Сказитель и заблудшие звезды

Капучино с корицей.

2025-11-12T13:36:51.839Z

Воздух в кофейне был густым и сладким, пах молотыми зернами и ванилью. За окном медленно гас осенний день, окрашивая небо в сиреневые тона. Скарамучча стоял за стойкой, бесстрастный, как статуя. Движения его были точны и методичны: протер поверхность, проверил температуру молока, расставил чашки в безупречный ряд. Его иссиня-черные волосы отбрасывали синеватые тени на фарфоровую кожу, а глаза цвета зимнего неба смотрели куда-то сквозь окружающую действительность.

Дверь открылась с тихим звонком, и в кофейню вошла она.

Сумка через плечо, потрепанный корешок манги в руках, на щеках — румянец от прохладного ветра. Он не повернул головы, но всё его существо натянулось, как струна. Он знал её шаг, знал шелест её куртки, знал, как она на секунду задержится у витрины с пирожными, хотя всегда берет одно и то же.

Она подошла к стойке.

— Добрый вечер, — её голос был тихим, но он слышал его сквозь любой шум.
Скарамучча молча кивнул, уже поворачиваясь к кофемашине. Капучино с корицей. Он не спрашивал. Он знал. Его длинные пальцы ловко управлялись с аппаратом, каждый жест отточен и лишен суеты. Он чувствовал на себе её взгляд, но не поднимал глаз. Казалось, между ними возник незримый кокон, где не нужны были слова.

Именно в этот момент к нему подскочил Тарталья. Его рыжие волосы и широкая, беззаботная улыбка казались дерзким вызовом уставшей осенней атмосфере.

— Ну что, Скар, — Тарталья игриво подсел на стойку, нарушая его личное пространство. — Признавайся.

Скарамучча не отреагировал, продолжая готовить кофе. Но его плечи напряглись почти незаметно.

— Я всё вижу, — продолжал Тарталья, понизив голос и бросив взгляд в сторону её столика у окна. — Ты каждый раз, когда она здесь, смотришь так, будто пытаешься прочитать её мысли. Что это за милая повадка?

Скарамучча поставил перед собой чашку. Пар от напитка поднимался тонкой струйкой. Он взял корицу, и его движение замерло на секунду.

— Я не смотрю, — его голос прозвучал тихо и плоским, предупреждающим тоном. Он посмотил не на Тарталью, а на чашку, будто в ней был заключен ответ на все глупые вопросы мира.

— Ага, конечно, — Тарталья фыркнул. — Кто она такая?

Скарамучча наконец поднял глаза. Его серо-голубой взгляд, холодный и сконцентрированный, встретился с веселым взором Тартальи. В воздухе повисла тишина, наполненная лишь шипением пара и тихой музыкой.

— Никто, — отрезал Скарамучча. Но в этом слове была странная тяжесть. Оно звучало не как отрицание, а как утверждение. Моя «никто». Моя тишина. Мое единственное необъяснимое правило в этом хаотичном мире.

Он аккуратно, с какой-то почти ритуальной точностью, посыпал корицей пенку, положил рядом с чашкой маленький брауни, как бы за счет заведения, — то, что он никогда не делал для других посетителей, — и отодвинул готовый заказ.

— Отнеси, — бросил он Тарталье, снова отворачиваясь к кофемашине, демонстративно заканчивая разговор.

Тарталья, ухмыльнувшись, но не осмелившись больше допытываться, взял поднос. Пока он нес заказ к столику у окна, Скарамучча стоял спиной, глядя на свое отражение в блестящем металле аппарата. И только когда дверь в подсобку закрылась за его неуемным коллегой, он позволил себе украдкой, одним лишь движением зрачков, бросить взгляд в её сторону.

Она подняла глаза от книги и улыбнулась, кивнув ему в благодарность. И в этот миг его ледяная маска на мгновение дрогнула, открывая нечто неуловимое, но жгучее — молчаливое признание, которое существовало лишь в пространстве между ними, в аромате кофе и в тишине, которую он так яростно охранял.

Контакт. 18 глава. Пробуждение.

2025-10-06T18:45:15.299Z

…

Мир возвращался обрывками, кусками разбитого зеркала, в которых всё было перекошено и не сходилось краями. не понимал, где он. Мир представлялся ему нагромождением размытых пятен и оглушительных звуков. Резкий, химический дух антисептика, впитывающийся в слизистую, перебивая сладковато-гнилостный шлейф старой крови, что всё ещё стоял в ноздрях. Запах стираного белья, отдающий хлоркой. И под всем этим — призрачный, неуловимый аромат духов, будто вшитый в самое сознание. Но он не помнил, кому тот принадлежит.

Где-то рядом шипело и щёлкало оборудование, голоса людей доносились будто из-под толстого слоя воды — приглушённые, неразборчивые, лишённые смысла. Боль. Она была разной. Тупая, ноющая ломота во всём теле. И острая, жгучая, пульсирующая боль в запястьях — под слоями бинтов горел огонь. инстинктивно пытался пошевелить пальцами, и белая молния боли пронзала предплечья, заставляя его зажмуриваться и глухо стонать во сне сквозь сомкнутые зубы.

Чужие руки. Первые — холодные, в перчатках. Вторые — тёплые, но неуверенные. И еще — твёрдое прикосновение, шершавое, с мозолями. Оно сжимало его ладонь так крепко, словно пыталось удержать его от падения в пропасть. Это прикосновение было якорем, но он не мог вспомнить, чьё оно.
Периодически он приоткрывал глаза, и на долю секунды перед ним возникали образы: ослепительно белый потолок, склонённое над ним чужое лицо в маске, металлическая стойка с капельницей. Холодные, в перчатках, брали его руку, и новая, острая, пронзительная боль вонзалась в запястье. Он чувствовал укол, затем странное, тянущее ощущение, будто что-то вшивают в его плоть. Его сознание, и без того хрупкое, тут же гасило эту вспышку реальности, и он снова проваливался в пучину беспамятства, где не было ни боли, ни страха, лишь тяжёлый, безразличный мрак. Сознание снова уплывало, уносимое наркотической волной лекарств. Мысли спутывались, накладывались друг на друга, создавая бредовый калейдоскоп.

…

Снова в ванной, но стены не из кафеля, а из льда, и он не может пошевелиться. С потолка капает не вода, а кровь, тёплая и липкая, и он понимает, что это его кровь, что он истекает, и никто не придёт... Это сон? Это воспоминание?

В этом хаосе ощущений, сквозь химический туман лекарств, пробивался один-единственный свет — она. Её образ всплывал в памяти внезапно, ярко и мучительно живо. Не та, что ушла, а та, что была его. Та, что смеялась, запрокинув голову, та, что засыпала на его плече в автобусе, та, чьи пальцы сжимали его руку. Он чувствовал призрачное тепло её ладони, слышал отголоски её смеха, видел, как её глаза блестят в свете уличных фонарей тем вечером.

«Почему?..» — проносилось в его спутанном сознании. «Почему тебя нет?..»

«Почему ты ушла?» — хочет он спросить, но не может издать ни звука. А её лицо искажается, становится чужим, безразличным.

Затем чей-то голос, приглушённый, будто из-под толщи воды: «...потерял много крови... критическое состояние...»

Он пытался крикнуть, сказать, что он здесь, что он всё слышит, но из горла вырывался лишь хриплый, беззвучный выдох. Веки были свинцовыми, и он не мог их поднять, но сквозь щёлочку ресниц видел размытые пятна — белый потолок, тень у кровати, мерцающий экран монитора, рисующий зелёную линию его жизни.
Он не помнил, что произошло. Не помнил ванную, лезвие, кровь. Не помнил отчаяния, которое заставило его сделать это. В его памяти была лишь огромная, всепоглощающая пустота, чёрная дыра, на краю которой стоял её силуэт. И невыносимая боль от того, что её там не было. Пытался пошевелиться, чтобы дотянуться до неё, но тело не слушалось, скованное слабостью и медикаментами. Губы шептали её имя, но издавали лишь хриплый, бессвязный звук.

Лишь одна мысль пульсировала в висках с навязчивой, мучительной ясностью:

Она. Её имя. Её лицо. Её голос, который он, возможно, больше не услышит.

«Она видела? Она знает? Она... придёт?»

Мысль обрывалась, тону в новой волне лекарственного забытья. Снова проваливался в чёрную, бездонную яму, унося с собой лишь смутное ощущение её руки в своей, её смеха и всепоглощающее, животное желание — просто чувствовать, а не эту онемевшую, разорванную на части пустоту. И снова, и снова, в этом безумном цикле проблесков сознания и беспамятства, он возвращался к ней. К единственному свету, который, как ему казалось, он окончательно погасил своими собственными руками. Приходила тьма, унося с собой и боль, и образы. Но глубоко внутри, в самом сердце, оставалось лишь одно — смутное, инстинктивное знание, что он сделал что-то непоправимое. И горькое, детское недоумение: почему же, когда ему было так больно, её не оказалось рядом, чтобы остановить его?

