сказать, что миниатюрная версия такой системы может существовать даже среди друзей – например, когда вы по очереди покупаете друг другу пиво в баре, следя за тем, чтобы «очередь» соблюдалась. SardexPay использует цифровые технологии, чтобы ускорить и упростить взаимозачёт между компаниями – по сравнению с ручными способами ведения расчётов, что позволяет вовлечь гораздо больше участников. И хотя эта система оказалась крайне успешной и выгодной для бизнеса, входящего в её сеть, она всё же остаётся централизованной системой взаимного кредита, функционирующей благодаря компании SardexPay. Пока бизнес доверяет Sardex, система работает без сбоев. Но возникает логичный вопрос: а что, если мы захотим построить взаимную кредитную систему на действительно децентрализованной инфраструктуре?

Одним из таких проектов является Trustlines – децентрализованная сеть взаимных кредитных систем, созданная поверх Gnosis Chain, сайдчейна (побочной цепи) блокчейна Ethereum, работающего на механизме proof of stake (подробнее об этом – в следующих главах) [9]. С помощью Trustlines пользователи могут присоединяться к любой существующей валютной сети, представляющей собой сотни национальных валют или альтернативные единицы вроде часов, кружек пива или «услуг» (favours). При желании можно создать и новую валютную сеть, полностью соответствующую потребностям конкретного сообщества. После выбора валютной сети пользователь начинает создавать двусторонние кредитные линии – так называемые trustlines – с людьми, которым он доверяет и которые тоже участвуют в этой сети.

Например, Саймон и Боб – друзья, которые хотят вести учёт того, кто кому должен за пиво. Они создают между собой trustline в приложении Trustlines в виде «пивной валютной сети» с кредитным лимитом в 10 кружек пива. После того как Саймон оплачивает первые два раза (раунда), баланс Саймона становится +2, а баланс Боба – –2, что означает: Боб должен Саймону за два раза. Саймон может купить ещё до восьми кружек пива, прежде чем достигнет кредитного лимита; после этого он не сможет покупать, пока Боб не начнёт «отдавать долги», оплачивая новые раунды.

А теперь представим, что в нашу «пивную сеть» добавляется ещё один человек – Элис, подруга Боба. Она создаёт с ним trustline на те же 10 кружек пива, когда присоединяется к компании. Элис хочет быть дружелюбной и покупает два раунда пива – и Бобу, и Саймону. Хотя между Элис и Саймоном нет прямой trustline, они всё равно могут взаимодействовать через общего знакомого – Боба, которому оба доверяют. После оплаты двух раундов балансы обновляются: Элис имеет +4, Боб –4, а Саймон 0. По сути, произошло следующее: Боб получил два «пивных кредита» от Саймона, а затем передал четыре кредита Элис, обеспечив расчёт. Если сложить все дебеты и кредиты в сети, результат всегда будет равен нулю.

Этот пример дан для простоты, но в реальности можно представить намного более крупную сеть, где расчёты происходят автоматически при помощи многостороннего клиринга кредитов для каждой валютной сети.

Trustlines по сути работает аналогично SardexPay, но с важными отличиями:

– для участия не требуется централизованная регистрация или одобрение,

– кредитные линии устанавливаются между людьми, а не только между компаниями.

Как и SardexPay, Trustlines может обеспечивать взаимный кредит не только в евро, но и в любой другой выбранной валюте.

Другой проект в этой области – CirclesUBI [10]. Он возник в Берлине и использует модифицированную версию взаимного кредита, совмещённую с идеей универсального базового дохода (UBI). Чтобы стать участником сети CirclesUBI и получать базовый доход, необходимо, чтобы вам доверяли как минимум три человека, уже находящиеся в этой сети, построенной на блокчейне Gnosis Chain. Обычно это происходит либо на оффлайн-встречах, либо во время регулярных онлайн-сессий через видеоконференции, где человек представляет себя и находит трёх доверяющих участников. Такая процедура снижает риск появления мошенников или мульти-аккаунтов, которые могли бы обманом получать больше выплат.

Каждый пользователь в сети эмитирует 1 токен circle (CRC) в час, при этом действует годовая демерреджная ставка 7% [11]. Демерредж – это своего рода «плата за хранение» валюты, то есть каждый токен теряет 7% своей стоимости в год. Эта система стимулирует участников тратить токены, а не копить их. Учёт здесь тоже выглядит привычнее: отрицательные балансы отсутствуют, вы можете иметь только положительное количество токенов CRC на своём счёте. Однако это не то же самое, что инфляция в фиатной системе, где новая денежная масса контролируется банками – здесь деньги распределяются напрямую между всеми участниками.

Пока дискуссии о базовом доходе (UBI) в основном сосредоточены на том, как государство может его обеспечить, CirclesUBI ставит другой вопрос: можно ли создать систему базового дохода без участия государства? В условиях, когда государственные институты всё чаще не справляются с удовлетворением базовых потребностей граждан, идея самоорганизованного, децентрализованного UBI становится всё более актуальной – ведь трудно представить, что правительства решат эти проблемы в обозримом будущем.

Но где можно потратить свои circle tokens? Очевидный ответ – там, где их принимают в качестве оплаты. Через личные встречи и видеоконференции люди начинают выстраивать доверие и отношения с другими, кто также интересуется проектом вроде CirclesUBI, и постепенно становится проще находить тех, кто готов принимать и тратить токены. В Берлине команда CirclesUBI даже управляет кооперативным кафе, где можно расплачиваться этими токенами. В отличие от биткоина, который создаёт спекулятивный рынок ради построения экономической сети транзакций, здесь создают сообщество, основанное на доверии, с целью взаимного обмена, а не личного обогащения.

Очевидный и важный вопрос, который следует задать: «Но зачем вообще нужен блокчейн? Разве всё это нельзя было бы сделать без него?» Ответ: «Да, конечно, можно» [12]. Однако есть важные плюсы и минусы, которые стоит учитывать – как и при любом решении, связанном с цифровыми технологиями. Самое главное – какими социальными и политическими характеристиками вы хотите наделить свою систему. От этого зависит, полезна ли вам глобальная, децентрализованная и устойчивая инфраструктура, которую обеспечивает блокчейн.

Многие системы взаимного кредита начинались в небольших локальных сообществах и существовали главным образом благодаря энтузиазму тех, кто вкладывал больше всего времени и сил. Но неудивительно, что со временем многие из них сталкивались с кризисом масштабирования: участников становилось слишком мало, организаторы выгорали, у людей появлялись другие заботы, а ведь налоги взаимным кредитом не заплатишь.

Политические перемены требуют и нападения, и защиты. Мы можем наступать, требуя реформы существующей денежной системы, но без стратегии защиты любые организации быстро рушатся, когда капиталистические институты приходят «навестить». Блокчейны доказали свою устойчивость именно потому, что создавались с явной целью выжить под атаками со стороны враждебных сил. Они защищены с помощью набора криптографических механизмов и экономических стимулов, которые действительно вписываются в капиталистическую логику, но при этом заслуживают признания – как за свою полезность, так и за ограничения. Их сила в том, что они создают одну из базовых линий обороны для любой более широкой социальной структуры, которая их использует. Да, это не идеальная защита, но, пожалуй, один из лучших социотехнических моделей устойчивости, доступных нам сегодня.

Кроме того, блокчейн даёт более «снизу-вверх» идущий подход к созданию цифровой системы взаимного кредита – более децентрализованный, чем, скажем, SardexPay. Если SardexPay ориентирован на B2B-транзакции, то блокчейн-приложения для взаимного кредита могут начинаться с индивидуального уровня, помогать людям объединяться в коллективы и, при необходимости, поддерживать те же B2B-транзакции, но без посредника-компании. Trustlines и CirclesUBI – это попытки создать народную форму денег, которая не выглядит деньгами в привычном смысле, потому что она радикально отличается от действующего денежного режима. Обе инициативы стремятся к одной цели: создать глобальную систему взаимного кредита, доступную каждому.

Хотя системы взаимного кредита обычно называют «дополнительными валютами», легко увидеть, что, подобно мечтам многих «биткоин-максималистов», они предлагают видение будущего, где сила денег исходит не от государства и не от частных банков, а от доверия людей к своим сообществам. Для многих, кто живёт за счёт взаимного кредита, это не дополнение, а настоящая альтернатива тому, что им навязано. А для всех остальных это возможность заглянуть в будущее демократизированной денежной системы, которая, возможно, решала бы те проблемы, на которые указывают консервативные либертарианцы, куда эффективнее, чем создание нового мирового резерва в виде «цифрового золота».

Эта книга не о деньгах

Может показаться, что раз уж в этой книге речь идёт о криптовалюте, то она, несомненно, посвящена цифровым деньгам. Но это – далеко не так. Хотя мы уже подробно рассмотрели криптовалюты и их «денежные» свойства, я хочу подчеркнуть: похожее на деньги – это не деньги. И именно различие между тем, чем криптосистемы похожи на деньги, но не являются ими, – ключ к пониманию всего, о чём пойдёт речь дальше.

Как упоминалось ещё в первом белом документе Биткоина, криптовалюта родилась из критики существующей денежной системы и изначально ставила целью создание цифровых денег, не зависимых от государства и банков. Однако, подобно тому как ЛСД был открыт швейцарским исследователем, пытавшимся найти средство для облегчения родовых болей, криптовалюты тоже приняли совсем иную форму, нежели задумывалось. Да, исследования показывают, что ЛСД может использоваться для снятия боли в некоторых случаях, но большинство болей куда безопаснее лечить веществами с меньшими психоактивными эффектами [13].

Людям вообще трудно предсказать, как их открытия и изобретения будут развиваться в обществе: невозможно просчитать все будущие сценарии. Особенно это верно для открытого программного обеспечения, которое по своей природе доступно каждому – любой может вносить правки, улучшать, дополнять, бесконечно видоизменяя исходную идею. Создание Биткоина, безусловно, стало важной вехой в истории человечества и технологическим прорывом – даже если его противники любят принижать значение, называя его «медленной базой данных», так и не нашедшей достойного применения. Но именно оно вызвало «кембрийский взрыв» криптовалют и приложений на их основе: от спекулятивных инструментов до проектов взаимного кредита, противопоставленных теории товарных денег, которой придерживается большинство сторонников Биткоина.

Поэтому важно сохранять скептицизм не только к тем, кто уверяет, что криптовалюты и блокчейны – это «будущее денег и всего остального», но и к тем, кто настаивает, что их нужно игнорировать и запретить. Первые обещают слишком много, вторые – отвергают слишком поспешно. Тот факт, что большинство криптовалют не являются деньгами (даже если их так рекламируют), вовсе не делает их бесполезными. Напротив, они могут оказаться весьма ценными для тех, кто ставит во главу угла социальную справедливость, а не личную прибыль. Чтобы продолжить разбирать мифологию, сложившуюся вокруг крипто-индустрии, в следующем разделе мы рассмотрим ещё один наиболее распространённый способ восприятия этой технологии – как спекулятивного финансового продукта.

Раздел 2. Крипта как финансы

С появлением смарт-контрактов благодаря Ethereum одна из новых идей, активно продвигаемых маркетологами крипто-индустрии, заключалась в том, что блокчейн – технология, лежащая в основе криптовалют – это не просто про деньги. Речь шла о создании целой альтернативной финансовой системы – децентрализованных финансов (DeFi). Поскольку финансы тесно связаны с правом как арбитром частноправовых отношений, возникла противоречивая ситуация: как обеспечивать финансовые механизмы через инструмент, предназначенный для существования вне рамок государственной правовой системы? В этом контексте стало популярным выражение «код – это закон». Смарт-контракты действительно могут обладать свойствами, схожими с правом, но программное обеспечение само по себе не выполняет функций арбитража и разрешения конфликтов так, как это делает закон. Существуют многочисленные примеры того, как выяснялось, что код на блокчейне – это вовсе не закон. И слепо следовать результатам, основанным только на программном обеспечении, нежелательно. Даже в системах на базе блокчейна человек сохраняет роль в принятии непредвиденных последствий сложных криптофинансовых продуктов. Большая часть этого пространства представляет собой переработку многих капиталистических финансовых продуктов, однако привычное представление о них ограничивает наше понимание механизмов и скрытых возможностей смарт-контрактов и криптотокенов. Различия между традиционной финансовой системой и DeFi понимать необходимо, если мы хотим разрабатывать стратегии, которые используют финансовые системы не только ради прибыли.

Глава 4. Код – это закон

Свобода в киберпространстве не придет от отсутствия государства. Свобода там, как и везде, приходит от государства определенного типа.

– Лоуренс Лессиг, Code: Version 2.0

Хочу признаться, что сейчас я сожалею о том, что использовал термин «смарт-контракты». Надо было назвать их чем-то более скучным и техническим, возможно, «постоянные скрипты». Я считаю, что такие скрипты, управляющие активами, конкурируют с правовой системой в некоторых аспектах, но и замки на дверях делают то же самое. Поэтому, на мой взгляд, неправильно приравнивать их к философии приватизации права.

– Виталик Бутерин, Twitter [1]

Теперь, когда мы немного разобрались, как работает блокчейн и для чего он используется, перейдём к следующему вопросу: что это всё значит на практике? Сначала рассмотрим три ключевых свойства блокчейнов, упомянутых в предыдущей главе:

1. Блокчейн использует децентрализованную инфраструктуру в виде P2P-сети компьютеров (в отличие от клиент-серверной архитектуры большинства централизованных сервисов) для хранения общей базы данных транзакций.

2. Все данные на публичном блокчейне вроде Bitcoin доступны любому пользователю для просмотра, что делает систему открытой, копируемой и проверяемой, гарантируя соблюдение правил протокола [2].

3. При наличии надежного механизма консенсуса и работающей экономической модели блокчейны устойчивы к изменениям в реестре (например, атакам на двойное расходование), что делает их практически неизменяемыми.

Блокчейны – это сети компьютеров и пользователей, которые совместно ведут распределённую базу данных (часто финансовой информации), достигая согласия через криптографические и экономические механизмы. В этом смысле блокчейны – это протоколы экономического сотрудничества, допускающие разные формы партнерства, и дизайн Bitcoin – лишь один из вариантов.

После выхода Bitcoin появилось множество альтернативных криптовалют, которые копировали исходный код Bitcoin с небольшими изменениями. Некоторые изменили алгоритм майнинга, чтобы противостоять ASIC-устройствам (дорогому оборудованию, специально созданному для майнинга Bitcoin), делая криптовалюту доступной для всех. Другие изменяли или полностью убирали ограничение максимального объема эмиссии, что шло вразрез с изначальной идеей Bitcoin о цифровой имитации золотого стандарта.

Некоторые криптовалюты создавались не как новые глобальные деньги, а для конкретных приложений. Вскоре после появления Bitcoin произошёл бум «альткоинов», каждый из которых закладывал в себя свои собственные идеи. Например, Litecoin был «форком» кода Биткоина: увеличена максимальная эмиссия, применён альтернативный механизм консенсуса Proof-of-Work и проект позиционировался как серебро к золотому Bitcoin. В разработке ПО «форк» означает создание копии кодовой базы проекта для запуска нового, независимого проекта. Это похоже на снимок состояния проекта в определённый момент времени, после чего новый проект развивается своим путем с другими целями или функциями. Namecoin – ещё один форк Bitcoin, основное применение которого – создание цензуроустойчивого домена .bit в качестве альтернативы централизованным .com и .net под управлением ICANN.

На практике же основное использование криптовалют сводилось к спекуляциям на биржах, основанным на «шумихе» вокруг них и утопическом представлении о технологическом будущем. Независимо от первоначальных целей применения криптовалюты, токен почти всегда приобретался через централизованные биржи. И сама централизованная природа этих платформ порождала проблемы – они становились объектами атак хакеров. Самым известным примером стал случай 2014 года, когда Mt. Gox, одна из первых популярных бирж Bitcoin, объявила о банкротстве после того, как была взломана и все хранящиеся там биткоины были украдены.

До этого момента ключевой особенностью Bitcoin и большинства альткоинов была в первую очередь возможность отслеживать или совершать транзакции без одобрения банков или государства. Хотя предпринимались попытки расширить функционал этих блокчейнов, в основном они годились именно для этого – и это было полезно в определённых контекстах. Однако всего через несколько лет после запуска сети Bitcoin ситуация начала меняться радикально.