Сознание было разорванным полотном, лоскутами разбросанным по ветру. Оно не было линейным — прошлое, настоящее и вымысел сплетались в один оглушительный, болезненный клубок. Куникудзуши то проваливался в густой, беспробудный мрак, где не было ничего — ни времени, ни тела, лишь пустота. То его выдергивали на поверхность резкие вспышки — ослепительный свет лампы прямо над лицом, громкие, обрывистые команды, которые он слышал, но не понимал.

«Давление падает!»

Голоса были призрачными, доносящимися из-за толстой стеклянной стены. Чувствовал суету вокруг — быстрые движения теней, прикосновения множества рук, которые то кололи, то давили, то что-то поправляли на его теле. Это было похоже на бурю, на центр урагана, где он был беспомощным ядром. Не понимал, где он. Больница? Сон? Может, это ад? Или просто ещё одно воспоминание, такое же яркое и мучительное, как все остальные? Пытался сосредоточиться, поймать хоть одну мысль, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Перед глазами проплывали обрывки лиц — пурпурные глаза, родинки под ними и одна небольшая у губ, «незнакомая» женщина смотрела на него с холодным сожалением; рыжие волосы, небесно-голубые глаза и веснушки. Лицо юноши было наполнено паникой; она, чья улыбка резала сердце острее любого лезвия, чьи глаза заставляли замереть и не дышать.

Это было тогда? Или сейчас?

Он чувствовал жгучую боль в руках, но не мог вспомнить, откуда она. Он видел кровь, но не понимал, чья она. Его собственное тело казалось ему чужим, непослушным сосудом, наполненным одной лишь агонией. Кто-то тряс его за плечо, настойчиво называя по имени.

«Скар… Скара!»

Он слышал своё имя, но оно звучало далёким, не имеющим к нему отношения. Быть может, речь вовсе не о нём? Скарамучча? Куникудзуши? Он пытался ответить, но губы не слушались, издавая лишь хриплый выдох. Накрывало волной, унося в небытие, где не было ни вопросов, ни ответов. А когда он снова всплывал, всё начиналось сначала — свет, голоса, боль, суета.

…

31 декабря.

За окном город медленно, но верно погружался в предновогоднюю лихорадку. Снег, выпавший за ночь, теперь старательно счищали с тротуаров, а витрины магазинов сияли уже не гирляндами, а настойчивым призывом последних покупок. Но внутри квартиры царил иной ритм — неторопливый, почти ленивый, нарушаемый лишь тихим голосом ведущего из телевизора.

Ты и Кадзуха с самого утра приступили к приготовлению праздничного ужина. На кухне пахло свежеочищенным картофелем, укропом и чем-то сладким — Кадзуха раскатывал тесто для пирога, его движения были точными и выверенными. По телевизору шло какое-то утреннее шоу с кричаще-весёлыми ведущими, но его никто не смотрел. Звук был лишь фоном, призванным заполнить пугающую тишину, что могла воцариться в любой момент. Твои руки механически чистили овощи, но мысли были далеко. Взгляд раз за разом скользил к телефону, лежавшему на столешнице. Чёрный, немой экран казался обвинением. Ты брала его в руки, проверяла — нет новых сообщений, нет пропущенных звонков. Ничего. Только дата на экране напоминала: 31 декабря. А в груди сжималось что-то холодное и тяжёлое.

— Если добавить в фарш немного мускатного ореха, будет интереснее. Вкус колоритнее. — раздался спокойный голос Кадзухи.

Ты вздрогнула, оторвавшись от экрана. Он не смотрел на тебя, сосредоточенно вырезая из теста звездочки для украшения пирога. Но ты знала — он всё видит. Он всегда всё замечал.

— Да... наверное, — пробормотала ты, возвращаясь к картофелю. — Мускатный орех. Хорошая идея.

Наступила пауза, нарушаемая лишь стуком ножа о разделочную доску.

— Он не напишет, — наконец сказала ты тихо, больше себе, чем ему. Голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций.

Кадзуха отложил нож, вытер руки о фартук и повернулся к тебе. Его взгляд был мягким, но проницательным.

— Ты ждёшь этого? — спросил он просто. Без упрёка. Без жалости.

— Нет. Да. Не знаю, — ты с силой ткнула ножом в картофелину. — Просто... сегодня такой день. Кажется, что всё должно быть по-другому. Что что-то должно измениться.

— Из-за даты в календаре? — в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая ирония.

Ты вздохнула, откладывая нож. Руки сами потянулись к телефону снова. Бесполезный, навязчивый жест.

— Может, стоит написать Тарталье? — произнесла ты нерешительно. — Посоветоваться... узнать... как он.

Кадзуха молча наблюдал за тобой, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось понимание всей глубины твоего смятения.

— Ты боишься, — констатировал он. — Боишься того, что он тебе скажет. Или того, что не скажет.

Ты опустила голову. Он был прав. Страх грыз изнутри — страх услышать, что Скарамучче хуже. Что он не хочет тебя видеть. Или, что ещё страшнее, — что ему всё равно.

— Я не знаю, что делать, — призналась ты вполголоса. — Сидеть и ждать? Написать? Позвонить? Словно ходишь по кругу, а все выходы заминированы.

Кадзуха подошёл к плите, где на маленьком огне томился соус. Он помешал его деревянной лопаткой, и кухню заполнил аромат чеснока и тимьяна.

— Мы всегда праздновали вместе. Когда были младше. — поделилась откровением ты. — Я не думаю, что есть воспоминания дороже этих. И я не знаю... как создать новые. Без него…

Алые глаза поднялись к твоим, изучая выражение лица.

— Я и не хочу без него. — прошептала ты, кусая губы почти в кровь.

Юноша налил в кружку свежезаваренного чая и молча поставил её перед тобой. Пар поднимался над жидкостью, растворяясь в воздухе.

— Новые воспоминания не обязаны заменять старые, — сказал он, глядя на заснеженную улицу в окно, где метель кружилась в чарующем танце. — Они просто... другие. Как этот чай. Он не хуже и не лучше того, что ты пила тогда. Он просто другой. И в этом нет ничего плохого. Ты взяла кружку, ощущая тепло в ладонях. За окном медленно смеркалось, и фонари зажигались один за другим, озаряя снежный город мягким, праздничным светом. Боль не ушла, тревога не исчезла.

— Ты ведь решила, не так ли? Придешь к нему после праздников. — белокурый поднес руку к твоему плечу, на мгновение задерживая ее в воздухе, словно позволяя тебе отстраниться, если ты пожелаешь. Не замечая сопротивления, бережно коснулся и сжал. — Я поддержу любое твое решение, но сейчас и тебе нужен отдых.

Бархатистый и тихий голос, что сливался с шумом передачи, с вьюгой за окном, на мгновение успокоил метель и в твоем сердце. Лишь на мгновение, однако и этого было достаточно, чтобы не сойти с ума в этой болезненной привязанности.

Твои руки механически замешивали тесто для печенья, а пальцы Кадзухи с ювелирной точностью выкладывали на противень тонкие ломтики кабачков для запекания. На кухне стоял густой, согревающий душу запах — ванили, чеснока, корицы и чего-то ещё, что безошибочно ассоциировалось с домом и праздником. Но сквозь этот уют пробивался ледяной осколок тревоги, тоски и неотпускающего чувства вины. Мысли кружились вокруг одного и того же. Вокруг него.

«А он поел сегодня?» — твой внутренний голос звучал навязчиво и тревожно. «Наверное, опять забыл. Или не захотел. Он всегда был таким, когда ему было плохо — закрывался в себе и переставал заботиться о себе».

Представила его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с тем самым отрешённым, пустым взглядом, который появлялся у него в самые тяжёлые времена. Сердце сжалось от острой, физической боли.

«А спит ли он? Или снова не спит ночами, мучаясь от мыслей, которые гложут его изнутри? Может, ему сейчас так же больно, как и мне? Может, он сидит один и...»

Ты резко тряхнула головой, пытаясь отогнать мрачные образы. Взгляд упал на Кадзуху. Он был спокоен, как всегда. Его движения были плавными и уверенными, а лицо отражало лишь лёгкую сосредоточенность. Он был якорем в этом бушующем море твоих эмоций.

«Наверное, он сейчас с Тартальей, — старалась ты убедить себя, следя, как Кадзуха посыпает овощи травами. — Или... с Сакуей. Они втроём. Так же, как мы. Готовят, накрывают на стол, смеются...»