Смарт-контракты и децентрализованные приложения

Как только стало ясно, что можно создать систему хранения цифровой валюты с помощью компьютеров в P2P-сети без участия банков или государства, возникла гипотетическая возможность программировать эту цифровую валюту так же, как любое другое компьютерное приложение. В конце 2013 года девятнадцатилетний канадский студент, бросивший колледж, Виталик Бутерин, ранее основавший Bitcoin Magazine, опубликовал white paper, в котором описал блокчейн, способный делать всё то же, что и Bitcoin, но также предоставлять платформу для «смарт-контрактов». Он назвал её Ethereum. Как и Bitcoin, Ethereum использует криптовалюту ether для оплаты транзакций в сети, но её тоже нельзя полностью считать деньгами, хотя она обладает денежными свойствами.

По данным Ethereum Foundation – некоммерческой организации, курирующей развитие блокчейна Ethereum – под смарт-контрактом понимается:

просто программа, которая выполняется на блокчейне Ethereum. Это набор кода (функции) и данных (их состояния), размещённый по конкретному адресу в блокчейне.

Смарт-контракты – это тип учётной записи в Ethereum. У них есть баланс, и они могут отправлять транзакции по сети. Однако они не контролируются пользователем: их загружают в сеть, и они выполняются по заданной программе. Пользователи могут взаимодействовать со смарт-контрактом, отправляя транзакции, которые исполняют функции, определённые контрактом. Смарт-контракты могут устанавливать правила, как обычный договор, и автоматически обеспечивать их соблюдение через код. По умолчанию их нельзя удалить, а взаимодействия с ними необратимы [3].

Термин «смарт-контракт» был впервые использован учёным-компьютерщиком Ником Сабо в 1994 году, который предсказал, что цифровая революция рано или поздно позволит автоматизировать функции юридических контрактов. Это должно было облегчить создание глобальных свободных рынков, где малый бизнес может конкурировать с крупными корпорациями на равных. Виталик Бутерин популяризировал этот термин через свою white paper, описав Ethereum не просто как электронную систему платежей P2P, а как платформу для «децентрализованных приложений», или dapps.

Сейчас существует множество блокчейнов со смарт-контрактами, но для простоты пока будем рассматривать Ethereum. Смарт-контракт Ethereum можно представить как средство автоматического исполнения событий с множеством возможных исходов, зависящих от входных данных и взаимодействия других учётных записей в сети. Как обычная компьютерная программа или скрипт, смарт-контракт – это инструкция ЕСЛИ-ТО, заданная программистом. Он ждёт выполнения определённых условий (ЕСЛИ), после чего определяет следующий шаг (ТО). Главное отличие смарт-контракта от юридического договора в том, что исполнение условий автоматическое, как в любой компьютерной программе, а не через государственные органы. Однако, как и юридический контракт, он может определять конкретные последствия для активов и имущества, чего обычная программа без связи с правовой системой не способна сделать.

В некотором смысле смарт-контракт можно сравнить с торговым автоматом: вы вставляете деньги и выбираете товар, а автомат выдает именно то, что вы хотите, и сдачу. Только если автомат – это физическое устройство, смарт-контракт – цифровое. Это изменило не только наше понимание денег и финансов, но и оказало влияние на политику и демократию.

Вот несколько простых примеров того, как может использоваться смарт-контракт:

1. ЕСЛИ ваш рейс отменён, ТО получите возврат от авиакомпании.

2. ЕСЛИ собрано достаточное количество ether от инвесторов, ТО отправляется вся сумма организаторам и выдается токен, который отражает долю каждого инвестора.

3. ЕСЛИ предложение набрало более 51% голосов «за», ТО оно реализуется.

4. ЕСЛИ достаточно участников организации выразили недовольство текущим лидером, ТО он отстраняется, и проводится новое голосование для выбора нового лидера.

Техническая причина, по которой Ethereum способен обрабатывать смарт-контракты, заключается в том, что функция узлов сети выходит за рамки простого отслеживания одной криптовалюты и распространяется на выполнение вычислений в более широком смысле. Это превращает P2P-сеть Ethereum не только в распределённую базу данных, но и в распределённый компьютер. В некотором смысле Ethereum можно представить как один огромный компьютер, составленный из множества маленьких компьютеров по всему миру, которые запускают клиент Ethereum и предоставляют вычислительную мощность для отслеживания движения ether и исполнения смарт-контрактов. Это часто называют виртуальной машиной Ethereum (EVM).

Комбинируя открытость блокчейнов с полной универсальностью (Turing-completeness) языков программирования и EVM, Ethereum создаёт открытую среду для разработки децентрализованных приложений (dapps). Если язык программирования является «Turing complete», это значит, что на нём можно реализовать любые вычисления, которые может выполнить любая другая система. По сути, это набор строительных блоков, из которых можно построить что угодно, если у вас достаточно блоков и вы знаете, как их правильно собрать. Система с Turing-completeness позволяет создавать любой софт: от простых калькуляторов до сложных игр и систем искусственного интеллекта.

В обычном приложении есть backend – код, который запускает приложение, и frontend – то, что видят пользователи при взаимодействии с ним. Например, на фронтенде Facebook (Meta.Inc признана РФ экстремистской организацией) вы видите ленту, свой профиль, профили друзей, страницы и т.д., а бекенд – это базы данных, принадлежащие Meta, из которых получаются эти данные для отображения на фронтенде.

В dapp блокчейн выполняет роль backend. Главное отличие от бекенда Facebook в том, что доступ к данным открыт для всех, а не только для Meta и её партнёров. Это значит, что любой человек может создать фронтенд для смарт-контракта, размещённого на блокчейне. В зависимости от конструкции смарт-контракта, обычные бекенд-процессы могут не зависеть от централизованной компании.

Однако важно помнить, что для работы смарт-контрактов входные данные должны находиться «в цепи» (on-chain). Это значит, что большинство информации и данных из Интернета нельзя использовать напрямую, потому что они не записаны в блокчейне, на котором развёрнут смарт-контракт. Чтобы обойти это ограничение, разработчики используют оракулы – специальный тип API (Application Programming Interface), который получает данные из внешних источников в Интернете, не находящихся на блокчейне. Например, чтобы автоматически получить возврат за отменённый рейс, информация о вашем рейсе должна быть записана «в цепи». Для этого нужен оракул, который передаст эти данные смарт-контракту, чтобы он мог выполнить возврат автоматически.

Можно рассматривать сочетание блокчейна и смарт-контрактов как открытие нового пространства для цифровой архитектуры. В интернете, управляемом крупными технологическими компаниями, мы привыкли к определённым моделям взаимодействия и транзакций между пользователями и владельцами инфраструктуры, которой мы пользуемся. Обычно, чтобы начать работу на новой платформе, нужно создать аккаунт, указать личные данные, такие как имя и электронная почта, и согласиться с условиями использования. Эти условия зачастую дают владельцам платформ, чаще всего крупным технологическим компаниям, право упаковывать и продавать данные, которые пользователи создают во время работы на платформе. Это стало доминирующей моделью в интернете: предоставлять услуги «бесплатно» для всех и при этом оставаться прибыльными. Продажа рекламы и личной информации превращает крупные технологические компании в идеальные машины для слежки и наблюдения. Использование более децентрализованной архитектуры и технологического стека позволяет экспериментировать с совершенно новыми экономическими моделями, которые ранее были технически невозможны или крайне сложны. Некоторые из этих новых экономических моделей будут подробно рассмотрены далее в книге.

Как эти новые цифровые конструкции создаются и взаимодействуют между собой на практике? В основном это происходит через общепринятые стандарты, которые принимаются сообществом разработчиков – обычная практика в софте, железе и других областях. Иногда стандарты формируются при участии государственных организаций (например, Национальный институт стандартов и технологий США) или некоммерческих организаций по стандартизации (например, Internet Engineering Task Force), определяя общие методы и технические конфигурации (например, электрические розетки, TCP/IP и т.д.).

Для Ethereum эту функцию выполняет Ethereum Foundation, которая курирует процесс через EIPs (Ethereum Improvement Proposals – предложения по улучшению Ethereum). Разработчик в сообществе EIP может предложить стандарт ERC (Ethereum Request for Comment). Сначала это предложение существует как EIP, но после одобрения сообществом оно становится ERC, то есть принятым стандартом. Эти стандарты могут касаться как изменений протокола Ethereum, так и стандартов смарт-контрактов. Наиболее широко используемый стандарт в Ethereum для токенов называется ERC-20, который задаёт общую структуру взаимозаменяемых токенов, представленных в сети Ethereum.

Но сначала стоит понять: что такое токен и почему он важен?

Токены

Токен – это пустое представление чего-либо, которое получает ценность и смысл только из контекста, в котором оно используется. Когда люди впервые слышат слово «токен», они могут подумать о жетонах для аркадных автоматов. В аркаде вы покупаете такие жетоны за обычные деньги по заранее установленному курсу. Внутри аркады токен очень полезен, но если вынести его за пределы, он становится бесполезным – ценность токена существует только в определённом контексте.

В примере с аркадным токеном существует явная связь между токеном и финансовой ценностью через установленный владельцами аркады курс обмена. Однако токен не всегда представляет собой что-то финансово ценное. Если подумать о выражении «токен моей благодарности» (a token of my gratitude, знак признательности), оно используется в основном в нефинансовом смысле. Например, вы помогли мне с переездом без ожидания награды, и я могу угостить вас холодным пивом после долгого рабочего дня в знак благодарности. Пиво выражает мою признательность и ценно для вас тем, что демонстрирует нашу дружбу. Мы также могли бы сделать такое взаимодействие финансовым: назначить денежную стоимость за вашу помощь и заключить договор, что я выплачу её в пять этапов с процентной ставкой 2%, или дать вам эквивалентную сумму в пиве, но это выглядело бы странно для друзей.

В капиталистической экономике многие токены, влияющие на нашу жизнь, действительно имеют финансовую ценность. Можно рассматривать акции как один из типов токенов, представляющих права собственности на компанию, или, в зависимости от класса акций, как право на дивиденды без возможности участвовать в управлении. Акции почти всегда имеют финансовую ценность, но могут обладать и политической ценностью, если предоставляют права контроля. Таким образом, можно сказать, что голос, который вы имеете как гражданин страны, – это токен политической ценности, который трудно измерить в финансовом выражении.

Токен – это очень важный «примитив» для разработки на Ethereum, и стандарт токенов ERC-20 является самым широко используемым. Контракт стандарта ERC-20 – по сути собственный реестр, который отслеживает отдельный цифровой актив, отличный от нативной криптовалюты Ethereum – ether. Пока блокчейн Ethereum отслеживает движение ether, он также отслеживает состояние смарт-контрактов, размещённых в сети. Например, я могу создать токен – допустим, Josh Coin, чтобы раздать его друзьям в знак благодарности за помощь с переездом. Я разворачиваю смарт-контракт ERC-20 на блокчейне Ethereum с нужными параметрами (например, всего 100 токенов, все токены принадлежат мне, нельзя отправлять дробные суммы и т.д.) и отправляю токены на Ethereum-адреса друзей. Для размещения контракта и отправки токенов необходимо оплатить транзакцию (в Ethereum это иногда называют «стоимостью газа» (gas cost)). После этого мы с друзьями можем совместно разрабатывать контекст и систему использования Josh Coins. Это может оставаться просто токеном благодарности или превратиться во что-то большее. Например, можно создать новые смарт-контракты, которые используют Josh Coins для других типов взаимодействий: в качестве голосов, как представление права собственности на другие активы или для чего угодно, что мы придумаем. Составляемость (composability) и встроенная совместимость (interoperability) блокчейнов и смарт-контрактов позволяют легко создавать новые контексты для токена, придавая ему различные виды ценности.

Финансовые токены

На практике подавляющее большинство случаев использования токенов связано с их финансовой ценностью в разных формах. В 2017–2018 годах, когда Ethereum ещё был новой платформой и не имел развитой инфраструктуры, одним из самых распространённых способов использования токенов ERC-20 были Initial Coin Offerings (ICO) – своего рода аналог IPO, когда компания размещает акции на бирже. Только здесь почти не существовало регуляторных требований: чтобы запустить свой токен, нужно было лишь знать код (он открыт) и оплатить транзакционные сборы. Принцип работы ICO со смарт-контрактами был показан в примере смарт-контракта №2 выше.

Так, обычно публиковалась white paper, описывающая технические характеристики потенциального dapp, построенного на Ethereum с использованием токена. Токен мог представлять право голоса в проекте или быть необходимым элементом для работы самого приложения. Деньги, привлечённые инвесторами, должны были теоретически пойти на реализацию плана, изложенного в white paper. Чаще всего использовался стандарт токенов ERC-20.

После публикации white paper запускалась маркетинговая кампания для привлечения инвесторов, чаще всего через интернет, и назначалось время, когда смарт-контракт ICO откроет возможность инвестирования. Когда ICO начиналось, инвесторы обменивали ether на предложенные токены по фиксированному курсу, установленному организаторами. Затем токен листинговался на бирже, становился ликвидным, а его цена колебалась в зависимости от спроса и предложения. Обычно цена токена менялась под влиянием новостей или слухов о проекте, а если одна организация владела большой частью токенов, она могла манипулировать ценой.

Хотя практика ICO существовала и до появления смарт-контрактов (сам Ethereum проводил ICO для сбора биткоинов на разработку), смарт-контракты снизили технический порог входа, позволяя практически любому запускать ICO. В условиях минимального регулирования и большого объёма инвестиций неудивительно, что это стало питательной средой для грубых мошенничеств. Зловредные участники могли привлекать капитал, публикуя лишь white paper с описанием приложения, которое якобы станет важной инфраструктурой будущего, не создавая ничего, кроме обещаний. Часто такие участники, иногда полностью анонимные, исчезали вместе с собранными ether, оставляя инвесторов с бесполезными токенами. Для многих токенов не был создан никакой контекст, и это делало их пустыми и лишёнными ценности.

Согласно исследованию ICO-консалтинговой фирмы Statis Group, более 80% ICO, запущенных в 2017 году, были признаны мошенническими (scams) [5]. В отчёте отмечалось: «более 70% объема финансирования ICO шло на проекты высокого качества, хотя более 80% самих проектов оказались мошенническими». Всего в 2017 году через ICO было привлечено около 11,9 млрд долларов, но лишь 11% средств пошли на проекты, классифицированные как мошеннические. То есть, несмотря на значительное количество мошенничеств, большая часть денег шла на реальные проекты.

Тем не менее мошенничества происходили достаточно часто, чтобы обратить на себя внимание регуляторов. В декабре 2017 года Комиссия по ценным бумагам и биржам США (SEC) классифицировала токены, полученные через ICO, как ценные бумаги, вероятно, отчасти в ответ на рост ICO как способа привлечения капитала. Глава SEC Джей Клейтон заявил, что «токен является инвестиционным контрактом и, следовательно, ценным бумагой по законам США. Конкретно, мы пришли к выводу, что предложение токена представляло собой инвестицию в совместное предприятие (common enterprise) с разумной перспективой получения прибыли» [6].

С тех пор большинство ICO не допускают участие граждан США или советуют им воздерживаться от инвестирования. SEC также предоставила рекомендации для организаций, как определить, должны ли токены ICO классифицироваться как ценные бумаги, в рамках Framework for “Investment Contract” Analysis of Digital Assets, применяя тест Хоуи (Howey Test) к цифровым активам. С тех пор появились новые механизмы привлечения капитала для финансирования проектов, которые стали не менее или даже более популярными, чем ICO на момент написания книги.

Некоторые проекты, запущенные через ICO, всё же сумели начать разработку dapp на блокчейне Ethereum. Как уже упоминалось, большинство токенов создавалось с расчётом на будущую финансовую ценность. Большинство white paper ICO описывали новые приложения с финансовыми сценариями использования и сейчас являются ключевыми игроками в пространстве «Децентрализованных финансов» (DeFi). Значительный вклад в их успех внесло принятие стандартов вроде ERC-20, которые фактически создали протоколы-примитивы для разработки на Ethereum. Хотя основная форма токенов была в основном финансово-спекулятивной, это не должно ограничивать наше понимание токенов в целом.