Попыталась нарисовать в воображении эту картину — Скарамучча на кухне Тартальи, возможно, с неохотой, но всё же помогающего нарезать сыр или помешивать соус. Рыжий что-то громко рассказывает, жестикулируя, а в углу сидит Сакуя и улыбается им обоим. Эта мысль должна была утешить, но вместо этого в груди заныла ещё более острая, ревнивая тоска. Хотелось быть там. Не здесь, в безопасности и тепле, а там — с ним. Неважно, в какой роли. Неважно, как он к тебе относится сейчас. Будь то друг детства, возлюбленная или никто. Важно было лишь одно — его присутствие. Его дыхание. Возможность украдкой взглянуть на него и убедиться, что он жив, цел, что он здесь, в этом мире, а не в каком-то далёком, недоступном для тебя измерении отчаяния.

Лишь глубоко вздохнула, и запах готовящегося печенья внезапно показался горьким.

— После нашей разлуки... — ты начала тихо, не поднимая глаз от стола, — я думала, что в этот Новый год мы наконец-то... будем вместе. Хоть как-то. Хоть ненадолго.

Голос сорвался на последнем слове. Ты понимала, насколько это желание было эгоистичным. Ведь ты думала, что его чувства к тебе угасли. Что он ненавидит тебя, презирает или просто равнодушен. А ты всё равно хотела быть рядом, как навязчивая тень, причиняя ему, возможно, ещё большую боль своим присутствием. Каэдэхара ничего не сказал. Он просто подошёл к плите и выключил огонь под кастрюлькой, где томился соус. Потом повернулся к тебе, и в его глазах не было осуждения. Только та же глубокая, безмолвная печаль, что жила и в тебе.

— Желание быть рядом с тем, кто тебе дорог, — не эгоизм, — произнёс он наконец, его голос был тихим, но твёрдым. — Это... как инстинкт. Как желание дышать.

Он снова посмотрел на заледеневшее окно, за которым медленно падал снег, укутывая город в новогоднее молчание.

— Даже если этот человек... больше не может быть с тобой так, как раньше.

Резкий, сухой звук вибрации разрезал тишину кухни. Ты вздрогнула, сердце на мгновение замерло, а затем рванулось вперёд, к горлу, учащённо и громко стуча в висках. Он. Это должно было быть оно. Единственное сообщение, которого ты ждала всё это время. Почти выронила скалку, бросилась к столу, где лежал телефон. Экран светился, и на нём высвечивалось имя... Ёимии.

Что-то острое и тяжёлое упало внутри. Разочарование, горькое и стремительное, как удар кинжалом. Ты с силой сглотнула, пытаясь прогнать ком, вставший в горле, и дрожащим пальцем нажала на уведомление. Затем нажала на голосовое сообщение.

— Ну что, тоска, — раздался из динамика бодрый, чуть хрипловатый голос Ёимии, — как вы там, в своей берлоге? Не развалились ещё друг на друге от скуки?

Ты невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. Её голос, такой живой и знакомый, был как глоток свежего воздуха в душной комнате.

— У меня тут всё чудно! — продолжала она, и на заднем фоне слышался смех и звон посуды. — Папа пытался испечь пирог по рецепту из интернета, получилось… кхм... не получилось. Пришлось спасать утро экстренным походом в кондитерскую. А ещё я нашла свои старые дневники! О архонты, какие же я писала глупости в одиннадцать лет...

Ты прислушалась к её бессвязному, но такому тёплому рассказу о поездке, о встрече с отцом, о мелких, но таких важных семейных радостях. И на душе стало немного светлее. Хорошо, что у неё всё хорошо. Что где-то там, в другом городе, жизнь идёт своим чередом, и в ней есть место смеху и заботам о прогоревшем торте. Затем пришло видеосообщение. Ты нажала на него, и экран заполнился изображением её старой комнаты. Розовые обои, постеры с группами, которые она слушала в подростковом возрасте, заляпанный красками стол. Ёимия водила камерой, комментируя: «Смотри, это я в седьмом классе нарисовала! А это мой плюшевый тануки, который меня всю жизнь преследовал...»

Ты тихо рассмеялась, глядя на этот кусочек её прошлого, такого наивного и беззаботного. В этот момент Кадзуха, вытирая руки кухонным полотенцем, бесшумно подошёл и заглянул в твой телефон через плечо. Ты почувствовала лёгкое касание его рукава и его спокойное, ровное дыхание рядом.

— Покажи, — попросил он тихо.

Ты наклонила экран, чтобы ему было лучше видно. Он молча смотрел на видео, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок — его версия улыбки.

— Мило, — произнёс он, когда видео закончилось.

Ты кивнула, всё ещё держа в руках телефон, на экране которого застыла последняя секунда записи. Сообщение от Скары так и не пришло. Боль и тревога никуда не делись, они притаились где-то глубоко внутри, готовые вырваться наружу в любой момент. Но на какое-то время, пока звучал голос Ёимии и пока вы вдвоём с Кадзухой смотрели на её старые рисунки, в комнате стало чуть теплее. И в этом маленьком, хрупком утешении был свой тихий смысл.

…

Ледяной порыв ветра и резкий звук заставили тело дрогнуть, покрыться мурашками. Голова раскалывалась на части, виски немилосердно пульсировали, а глаза пекло, будто в них насыпали раскаленного песка. В животе скрутило гадкой, спазмирующей болью, образуя тугой, болезненный ком. Он не мог понять, что это — голод, выворачивающий внутренности, или тошнота, подступавшая к самому горлу от непрекращающегося, изматывающего стресса. Тело ломило, мышцы затекли, как и пальцы рук. Он их вовсе не чувствовал. Внезапно острая, рвущая судорога свела икру на ноге, и с его губ сорвался низкий, томный стон, полный муки и бессилия.

— Блять… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, с огромным трудом заставляя веки разомкнуться.

Тусклый свет из окна ударил в небесно-голубые глаза. Медсестра, что открыла его, виновато взглянула на рыжеволосого, пробормотала что-то невнятное вроде извинений за шум и так же быстро ретировалась, оставив его в звенящей тишине.

Он почти не спал эту ночь. Его состояние было откровенно тошнотворным — липкий холодный пот, дрожь в коленях, сердце, все еще бешено колотившееся где-то в горле. Он смотрел на свои руки — на засохшую, почерневшую кровь в трещинах кожи, под ногтями. На его кофте, некогда яркой, теперь темнели бурые, жесткие пятна, и ткань на ощупь все еще была влажной, липкой. Ему казалось, что он до сих пор чувствует тот сладковатый, медный запах крови, въевшийся в нос, смешанный с едкой бытовой химией, которой пытались отмыть пол в ванной. Этот запах стоял в горле, вызывая новые позывы к тошноте.

С трудом оторвавшись от стула, на котором провел бесконечные часы, он оперся о холодную стену, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Сделал шаг, и тут же нога, сведенная недавней судорогой, отозвалась пронзительной, острой болью. Он едва не вскрикнул, но это его не остановило. Сделав еще несколько неуверенных, шатких шагов, он почти рухнул на колени у металлической больничной койки. Собственное дыхание перехватило. Грудь Скарамуччи под тонкой больничной простыней вздымалась едва заметно, почти призрачно. Его лицо было цвета воска, прозрачное и хрупкое, губы — бледные, сухие. Вены на его неподвижных руках, забинтованных до локтей, проступали синими черточками. Тишину в палате нарушал лишь монотонный, тихий писк аппаратуры, отсчитывающей его пульс, ритм его жизни — такой хрупкой, такой зависящей от этих проводов и трубок. Скара не просыпался. Он спал глубоким, неестественным сном, погруженный в царство лекарств и собственного истощения. Его ресницы, черные и длинные, лежали неподвижными веерами на синеватых тенях под глазами. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он был здесь, всего в полуметре, и в то же время — бесконечно далеко, в мире, куда Тарталье не было доступа.

И Аякс сидел на холодном полу, вцепившись пальцами в металлический край кровати, и смотрел. Смотрел, как дышит его друг. Слушал, как пищит аппарат.

В ушах стоял оглушительный гул — гул собственной вины, который заглушал даже монотонный писк аппаратуры.

«Я должен был знать, — проносилось в его голове снова и снова, как заевшая пластинка. — Я видел, как он угасал. Видел эти пустые глаза, эту боль, которую он так тщательно прятал. Я должен был догадаться. Должен был быть рядом. Не уходить. Не оставлять его одного в этой проклятой квартире».

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, проходя сквозь засохшую корку крови.

— Ты... ты идиот, я ненавижу тебя. Правда, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, обращаясь к безмолвной фигуре на койке. — Самый настоящий, безнадёжный урод. Зачем? А? Чёрт возьми, зачем ты это сделал?

Он наклонился ближе, его шёпот стал резким, полным отчаяния и гнева — гнева на Скару, на себя, на весь несправедливый мир.

— Ненавижу тебя, — он пробормотал вполголоса. — У тебя была она. Та самая, единственная. А ты... ты просто отпустил её. И у тебя был я. Я же всегда был рядом, блять. Все эти годы. Мы же справлялись вместе. Почему на этот раз ты не позвал? Почему не сказал, что тебе так хреново?

Он замолчал, переводя дух. В горле стоял ком.