Эрнст Блох «Принцип надежды» (антитруд. перевод The Principle of Hope by Ernst Bloch)

2025-09-15T09:03:37.708Z

Предисловие английских переводчиков

Английский текст Принципа надежды основан на переработанной версии произведения, впервые опубликованной издательством Suhrkamp в 1959 году. Насколько это было возможно, формат данного издания соответствует немецкому тексту, который сам Блох санкционировал. В оригинальном немецком варианте нет сносок, однако мы включили пояснения и ссылки там, где сочли их полезными или особенно интересными для английского читателя. Где это было возможно, мы также снабдили примечаниями многочисленные явные и скрытые отсылки к Библии и к Фаусту Гёте – центральному духовному и поэтическому наследию, унаследованному Принципом надежды. Все переводы выполнены нами, за исключением библейских цитат, для которых использован авторизованный перевод.

Ссылки самого Блоха включены в основной текст. Там, где приводится конкретная страница из немецкого произведения, мы оставили оригинальное название и добавили перевод в двуязычный указатель. В остальных случаях названия книг переведены в тексте и сохранены в двуязычном указателе; исключение составляют латинские названия, которые всюду оставлены в оригинале. Чтобы сохранить структуру и ткань текста Блоха, нам пришлось отойти от некоторых принятых в английском издательском деле норм. За исключением эпиграфов, цитаты не выделены отдельным блоком, а приведены в основном тексте в кавычках. Чтобы избежать путаницы с собственными курсивными выделениями Блоха, классические и иностранные выражения не выделялись курсивом. Они оставлены в оригинале, так как также являются важной особенностью стиля Блоха. Мы включили глоссарий иностранных терминов, не объяснённых прямо в тексте. Он помещён перед указателем в конце третьего тома.

Идея перевода Принципа надежды впервые была предложена Полу Найту издательством Basil Blackwell Ltd, которому книгу рекомендовал Брайан Мэги. Переводчики хотели бы поблагодарить следующих людей за помощь и поддержку. В Basil Blackwell: Рене Оливьери, Рея Аддикотта, Джулию Мосс и Сью Бэнфилд, которые проявили «принцип надежды» в организации и реализации этого проекта. Мы благодарим Джорджа Штайнера за его советы на важных этапах работы. Маргот Леви взяла на себя задачу редакторской правки текста и предоставила нам ценные ссылки. Изабель Рафаэль интерпретировала латинские приёмы и аллюзии Блоха cum ira et studio («с гневом и усердием») и помогла нам снабдить их ссылками. Особая благодарность им обеим. Также благодарим Кевина Маллигана и Мартина Шовела.

Переводчики хотели бы выразить признательность за финансовую поддержку организациям Inter Nationes и South East Arts.

Введение переводчиков

Ранние годы Блоха

Эрнст Блох родился в Людвигсхафене 8 июля 1885 года в семье еврейского железнодорожного служащего. Резкий контраст открылся ему ещё в детстве: новый индустриальный пролетарский город, где он рос, и выцветающая роскошь XIX века соседнего Мангейма – другого города, расположенного по другую сторону Рейна, с его архитектурой Gründerzeit и старой резиденцией, одним из самых роскошных дворцов Германии. Хотя Блох отнюдь не отвергает достижения буржуазии XIX века и описывает их с известной долей симпатии, этот ранний ландшафт классового противоречия, несомненно, сыграл решающую роль в его становлении как социалиста.

В своей ранней импрессионистской и автобиографической книге «Следы» (Spuren) Блох отмечает, что местный завод по производству анилина и соды был перенесён в Людвигсхафен «чтобы дым и пролетариат не тянулись над Мангеймом». Но хотя он и жил «не на той стороне моста», его детство было наполнено воображением и радостью, о чём он с теплотой вспоминал в более поздних книгах. Видения и стремления ребёнка для Блоха были эмоциональными предчувствиями того духа, который он называл „стремлением к новому“» (venturing beyond), так высоко ценил в мыслителях и новаторах и без которого Новое немыслимо. Игры, в которые он играл с друзьями детства, превращали унылый плоский индустриальный ландшафт Людвигсхафена в почти священное, галлюцинаторное пространство, населённое персонажами из приключенческих рассказов Карла Мая. Мальчиком Блох погружался в эти истории, любовь к которым сохранил на всю жизнь. Даже в центральном труде своей зрелой жизненной системы – «Принципе надежды» – он посвятил целый раздел сказке и «колпортежу» – термину, которым он обозначал жанр приключенческого романа. «Есть только Карл Май и Гегель, – говорил он однажды, – всё остальное между ними – нечистая смесь».

Блох был учеником посредственным, но интеллектуалом – преждевременно зрелым. Уже в школьные годы он писал умозрительные трактаты с амбициозными названиями вроде «Вселенная в свете атеизма», «Ренессанс чувственности». К семнадцати годам он уже переписывался с известными немецкими философами того времени. Даже будучи стариком, он возвращался к этим ранним текстам, подбирая девиз для тома своих сочинений: «…но сущность мира – это жизнерадостный дух и стремление к творческому оформлению; Вещь-в-себе есть объективное воображение». Это раннее высказывание и его повторение спустя семь десятилетий показывают цельность развития творчества и мысли Блоха. Оно также вполне согласуется с его идеей, что лишь в конце процесса раскрывается его начало и, наконец, действительно начинается. Тем не менее его школьный отчёт за 1904/05 годы, спустя два года после написанного выше, гласит: «его успехи столь минимальны, что, учитывая глубокие пробелы в знаниях, он сможет сдать выпускные экзамены только с величайшим напряжением сил».

После изучения философии в Мюнхене и Вюрцбурге, где его больше занимала богемная жизнь и конкретная студентка, чем определённый профессор, Блох перебрался в Берлин. Здесь его поддержал и воодушевил Георг Зиммель – модный профессор, интересы которого охватывали, как позже и у самого Блоха, весь спектр философии, социологии и метафизики. Зиммель также входил в «круг Георге» – близкое окружение поэта-лирика Стефана Георге. Однако Блох отвергал эстетизирующую позу «круга Георге» и вскоре разочаровался в неспособности Зиммеля занять твёрдую позицию в вопросах, которые он столь ловко излагал. В эти берлинские годы Блох завязал важную дружбу с философом и критиком Георгом Лукачем. Тогда же он много путешествовал – как с Лукаче, так и с Зиммелем, особенно по Италии. Его работы отражают интерес не только к самим путешествиям и путешественникам, но и к психологическому влечению к дальнему и чужому в мечтах и воображаемых картинах «маленького человека», ограниченного повседневностью. Именно с этих грёз открывается «Принцип надежды».

В 1911 году Блох отправился в Гармиш и начал серьёзно работать над собственной философией, развивая ключевое понятие «Ещё-Не-Сознаваемое», которое он сформулировал ещё в 1907 году. Несколько лет он перемещался между Гармишем и Гейдельбергом, где жил Лукач. Позже он писал об этом времени и о своей дружбе с Лукачем: «Мы сблизились настолько, что функционировали как говорящие трубы. Я всегда был вдали от Гейдельберга, фактически имел письменный стол в Гармише, чередовал Гармиш и Гейдельберг; начала моей философии были написаны в Гармише – баварское рождение, стало быть, с волей быть достойным Альп, что были у меня за окном. Если мы оказывались врозь – я в Гармише, Лукач в Гейдельберге или ещё где-то, – а потом снова встречались через месяц или два, то могло случиться, что я или он начинал говорить или мыслить ровно с того места, где другой только что остановился».

В Гейдельберге Блох оказался в кругу социолога Макса Вебера. Марианна Вебер оставила о нём такой портрет: «Недавно появился новый еврейский философ – юноша с огромным чубом и столь же огромным самомнением. Очевидно, он считает себя предвестником нового мессии и хочет, чтобы его так воспринимали». Сам Вебер разделял мнение жены и держался от Блоха в стороне, подозрительно относясь к его мистическим идеям. В 1913 году Блох женился на Эльзе фон Штрицки, скульпторше из Риги. Негодный к военной службе, он провёл большую часть Первой мировой войны в Грюнвальде в долине Изара, а в 1917 году переехал в Берн. Он резко выступал против войны, которую видел как фундаментально империалистический конфликт. Когда Зиммель поддержал волну патриотизма, охватившую Германию, Блох окончательно порвал с ним дружбу. В Цюрихе Блох познакомился с Вальтером Беньямином, младшим его на семь лет эссеистом и критиком. Беньямин писал о нём в письме: «это единственный значительный человек, которого я встретил в Швейцарии до сих пор», а позже назвал его писателем, который наряду с Кафкой и Брехтом довёл немецкое эссе до совершенства – комплимент, который вполне мог бы быть адресован самому Блоху.

Дух утопии

В это центральное десятилетие экспрессионизма Блох продолжал развивать концепцию «Ещё-Не-Осознанного» и в 1918 году опубликовал «Geist der Utopie» (Дух утопии) – мистическое и пророческое произведение, написанное в ярко выраженном экспрессионистском стиле. Книга, его первый крупный труд, посвящена жене. Интерес Блоха к религии, впервые проявившийся в «Духе утопии», необычен для марксиста и отчасти может объясняться влиянием почти гностического христианского мистицизма Эльзы. Этот эссеистический труд сочетает мессианство, социализм и идеи нераскрытой духовной истины, но одновременно отражает ранний интерес Блоха к тому, что впоследствии станет главным предметом его исследований – утопии. Великая подруга Блоха Маргарете Зусман, по-видимому, предвидела значимость идей книги, видя в ней элементы новой немецкой метафизики.

Первая жена Блоха, к которой он был привязан, умерла в 1921 году после нескольких лет болезни. Её смерть оказала на него разрушительное воздействие, которое продолжало сказываться на нём всю жизнь, о чём можно судить по концу трогательного раздела о браке в «Принципе надежды», начатого почти двадцать лет спустя: «Так же, как боль любви в тысячу раз лучше несчастливого брака, где остаётся лишь боль, бесплодная боль, так и «земные» приключения любви бледнеют по сравнению с великим морским путешествием, которым может быть брак и которое не заканчивается старостью и даже смертью одного из партнёров».

Здесь, как и в других местах раздела, ощущается его отношение к Эльзе, а возможно, и к его второму неудачному браку с художницей из Франкфурта, продлившемуся меньше года – попытке заменить интимность первого брака. В 1928 году бывшая возлюбленная Блоха из времён, когда он жил в Позитано, родила дочь Мирьям после окончания их отношений. Фрида Абелес не сообщила Блоху о беременности или рождении; новость дошла до него через поэтессу Эльзе Ласкер-Шюлер. Эти отношения явно ставили Блоха в неловкое положение, поскольку к тому времени он был вовлечён в отношения с Каролой Пётрковской, молодой студенткой архитектуры из Лодзи в Польше, на которой он впоследствии женился в 1934 году. Портрет их счастливой совместной жизни можно прочитать в книге госпожи Каролы Блох «Aus meinem Leben» (Из моей жизни).

В двадцатые годы Блох продолжал много путешествовать после смерти первой жены. Его поездка в Тунис в 1926 году впервые познакомила его с миром ислама – религией, которая в значительной степени влияет на «воображаемые образы исполненного момента» в третьем томе «Принципа надежды» наряду с христианской и еврейской традициями. В Германии он главным образом жил в Берлине. Здесь же в двадцатые годы завязалась ещё одна важная дружба – с философом Теодором Адорно, который впоследствии стал заметной фигурой Франкфуртской школы. Адорно позже говорил о «великой блоховской музыке» и сохранял глубокое восхищение Блохом, но, как и с Лукачем, дружба была напряжённой из-за предполагаемой еретичности субъективистского подхода Блоха к социализму, хотя в двадцатые годы Блох политически был ярым коммунистом. Есть свидетельства, что он пытался более ортодоксально выстроиться в рамках основного течения марксистской мысли. В 1923 году он выпустил второе переработанное издание «Духа утопии», давая более систематическое введение в свою утопическую философию и пытаясь соединить её с марксизмом.

Блох, по-видимому, имел более тесные связи с Вальтером Беньямином, с которым находился в близком контакте в Берлине. Беньямин разделял интерес Блоха к мистическим традициям, особенно к Каббале, и они вместе экспериментировали с гашишем – ещё одним продуктивным источником творческих грёз для Блоха, как это подробно рассматривается в «Принципе надежды». Элементы теории трагедии Беньямина можно обнаружить в анализе Блохом социальной функции театра в конце первого тома его труда. К этому времени литературная репутация Блоха была уже устоявшейся, и он регулярно публиковался в ведущих берлинских газетах. Он познакомился с Бертольтом Брехтом уже в 1921 году, и их дружба продлилась до смерти Брехта. Блоха привлекал недогматичный подход Брехта к марксизму; работы Брехта формируют основу взгляда Блоха на театр как социально-наставническую «парадигматическую институцию». К концу десятилетия у него также завязались дружеские отношения с Куртом Вайлем, Ханнесом Айслером и Отто Клемперером.

В 1930 году было опубликовано главное литературное произведение Блоха – «Spuren» (Следы), сборник прозаических текстов, задающих тон зашифрованным вставкам, открывающим каждый раздел «Принципа надежды». В эти берлинские годы Блох начал работу над «Erbschaft dieser Zeit» (Наследие этого времени), критическим анализом двадцатых годов и подъёма фашизма, но работа была прервана приходом Гитлера к власти. В начале марта 1933 года Блох эмигрировал в Цюрих. В этот период его дружба с Лукачем постепенно перерастала в публичное несогласие. Это вылилось в известный спор о экспрессионизме, который к 1935 году Лукач, уже ведущий коммунистический критик, стал рассматривать как прямой культурный предшественник национал-социалистической идеологии. Блох опубликовал свой первый ответ в эссе, написанном в связи с выставкой «дегенеративного искусства» нацистами, на которой было представлено много экспрессионистских работ. Но, как показывает «Принцип надежды», Блох всю жизнь оставался верен своему представлению об экспрессионизме как о прогрессивном художественном движении. Лукач всё дальше отстранялся от мистического подхода Блоха к раскрытию социализма, указывая на принципиальное различие между своей работой «Geschichte und Klassenbewußtsein» (История и классовое сознание) и утопической философией «Духа утопии» или книгой Блоха о тысячелетнем христианине Томасе Мюнцере – «Thomas Münzer als Theologe der Revolution» (Томас Мюнцер как теолог революции). Хотя в молодости оба они развивали социалистическую перспективу, Лукач не считал Блоха «подлинным марксистом».

Вместе с тем Блох с теплотой вспоминал их ранний диалог и в 1972 году, по-прежнему с явным уважением к Лукачу, посвятил другу юности книгу «Das Materialismusproblem» (Проблема материализма).

Изгнание в Америке

После Цюриха Блох переехал в Вену, затем в Париж и Прагу, где в 1937 году родился его сын Ян. Опережая на шаг нацистов, он эмигрировал в США в 1938 году и оставался там более десяти лет, живя на Восточном побережье. Именно в этот период был в основном написан «Принцип надежды» (позднее он был переработан в 1950-е годы). Первоначально Блох надеялся опубликовать его в Америке под названием «Мечты о лучшей жизни». Книга демонстрирует явное неприятие культуры, которую он видел как неизбежного наследника фашизма, от которого он бежал из Европы. «Принцип надежды» пронизан антиамериканскими настроениями, и значительная часть идеологического анализа психологии «Баббита» (термин, заимствованный у американского писателя Синклера Льюиса), архетипа «маленького человека», имеет американский контекст. Блох так и не овладел английским языком в совершенстве, о чём можно судить по некоторым его довольно странным употреблениям американских идиом. Более того, он жил достаточно обособленно от других немецких эмигрантов в США, объединённых вокруг Томаса Манна. Всеобъемлющий «Триптих немецкой эмиграции», написанный Артуром Кауфманом в те годы, изображает Блоха отстранённым, в самом заднем ряду. Как и Беньямин, который умер в изгнании, Блох не получил работу в Институте социальных исследований Хоркхаймера после его переезда из Франции в США, хотя влияние Адорно там, без сомнения, имело большое значение. Возможно, это показывает, насколько их дружба ослабела в 1930-е годы.