— Я бы всё понял, — прошептал он уже почти беззвучно. — Я бы помог. Мы бы справились. Вместе. Как всегда.

Он провёл рукой по лицу, смазывая грязь и слёзы. Мысли снова вернулись к тебе. К тому, что произошло. К той сцене у кофейни, которую так неправильно истолковали.

— И она... она не с ним, — сказал он тихо, как будто признаваясь в этом впервые. — Она тоже страдает. Я видел её. Она не нашла никого. Она просто... пытается пережить. Как и ты.

Он почувствовал острое, внезапное желание поговорить с тобой. Объяснить, всё рассказать. Попросить прощения. Но как? Мысли путались, паника снова начинала подступать. Ему нужен был кто-то. Кто-то спокойный, кто мог бы помочь собрать осколки его мыслей воедино. Чжун Ли.

Имя пришло на ум первым, как спасительный якорь. Потянулся к карману, чтобы найти телефон, но нащупал только пустоту. Обыскал все карманы — джинсов, куртки. Ничего. В памяти всплыл смутный образ — телефон, выскальзывающий из пальцев и падающий во что-то тёмное и липкое... В лужу крови на кафельном полу в ванной.

— Чёрт, — Аякс выругался снова, на этот раз с оттенком безнадёжности. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Поднялся на ноги, игнорируя протестующую боль в коленях, и вышел в коридор. Его взгляд упал на ту самую медсестру, что заходила в палату.

— Извините, — его голос звучал хрипло и неестественно громко в тишине коридора. — Мне нужно позвонить. Мой телефон... Я его потерял. Можно воспользоваться вашим?

Медсестра, девушка лет 27, покачала головой.

— Не волнуйтесь, опекун пациента уже уведомлен. Всё под контролем.

Опекун?

Тарталья замер. В глубине души он подумал о Райден Эи. О его матери, которая появлялась и исчезала, словно мираж. Неужели это она? Та, что снова сбежала при первой же возможности? Явится она сейчас к больничной койке? Он не знал. И эта неизвестность заставляла его чувствовать себя ещё более беспомощным и отрезанным от мира. Ощущал, как холод от кафельного пола проникает сквозь тонкую подошву ботинок. Его руки всё ещё дрожали, а в ушах стоял оглушительный гул. Слова медсестры об «опекуне» отскакивали от сознания, уже не задерживаясь — сейчас ему было нужно не это. Ему нужен был он. Нужен был Чжун Ли.

— Нет. Я… — обычно такой находчивый, он заикался. Слова путались от пережитого, руки трясло. — Мне нужно позвонить. Сделать всего один звонок. Это... Это очень важно.

— А… Хорошо. Да, извините. — Девушка опешила, пару мгновений изучая внешний вид крайне потрепанного парня. Вынула телефон из кармана и протянула его юноше уже разблокированным.

Тарталья схватил телефон так, будто это была спасительная соломинка. Его пальцы, испачканные в засохшей крови, с трудом попадали на цифры, но он набрал номер, не глядя на клавиатуру, — последовательность цифр была выжжена в его памяти на подкорке.

Трубка зазвонила. Один раз. Два. Каждый гудок отдавался в виске резкой болью.

— Да? — На том конце наконец-то ответили. Голос Чжун Ли был ровным, спокойным, но в нём слышалась лёгкая вопросительная нотка — он не узнал номер.

— Чжун... это я, — выдохнул Тарталья, и его собственный голос показался ему чужим, сдавленным.

На той стороне наступила краткая, но красноречивая пауза.

— Тарталья? — Голос Чжун Ли мгновенно потерял всю свою расслабленность, в нём появилась сталь. — Что случилось? Где ты? Твой номер...

— В больнице, — Перебил его Тарталья, не в силах подбирать слова. Он чувствовал, как его колени снова подкашиваются. — Я... Скар... он...

Он не смог договорить. Горло сжал спазм. Из его глотки вырвался лишь сдавленный, бессвязный звук.

— Какой больнице? — Голос Чжун Ли прозвучал резко, властно, без тени сомнений или лишних вопросов. В нём было лишь холодное, сфокусированное внимание.

Тарталья с трудом выдавил название, которое мельком увидел на стене у входа.

— Сижу возле палаты... неотложка... — Пробормотал он.

— Не двигайся. Я уже выезжаю.

Щелчок в трубке. Краткость и решительность Чжун Ли действовали на Тарталью отрезвляюще. Он молча вернул телефон медсестре, кивнув в благодарность, и снова опустился на стул в коридоре, уставившись в белую, бездушную стену напротив.

Он не знал, сколько прошло времени — десять минут? двадцать? Время снова спрессовалось в один тягучий, мучительный момент. Он сидел, сжимая голову в ладонях, и снова и снова прокручивал в голове картину из ванной. Холодный кафель. Кровь. Бледное, безжизненное лицо Скары. И вот, в конце коридора, он увидел его.

Чжун Ли шёл быстрым, уверенным шагом, его длинное тёмное пальто развевалось за ним. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было напряжённым, брови сведены. Он обходил больничные койки и медперсонал, не сводя глаз с Тартальи. Его взгляд скользнул по его испачканной одежде, по бледному, искажённому страданием лицу, и в его янтарных глазах вспыхнуло что-то тёмное и опасное. Он подошёл и, не говоря ни слова, опустился на корточки перед Тартальей, положив свои тёплые, сильные руки ему на колени.

— Я здесь, — произнёс он тихо, но так, что эти два слова прозвучали весомее любой длинной речи. — Ты цел?

И глядя в его спокойные, полные безраздельного внимания глаза, Тарталья почувствовал, как какая-то часть леденящего ужаса внутри него начала таять.

Говорил сбивчиво, обрывочно, его слова тонули, когда Аякс останавливался, сдерживая эмоции. Он рассказывал о тишине в квартире, о закрытой двери в ванную, о том, что он увидел за ней. О крови. О лезвиях. О том, как Скара сидел на полу, свернувшись калачиком, словно маленький, напуганный ребёнок. Он описывал бледность его кожи, пустоту в его глазах, которые на мгновение приоткрылись и ничего не увидели.

Чжун Ли слушал, не перебивая. Его руки крепко сжимали плечи Тартальи, словно не давая ему развалиться на части. Он не произносил пустых утешений, не говорил, что «всё будет хорошо». Он просто был рядом. Его молчаливое присутствие было прочнее любых слов.

Когда Тарталья замолчал, окончательно выбившись из сил и опустив голову на грудь, Чжун Ли мягко сказал:

— Ты сделал всё, что мог. Ты спас ему жизнь.

— Я опоздал, — прошептал Тарталья, сжимая кулаки. — Я должен был это почувствовать... должен был...

— Ты не пророк, — голос Чжун Ли был твёрдым, но без упрёка. — Ты его друг. И ты здесь. Сейчас. Это главное.

Они сидели в тишине ещё долго. Тарталья вслушивался в ровное дыхание Чжун Ли, и оно понемногу возвращало его к реальности, отгоняя призраков из той ванной комнаты. Больничные звуки — отдалённые шаги, гул аппаратуры — снова стали различимы.

Наконец Чжун Ли нарушил молчание:

— Тебе нужно уйти отсюда. Хотя бы ненадолго.

Тарталья резко поднял голову, глаза его расширились от паники.

— Нет! Я не могу его оставить!

— Ты не оставишь его, — Чжун Ли говорил спокойно и логично, как всегда. — Ты в состоянии шока. Ты весь в крови, не спал всю ночь. Ты не поможешь ему, если сам свалишься с ног. Тебе нужно помыться, переодеться, поесть. Хотя бы немного прийти в себя.

Тарталья хотел возражать, но слова застряли в горле. Он посмотрел на свои руки, на засохшие коричневые разводы на рубашке. Он чувствовал липкую слабость во всём теле и понимал, что Чжун Ли прав.

— Но кто... — он сглотнул. — Кто будет с ним?

— Я поговорю с медсестрой, — сказал Чжун Ли. — И... мы можем позвать Сакую.

Тарталья замер.

— Ей... ей нужно будет рассказать, — тихо произнёс Тарталья, снова чувствуя тяжесть на плечах. — Всё. Как есть.

— Я знаю, — кивнул Чжун Ли. — Я сделаю это. Позвоню ей, всё объясню. Если она захочет, она сможет приехать и посидеть с ним, пока мы будем отсутствовать.

Он встал, его тень упала на Тарталью.

— Пойдём. Хочешь, ты сам позвонишь ей? Или я?

Тарталья смотрел на дверь палаты, за которой спал его лучший друг. Уйти казалось предательством. Но оставаться в таком состоянии было бесполезно. Он медленно, с невероятным усилием, кивнул.

— Позвони ты. Ты... объяснишь лучше. А я... — он снова взглянул на свои руки, — я ненадолго.