В 1942 году Адорно сделал публичный призыв в пользу Блоха в одном из нью-йоркских журналов, описав его материальные лишения и прося о пожертвованиях. Для Блоха это, однако, должно было ощущаться как двусмысленный акт лояльности, так как Адорно ошибочно утверждал, что Блох зарабатывал мытьём посуды и был уволен за медлительность. На самом деле Карола Блох обеспечивала Эрнста и Яна, сначала работая официанткой, а затем в архитектурной фирме. Блохи не были полностью свободны от антисемитизма, который заставил их покинуть Германию. Во многих местах отдыха, как отмечает Карола в своей биографии, для евреев действовали «ограничения» и эти места были недоступны. В 1938 году, более чем за десять лет до маккартизма, был создан комитет против «неамериканской деятельности», чтобы противодействовать коммунизму. Блоху неоднократно приходилось являться в Иммиграционное бюро Бостона, чтобы подтвердить свою пригодность для получения американского гражданства. Хотя он никогда не состоял в Коммунистической партии Германии (KPD), его считали «преждевременным антифашистом» – человеком, который выступал против фашистов ещё до нападения на Пёрл-Харбор. В итоге ему пришлось пройти устный экзамен по Конституции США. Карола Блох рассказывает, что поражённый экзаменатор пригласил коллег послушать захватывающий анализ Блохом Американской войны за независимость. Таким образом, он наконец получил гражданство, на два года позже своей жены.

Восток и Запад

В 1949 году Блох вернулся в Германию, чтобы возглавить кафедру философии в Лейпцигском университете, ему было шестьдесят четыре года. Как описывается в «Принципе надежды», он не считал, что война закончилась, полагая лишь, что центр фашистской власти переместился из Берлина в Вашингтон. Поначалу он, похоже, искренне верил в возможность создания нового антифашистского общества в Германской Демократической Республике, которое восстановит величие немецкой культуры. В 1954–1955 годах вышли первые два тома «Принципа надежды», и Блох был награждён Государственной премией ГДР, признан ведущим философом страны. Постепенно, однако, его философская и политическая позиция становилась несовместимой с руководством сталинистской СЕПГ (правящей партии ГДР). В 1957 году были арестованы несколько его студентов, среди них Вольфганг Харих, сторонник несталинистского режима Тито в Югославии. Хотя Блох отвергал демократические и гуманистические идеи Хариха о реформах ГДР, он оказался вовлечённым в обвинения в контрреволюционной деятельности и ему посчастливилось избежать ареста. Харих был приговорён к десяти годам заключения, обвинённый в сговоре с Западом.

Блоху пришлось уйти в отставку, ему запретили преподавать и заставили отказаться от редакторства в политически влиятельном журнале «Deutsche Zeitschrift für Philosophie». Его и Хариха статьи были удалены из индекса журнала. Вальтер Ульбрихт, лидер СЕПГ, заявил, что преподавание Блоха основано на немарксистских принципах, слишком акцентирует субъективное, а его утопическая философия игнорирует конкретную классовую борьбу и идеалистически стремится к «далёкой цели». Эти замечания отдалённо перекликаются с оценкой старого друга Блоха Лукачa, который стал министром культуры в Венгрии при режиме Надя, но стоит учитывать, что в 1956 году советские войска уже подавляли «контрреволюционные» тенденции в Венгрии, а сам Лукач был вынужден временно эмигрировать в Румынию из-за близости к «югославской» линии. В 1957 году с официального разрешения в Берлине появилась брошюра с критикой Блоха под названием «Ревизия марксизма Эрнстом Блохом».

Обвинённый в ревизионизме и даже мистическом пантеизме, Блох больше не мог участвовать в академической жизни на Востоке. Он жил в изоляции, поддерживая контакты лишь с близкими друзьями. Его книги продолжали выходить на Востоке, хотя и нерегулярно. В 1959 году был опубликован третий том «Принципа надежды». Блох стал чаще ездить на Запад для чтения лекций и участия в конгрессах. В 1961 году он случайно оказался в Западном Берлине в момент возведения Берлинской стены и спонтанно решил остаться на Западе, приняв приглашение в качестве приглашённого профессора в Тюбингенском университете, где продолжал активно пропагандировать социализм и, что необычно для немецкого профессора, уделял много времени своим студентам. В октябре 1966 года он публично выступил против предоставления чрезвычайных полномочий правительству. Позже, в 1960-е, он подружился с Руди Дютшке и поддержал студенческое движение, хотя с присущим ему предчувствующим сознанием, удивляясь, что радикальное движение против капитализма на Западе возникло из детей среднего класса.

Блох никогда не посещал Советский Союз. Его отношение к нему в «Принципе надежды»остаётся позитивным, но уже можно заметить значительную долю скрытой критики – идеологии товарища, пакта о невмешательстве и государственного социализма в целом. Вместе с тем он считал художественные достижения в танце и кино в СССР крайне прогрессивными и хвалил элементы народной культуры, сохранённые революцией, хотя прекрасно понимал, что СССР не достиг политической зрелости, находится на переходном этапе, содержит элементы государственного социализма и далёк от «конечного состояния», соответствующего его собственной утопической концепции международного социализма. Свою переоценку сталинизма Блох сделал поздно, после Хрущёва в 1956 году, после событий в Венгрии и собственного опыта в Восточном Берлине. В поздние годы он выступал против как советской доминации, так и американского империализма, поддерживал Пражскую весну и яростно осуждал роль США во Вьетнамской войне, отстаивая диверсификацию социализма в обход советской модели. Блох рассматривал марксизм как необходимый синтез «холодного» и «тёплого» течений – одно отражает критическую строгость без иллюзий, другое – идеалистическую и творческую восприимчивость. Ещё в 1930-е годы Блох предупреждал о разделении «хлеба» и «скрипки» в коммунистическом мире. В конечном счёте его осудили за то, что он не подчинял «скрипку» «хлебу» в эпоху идеологического застоя на Востоке.

Блох не был известен международной публике так же, как Франкфуртская школа в англоязычном мире 1960–1970-х годов, возможно, потому что его работы не были доступны англоязычным читателям. Он разделял подозрения Маркузе по поводу идеологий, используемых для обслуживания новых технологий на Востоке и Западе. Его голос не звучал за пределами Германии. Однако в Тюбингене он стал фигурой отцовского наставника философии в своей стране, в конечном счёте предпочитая, как и его великий литературный образ Гёте, климат Южной Германии, где зародилась его философия. Концепция старости и наставническая роль старшего были в полной мере реализованы в его жизни. Несмотря на то, что в поздние годы он ослеп, он продолжал контролировать и редактировать семнадцать томов своих собраний сочинений – поразительное достижение для философа при жизни, отражающее его идею завершённого плода творчества и архетип зрелости. Он умер летом 1977 года в возрасте девяноста двух лет.

Блох и традиция
В соответствии с его взглядом на то, что прошлое содержит культурное наследие и утопическое содержание, которое ещё предстоит извлечь, философия Блоха, хотя и глубоко укоренена в немецкой традиции, представляет собой эклектичную смесь прогрессивных элементов, заимствованных из классической, восточной и западной философии. Однако наследие, которое необходимо «заявить» из прошлого, не является наследием фиксированной традиции, а представляет собой неисчерпанное содержание надежды и утопическое содержание произведений прошлого. Таким образом, Блох берет утопические устремления и энергию субъективного аспекта в немецком идеализме, впервые систематизированного Кантем, и сочетает их с объективным аспектом в материалистической философии Маркса и Энгельса. Он заимствует концепцию процесса у Гегеля и развивает её в собственное понятие открытого процесса, действующего в диалектическом материализме. Он принимает концепцию «энтелехии» Аристотеля и включает её в свою теорию возможностей. Он использует «Новую Атлантиду» Фрэнсиса Бэкона и включает её в историческую программу социализма.

Однако утверждение этого наследия никоим образом не делает Блоха второстепенным мыслителем. Это полностью согласуется с его совершенно оригинальной концепцией Еще-Не-Сознаваемого, предсознательного измерения как в прошлом, так и в будущем. Из мышления прошлого можно извлечь новые значения и свежие синтетические сочетания, именно потому, что это мышление ещё не завершено и должно быть открыто и унаследовано каждым последующим поколением. Произведения прошлого содержат предчувствия и предварительные образы следующего этапа общества. В открытом процессе последующие эпохи «переиспользуют» материал прошлого в соответствии со своими идеологическими требованиями – реакционными или прогрессивными. Но из всего прогрессивного мышления переносится утопический излишек в будущее. Он может лежать в спячке веками, пока новые социальные условия не пробудят его и не выявят новое значение. «Принцип надежды» – это энциклопедия надежды, которая пытается каталогизировать избыток утопической мысли от ранних греческих философов до наших дней. Блох понимает утопию не как недостижимый идеал, а как реальное и конкретное конечное состояние, которое можно достичь политически. Он видит развитие социализма как современное выражение утопической функции, которая приводит к этому изменению, как цель, к которой процесс истории движется под влиянием утопического мышления.

Но история для Блоха отнюдь не механична и не полностью детерминирована. Это не неизбежный марш к социализму. Её динамика не есть гегелевский мировой дух. Динамика её движения определяется возможностью. Возможность Ничто, возможность «напрасного» (In-Vain) остаётся. Возможность сама по себе – открытый процесс, и не только в субъекте. Блох считает, что объект сам содержит слои возможностей, кульминирующие в объективно реальном Возможном, высшей синтезе субъективной и объективной реализации мира. Блоха часто относили к романтической традиции из-за этой попытки синтеза, как если бы он продолжал утопический поиск «синего цветка» немецкого романтизма, где воображение и мир, наконец, встречаются. Но субъективный идеализм Шеллинга и Фихте, философское вдохновение немецкого романтизма, стремился к этому синтезу, не учитывая возможное развитие объекта, объективный процесс в мире. Блох же настаивает на двустороннем развитии как субъективного, так и объективного факторов и на их диалектическом взаимодействии. Он берет за модель для этого окончательного состояния субъективного и объективного познания идею, упомянутую в письме Маркса к Руге в 1843 году, о мире, обладающем «сном материи» – реальном состоянии мира, которое ещё не проявилось и проявится только через социализм. При этом Блох понимает, что это окончательное реальное восприятие мира предполагает политическую задачу гуманизации мира. «Вещь в себе» Гегеля должна стать также «Вещью для нас» Энгельса. Теоретически и практически реализуя реальную возможность мира, его можно преобразовать в Heimat – родину, где, словами литературного ориентира Блоха, Фауста, можно сказать: «Здесь вновь человек я, здесь быть им могу!» (пер. Н. Холодковского). Во всём Блохе ощущается чувство человеческой свободы. Проблематичная диалектика свободы и порядка – центральный вопрос его творчества. Его обсуждение этих отношений (часть второго тома «Принципа надежды») стало первым после войны, но политические последствия не расположили к нему послевоенных покровителей в стабилизирующихся режимах Восточного блока.

Еще-Не-Сознаваемое может содержаться в прошлом, настоящем и будущем. Не реализованный смысл может быть «пойман» в произведениях прошлого. «Тьма только что прожитого момента», которая мешает нам переживать и наслаждаться миром в духе Carpe diem, указывает на присутствие Ещё-Не-Сознаваемого в настоящем. Будущая сторона Ещё-Не-Сознаваемого в основном проявляется в том, что Блох называет «предвосходящим рассветом» и «предпоявлением» (Vor-Schein, также означающим «светящееся впереди»). Каждая эпоха имеет свой горизонт, свой Фронт, через который это Ещё-Не-Сознаваемого течет, когда блок статического и регрессивного мышления снят. Оно может наблюдаться в социальных и политических событиях, например, в штурме Бастилии, но искусство является главным хранилищем образов, архетипов и символов Ещё-Не-Сознаваемого, снабжая нас ведущими образами, которые «выходят за пределы» статики известного мира. В историческом обзоре Ещё-Не-Сознаваемого Блох сосредотачивается на мыслителях и проектировщиках, которые расширяли этот Фронт, «рискуя выйти за пределы», изобретая, визуализируя возможности будущего мира. «Принцип надежды» таким образом является энциклопедией этих фигур и их проявления в реальности и в искусстве.

Ещё-Не-Сознаваемое содержит индивидуальное психологическое измерение, а также социальное и политическое выражение. В характерно полемическом стиле Блох критикует Фрейда и особенно Юнга (которого он считал мыслителем, соучаствующим фашизму) за то, что они ограничивали бессознательное прошлым – в случае Юнга – до ахронологической области первичного опыта. Блох показывает, как эта теория была приспособлена для обслуживания ложных представлений о чистоте арийцев и родной земле в нацистской Германии. Критика Фрейда в основном сосредоточена на его понимании подавления: Фрейд пытался лишь вернуть пациента в прошлое, чтобы столкнуться с истоками его невроза, с подавленным материалом, который его сдерживает. Его не интересовало будущее, ещё не сознаваемое развитие. Аналогично, по мнению Блоха, Фрейд избегал анализа социальных причин подавления и не думал о будущем развитии общества, которое могло бы улучшить психологические условия его пациентов. Он обращался только к симптомам, а не к фундаментальным причинам их неврозов. Более того, он игнорировал самый базовый человеческий драйв – ближайший к нераскрытому «Тому» (That), который движет нами, а именно голод. Существенно, что Фрейд никогда не использует немецкий термин Instinktдля своей теории влечений, а лишь слово Trieb. Возможно, что английский перевод Стрейчи ошибочно передает Triebкак «instinct». Анализ Блоха делает это различие однозначным. Он расширяет теорию влечений, показывая, что они социализированы, а не врождены, и потому полностью отличаются от инстинктов.

Возможно, неудивительно, что философия Блоха в конечном итоге была признана ересью на Востоке. Внимание Блоха, по-видимому, всегда склонно обращаться к еретическим, а не к ортодоксальным фигурам. Его ранняя книга о Томасе Мюнцере является предвосхищением его увлечения мыслителями, бросающими вызов ортодоксальным убеждениям. Мюнцер и милленарианцы, такие как Иоахим из Фиоре, занимают значительное место в «Принципе надежды», тогда как Лютер, отец ортодоксальной Реформации в Германии, упоминается лишь вскользь. Приверженность Блоха герметической традиции и еретическим фигурам в целом отражает его предпочтение мыслителей, которые рассматривают мир как неразгаданную тайну, а не как свод установленных законов и заповедей. В «Принципе надежды» он выбирает изучение Каббалы вместо Торы, перспективной алхимии вместо детерминированной астрологии – систем мысли, которые являются процессуальными и открытыми, а не уже проявившимися и абсолютными. Сам «Принцип надежды», конечно, представляет собой такую систему и обязан почти столько же герметической традиции, сколько традиции диалектического материализма. Некоторые части работы обладают мистическим оттенком, когда приближаются к загадке «То» (That-riddle), скрытой за движущими силами, однако Блох не рассматривает это как метафизические спекуляции, не совместимые с материалистическим подходом к миру. Он стремится перенести метафизические устремления человека и его апофеозы в сам опыт мира и показать мир как тайну, к которой герметическая мысль тянулась.

Этот мистический аспект работы Блоха, часто выводящий его мысли за рамки культурно-специфической исторической и философской аргументации на другой уровень эллиптических концептуальных и языковых связей, возможно, способствовал репутации Блоха как сложного мыслителя. Но эти фрагменты, криптологически открывающие каждую часть «Принципа надежды» и трансцендентально завершающие её обобщающим жестом оптимизма или надежды, возможно, содержат ключ к литературному стилю Блоха. Понятие «интенсификации» (Steigerung), уже присутствующее у Гёте, пронизывает его работу. Каденции Блоха не опускаются – они всегда поднимаются. Поэтому неудивительно, что многие разделы работы заканчиваются на «высотах», на метафоре высоких гор, как и «Фауст», что Блох прекрасно осознавал. Книга полна явных и скрытых отсылок к «Фаусту», а структура главного произведения Гёте безошибочно присутствует за работой Блоха, когда она движется к «идентичности». Симфоническая структура работы также очевидна. Блох считал музыку самым важным из искусств, в котором наибольшей полнотой может быть реализовано «еще-не» и утопическое. Репризы, рефрены, каденции – музыкальные жесты очевидны. Блох стремился не только включить онтологические и утопические жесты музыки в свой «каталог надежды» (раздел посвящён этому в третьем томе), но и встроить эти жесты в структуру своего главного произведения.

Стиль книги «Принцип надежды»
«Принцип надежды» безусловно является самостоятельным литературным произведением, и это, вероятно, объясняет настороженное отношение к нему в марксистских кругах. Наряду с метафорой высоких гор встречается метафора корабля, осмеливающегося выйти за Пилоны Геркулеса – образ, унаследованный от Фрэнсиса Бэкона, которым Блох очень восхищался. Эти образы становятся скрытыми метафорами, часто находящимися прямо под текстом, кажущимися потерянными, а затем вновь проявляющимися с новым значением, точно отражая в метафорических терминах теорию Блоха о непрерывном наследии утопического содержания. Предвосходящий рассвет также является аспектом стиля Блоха. Образ просачивается в аргументацию до того, как полностью раскрывается в своей метафорической «перьевой красе», как реальный шифр. Но философия Блоха, разумеется, признает остаточные следы прошлого сознания в процессе развития, и это также отражается в структуре текста, который демонстрирует значительное «дозревание» идей и образов, повторное введение мотивов и метафор, наполненных обновленным значением. Повторяющаяся идея, как отмечает сам Блох во введении, могла за это время чему-то научиться. Эклектичный выбор стиля Блоха сам по себе является еще одним отражением его теории взаимного присутствия прошлого и будущего друг в друге. Он сочетает архаизмы, латинские и греческие термины, устаревающие обороты, «Volksweisheiten» (народные изречения и пословицы) с языком марксизма, науки и диалектического материализма, создавая своего рода культурный лексикон немецкого языка.

Как поэт, Блох, возможно, поэт света. Качество света – утреннее зарево, дальний синий, синий час сумерек – служит метафорическим выражением состояний сознания, как индивидуального, так и социального, а также состояний надежды и реализации. Новые, еще не испробованные идеи проявляются как предвестники, мерцающие и продолжительно сияющие, освещающие путь или продолжающие омывать историю своим неугасимым светом. Блох подносит «светомер» к истории, чтобы проверить ее утопическое содержание. Свет и все его нюансы становятся самым фундаментальным «реальным шифром» книги. Теория «реального шифра» имеет решающее значение для понимания литературного стиля Блоха и его использования метафоры. Он развивает вывод Гёте в «Фаусте» о том, что «все преходящее – лишь метафора», и видит сами объекты феноменального мира как «реальные шифры» мировой загадки, то есть он считает, что мир в метафорической форме содержит тайные подписи мирового секрета, который предстоит раскрыть. Блох задумал эту идею следов, которые оставляет мировой секрет в физических деталях мира, еще раньше в «Следах», начатых в 1917 году и завершенных в 1930, но именно в «Принципе надежды» этот аспект его теории развивается в полноценную эстетику, синтезированную с концепцией возможного утопического Все, которое, если победят прогрессивные силы, может быть достигнуто. Искусство, таким образом, по сути своей связано не с подражанием, а с откровением мира, процессом, посредством которого образы Еще-Не-Сознаваемого выводятся в сознание. Но для Блоха успешное достижение этого утопического конечного состояния вовсе не является неизбежностью. Он столь же осознает и противоположный шифр, циркулирующий в мире – Ничто, которое выразилось и может вновь выразиться во тьме фашизма.

Уходя за пределы
Это первый полный перевод какого-либо из произведений Блоха на английский язык. Иронично думать о том, что «Принцип надежды» мог впервые выйти в Англии ещё до того, как он появился в Германии. Поль Тиллих и некоторые другие сыграли значительную роль в попытках издать книгу в Оксфорде в 1940-е годы. Но в итоге контракт так и не был подписан. Казалось, что это произведение много лет витало в английском сознании, но его появление сдерживалось сопротивлением гетеродоксальной социалистической мысли в британской академической философии. Эта задержка сама по себе является истинным примером блоховского Еще-Не-Сознаваемого. Однако нет никаких оснований считать, что книга, появившаяся теперь, сорок лет спустя, выглядит анахронизмом. Читая Блоха, всегда возникает впечатление ума, не ограниченного каким-либо десятилетием, но охватывающего весь век – и вперёд, и назад. Этот год, 1985-й, – столетие со дня его рождения. Нет более подходящего момента для представления «Принципа надежды» в английском переводе. В эпоху культурной обороны и социального пессимизма эта книга предлагает радикальный пересмотр утопического социалистического мышления. Но она вовсе не является академическим каталогом социалистов и утопистов. Напротив, хотя сам Блох с подозрением относился к понятию Lebensphilosophie – «философии жизни», он в этой книге задаёт моральную и интеллектуальную программу для социализма, философский и исторический контраргумент против популярной идеологии, утверждающей, что радикальные изменения сами по себе представляют угрозу человечеству и «порядку». Предлагая панорамный взгляд на историю, Блох показывает, что именно радикальные мыслители, «выходящие за пределы» доступного существования, расширяли и очеловечивали мир посредством интеллектуальных, научных и художественных новаций. Теперь он вполне может занять своё место среди великих новаторов и утопистов, которые исповедовали принцип надежды. И вполне символично, что его собственная эпитафия, взятая из этой книги, звучит так: «Мыслить – значит устремляться за пределы».

Блох не был утопистом; он считал свою философию конкретно-утопической, связанной с реальной возможностью. Его философия утверждает вовлеченность в мир, а не созерцание его. И в жизни, и в работе у него никогда не было отстранённости от политической реальности и практики. С самого начала он был неустанным противником империализма, фашизма и войны. Ещё очень рано он осознал потенциал ядерного оружия, негативного Ultimum, той разрушительной силы, на которую могут быть обращены научные новшества человека. И он никогда не отказывался от убеждения, что социализм в конечном счёте является единственной альтернативой уничтожению, к которому неизбежно приведёт капитализм, если человек не выйдет за его пределы политически и не примет радикальные перемены. «Принцип надежды», центральное произведение Блоха, – это историческое и коллективное заявление надежды вопреки этому уничтожению, но также и практическое руководство по жизни в поздне-капиталистическом обществе, в условиях культурного упадка, где возможность подлинно человеческого общества кажется отдалённой, а доминирующей эмоцией является страх. В качестве альтернативы оно предлагает социалистическую теорию эмоций, основанную на самой сильной из ожидающих эмоций – надежде. Оно рисует образ нового общества, в котором мужчины и женщины наконец смогут стать подлинными людьми, жить, работать и – прежде всего – радоваться жизни в мире, который стал «Вещью-Для-Нас», или, по выражению самого Блоха, в мире, где человек идёт прямо, во весь рост.

Невилл Плейс

Стивен Плейс

Пол Найт Брайтон, 1985

Моему сыну Яну Роберту Блоху

Введение

Кто мы? Откуда мы пришли? Куда мы идём? Чего мы ждём? Что ждёт нас?

Многие лишь испытывают смятение. Земля дрожит, но они не знают – почему и от чего. Их состояние – тревога; если она становится определенней, то превращается в страх.

Однажды человек странствовал по свету, чтобы научиться страху. В прошедшее время он давался легко и близко, искусство овладело им поразительным образом. Но теперь, когда с творцами страха покончено, настала пора чувства, которое нам гораздо более соответствует.

Речь идёт о том, чтобы научиться надежде. Её работа не знает отречения, она влюблена в успех, а не в провал. Надежда, превосходящая страх, не пассивна и не замкнута в ничто. Эмоция надежды выходит за пределы самой себя, расширяет людей, вместо того чтобы их стеснять, не может насытиться познанием того, что обращено к ним вовнутрь, и того, что может быть сопряжено с ними извне. Работа этой эмоции требует людей, которые активно бросаются в становление, частью которого они сами являются. Она не терпит «собачьей жизни», которая чувствует себя лишь пассивно заброшенной в наличное бытие, не понятое, даже жалко признанное. Противостояние жизненной тревоге и уловкам страха – это и противостояние их творцам, которых, как правило, нетрудно узнать; вместе с тем она обращается к самому миру в поисках того, что может ее поддержать, – и такое всегда находится.

С какой щедростью люди всегда мечтали об этом – о лучшей жизни, которая могла бы быть возможна. Жизнь каждого человека пронизана мечтаниями: одна их часть – лишь затхлое, даже истощающее бегство от действительности, добыча для мошенников; но другая часть – вызывающая, не довольствующаяся простым принятием наличного зла, не соглашающаяся на отречение. В этой части ядро – надежда, и её можно взрастить. Её можно извлечь из неупорядоченного мечтания и из его хитрых злоупотреблений, привести в действие без помутнения. Никто никогда не жил без мечтаний, но важно – познавать их всё глубже и глубже и тем самым направлять их безошибочно и полезно на то, что верно. Пусть мечтания становятся ещё полнее, ибо это значит, что они обогащают себя вокруг трезвого взгляда; не в смысле загромождения, а в смысле прояснения. Не в смысле лишь созерцательного разума, который принимает вещи такими, какие они есть, а в смысле разума участвующего, который принимает их в ходе их движения – а значит, и в том, как они могли бы идти лучше. Тогда пусть мечтания действительно становятся полнее – то есть яснее, менее случайными, более знакомыми, более осознанными и более соотнесёнными с ходом вещей. Чтобы пшеница, стремящаяся созреть, могла получить поддержку в своём росте и быть собранной в жатву.

Мыслить – значит устремляться за пределы. Но так, чтобы уже существующее не оставалось под спудом и не замалчивалось. Не уходя от его лишённости, тем более не уходя от причин лишённости или от первых признаков перемены, зреющей внутри неё. Вот почему настоящее «устремление за пределы» никогда не уходит в пустоту простого Впереди-Нас (In-Front-of-Us),фанатично визуализируя лишь абстракции. Оно постигает Новое как нечто, что посредствуется в существующем и движущемся, хотя для того, чтобы оно раскрылось, требуется крайнее усилие воли. Настоящее устремление за пределы знает и приводит в действие тенденцию, которая присуща истории и развивается диалектически. По сути, каждый живёт в будущем, потому что стремится; прошлое приходит только позже, а подлинное настоящее почти никогда не присутствует. Будущее измерение заключает в себе то, чего боятся, или то, на что надеются; что касается человеческого намерения – когда оно не подавлено, – оно заключает в себе только то, на что надеются. Функция и содержание надежды переживаются непрерывно, и во времена подъёма обществ они постоянно оживали и расширялись. Лишь во времена упадка старого общества, как в современном западном обществе, определённое частичное и преходящее стремление движется исключительно вниз. Тогда те, кто не может найти выхода из упадка, сталкиваются со страхом надежды и против неё. Тогда страх предстает в виде субъективизма, а нигилизм – в виде объективистской маски кризисного феномена: феномена, который терпят, но не проясняют, оплакивают, но не изменяют. На буржуазной почве, особенно в пропасти, которая разверзлась и куда буржуазия переместилась, перемены всё равно невозможны – даже если бы они были желанны, чего, разумеется, не наблюдается. Фактически буржуазный интерес хочет втянуть каждый другой интерес, противоположный ему, в собственный провал; и чтобы истощить новую жизнь, он делает собственную агонию видимо фундаментальной, видимо онтологической. Бессмысленность буржуазного существования распространяется на человеческую ситуацию вообще, на существование как таковое. Но в долгосрочной перспективе безуспешно: буржуазная пустота, которая развилась, столь же эфемерна, как и класс, который один только ещё выражает себя в ней, и столь же бесхребетна, как иллюзорное существование её собственной дурной непосредственности, с которой она в союзе. Безнадёжность сама по себе – во временном и фактическом смысле – самое невыносимое, прямо-таки нетерпимое для человеческих потребностей. Вот почему даже обман, если он хочет быть действенным, должен работать с льстиво и развращающе возбуждённой надеждой. Вот почему надежду проповедуют с каждой кафедры, но ограничивают её лишь внутренностью или пустыми обещаниями загробного мира. Вот почему даже новейшие бедствия западной философии уже не способны представить свою философию бедствия без заимствования идеи трансценденции, «выхода за пределы». Всё это означает, что человек по своей сути определён будущим, но с цинично эгоистическим выводом, возведённым в абсолютизм из собственной классовой позиции, что будущее – это вывеска у ночного клуба No Future, а участь человека – ничто. Что ж: пусть мёртвые хоронят своих мёртвых; даже в колебании, которое нависшая ночь тянет над ними, наступающий день внимает чему-то иному, нежели чем гнилостно-душной, пусто-нигилистической погребальной трели. Пока человек в бедственном положении, и частное, и общественное существование пронизаны мечтаниями; мечтами о лучшей жизни, чем та, что дана ему до сих пор. В ложном, а тем более в подлинном, каждое человеческое намерение обращается к этой почве. И даже там, где почва, как часто бывало, может обмануть нас – то зыбкая, как песчаные отмели, то полная химер, – её можно лишь осудить и, возможно, прояснить через совместное исследование объективной тенденции и субъективного намерения. Corruptio optimi pessima – извращённая надежда есть одна из тягчайших зол, изнуряющих человечество; конкретно-подлинная надежда – его самый преданный благодетель. Так подлинная и осознанная надежда сильнее всего прорывается сквозь страх, объективно наиболее эффективно ведёт к радикальному устранению содержания страха. Наряду с осознанным недовольством, принадлежащим надежде, ведь и то, и другое возникает из «Нет» лишению.

Мыслить – значит устремляться за пределы. Правда, устремление за пределы до сих пор не слишком умело находить своё собственное мышление. Или, даже если оно и находилось, вокруг было слишком много «плохих глаз», которые не видели дело ясно. Ленивое подменение, поверхностное копирование идей, ограниченный взгляд реакционера и схематизированный дух времени – всё это подавляло настоящие открытия. Работа Маркса обозначает переломный момент в процессе конкретного выхода за пределы, становящегося сознательным. Но вокруг этого момента глубоко укоренившиеся привычки мышления цепляются за мир без Фронта (Front). Здесь в затруднительном положении не только человек, но и понимание его надежды. Намерение не слышно в своём характерном предвосхищающем тоне, объективная тенденция не узнаётся в своей характерной предвосхищающей силе. Desiderium – единственный честный атрибут всех людей – остаётся неисследованным. «Еще-Не-Сознаваемое», «Ещё-Не-Ставшее», хотя и воплощает смысл всех людей и горизонт всего бытия, даже не прорвалось как слово, не говоря уже о концепте. Это расцветающее поле вопросов почти безмолвно в предыдущей философии. Дальновидное мечтание, как говорит Ленин, не было предметом размышлений, его лишь иногда касались, оно не достигло соответствующей ему концепции. До Маркса ожидание и то, чего ожидают – первое в субъекте, второе в объекте, приходящее в целом – не приобретали глобального измерения, в котором могли бы занять своё место, не говоря уже о центральном. Огромное явление утопии в мире почти не освещено явно. Среди всех странных особенностей невежества это одна из наиболее заметных. В своей первой попытке написать латинскую грамматику М. Теренций Варрон, как говорят, забыл будущее время; философски оно до сих пор не было адекватно рассмотрено. Это означает: крайне статичное мышление не называло и даже не понимало этого состояния, и оно неоднократно замыкало как нечто завершённое то, что стало его уделом. В качестве созерцательного знания оно по определению охватывает только то, что поддаётся созерцанию, то есть прошлое, и из процесса Становления (Becomeness) над ещё не Ставшим (Unbecome) оно выстраивает дугу замкнутых форм-содержаний. Следовательно, даже когда оно схвачено исторически, этот мир – мир повторения или великого «Снова-и-Снова» (Time-and-Again); это дворец роковых событий, как называл его Лейбниц, не выходя из него. Случайность становится историей, знание – воспоминанием, торжество – соблюдением того, что было. Так поступали все предыдущие философы, с их формой, идеей или субстанцией, постулированными как завершённые, даже Кант, даже диалектический Гегель. Таким образом, физическая и метафизическая потребность испортили свой аппетит, особенно пути к выдающемуся удовлетворению, конечно, не только того, что достигается в книгах, были заблокированы. Надежда, со своим позитивным коррелятом: ещё не закрытой определённостью существования, превосходящей любое res finita, поэтому не возникает в истории наук ни как психологическая, ни как космическая сущность, и уж тем более не как функционал того, чего никогда не было, возможного Нового. Поэтому в этой книге предпринимается особенно масштабная попытка привести философию к надежде, как к месту в мире, столь же обжитому, как лучшая цивилизованная земля, и столь же неисследованному, как Антарктида. В критической и глубоко разработанной связи с содержанием предыдущих книг автора – «Следы», особенно «Дух утопии», «Томас Мюнцер», «Наследие этого времени», «Субъект-Объект». Стремление, ожидание, надежда требуют своей герменевтики, заря Перед-Нами (In-Front-of-Us) требует своей специфической концепции, Новое требует своей концепции Фронта. И всё это делается для того, чтобы в конечном итоге королевский путь через посредственное царство возможностей к необходимому Намеренному мог быть критически проложен и продолжал следовать к задуманному, не прерываясь. Docta spes – осмысленная надежда – таким образом освещает концепцию принципа в мире, концепцию, которая больше не покинет его. По той самой причине, что этот принцип всегда находился в процессе мира, но философски так долго исключался. Поскольку нет абсолютно никакого сознательного производства истории, вдоль пути информированной тенденции которого цель не была бы всеобъемлющей, концепция утопического (в положительном смысле слова) принципа – надежды и её достойного человека содержания – здесь абсолютно центральна. Действительно, то, что обозначается этой концепцией, лежит в горизонте сознания, становящегося адекватным для любой данной вещи, в возросшем горизонте, который поднимается ещё выше. Ожидание, надежда, намерение к ещё не ставшему возможным: это не только базовая черта человеческого сознания, но, конкретно скорректированная и схваченная, базовая детерминация в рамках объективной реальности в целом. Со времени Маркса невозможно провести исследование истины и вынести реалистичное суждение, не затрагивая субъективные и объективные содержания надежды мира, не заплатив цену банальности или не зайдя в тупик. Философия будет обладать сознанием завтрашнего дня, приверженностью будущему, знанием надежды, или она утратит знание. А новая философия, как её инициировал Маркс, – это то же самое, что философия Нового, той сущности, которая ожидает, разрушает или реализует себя в нас всех. Её сознание – это открытость опасности и победы, которая должна быть достигнута в этих условиях. Её пространство – объективно реальная возможность внутри процесса, вдоль пути самого Объекта*, в котором радикально намеченное человеком не срывается нигде, но и нигде не оказывается лишённым возможности. Её забота, требующая всех её усилий, заключается в том, что реально живёт надеждой в субъекте и реально воплощается в объекте: наша задача – исследовать функцию и содержание этой центральной Вещи Для Нас (Thing For Us).