Медленно, почти неслышно, он вошел в палату. Дверь закрылась за ним, отсекая шум коридора и оставляя его в звенящей тишине, нарушаемой лишь мерным писком аппаратуры. Тарталья подошел к койке и снова опустился на колени, как делал это много раз за последние часы. Но теперь его поза была не такой отчаянной — в ней появилась твердая решимость.

Осторожно, чтобы не задеть капельницу, взял холодную, неподвижную руку Скарамуччи в свои. Его пальцы, все еще испачканные засохшей кровью, сжали бледные, безжизненные пальцы друга.

— Скар, — начал он тихо, его голос был хриплым, но твердым. — Слушай меня. Мне... Мне нужно уйти. Ненадолго. Всего на пару часов.

Он сделал паузу, словно ожидая ответа, которого не могло последовать. Чувствуя вину, считал нужным отчитаться перед другом.

— Я не бросаю тебя, понял? — его голос дрогнул, но он с силой сглотнул ком в горле. — Ни в коем случае. Я... Я просто должен. Скар... — он сжал его руку сильнее. — Мне нужно привести себя в порядок. Смыть всё это. Переодеться. И... Я вернусь. Обещаю.

Он наклонился ближе, его шепот стал почти неразличимым.

— Я знаю, что ты, наверное, ненавидишь меня сейчас. За то, что я ухожу. Но я вернусь. Быстрее, чем ты успеешь соскучиться. И... И когда ты проснешься, я буду здесь. Рядом. Как всегда.

Он замолчал, глядя на его лицо, на спокойные, но такие беззащитные черты. Впервые за эти сутки в его голосе не было ни паники, ни гнева — только усталая, бесконечная нежность и железная уверенность. Аякс поднял его руку и на мгновение прижал её ко лбу, чувствуя холод его кожи. Потом так же осторожно опустил её обратно на одеяло.

— Держись, брат, — прошептал он в последний раз. — Я скоро.

Он поднялся на ноги, его движения были тяжёлыми, но решительными. Не оглядывался, выходя из палаты. Знал, что если оглянется, то не сможет заставить себя уйти. Тарталья вышел в коридор, где его ждал Чжун Ли, и кивнул ему.

— Поехали.

…

Предпраздничная суета в квартире поутихла, сменившись тихим, почти меланхоличным ожиданием. За окном стремительно темнело, и первые огни гирлянд зажигались в окнах соседних домов, словно подмигивая вам двоим. Во дворе жилого комплекса, на детской площадке стояла парочка снеговиков с веселыми мордочками из камушков и морковки вместо носа.

Именно тогда Кадзуха, до этого молча наблюдавший за тем, как ты расставляешь на столе тарелки, негромко произнёс:
— Идём на пляж.

Ты оторвалась от тонкацу и удивлённо посмотрела на него.

— На пляж? Сейчас? Но…

— Именно сейчас, — он мягко улыбнулся, и в его глазах, обычно таких спокойных, вспыхнул какой-то далёкий, тёплый огонёк. — Томо... Мой брат... У нас была традиция. Встречать первый час нового года на пустом зимнем пляже. Хотелось бы с тобой, если ты не против.

Он говорил о своём погибшем брате, и каждое такое упоминание было похоже на прикосновение к старой, но не зажившей ране. Ты лишь молча кивнула, понимая, что это предложение — не просто каприз, а нечто гораздо более важное.

Собрались быстро — накинули самые тёплые вещи, шапки, шарфы. Кадзуха нашел в шкафу старое потертое одеяло. Он вызвал такси, и вы поехали в сторону набережной. Это спонтанное решение почему-то беспокойства не вызывало — напротив. Желала развеется и на мгновение позабыть о всех тревогах. В салоне машины было тихо и уютно. Дорога в такси казалась переходом в другое измерение. Городской шум, гирлянды, чужие радостные лица за окнами — всё это оставалось где-то там, за тонкой стенкой автомобиля, не имея к тебе никакого отношения. Ты сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала, как огни превращаются в размытые полосы. Внутри была тихая, усталая пустота. Мысли, как всегда, кружились вокруг него. Где он сейчас? С кем? Вспоминает ли хоть на мгновение о тебе в этот последний день года? Боль была привычной, почти фоновой, как шум мотора. Кадзуха сидел рядом, его плечо было твёрдым и надёжным. Он время от времени что-то тихо говорил.

— Томо всегда настаивал на самом ветреном месте, — с лёгкой усмешкой рассказывал он. — Говорил, что так чувствуешь, как старый год буквально сдувает ветром. А потом... Мы кричали. Просто так. Во всю глотку. Выпускали всё плохое, что накопилось.

Ты слушала, представляя двух мальчишек — одного с алыми, спокойными глазами, другого, наверное, более озорного и шумного, — стоящих на пустынном берегу и кричащих в зимнюю ночь.

— Звучит... терапевтично, — улыбнулась ты, оборачиваясь к Каэдэхаре.

— Ещё как, — он кивнул.

Когда машина свернула к набережной и в разрывах между домами блеснула тёмная полоса воды, что-то дрогнуло внутри. Воздух в салоне сменился — он стал влажным, солёным, острым. Он пах свободой и бесконечностью. Здесь был другим — по-настоящему морским. Дуло с воды ледяным, пронизывающим ветром. Пляж и вправду был пустынен. Только тёмная, почти чёрная вода, белая полоса прибоя и бескрайнее, усыпанное звёздами небо над головой.

— По пути, — Кадзуха тронул тебя за локоть и направился к одиноко стоящему круглосуточному магазину, освещённому неоном. Женщина, что стояла у кассы, крайне улыбчивая и радушная по виду, уже торопливо собиралась домой. Ты представляла, как она придёт домой, а её наверняка встретит её семья.

Внутри пахло чипсами и бытовой химией. Кадзуха уверенно прошёл к холодильникам с алкоголем.

— Томо брал газировку, — сказал он, глядя на ряды разноцветных банок. — Виноградную. Самую дешёвую и приторную. Но мы ведь уже не дети.

Он с лёгкой, почти озорной улыбкой взял с полки две банки какого-то яркого, кричаще-розового пива с рисунком кота.

— Его выбор был бы именно таким. Ужасно, да? — он протянул одну банку тебе.

Ты рассмеялась, принимая её. Холодный алюминий обжёг пальцы.

— Ужасно идеально.

— С наступающим, молодежь! — улыбчивая женщина рассчитала вас и с теплой улыбкой взглянула в глаза. Ты невольно засмущалась и кивнула ей в ответ, улыбаясь.

— Счастливого нового года. — мягко проговорил Кадзу.

Расплатились и снова вышли на холод. Каэдэхара развернул одеяло, и вы устроились на нём на самом краю песка, у кромки прибоя. Море зимней ночью — это нечто совершенно иное. Оно не было ласковым и синим. Оно было живым, дышащим, почти мифическим существом. Вода казалась густой, как чернила, и лишь у самого берега она вздымалась белыми, пенистыми гривами волн, с грохотом разбивающихся о мёрзлый песок. Шум прибоя был не курортным плесканием, а низким, мощным рокотом, который ощущался не только ушами, но и всем телом — он вибрировал в груди, в костях. Этот звук заглушал всё — и городской гул, и навязчивые мысли.

Небо над головой было чёрным-чёрным, бездонным, усыпанным миллиардами ледяных, немигающих звёзд. Они не уютно мерцали, а холодно и безразлично сверкали, подчёркивая ничтожную малость всего происходящего на этом крошечном клочке суши.

И на этом фоне — два одиноких силуэта, твой и Кадзухи, закутанные в одеяло. Его предложение выпить дурацкое пиво, его рассказы о брате... В этом был странный, горьковатый смысл. Вы оба принесли сюда своё горе — он по брату, ты по любви.

Белокурый ловко вскрыл две банки. Пена брызнула ему на пальцы. Протянул одну тебе.

— За традиции, — сказал он, поднимая свою банку. В его глазах отражались далёкие звёзды и что-то неуловимо грустное.

— За традиции, — тихо повторила ты, чокнувшись с ним и приглушенно хихикнув.

Пиво оказалось на удивление вкусным — не таким приторным, как можно было ожидать от упаковки. Вы сидели плечом к плечу, закутавшись в одеяло, пили это дурацкое пиво и смотрели на тёмный океан. Ветер трепал волосы и забирался под одежду, но внутри от пива и от близости другого человека было тепло.

Холодная, слегка сладковатая жидкость и гипнотический рокот ночного океана сделали своё дело. Сначала вы просто сидели молча, потягивая из банок и глядя на звёзды. Но тишина между вами была не неловкой, а насыщенной, готовой вот-вот прорваться словами, которые днём, при свете солнца, было бы страшно произнести.

Первым начал Кадзуха. Он говорил о Томо. Не о его смерти, а о жизни. О том, как брат в десять лет играл на гитаре и учил его маленького. Как он влюбился в девушку из соседнего района и писал ей ужасные стихи, которые заставлял Кадзуху слушать, прежде чем вручать даме сердца. С каждым воспоминанием его голос становился теплее, а грусть в глазах — светлее. Это были не надгробные речи, а праздник жизни, пусть и отшумевшей.