Хорошее Новое никогда не бывает полностью новым. Оно действует далеко за пределами тех мечтаний, которые пронизывают жизнь и которыми переполнены изобразительные искусства. Все движения за свободу руководствуются утопическими устремлениями, и все христиане тоже по-своему знакомы с ними: кто-то с дремлющей совестью, кто-то с потрясением, через тексты об Исходе и мессианские части Библии. Кроме того, слияние «имеющих» и «неимеющих», обусловленное тоской и надеждой, стремлением вернуться домой, в любом случае было заложено в великой философии. Не только в платоновском Эросе, но и в глубокой аристотелевской концепции материи как возможности перехода к сущности, а также в концепции тенденции у Лейбница. Надежда действует напрямую в кантовских постулатах морального сознания, а в гегелевской исторической диалектике – через мир, опосредованно.

Однако, несмотря на все эти патрули Просвещения и даже экспедиции в terram utopicam (земли утопии, - прим.), во всех них есть что-то оторванное, оторванное созерцанием. Наиболее очевидно это, пожалуй, у Гегеля, который зашел дальше всех: Былое (What Has Been) подавляет приближающееся, собрание уже свершившегося полностью блокирует категории «Будущее» (Future), «Фронт» (Front), «Новое» (Novum). Таким образом, утопический принцип не смог прорваться ни в архаико-мифическом мире, несмотря на исход из него, ни в урбано-рационалистическом, несмотря на взрывную диалектику. Причина этого всегда одна: и архаико-мифический, и урбано-рационалистический образ мышления созерцательно-идеалистичны. Будучи лишь пассивно созерцательными, они предполагают существование замкнутого мира, который уже состоялся, включая проецируемый сверхмир, в котором отражается Свершившееся (What Has Become).

Боги совершенства в первом случае, идеи или идеалы во втором – в их иллюзорном бытии так же res finitae (завершенные вещи, - прим.), как и так называемые факты этого мира в их эмпирическом бытии. Будущее подлинного, процессуально открытого рода потому закрыто и чуждо любому простому созерцанию. Только мышление, направленное на изменение мира и формирующее желание изменить его, не воспринимает будущее (незакрытое пространство для нового развития перед нами) как препятствие и прошлое как заклинание. Отсюда ключевой момент: только знание как сознательная теория-практика сталкивается с Надвигающимся (Becoming) и тем, что в нем можно решать; наоборот, созерцательное знание по определению может относиться только к Свершившемуся.

В мифе прямое выражение этой тяги к Былому, эта связь со Свершившимся – это самопоглощение, стремление к незапамятному, а также постоянное превосходство истинно языческого, а именно астрально-мифического, фиксированного свода, нависшего над всеми событиями. Методическое выражение той же связи с прошлым и отчуждения от будущего в рационализме – платоновская анамнезис, или доктрина, что всё знание – просто воспоминание. Воспоминание идей, воспринятых до рождения, абсолютно первичной прошлой реальности или того, что внеисторично вечно. При этом Бытие просто совпадает с Былым (Been-ness), и сова Минервы начинает свой полет лишь после наступления сумерек, когда форма жизни уже состарилась. Даже гегелевская диалектика в своем предельном «круге кругов» аналогично сдержана фантомом анамнезиса и изгнана в антиквариум.

Маркс был первым, кто положил в основу путь изменения как начало теории, которая не смиряется с созерцанием и толкованием. Жесткие разделения между будущим и прошлым сами собой рушатся: не ставшее будущее проявляется в прошлом, мстящее и унаследованное, опосредованное и исполненное прошлое – в будущем. Прошлое, схваченное в изоляции и цепляющееся за нее, – лишь категория товара, то есть очеловеченный факт (Factum), лишенный сознания своего становления (Fieri) и продолжающегося процесса.

Но подлинное действие в настоящем происходит исключительно в целостности этого процесса, открытого и назад, и вперед. Материалистическая диалектика становится инструментом управления этим процессом, инструментом опосредованного, контролируемого Нового (Novum). Рациональное мышление буржуазной эпохи, которое оставалось прогрессивным, – следующее наследие для этого (за исключением идеологии, привязанной к месту и всё более опустошенной по содержанию). Но это мышление не единственное наследие: предшествующие общества и даже многие мифы в них (опять же без простой идеологии и особенно без псевдонаучных суеверий) могут дать философию, преодолевшую буржуазный барьер знания с возможно прогрессивным унаследованным материалом, хотя этот материал требует разъяснения, критического освоения и функциональной переработки.

Возьмем, например, роль цели (Куда, Для чего) в докапиталистических мировоззрениях или значение качества в их не механическом понимании природы. Рассмотрим миф о Прометее, которого Маркс называет самым выдающимся святым философского календаря. Рассмотрим миф о Золотом Веке и его перенос в будущее в мессианском сознании многих угнетенных классов и народов. Марксистская философия, как та, что, наконец, адекватно обращается к становящемуся и приближающемуся, также знает всё прошлое в творческом объеме, потому что не знает прошлого, кроме ещё живого, неразгруженного. Марксистская философия – философия будущего, следовательно, и будущего в прошлом; таким образом, в этом собранном сознании Фронта она является живой теорией-практикой усвоенной тенденции, знакомой с событиями, в единстве с Новым.

И ключевой момент остается следующим: свет, в чьем проявлении изображено и продвигается процессуально открытое Целое, называется docta spes – диалектико-материалистически осмысленной надеждой. Основная тема философии, которая остается и есть, в том, что она становится; это ещё не ставшая, ещё не достигнутая родина, развивающаяся наружу и вверх в диалектико-материалистической борьбе Нового со Старым.

Более того, об этом подаётся сигнал. Сигнал вперёд – такой, который позволяет нам обгонять, а не плестись в хвосте. Его смысл – ещё не понят (Not-Yet), и задача в том, чтобы понять его до конца. В духе того, что имел в виду Ленин в одном пассажe, который много лет восхваляли, но далеко не так охотно усваивали:

«Надо мечтать!» Написал я эти слова и испугался. Мне представилось, что я сижу на «объединительном съезде», против меня сидят редакторы и сотрудники «Рабочего Дела». И вот встает товарищ Мартынов и грозно обращается ко мне: «А позвольте вас спросить, имеет ли еще автономная редакция право мечтать без предварительного опроса комитетов партии?». А за ним встает товарищ Кричевский и (философски углубляя товарища Мартынова, который уже давно углубил товарища Плеханова) еще более грозно продолжает: «Я иду дальше. Я спрашиваю, имеет ли вообще право мечтать марксист, если он не забывает, что по Марксу человечество всегда ставит себе осуществимые задачи и что тактика есть процесс роста задач, растущих вместе с партией?».

От одной мысли об этих грозных вопросах у меня мороз подирает по коже, и я думаю только – куда бы мне спрятаться. Попробую спрятаться за Писарева.

«Разлад разладу рознь, – писал по поводу вопроса о разладе между мечтой и действительностью Писарев. – Моя мечта может обгонять естественный ход событий или же она может хватать совершенно в сторону, туда, куда никакой естественный ход событий никогда не может прийти. В первом случае мечта не приносит никакого вреда; она может даже поддерживать и усиливать энергию трудящегося человека… В подобных мечтах нет ничего такого, что извращало или парализовало бы рабочую силу. Даже совсем напротив. Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать таким образом, если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим в цельной и законченной картине то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками, – тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни… Разлад между мечтой и действительностью не приносит никакого вреда, если только мечтающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно вглядываясь в жизнь, сравнивает свои наблюдения со своими воздушными замками и вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии. Когда есть какое-нибудь соприкосновение между мечтой и жизнью, тогда все обстоит благополучно».

Вот такого-то рода мечтаний, к несчастью, слишком мало в нашем движении. И виноваты в этом больше всего кичащиеся своей трезвенностью, своей «близостью» к «конкретному» представители легальной критики и нелегального «хвостизма» («Что делать?» В. Ленин).

Итак, пусть будет подан ещё один сигнал – сигнал к устремлённой вперёд мечте. Эта книга посвящена ничему иному, как надежде на то, что лежит за чертой уже свершившегося дня. Темой её пяти частей (написанных между 1938 и 1947 годами, переработанных в 1953-м и 1959-м) являются мечты о лучшей жизни. Их непосредственные, но главным образом – их опосредуемые черты и содержания широко собираются, исследуются, подвергаются испытанию. И путь ведёт от маленьких бодрствующих грёз к могучим, от колеблющихся мечтаний, подверженных злоупотреблению, – к строгим, от блуждающих воздушных замков – к Единственному и Необходимому.*

*Ср. Лука 10:42.

Поэтому книга и начинается с повседневных грёз среднего рода, легко и свободно выбранных – от юности до старости. Они составляют первую часть: это своего рода доклад о человеке с улицы и его неупорядоченных желаниях.

Непосредственно за этим следует – закладывая основания всего дальнейшего – вторая, фундаментальная часть: исследование упреждающего сознания. По причинам, коренящимся в самой природе предмета, фундамент неизбежно делает многие разделы этого блока чтением не из лёгких, и трудность возрастает по мере продвижения. Но для читателя, которого эти главы просвещают и всё глубже вводят в тему, трудность, напротив, постепенно убывает. Интересность самого предмета также облегчает усилие его усвоения: подобно тому, как свет над вершиной становится частью самого восхождения, а восхождение – частью вдохновляющего обзора на вершине.

Здесь предстоит разработать главное побуждение – голод, и то, как он проходит путь к отрицанию лишения, то есть к важнейшему из ожидающих аффектов: к надежде. Центральной задачей является открытие и недвусмысленное обозначение «Ещё-Не-Сознаваемое». То есть: такого, что остаётся относительно бессознательным, но устремлено не назад, а вперёд – к той стороне, где поднимается нечто новое, никогда ранее сознанию не являвшееся; не, скажем, что-то забытое, не воспоминаемое бывшее, не содержание, утонувшее в подсознании в вытеснённом или архаическом виде.

От открытия Лейбницем подсознательного, через романтическую психологию ночи и первобытного прошлого и вплоть до психоанализа Фрейда – исследовалось в сущности лишь «назад-восходящее». Казалось, будто всё наличное нагружено памятью, хранит в подвалах «Уже-Не-Сознаваемое» (Not-Yet-Conscious) прошлое. Но так и не было замечено, что и в самом материале настоящего – да и в воспоминаемом – есть импульс и смысл незавершённости, незаконченности, наличествует тягостность разрыва и предвкушение Ещё-Не-Ставшего; и что это разорванное и начатое происходит не в подвалах сознания, а у его Фронтира.

Речь идёт здесь о психологических процессах приближения, столь характерных прежде всего для юности, для эпох перемен, для приключений творческой продуктивности – для всех явлений, где пребывает незавершённое и пытается обрести голос. Упреждающее действует в поле надежды; поэтому надежда здесь рассматривается не только как чувство, не просто как противоположность страху (ведь страх тоже способен предвосхищать), но прежде всего – как направленное действие познавательного рода (и здесь её противоположностью становится уже не страх, а память). Так понимаемые образы и мысли о будущей направленности– утопичны; и не в узком, уничижительном смысле этого слова (как пустая беспечная фантазия, как игра абстракций), но в новом, оправданном значении вперёд-устремлённой грёзы, предвосхищения в целом. И таким образом категория утопического, помимо привычного справедливо пренебрежительного оттенка, обладает и иным, вовсе не абстрактным и не оторванным от мира смыслом – куда более реально обращённым к миру: смыслом опережения естественного хода событий.

Так понимаемая, тема второй части – утопическая функция и её содержания. Изложение исследует связь этой функции с идеологией, архетипами, идеалами, символами, с категориями Фронтир и Новое, Ничто и Родина, с основополагающей проблемой Здесь-и-Сейчас. Здесь, против всякого затхлого и неподвижного нигилизма, необходимо помнить: даже Ничто – категория утопическая, хотя и чрезвычайно анти-утопическая. Вовсе не являясь уничтожающим основанием и не служа фоном такого рода (словно день бытия лежит между двумя абсолютными ночами), Ничто – точно так же, как и положительное Утопия: Родина или Всё – «существует» как объективная возможность. Оно циркулирует в мировом процессе, но не управляет им; и Ничто, и Всё – ещё никоим образом не предрешены в качестве утопических фигур, как угрожающие или как исполнительно-обещающие определения будущего. Так же и Здесь-и-Сейчас, то, что всякий раз начинается в самой близости, – категория утопическая, причём самая центральная; хотя, в отличие от уничтожающего кругооборота Ничто и просветляющего оборота Всего, оно ещё даже не вступило в пространство и время. Напротив, содержания этой самой непосредственной близости всё ещё бродят во тьме переживаемого момента как подлинный узел-мира, загадка-мира. Утопическое сознание хочет всматриваться в даль, но в конечном итоге – лишь затем, чтобы проникнуть в тьму, что столь близка: тьму только что пережитого мгновения, в котором всё одновременно движимо и скрыто от себя самого.

Иными словами: нам нужен самый мощный телескоп – отполированное утопическое сознание – чтобы проникнуть именно в ближайшую близость. В самую что ни на есть непосредственную непосредственность, где всё ещё лежит ядро само-определения и бытия-здесь и где одновременно спрятан весь узел мирового секрета. Это не тайна, существующая лишь для слабого ума, тогда как сама вещь* будто бы представляет полностью ясное, покоящееся в себе содержание; напротив – это реальная тайна, которой является мир-вещь для самой себя и к разрешению которой она действительно пребывает в процессе и в пути.

Таким образом, «Еще-Не-Осознаваемое» в человеке целостно принадлежит «Ещё-Не-Ставшему», «Ещё-Не-Выведенному-Наружу» в мире. «Ещё-Не-Осознаваемое» взаимодействует и перекликается с «Ещё-Не-Ставшим», а точнее – с тем, что надвигается в истории и в мире. И исследование упреждающего сознания должно служить основанием для понимания собственно тех размышлений, которые следуют далее – изображений желанного, предвосхищённого лучшего мира, как в психологическом, так и в материальном смысле. Из упреждающего, следовательно, предстоит добыть знание на основе онтологии «ещё-не». Таковы задачи второй части и предпринятого в ней анализа субъективных и объективных функций надежды.

Блох употребляет здесь и далее слово «Sache» в значении истинного состояния дел, ещё не раскрытого. Перевод дан как «вещь», «материя», «суть дела» в зависимости от контекста.

Возвращаясь теперь к индивидуальным желаниям, первыми вновь всплывают сомнительные. Вместо неурегулированных маленьких образов желаний из предыдущего «отчёта» здесь становятся заметны те, что были взнузданы и обработаны буржуазией. Направленные таким образом, эти образы можно подавлять и употреблять в корыстных целях, окрашивать одновременно и в розовое, и в кровавое. Третья часть – переход – показывает желательные образы в зеркале, в украшенном и приукрашивающем зеркале, которое зачастую отражает лишь то, какими правящий класс хотел бы видеть желания слабых. Но картина полностью проясняется, стоит лишь зеркалу исходить от самого народа – как это столь наглядно и чудесно происходит в сказках. Отражённые, так часто стандартизованные желания составляют эту часть книги; общее для них – устремление к красочному, к тому, что кажется или действительно является лучшим. Сюда относятся притягательность маскарада, ярких зрелищ, но затем и сказочный мир, засветлённая даль путешествий, танец, фабрика грёз – кино, пример театра. Все эти явления либо предлагают образ лучшей жизни, как индустрия развлечений, либо вчерне намечают жизнь, признаваемую существенной.

Однако если это намечание обращается в свободный и обдуманный проект, тогда мы впервые оказываемся среди реальных, то есть спланированных или вычерченных утопий. Они образуют четвёртую часть – конструирование, насыщенную историческим материалом, который при этом не остаётся лишь историческим. Этот материал раскрывается в медицинских и социальных утопиях, в технологических, архитектурных и географических, в желательных ландшафтах живописи и литературы. Так возникают желательные образы здоровья, фундаментальные образы общества без лишения, чудеса техники и воздушные замки столь многих уже имеющихся архитектурных видений. Эльдорадо-Эдем выступает в географических путешествиях, в картинах и поэзии, формирующих для нас более адекватное окружение, в перспективах Абсолюта в мудрости. Всё это полно обновляющего замысла, присутствует скрыто или явно на пути к образу-цели более совершенного мира, к более основательно оформленным и сущностным явлениям, чем те, что уже эмпирически стали. Да, здесь также много случайного и абстрактного бегства от действительности; однако великие произведения искусства в своей основе являют реалистически соотнесённую пред-явленность полностью развитого содержания. Взгляд к предзаданному, эстетически и религиозно пробному бытию варьируется в них, но всякая такая попытка испытывает нечто обгоняющее, нечто совершенное, чего мир ещё не видел.

Взгляд этот различно конкретен в зависимости от классовой преграды, но основные утопические цели соответствующих так называемых художественных стремлений, так называемых стилей, эти «излишества» сверх идеологии – далеко не всегда гибнут вместе со своей социальной средой. Египетская архитектура – стремление стать подобной камню, с кристаллом смерти как намеренной завершённостью; готическая архитектура – стремление стать подобной лозе Христовой, с древом жизни как предназначенной полнотой. И таким образом всё искусство являет себя полным образов, которые движимы желанием стать символами совершенства, утопически существенного конца.

Конечно, до сих пор лишь социальные утопии воспринимались как утопии: во-первых, потому что так они и назывались, а во-вторых, потому что выражение «несуществующая страна» употреблялось большей частью в связи с ними, и не только с их абстрактными разновидностями. Из-за этого, как уже отмечено, понятие утопии оказалось неоправданно сужено – сведено к романам об идеальном государстве, – и прежде всего из-за абстрактности этих романов оно сохранило ту самую отвлечённо-игровую форму, которую лишь развитие социализма от этих утопий к науке сумело убрать с пути. Тем не менее, как бы сомнительны ни были некоторые аспекты, именно здесь слово «утопия», созданное Томасом Мором, и появилось, хотя философски куда более широкое понятие утопии при этом не возникло. С другой стороны, в иных сферах – например, в технологических образах-желаниях и проектах – утопического материала, достойного рассмотрения, почти не замечали. И всё же, несмотря на «Новую Атлантиду» Бэкона, в технике так и не увидели особую область, которая могла бы восприниматься как самостоятельная территория новых возможностей и надежд. Ещё меньше это замечали в архитектуре – в зданиях, которые формируют, переформируют или предформируют более прекрасное пространство. И столь же поразительно оставался нераспознанным утопический материал в ситуациях и ландшафтах живописи и поэзии – в их экстравагантностях и особенно в их глубоко внутренне и внешне обращённых реализмах возможности.

И всё же во всех этих сферах утопическая функция действует – с модифицированным содержанием, фанатично в малых творениях, точно и реалистично sui generis – в великих. Само изобилие человеческой фантазии, вместе с её мировым коррелятом (когда фантазия становится осведомлённой и конкретной), невозможно исследовать и собрать в опись иначе, чем через утопическую функцию – так же как невозможно её проверить вне диалектического материализма. Специфическая пред-явленность, которую показывает искусство, подобна лаборатории, где события, фигуры и характеры доводятся до своего типического, сущностного конца – гибельного или блаженного; и эта сущностная видимость характеров и ситуаций, вписанная в каждое произведение искусства, которую в наиболее выразительной форме можно назвать шекспировской, а в своей наиболее конечной – дантовской, предполагает возможность сверх уже наличной действительности. На всех уровнях здесь упреждающие акты и воображения стремятся к будущему; субъективные, но подчас и объективные пути-сновидения отходят от Ставшего к Достигнутому, к символически очерченному свершению. Таким образом, понятие Ещё-не и формирующегося намерения по отношению к нему больше не имеет единственного, тем более исчерпывающего примера в социальных утопиях; какими бы важными социальные утопии – в отличие от всех прочих – ни стали для критического осознания развитого предвосхищения. Но ограничивать утопическое разновидностью Томаса Мора или просто ориентировать его в эту сторону – всё равно что пытаться свести электричество к янтарю, от которого происходит его греческое имя и в котором оно впервые было замечено.

На самом деле утопическое столь мало совпадает с романом об идеальном государстве, что вся полнота философии (иногда почти забытая полнота) требуется, чтобы воздать должное содержанию того, что обозначено словом «утопия». Отсюда широта предвосхищений, желательных образов, содержаний надежды, собранных в части, называемой конструированием. Отсюда – перед и после сказок об идеальном государстве – уже упомянутая фиксация и интерпретация медицинских, технологических, архитектурных, географических утопий, а также действительных желательных ландшафтов живописи, оперы, литературы. Отсюда, наконец, и место для изображения многообразного ландшафта надежды и его специфических перспектив в коллективной мысли философской мудрости. Несмотря на доминирующий пафос Былого в прежних философиях, почти постоянно направленный вектор явление → сущность тем не менее ясно указывает на утопический полюс. Последовательность всех этих форм, социальных, эстетических, философских, значимых для культуры «подлинного бытия», соответственно завершается – спускаясь на всегда решающую почву – вопросами о жизни исполненного труда, свободного от эксплуатации, но также и жизни по ту сторону труда, то есть в желательном вопросе досуга.

Последняя воля заключается в том, чтобы быть по-настоящему присутствующим. Чтобы проживаемый момент принадлежал нам, а мы – ему, и ему можно было бы сказать: «Остановись, мгновение»*. Человек хочет, наконец, вступить в Здесь и Сейчас как в сам себя, войти в свою полную жизнь без отсрочек и дистанций. Истинная утопическая воля вовсе не есть бесконечное стремление; она стремится видеть лишь непосредственное и, таким образом, наконец посредованно, озарённо и полно реализованное непринадлежащее себе бытие, бытие в настоящем, исполненное радостно и адекватно. Это и есть утопическое содержимое фронтира, которое подразумевается в словах «Остановись, мгновение, ты прекрасно» из схемы Фауста.

Объективные образы надежды в конструкции неизбежно устремляются к образам исполненных человеческих существ и их среды, полностью посредованной этими образами, то есть к родине. Пятая и последняя часть: идентичность пытается воплотить эти намерения. В попытках стать настоящими людьми появляются различные моральные ориентиры и столь часто противоречивые модели правильной жизни. Затем возникают вымышленные фигуры человека, стремящегося выйти за пределы: Дон Жуан, Одиссей, Фауст – последний именно на пути к совершенной мгновенности, в утопии, которая полноценно переживает мир; Дон Кихот предостерегает и требует, в мечте-мономании, в глубине мечты.

Как зов и притяжение самых непосредственных, самых дальнодействующих линий выражения, возникает музыка – искусство наивысшей силы, дистиллированное в песню и звук, воплощающее утопическое Humanum в мире. И далее: собираются образы надежды против смерти, против этой тяжелейшей контр-реальности утопии; смерть становится её незабвенным пробудителем. Особенно – это циркуляция Ничто, которое утопическое притяжение обращает в бытие; нет становления и нет победы, в которую уничтожение плохого не было бы активно поглощено. Все радостные вести, составляющие воображение религии, мифически достигают кульминации против смерти и судьбы – и полностью иллюзорные вести, и те, что имеют гуманное ядро, в конечном счёте связаны с избавлением от зла, с освобождением на пути к «царству».

* «Фауст» Гёте, часть 1, 1700. Момент, за который Фауст с радостью продаст свою душу.

Следует, именно в отношении мирских устремлений к становящейся родине, будущая проблема в пространстве родины: природы. Проблема того, что вообще стоит желать или наивысшего блага, здесь всегда остаётся центральной. Её утопия Единого Необходимого, хотя на самом деле всё ещё стоит в предчувствии, как бы в бытии-настоящем самих людей, управляет всем остальным. Если бы только менее высокие блага были достигнуты и доступны, конечно, на пути к отмене низкой нужды. На пути, который сначала ведёт к сокровищам, где моль и ржавчина разрушают*, а лишь затем – к тем, что остаются на мгновение. Этот путь есть и остаётся дорогой социализма, практикой конкретной утопии. Всё, что есть реально-возможного в образах надежды, ведёт к Марксу, действует – как всегда, по-разному, дозированно в зависимости от ситуации – как часть социалистического изменения мира. Архитектура надежды таким образом действительно становится доступной человеку, который прежде видел её лишь как сон и как высокий, слишком высокий предвосходящий образ, и доступный новой земле. Стать счастливым всегда было целью в мечтах о лучшей жизни, и лишь марксизм может её инициировать. Это открывает новый путь к творческому марксизму, и педагогически, и содержательно, и с новых позиций, субъективных и объективных.

* От Матфея 6:19.

То, что здесь намечается, нужно очертить в широких чертах. И на малом, и на большом масштабе, проверяя, если возможно, с той волей, которая может высвободить то, что реально внутри этого. Так, чтобы это было по мерке реальной возможности, «То, Что Есть» в реальной возможности, то, что по-настоящему ещё не реализовано (всё остальное – лишь шелуха пустых рассуждений и рай для глупцов), обретало положительное бытие. В конечном счёте это великое упрощение, или Единственное Необходимое. Энциклопедия надежд часто содержит повторы, но никогда не пересечения; и что касается первых, здесь верно замечание Вольтера: он повторял бы себя столько раз, сколько необходимо, пока его не поймут. Это утверждение ещё более верно, поскольку повторы книги идеальны тем, что всегда происходят на новом уровне, они, следовательно, чему-то научились за это время и позволяют заново усвоить то, к чему стремятся.

Направленность к Единственному Необходимому жила и в прежних философиях; как иначе они могли бы быть любовью к мудрости? И как иначе могла бы существовать великая философия, то есть беспрестанно и полностью связанная с Аутентичным, с Существенным? Не говоря уже о материально великой философии с возможностью реально изображать то, что логически существенно. С базовым влечением объяснять мир через сам мир (и с уверенностью, что это возможно), к мирскому счастью (и с уверенностью, что оно достижимо).

Но до Маркса прежние любители мудрости, даже материалисты, исходили из того, что Аутентичное уже онтически* существует, фактически статично замкнуто: от воды простого Фалеса** до «Для себя» абсолютного Гегеля. Снова и снова именно потолок платоновской анамнезы над диалектически открытым Эросом удерживал и, в созерцательно-старинном духе, закрывал прежнюю философию, включая Гегеля, от серьёзности Фронтира и Нового. Так перспектива обрывалась, так воспоминание разряжало надежду. Надежда фактически не возникала и в воспоминании (в будущем в прошлом). Воспоминание не возникало и в надежде (в конкретной утопии, исторически посредованной, но изливающей историю).

Кажется, что мы уже отстали от тенденции бытия, то есть будто достигли его сзади. Кажется, что реальный процесс мира сам себя обогнал, пришёл к финишу и был остановлен. Но формирующе-изображающее начало истинного, реального никогда не разрывается так легко, как если бы процесс, ожидающий в мире, уже был решён. Только с прощанием с замкнутой, статической концепцией бытия открывается реальное измерение надежды. Вместо этого мир полон склонности к чему-то, тенденции к чему-то, латентности чего-то, и это намечаемое «что-то» означает осуществление намерения. Оно означает мир, более адекватный для нас, без унижающих страданий, тревог, отчуждения, небытия. Однако эта тенденция находится в потоке, как та, что имеет прямо перед собой Новое. Где-Куда реального проявляется в Новом в своей самой базовой объективной определённости и обращается к человеку, который является руками Нового.

Марксистское знание означает: сложные процессы приближающегося входят в понятие и практику. В проблемной области Нового заложено изобилие ещё более чистых полей знания, где земная мудрость снова становится молодой и оригинальной. Если бытие понимается из его Где-Откуда, то только как равно-направленное, ещё незамкнутое Где-Куда. Бытие, обусловливающие сознание, и сознание, перерабатывающее бытие, понимаются в конечном счёте лишь из того и в том, от чего и к чему они стремятся. Существенное бытие – это не «было»; напротив: существенное бытие мира лежит само на Фронтире.

* Блох проводит различие между «онтологическим» и «онтическим». Первое в широком смысле относится к «бытию», второе – к «сущностям» и фактам, касающимся их.

** Фалес из Милета (ок. 624–565 гг. до н.э.), один из первых греческих учёных, считал воду основным материалом всего бытия.

Часть первая. (Отчёт): маленькие грёзы

1. Мы начинаем пустыми

Я двигаюсь. С самых ранних лет мы ищем. Всё, что мы делаем, – это жаждем, зовём. Не имеем того, чего хотим.

2. Вкус многого – вкус большего

Но мы также учимся ждать. Потому что то, чего желает ребёнок, почти никогда не приходит вовремя. Мы даже ждём самого желания, пока оно не прояснится. Ребёнок хватает всё подряд, чтобы понять, что это значит. Снова бросает, беспокойно любопытствует и не знает, о чём именно. Но уже здесь живёт свежесть, инаковость – то самое, о чём мы мечтаем. Мальчики ломают то, что им дают; они ищут большего, распаковывают коробку. Никто не дал бы этому имени и никто никогда этого не имел. Поэтому то, что наше, ускользает, его ещё нет.

3. Каждый день в синеву

Позже мы обретаем б(о)льшую уверенность. Мечтаем оказаться там, где вещи называют яснее. Ребёнок хочет быть кондуктором или кондитером. Хочет дальних странствий, далёких земель, пирожных каждый день. Это кажется настоящей жизнью.

С животными мы тоже мечтаем быть большими. Особенно с мелкими – они не так пугают, сами бегут в руки. Или их можно поймать сеткой: так далёкое желание становится действием. Кондитер превращается в охотника, в странно наполненном, незнакомом просторе. Зелёно-синей стрелкой мелькает ящерица, неуловимо яркое летит как бабочка. Даже камни живые, но не убегают, с ними можно играть, они будто участвуют сами. «Хочу, чтобы всё было вот таким», – говорил ребёнок, глядя на шарик, который укатился, но после подождал его. Игра – это превращение, но в пределах безопасного, того, что возвращается. Как он пожелает, так игра меняет самого ребёнка, его друзей, все его вещи, превращая их в странно родственный мир; пол игровой комнаты становится лесом, полным зверей, или озером, где каждый стул – лодка. Но страх вспыхивает, если привычное уходит слишком далеко или если не возвращается в прежний вид. «Смотри, пуговица – ведьма!» – закричал ребёнок в игре и потом даже позже не хотел прикасаться к пуговице. Она стала ровно тем, чем он хотел её видеть, но оставалась такой слишком долго. Домашнее пространство не должно заходить слишком далеко в сон. Оно должно оставаться местом, куда ещё не вторглась ящерица, которое ещё не потревожила бабочка. Отсюда мы больше всего любим играть и собирать «оконные виды» – короткие, глубокие взгляды в инаковость. Яркое животное – само по себе яркое окно, за которым лежит желанная даль. Скоро оно ничем не отличается от марки, рассказывающей о зарубежных странах. Похоже на раковину, в которой шумит море, если поднести её достаточно близко к уху. Мальчик выходит в мир, собирает отовсюду всё, что посылается ему навстречу. В этом есть свидетельства и того, что ему ещё рано видеть – он должен ложиться спать. Когда он смотрит на цветной камешек, в нём прорастают многие из тех вещей, которые он позже захочет.