— Он бы тебе понравился, — сказал Кадзуха, глядя на тебя и тихо посмеиваясь. — Он был моей почти полной противоположностью. Громкий, нахальный, вечно влипавший в истории. И... он бы точно одобрил эту нашу авантюру.

Ты улыбнулась, чувствуя, как в груди что-то сжимается — и от жалости к нему, и от благодарности за это доверие.

— Знаешь, я до сих пор иногда ловлю себя на том, что покупаю две пачки его любимых сигарет. — Он горько усмехнулся, и ты впервые увидела, как много боли скрывается за его вечным спокойствием.

Каэдэхара набрал воздуха в грудь и продолжил.

— Я ему позавидовал тогда, — признался он, и голос его дрогнул. — Что он ушёл первым. Что ему не пришлось остаться и нести это... это одиночество. Когда он ушел, мне было 17. Почему-то в первое время я не осознавал вовсе. Все было в порядке. Только через месяц пришел откат. Я… хотел закончить это. Не мог вынести.

Ты молча положила свою руку поверх его. Твои пальцы были ледяными, его — чуть теплее. Голова плотно легла на плечо парня. Вы оба молчали и слушали шум волн, что разбивались о берег.

— Он был старше меня всего на два года, — тихо сказал Кадзуха, глядя на звезды. Говорил он о Томо. — Но всегда вел себя так, будто должен был защищать меня от всего мира. Даже от самого себя.

— Ты очень сильный. Невероятно сильный. — шептала ему в ответ, нежно сжимая руку. — Сейчас я буду рядом. И Ёимия тоже. Не страдай в одиночестве.

Вы долго молчали. Слушала шум волн, закрыв глаза и прижимая холодную банку к щеке. Твои собственные щеки горели от выпитого и от мороза.

— А Скара... — твой голос прозвучал хрипло. — Он всегда был таким... крепостью. Казалось, его ничто не может сломить. А оказалось... — ты не смогла договорить, снова чувствуя ком в горле.

Кадзуха повернулся к тебе. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора — прекрасным и печальным.

— Я понимаю, — произнес он с такой горечью, что тебя передернуло. — И всегда проще убежать. Сбежать от боли и закрыться, внушая себе, что так лучше. Я бы хотел хотя бы на мгновение заглушить этот шум.

В его словах ты видела действия Скара. И свои собственные. Кадзуха откинул голову назад, глядя в небо.

— Представь, что ты — сосуд, — начал он тихо. — И он постоянно наполняется. Болью, которую тебе нанесли. Обидой, которую ты не смог высказать. Чувством вины за то, что не смог защитить того, кого любил. Страхом, что ты недостоин... любви, просто быть счастливым. Сосуд наполняется, и он вот-вот лопнет. А кричать нельзя. Плакать — нельзя. Показывать слабость — нельзя. Потому что ты же «крепость», верно?

Он повернулся к тебе, и в его глазах ты увидела то же самое отчаяние, что когда-то мелькнуло в глазах Скара.

— А потом ты находишь этот... клапан. Острый. Быстрый. — Он почему-то сжал своё запястье, но ты не заметила. — И на секунду... Всего на секунду... Эта невыносимая внутренняя боль растворяется. Для него это «клапан» — это побег; это желание остаться одному и отстраниться от всех, полагая, что так будет лучше.

Слушала, и кусок за куском пазл складывался. Всё, что казалось тебе холодностью, отстранённостью, внезапно обретало некий чудовищный смысл в твоем сознании. Он всегда убегал, всегда отстранялся.

— Но... это же не выход, — прошептала ты, и в голосе слышались слёзы. Рука чуть сильнее прижалась к его ладони.

— Выход? — Кадзуха горько усмехнулся. — Это не поиск выхода. Это крик о помощи, на который никто не отвечает. Считай, последняя попытка уберечь других и самого себя.

Мы сидели в тишине еще мгновение. Кадзу сделал небольшой глоток, осушая банку.

— А сейчас? — спросила ты. — Сейчас... тоже шумно?

Он посмотрел на ваши соединённые руки, потом на тебя.

— Сейчас... тише, — признался он с улыбкой. — Не всегда. Но... когда ты или Ёми рядом, становится тише.

Ты слушала шум моря, ветерок. Огни города сияли где-то там вдалеке.

— А дальше что? — спросила, делая ещё один глоток. — По традиции?

Кадзуха повернулся к морю. Его профиль на фоне ночного неба казался особенно чётким и печальным.

— Дальше... — Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие ледяным воздухом, и затем из всей груди, громко и освобождающе, крикнул в ночь: — Прощай, старый год!

Эхо подхватило его крик, унося над водой. Он обернулся к тебе, и на его лице была странная смесь боли и облегчения.

— Теперь твоя очередь.

Ты на секунду заколебалась. Но потом тоже вдохнула полной грудью и выкрикнула в темноту всё, что копилось внутри все эти месяцы — всю боль, всю тоску, всё недосказанное, всё, что было связано с ним.

— Прощааай! — твой голос сорвался, но ты кричала, пока в лёгких не кончился воздух.

И стало легче. Пускай и немного.

Ты взглянула на время на своём телефоне. Яркие цифры показывали 23:58. Сердце на мгновение ёкнуло — до Нового года оставались считанные минуты.

— Почти, — тихо сказал Кадзуха, следя за твоим взглядом.

Воздух словно застыл, наполняясь напряжённым ожиданием. И в этот момент в тёмном бархате неба, прямо над линией горизонта, промелькнула яркая, быстрая черта — падающая звезда.

— Смотри! — ты ткнула пальцем в небо, но она уже исчезла.

Кадзуха улыбнулся.

— Успевай загадать желание.

Издалека, из города, донёсся первый, глухой удар курантов. Бом...

И тут Каэдэхара неожиданно поднял руку и мягко, но настойчиво прикрыл тебе ладонью глаза. Мир погрузился в темноту.

— Что ты...?
— Молчи и загадывай, — его голос прозвучал совсем рядом, тёплый и спокойный. — Самые сокровенные желания сбываются только в полной темноте, когда никто, даже звёзды, не видят твоих глаз.

Бом... — пробили вторые куранты.

Ты зажмурилась под его ладонью. В голове мгновенно всплыл его образ. Скарамучча. Его уставшие глаза, его боль, его одинокий силуэт у окна. И ты, не колеблясь ни секунды, прошептала про себя: «Я хочу, чтобы он был счастлив. Чтобы его боль утихла. Чтобы он снова научился улыбаться. Чтобы он нашёл свой покой».

Бом...

Ты почувствовала, как ладонь Кадзухи убирается с твоих век. Ты открыла глаза и увидела, что он сам закрыл свои, его лицо было обращено к небу. Его губы шевельнулись, он что-то пробормотал так тихо, что ветер унёс слова, не дав тебе расслышать. Ты поймала лишь отрывок: «...чтобы ты нашла...», но остальное растворилось в грохоте прибоя и ударах курантов.

Бом! — пробил двенадцатый удар. Небо над городом озарилось первыми робкими вспышками фейерверков.

…

Ёимия и её отец сидели за огромным, празднично накрытым столом. Наганохара, размахивая бенгальским огнём, что-то громко и эмоционально рассказывала, а её отец, седой и уставший, смотрел на неё с такой нежностью, что у него на глаза навернулись слёзы. Они стукнулись бокалами с соком, и её звонкий смех смешался с тихим покашливанием отца.

— С новым годом!!! — радовалась девушка, смотря на отца янтарными глазами. И тут же её телефон завибрировал от сообщения в общем чате. Она на секунду замолчала, глядя на экран, и её улыбка стала чуть мягче.

…

Белокурый юноша откинулся на спинку дивана. Альбедо расположились в уютной гостиной. Ярко горел камин. Кли, уже в пижаме с зайчиками и удерживая додоко, сражалась с мамой Алисой в настольную игру, а юноша с теплотой наблюдал за ними. В руках он держал чашку чая, а на коленях у него лежал открытый скетчбук с набросками нового чуда.

— Братик, смотри, я почти выиграла! — кричала Кли, подпрыгивая на месте.

Алиса с улыбкой качала головой:
— Ещё рано торжествовать, детка.

Альбедо поймал взгляд женщины и тихо улыбнулся. В этой простой, домашней сцене был весь его мир.

…

Златовласый юноша с длинной косой на плече стоял на балконе квартиры с видом на центральную площадь. Внизу бушевало море огней и народа. Сяо, в своей тонкой рубашке, обнял Итэра за плечи, прижимая к себе, чтобы тому не было холодно.

— Смотри, какая красота, — Итэр указал на расцветающий в небе салют. Сяо молча кивнул, прижимаясь грудью к его спине. Обычно суровое лицо было спокойным. Он не любил толпу и шум, но здесь, в этом уединении вдвоём, с человеком, который понимал его без слов, всё было иначе. Он протянул руку, и его пальцы сплелись с пальцами Итэра, крепко сжимая. Губы прильнули к виску.

…

Палата погрузилась в предрассветную, больничную тишину, которая была гуще и тяжелее, чем ночная. Воздух был стерильным, пахло антисептиком и тихой, нескончаемой тревогой. За окном, в чёрной бархатной толще ночи, то и дело вспыхивали и гасли разноцветные звёзды салюта, на мгновение окрашивая белые стены в призрачные, нереальные тона — то кроваво-алые, то ядовито-зелёные, то холодно-синие.

Скарамучча лежал неподвижно. Его тело под простынёй казалось неестественно плоским и хрупким. Лицо, обрамлённое тёмными волосами, было восковым и прозрачным, словно высеченным из мрамора. Только едва заметное, почти призрачное движение груди под больничной рубашкой свидетельствовало о том, что жизнь ещё теплилась в этом разбитом сосуде. Его дыхание было томным, поверхностным, едва уловимым — тонкая нить, связывающая его с этим миром. Каждый тихий, механический вдох, поддерживаемый аппаратурой, отзывался в тишине палаты отдельным, щемящим звуком.

Тарталья сидел у его кровати, в той же позе, в которой провёл бессчётные часы. Он давно переоделся, помылся, — но усталость и стресс впились в его лицо глубокими тенями. Не спал. Его небесно-голубые глаза, обычно такие яркие и озорные, сейчас были тусклыми и пристальными. Неотрывно смотрел на лицо Скары, словно силой воли пытаясь удержать его здесь, в реальности, не дать той хрупкой нити оборваться.

Его рука лежала поверх одеяла, его пальцы обхватывали запястье Скара — осторожно, едва ощутимо, как бы проверяя пульс, чувствуя под подушечками пальцев слабую, едва уловимую вибрацию жизни. Он не говорил. Все слова, все упрёки, все мольбы, казалось, остались там, в первые часы шока. Теперь было только это — молчаливое, отчаянное ожидание.

Чжун Ли расположился в кресле в углу палаты. Не спал, хотя его глаза были закрыты. Его поза была, как всегда, безупречно прямой, даже в отдыхе. Он не пытался уговаривать Тарталью отдохнуть, поесть, уйти. Понимал. Понимал глубже, чем кто-либо другой. Для Тартальи Скарамучча не был просто другом. Он был семьёй. Братом, которого он сам себе выбрал. Оставить его сейчас, в эту ночь, когда весь мир праздновал начало чего-то нового, было бы величайшим предательством. Поэтому Чжун Ли просто был. Его молчаливое, непоколебимое присутствие было стеной, о которую разбивалась паника, и якорем, удерживающим Тарталью от полного погружения в пучину отчаяния. Время от времени тихо вставал, приносил Тарталье стакан воды. Движения его были плавными, не нарушающими хрупкий покой, царивший в палате.

Когда по телевизору в коридоре начали транслировать отсчёт до Нового года, звук доносился приглушённо, словно из другого измерения. Фрайкс на мгновение поднял голову, посмотрел на экран часов в палате.

00:00.

Он слышал звук трансляции, как люди смеются, обнимаются, кричат «Ура!». А потом его взгляд снова вернулся к бледному, неподвижному лицу Скары.

— С Новым годом, Скара, — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветра. — Всё плохое... пусть останется там, в старом.

Он сжал его запястье едва сильнее, как бы пытаясь передать ему через это прикосновение хоть каплю своего тепла, своей силы и надежды. Ему хотелось отчаянно вернуться в прошлое и всё исправить. Поступить иначе. Конечно, душу его терзали сожаления, что изменить юноша не мог.

За окном, в ослепительных вспышках фейерверка, рождался Новый год. Каждый праздновал по-своему. Кто-то в одиночестве, кто-то с другом или второй половинкой. Тарталья невольно задумывался о семье, надеясь, что всё в порядке, что вот-вот Скар проснется и поправится, а затем Аякс насильно поведет его к себе, заставит возиться с Тоней и Тевкром.

Год, в котором ничего ещё не было решено.

Год, который мог принести как новую боль, так и долгожданное исцеление.

И в этой тихой, освещённой мерцающими огнями палате двое людей — один в отчаянной верности, другой — в безмолвной поддержке — стояли на страже у постели третьего, дав обет не отступать, пока он не откроет глаза.

…

Его сознание тонуло в густом чёрном дыму, липком и ядовитом. Он бежал. Бежал по бесконечному коридору, стены которого были сложены из обрывков её смеха, из её улыбок, которые теперь казались ему зловещими гримасами. Воздух свистел в ушах, а за спиной нарастал гул — настойчивый, металлический, как звук падающего лезвия.

«Скара!»

Её голос. Он был позади. Полный слёз, отчаяния. Но когда он оборачивался, там была лишь пустота, искажённая тень, которая тянулась к нему длинными, костлявыми пальцами.

Потом картина сменилась. Он стоял на краю обрыва, а внизу бушевало чёрное море. И он видел её. Она была на другой стороне пропасти, такая же яркая и живая, как в его самых светлых воспоминаниях. Она смеялась, протягивая к нему руку, а в её глазах сияло то самое чувство. Её радость и счастье, ради которого он был готов сжечь весь мир.

Куникудзуши сделал шаг вперёд, лишь бы дотянуться до неё.

Однако улыбка возлюбленной померкла. Лицо исказилось в боли, слёзы торопливо потекли по щекам, заставляя сердце Скарамуччи разрываться на части.

Он падал. Падал в бездонную ледяную пустоту, а её плач, теперь тихий, сдерживаемый, звенел у него в ушах, сливаясь с навязчивым, всё нарастающим гулом.

«Ты не нужен. Ты никогда не был нужен. Ты — ошибка. Ты — пустой...»

Слова вились в голове вихрем, раскалёнными иглами впиваясь в мозг. Он пытался крикнуть, но из его горла не вырывалось ни звука. Только безмолвный, душераздирающий вопль, который разрывал его изнутри. Он чувствовал, как его сердце, его душа, его последние надежды превращаются в пыль, развеиваемую ледяным ветром небытия.

Скарамучча резко дёрнулся, как кукла на нитках, и с силой, выворачивающей лёгкие, вдохнул. Воздух, резкий, стерильный, с примесью лекарств, обжёг горло. Глаза, залитые слезами кошмара, дико распахнулись, натыкаясь на ослепительный белый потолок. Паника. Чистая, животная паника, не оставляющая места для мыслей. Он был здесь. Но где? Что случилось? Его тело было тяжёлым, чужим, пронизанным болью — тупой, ноющей, исходившей отовсюду, но особенно — из запястий. Попытался приподняться на локтях, но острая, рвущая вспышка в руках заставила его со стоном рухнуть обратно на подушку. Взгляд скользнул вниз, и он увидел толстые белые бинты, туго перетягивающие его предплечья. И тут же, как удар хлыста, в память ворвался образ — лезвие, кровь, холодный кафель...
Парень зажмурился, пытаясь отогнать видение, и снова открыл. Дышал прерывисто, порывисто, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Он метнул взгляд по сторонам, пытаясь понять, осознать, схватить за хвост реальность. Больничная палата. Аппаратура. Трубки. Капельницы.

Тогда, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, он медленно, с трудом повернул голову налево. Мышцы всего тела ныли. Это давалось с трудом.

И замер.

Рядом с койкой, в больничном кресле, сидела женщина. Её длинные, белые как первый снег волосы были заплетены в сложную, но изящную косу, ниспадающую на плечо. В её позе была врождённая, невозмутимая грация. Но самое поразительное были её глаза — цвета молодой весенней листвы, яркие, пронзительные, полные бездонной мудрости. В них читалась и строгость, и та самая, знакомая ему с самого раннего детства, тихая, всепонимающая теплота. Она смотрела на него, не отрываясь, и, казалось, видела насквозь — и его кошмар, и его боль, и весь тот ужас, что привёл его сюда. Наблюдала за его пробуждением, за его паникой, за попыткой осмыслить реальность. И когда его взгляд, наконец, сфокусировался на ней, её губы тронула едва заметная улыбка.

— С пробуждением, мой мальчик.

«Его номер на её плечах»

2025-09-23T06:24:09.438Z

Воздух в зале был густым от криков и пота. Свисток. Хлопок мяча о ладони. Запах Салонпаса. Резкие перемещения по площадке. Скарамучча, связующий команды, был концентрацией холодной ярости и точности. Его взгляд метался по полю, вычисляя траектории, его пальцы едва заметно подкручивали мяч для Тартальи, который с рёвом врезался в атаку.

— СКА-РА! СКА-РА! — скандировала группа девушек с трибун, не сводя с него восторженных глаз.