4. Укрытие и Прекрасные Чужие Земли

В одиночестве

И здесь – удовольствие быть невидимыми. Мы ищем уголок, который защищает и скрывает. В тесном пространстве приятно, но мы знаем, что можем там делать всё, что захотим. Женщина рассказывает: «Я мечтала жить под шкафом, хотела сидеть там и играть с собакой». Мужчина вспоминает: «Мы, мальчишки, построили себе домик между ветвями – снизу его было не увидеть. Когда мы сидели наверху, когда подтягивали лестницу и полностью отделяли себя от земли, мы чувствовали себя абсолютно счастливыми». Здесь уже намечается наша собственная комната, свободная жизнь, которая нас ждет.

Уже дома – уже в пути

Но спрятанный мальчик тоже вырывается наружу – робко. Он ищет далёкое, даже когда запирается. Просто, освобождаясь, он окружает себя стенами, круг за кругом. Тем лучше, если укрытие подвижное – если оно состоит из живого материала. То есть из изгнанников или странных людей, с которыми можно уйти вместе, среди которых никто тебя не заподозрит. Школьники не всегда готовы отказаться от всего, лишь бы угодить родителям и учителям, зато родители и учителя могут наверняка всё испортить. Страдание в школе может быть хуже любого другого последующего страдания – разве что заключения. Отсюда – общее с узником желание вырваться: ибо всё, что снаружи, пока неясно, расплывчато – и потому чудесно. Женщина рассказывает: «Когда я была девочкой, я мечтала, чтобы пришли грабители. Я хотела показать им всё – серебро, деньги, бельё, они могли взять всё, что захотят, даже меня – в благодарность». Мужчина вспоминает: «Когда я впервые услышал волынку, я побежал за ней, как за всем странным. Но я не повернул назад через несколько минут, как обычно бывало, когда по улице проходили другие диковины – точильщик ножей, Армия спасения и прочие. Вместо этого я шёл за музыкантом из города, по шоссе, в знакомые деревни и в незнакомые. Меня влекла не только фантастическая фигура, но и свистящий дух, который, как мне казалось, жил внутри волынки. И в конце концов я сам им стал». Так в семь или восемь лет тесное пространство расширяется, и внутри него происходят самые странные вещи (когда лестница уже подтянута). Но в действительности это лишь укрытие хочет быть перенесено туда, а мальчик внутри него лишь невидимо вырывается на свободу вместе со своими друзьями. Он уносится на своём фыркающем скакуне, с развевающимся пером, в безопасность приключения. Ночь полна трактиров и замков; в каждом – меха, оружие, огненные костры, мужчины словно деревья, никаких часов. Рисунки на промокашке в тетрадях – тоже характерный след этого колючего удовольствия от укрытий. На бумаге возникает крепкая, остроконечная защищённость: дом, город, прибрежная крепость, ощетинившаяся пушками. У берега – острова, они отпугивают врага от морского нападения; в глубине – три кольца фортов. Они охраняют дорогу, единственную, что ведёт к крепости-мечте, и она заминирована. Так лежит прибрежный город – вне поля зрения школы и дома, недоступный, с глазами, словно дремлющими. И всё же: крепость нарисована не просто неприступной, но мощной, сияющей; её действие распространяется за край листа, в неизвестное. Наша собственная жизнь была защищена и окаймлена высоким бастионом, но по нему всегда можно было взобраться и посмотреть вдаль. И позже это соединение тесного укрытия и прекрасных чужих земель не исчезает. Иначе говоря, с этих пор желанная страна – это остров.

5. Побег и Возвращение Победителя

Когда человек мечтает, он никогда не остаётся на месте. Он почти по своему желанию отрывается от точки или состояния, в котором находится. Примерно к тринадцати годам обнаруживается сопровождающее, попутное «я». Именно поэтому мечты о лучшей жизни в это время разрастаются особенно пышно. Они волнуют бродяжную душу дня, улетают дальше школы и дома, уносят с собой всё, что нам дорого и полезно. Это – разведчики нашего побега, они обустраивают первые поселения для наших проясняющихся желаний. Мы упражняемся в искусстве рассказывать о том, чего ещё не пережили. Даже средний ум в это время сам себе рассказывает истории – простые басни, в которых всё идёт лучше. Они сплетаются по дороге из школы, при прогулке с друзьями, и рассказчик всегда оказывается в центре – как на постановочной фотографии. Почти каждый в этот период наполнен ненавистью к заурядности, даже если сам далеко от гнезда не уходил. Глупая юная гусыня мечтает стать лучше; молодой хулиган насмехается над своим затхлым домом. Девочки играют со своими именами – как с причёсками, делают их более пикантными, чем они есть, и тем самым вступают в начало вымечтанного, другого существования. Юные мальчики стремятся к жизни благороднее, чем у отца, к огромным подвигам. Они пробуют судьбу – она вкушалась запретной и делала всё новым.

Выход в море

Сексуальное притяжение не всегда играет здесь роль – по крайней мере, не в очевидной форме. Девочки долго сохраняют приобретённую застенчивость; мальчики гордятся суховатой прохладой. Часто высокомерие и любовь к себе мешают им выделить любовь как особое место в своих мечтах. Подходящего мальчика или подходящей девочки будто бы нет рядом – или они есть только среди собственного пола; нередко их нет даже в самой сфере желания. Поэтому воздушный замок редко в это время превращается в замок наслаждений; гарем и женщина-мечта приходят позже. Детские структуры сохраняются удивительно долго в этой сухой фантазии; тема побега заполняет их одиночество. Женщина рассказывает об этом времени: «Я хотела стать художницей, мечтала о восточном замке на горе, где жила бы одна со своим незаконнорождённым ребёнком от очень знатного мужчины». Мужчина, отвечая на вопрос о фантазиях пятнадцатилетнего, рассказывает: «Я хотел уйти в море и представлял себе необыкновенный корабль. Он назывался „Арго“, шёл столько узлов в час, что почти одновременно присутствовал у всех берегов земли. Я был повелителем „Арго“, носил титул и звание Принца-Адмирала, властвовал над всеми императорами и королями, заново перекраивал карту мира при помощи своих электрических пушек, восстанавливал мою любимую Турцию в её прежних границах. Раз в год наступала Ночь Полёта: корабль покидал воду и садился на самую высокую гору на земле. Там я принимал друзей, показывал им будущее через специально устроенное окно, направлял таинственный зелёный луч. Этот луч вспыхивает вскоре после заката над Тихим океаном; и я умел управлять им так, чтобы мы могли видеть все потерянные империи прошлого»*. Эти представления – всё ещё чрезмерные, буржуазные по духу, юношеские; у подростков-пролетариев того же возраста они гораздо тише, взрослее, реалистичнее. Но даже когда содержание перестаёт быть столь фантастическим, его притяжение остаётся – как у сказки, резко превосходящей данный мир. Ясно, что подобные фантазии исходят не только из глубин сознания, но столь же часто – из газет, приключенческих книжек с их чудесно глянцевыми картинками, из балаганчиков ярмарки, где гремят цепи и рвутся оковы, где поют песню вечерней звезде и сияет серп луны. Арго, Турция и всё подобное происходят отсюда – вместе с грубоватым, резким цветом приключения, которым светятся эти образы. Первичный образ корабля выражает волю к отплытию, мечту о странствующей мести и экзотической победе. Арго (и аналогичные образы, которые каждый может заменить чем-то своим) – это своего рода ковчег для главных желаний этого времени: желаний-победителей. Воля разрушает дом, в котором скучно и где лучшие вещи запрещены. И в безвременной истории она строит свою горную твердыню в облаках или рыцарский замок в форме корабля.

* Этот сон не полностью оригинален: Ясону был построен корабль «Арго», в который Афина встроила вещающее бревно.

«Сверкающая чаша»

Лишь тогда удовольствия, ставшие сладки, заявляют о себе – вспениваются мгновенно. Любовь не пускает никого одного ни в замок грёз, ни в открытое море. Одиночество больше не ищут и не раскручивают в фантазиях – оно становится невыносимым, самым невыносимым аспектом той жизни, что начинается в семнадцать. И если «та самая» девушка слишком долго ускользает от нас, то та, которую мы выдумываем и достраиваем в уме, является повсюду. Мука утраченного становится чудовищной: любая вечеринка, куда мы не пошли, открывает пространство для желанных образов, и юный подросток уверен: однажды вечером, когда он остался дома, на землю сошла та единственная. И теперь уже поздно встретить её: ведь даже если бы девушка нашлась, она не смогла бы соперничать с блеском образа, созданного в его воображении. Но и в счастливых встречах работает то самое эротическое очарование – оно окутывает девушку своей мечтой. Улица или город, где живёт возлюбленная, превращается в золото, в праздник. Имя любимой сияет на камнях, черепице, перилах, её дом будто скрыт под невидимыми пальмами. Мы сомневаемся в собственных силах, потому что их слишком много, и они мешают друг другу. Потому юношу бросает то в крайнее уныние (до мыслей: «А достоин ли я вообще быть на этом свете?»), то в компенсирующую гордыню. Смущение и дерзость тесно переплетены: подросток, не принадлежащий к миру «средних» или презирающий его, чувствует себя маленьким богом – и, поскольку другим нет дела доказывать его существование, он делает это сам. Он хочет прийти первым, хочет превзойти каждого; цель может быть внешней, случайной, но в его глазах представляет нечто большее, неизвестную цель.

То, что для детей означали гладкая кожа, длинные ноги или крепкие мышцы, у девушек вырастает в гордость «кавалерами», у юношей – в тщеславие быть замеченным рядом с самой красивой девушкой города или района. Неуверенность в себе уходит глубоко, а раны от отвержения никогда не ощущаются столь горькими, как в эти годы; и столь же никогда не бывает восхитительным чувство избранности – подъём наверх. Сама юность здесь становится то бичом, то лавром – середины нет: за чертой одиночества, которого столь отчаянно избегают, лежит лишь поражение, опровергающее все притязания на значимость и будущее, или победа, их подтверждающая. Незрелость как таковая – приглашение превзойти себя; и это ещё не пустота, как позже, а мучительный вызов самому себе. Потому всё колеблется и стремится обрести опору, форму – прежде всего внутренний свет жизни, будущий образ, которого ждёт юность. Единственное, что известно наверняка: в нем не должно быть никакой пошлости, никакой серости, и кроме весны туда не должна входить никакая иная пора. Юноша истязает себя сладостным предвкушением этого будущего – хочет вызвать его сразу, даже с бурями, страданиями, громом и молниями, лишь бы это была жизнь, настоящая жизнь, та, что ещё не началась. И мир начинается с нашей собственной юности: нет ничего более странного для подростка, чем представить себе ухаживания его родителей, и ничего более неловкого – чем вообразить себя в старости, с детьми, которые сами проходят его, якобы непревзойдённую, весну. В это время становится ясно: единственное, что действительно связывает нас и создаёт дружбу – это общее ожидание общего будущего. Оно объединяет столь же естественно, как совместная работа позже. Если общее будущее исчезает, исчезает и живой дух юношеской дружбы (если она была лишь этим). Поэтому нет ничего более плоского и натужного, чем встречи одноклассников спустя годы. Они становятся похожи на учителей, на взрослых прошлого – на всё то, против чего мы когда-то заговорщически восставали. Такие встречи вызывают чувство, будто юные лица и мечты не просто исчезли – что их предали.

Но этот шок показывает нам, сколько головокружения и «клятвы Рютли»*, сколько горного воздуха витало и витает над настоящими семнадцатилетними. Но и этот воздух полон шквалов, гоним меняющимися ветрами самого неопределённого возраста. Неопределённого и в мыслях: лишь немногие обладают тем неотвратимым талантом, который превращает работу в призвание и избавляет от выбора. Многие девушки, конечно, мечтают о кино; почти каждый юноша имеет великие идеи, которые нельзя продать на обычном рынке труда. Но это – общие, размытые стремления, и, к счастью, за ними обычно недалеко заходят: им недостаёт конкретности таланта. Даже там, где возникает настоящий порыв, куда более распространённый теперь – к творческому выражению, к живописи, музыке или письму, – удивляет, как всё съёживается в реализации. Подростки такого типа знают чувство внутреннего пламени, ощущение близости искусства, но стоит попытаться ухватить его сущность, оно иссушается, уменьшается так, что и страницы не заполнить. Говорить в это время легко и привычно, писать – трудно; и если что-то и рождается, собственный плод кажется переполненному автору «сморщенной сливой, чёрной и высохшей». Беттина фон Арним, сказавшая эти слова и так и не избавившаяся от этого подросткового ощущения, предпочитала выражать себя письмами. Другая форма – дневник, не случайно называющийся «тайным» или доверяемый тайно. Немало взрослых используют такие записи, если вели их и сохранили, с верной тщеславной аккуратностью, как мерило, чтобы измерить, насколько низко опустился их нынешний «уровень воды». Любовь, меланхолия, эмбриональные образы и маски мыслей – всё здесь выуживается и остаётся в зачатке. Но свет жизни, не содержащий ничего черствого, сияет раздражающе, вызывающе – самому себе. Потому это время кажется одновременно несчастливым и блаженным: ощущение весны потом всегда включает оба начала. Но жажда смелости, цвета, широты, высоты – всеобщая; настоящий подросток возникает из воли, которая в эти годы всегда ещё рыцарская. Отсюда – мечта о приключениях, которые предстоит пережить, о красоте, которая ждёт, чтобы её открыли, о величии, которое ждёт, чтобы его завоевали.

* Легендарная клятва верности, которую в 1291 году на лугу Рютли у Фирвальдштетского озера принесли первые три швейцарских конфедерата.

Потому что наша собственная жизнь всё ещё раскинулась далеко впереди, любая дальность становится прекраснее. Желание не просто толкает нас к этой дали – оно само бросается в неё, без укрытий, тем сильнее, чем теснее наше нынешнее положение. Даже та даль, которую привносит вечерний экспресс в самый маленький городок, может служить символом – даль столицы, которую видишь из провинции. Так возникает распущенно-смелый, беспечно-прекрасный желанный образ – без родни, в милях от них. Внутри – расширенная душа, где трудится тоска; снаружи – потаённый образ города, который способен её исполнить. Одно из сильнейших человеческих желаний и одно из самых часто попираемых – это желание быть значимым; и особенно сильно оно связывается с жаждой значимой среды. Одарённые девушки мечтают сбежать туда; около 1900 года таким притяжением был Мюнхен, Париж держал это волшебство намного дольше. Взволнованный, студент вступает в большой город, и помимо огней, он населен одними нетерпеливыми надеждами. Здесь он верит, что наконец нашёл почву и фон для существования, которое ему по-настоящему подходит; дома, площади, сцены кажутся залиты утопическим светом. В кафе, за гордым маленьким столиком, сидят избранные – те, кто пишет стихи; небесные струны ждут мальчика, играющего на контрабасе; слава стучит в окно. Неудивительно, что вместе с грёзами о триумфе возвращаются и мечты о превосходстве – либо вплетаются в эротическое сияние. Если родительский дом был не просто тесным, но и плохим, тогда воображаемое возвращение победителя – один из самых популярных и распространённых снов, такая мощная форма возмещения, что прежние беды почти приветствуются, как необходимый фон. Знаменитая актриса возвращается; родители и соседи робко стоят в стороне, она великодушно прощает им прошлое. Загнанный мальчишка былых лет возвращается в карете с четвёркой коней, рядом – прекрасная богатая женщина, которую он «завоевал» как жену; теперь его больше не недопонимают – он возвращается генералом или великим артистом, по меньшей мере – с таким блеском, что всем становится стыдно. Его спутница – принцесса: грациозная, гордая, нежная, с ароматом высот, вокруг неё кружится серебряная дорожная вуаль; всё это – великолепие, которое добыл их любимец, всё это – словно Ницца, привезённая домой. Это особенно незрелые мечты, но и сегодня они живут в западном глянцевом образе этих лет. Жаждущий, знающий, внимательный, охваченный, владеющий, насыщенный – этими словами буржуазная молодёжь властвует над родительным падежом и собственными желаниями. Часто упоминаемая «синяя полоска» на буржуазном небосводе, разумеется, обернулась полоской кровавой; глупые или одурманенные получили своего собственного «сильного человека» по имени Гитлер. Но серость юной посредственности никогда не сияла без прихотливых фигур – само желание водружает их себе под руку. В это время, между мартом и июнем жизни, нет пустоты: либо любовь заполняет этот промежуток, либо предчувствие бурного, почти грозового достоинства.