Он их не замечал. Он не замечал ничего, кроме игры. Пока дверь в зал не распахнулась. Она вошла, слегка запыхавшись, с Ёимией на хвосте. И на ней была его чёрная ветровка с номером «13» на спине. Той самой, которую он «забыл» у неё на прошлой неделе. Ветровка была велика, рукава закрывали её пальцы, но она носила её так, словно это была самая дорогая вещь на свете. Их взгляды встретились на секунду. Его пальцы, готовившиеся к очередному пасу, дрогнули. Мяч ушёл чуть левее, чем нужно.

— Сконцентрируйся, Скарамучча! — рявкнул капитан.

Тарталья, проходя мимо, хрипло прошептал: — Эй, к тебе твоя болельщица пришла. В твоей же форме… Так вы все таки…?

Скара не ответил. Он видел, как она с Ёимией нашла место на скамейке. Видел, как она сжала рукава ветровки, когда очередная девушка с трибуны визгливо крикнула его имя. И он уловил тот самый, едва заметный, укол ревности в её глазах. Это было смешно. Это было невыносимо мило. Это заставило его кровь бежать быстрее.

Матч стал ещё жарче. Он пасовал так, что Тарталья буквально взлетал над сеткой. Он блефовал, обманывал блокирующих, его игра стала острее, опаснее, почти яростной. Каждый удачный пас, каждое выигранное очко он бросал взгляд на трибуны. Не на тех, кто кричал. А на ту, что сидела тихо, сжимая его номер в своих хрупких ладонях.

На решающем очке, когда мяч завис в воздухе, а всё замерло, он сделал обманное движение и отдал пас не Тарталье, а игроку на задней линии. Полная неожиданность. Тишина, и затем — взрыв.

Их команда победила.

Тарталья уже нёсся праздновать, но Скара, оттолкнув товарищей, направился к трибунам. Девушки завороженно замолкали, расступаясь. Он прошёл мимо, не глядя. остановился перед ней. Потный, дышащий часто, с разгорячённым лицом.

— Ты, — выдохнул он, его голос был хриплым от напряжения, — Мешала.

Она подняла на него удивлённые глаза.

— Я... Извини.

— Молчи, — он сорвал с головы повязку, отбивающую пот. — И сними мою ветровку.

Она растерянно потянула за молнию, но он не дал ей закончить, наклонившись. Его губы грубо прижались к её губам, ладонь ухватила щечку возлюбленной, скрывая прикованные друг к другу уста. Коснулся ее лишь губами, краснея, то ли от жара игры, то ли от стыда. неохотно отстранился, опасаясь, что все смотрят, но поднять взор не осмелился, оставив её щеки покрыться румянцем под восторженный вздох Ёимии и оглушённую тишину трибун.

И, развернувшись, он пошёл к раздевалке, оставия за собой гул обсуждений. Но он знал, что она смотрит ему в спину. На его номер на ветровке, на его имя, которое теперь было и на ней, словно метка.

Вечер кино.

2025-09-14T08:46:18.925Z

Вечер выдался жарким, осенний зной не щадил, воздух в комнате был густым от запаха попкорна, который Ёимия щедро сыпала в миски каждого, и лёгкого аромата выпечки, принесённой Кадзухой. Тарталья уже успел занять целый диван, развалившись на нём с видом хозяина. Каэдэхара тихо устроился в кресле-мешке, достав свой блокнот, но ничего не писал, лишь рисовал случайные скетчи на полях, лениво вздыхая, изредка поглядывая на ребят.

Скарамучча стоял у окна, спиной к комнате, будто наблюдая за тем, как сумерки окрашивают небо в пепельно-лиловый оттенок. На самом деле, он просто терпеть не мог такие сборища. Суета напрягала, люди пугали, социальных навыков он не имел. Томное, глубокое беспокойство сидело где-то внутри. Но она попросила — и он пришёл. Его возлюбленная расставляла чашки с холодным чаем со льдом на низком столе, ловя его взгляд и улыбаясь так, что у него на мгновение перехватывало дыхание, а тревога растворялась, словно льдинки в лучах солнышка в их чашах.

— Итак, что смотрим? — Тарталья хрустнул попкорном, воруя у Кадзухи карамельный. — Что-нибудь с битвами! Или с погонями? В целом я заинтересован в боевике.

— Я бы предложил нечто созерцательное, — мягко сказал Кадзуха, едва подталкивая чашу с попкорном к рыжеволосому. — Историю о пути самурая, например. Или, быть может, что-нибудь чувственное… «Призрачная красота»?

— А давайте романтическую комедию! — Ёимия подпрыгнула на месте. — С хэппи-эндом, естественно. «Очень приятно, Бог» пересмотрим!

Скарамучча фыркнул, не поворачиваясь, затем крайне тяжело вздохнул, словно не был в силах пережить этот вечер.

— Я бы хотел… — начал было говорить Скар, с трудом набравшись решимости, однако возлюбленная его перебила.

— Мы не будем смотреть «Человеческую многоножку», Скарамучча Райден.

Полное имя и фамилия юноши, произнесенная с толикой строгости из уст девушки, заставила его невольно поежиться. Он недовольно надулся и отвернулся, едва задрав нос кверху.

— Я не переживу это второй раз. — нахмурился Тарталья, закрыв на мгновение глаза, вспоминая кадры из фильма.

— Решено — тогда ромком. — закивала Ёимия.

Случайная комедия, которую выбрала компания, началась с вступительных титров. Тарталья комментировал каждую сцену, Ёимия изредка вздыхала умилённо, Кадзуха смотрел молча, Скарамучча делал вид, что незаинтересован ни в чем, что происходит в комнате, однако на самом деле следил за ней: как она смеётся над глупыми шутками, как подносит руку к губам в напряжённых моментах, как её глаза блестят в свете экрана. Девушка имела привычку прикусывать губы в стрессе, нередко доводя уста до плачевного состояния. Кончики пальцев юноши осторожно касались ее губ, когда та вновь впивалась в них, причиняя самой себе боль. Бережно проходился от одного уголка губ к другому, словно пытаясь стереть боль или беспокойство.

В середине фильма герои переживали размолвку. Она тихо вздохнула, и он почувствовал, как её пальцы сжали его руку в крепкой хватке.

— Всё хорошо? — он наклонился к её уху, чтобы остальные не услышали.
— Просто… грустно, — она прошептала. Они же любят друг друга, но…

Скар поймал ее ладонь второй рукой, бережно сжимая в ответ, поднося ее к собственным губам и нерешительно целуя костяшки рук одна за другой. Не знал, как утешить словами, однако пытался как умел, как подсказывало неопытное сердце, что только училось привязанности.

Она улыбнулась, и он, к собственному удивлению, не отвернулся.

Спустя некоторое время экранного времени, когда появлялись финальные сцены, где герои прижимались друг к другу под дождем, а уста их сплелись в примирительном поцелуе, полились реплики:

— Слащаво. Я бы просто выбил из него признание. — выдал рыжеволосый, поправляя локоны за ушко и сонно вздыхая.
— Любопытно. — Кадзуха покачал головой.
— Клише. — прошептал Скарамучча, хмуря брови.
— Чудесно!! — Ёимия тепло улыбнулась, будучи довольной сюжетом фильма.

Взор Скара метнулся к возлюбленной. В уголках глаз девушки появились капельки слез под влиянием трогательного момента. Темноволосый значительно напрягся, опешил, словно растерянный котенок, не зная, что делать. Руки нерешительно потянулись к девушке, затем замерли, вздрогнули.

— Эй… — начал он, но замолк, не в силах вымолвить слов. — Пожалуйста…

Фарфоровая рука потянулась к личику возлюбленной. Большой палец коснулся уголка глаз, смахивая хрупкие слезы. Свободная рука неуверенно легла на плечо, мягко сжимая. Плаксивые глаза любимой встретились с его. Губы девушки едва поджаты в тонкую нить.

— Все в порядке… — решившись, тот притянул девушку к груди, сжимая. Она могла слышать, как сердце юноши бешено колотится под его футболкой, сливаясь с ее ритмом в единую песнь, словно синхронизируясь.

И пока все были увлечены, он неуклюже, почти незаметно для остальных, коснулся губами её виска. Возлюбленная ничего не сказала, лишь тихо хмыкнула, стараясь спрятаться в изгибе шеи синеволосого. Взяла его руку и прижала к своему сердцу.

Контакт. 17 глава. Цена молчания.

2025-09-02T11:28:48.476Z

24 декабря.

Кофейня тонула в мягком свете ламп и густом аромате свежесмолотых зерен. За окнами медленно падал снег, превращая улицу в черно-белую гравюру. Посетители говорили вполголоса, словно боялись нарушить зимнее очарование — лишь изредка раздавался смех или звон ложечки о фарфоровые чаши с причудливыми узорами в новогодней тематике.

Ты стояла за стойкой, ловко управляясь с кофемашиной. Пальцы автоматически выставляли чашки, наливали молоко, рисовали сердечки на пенке — движения отточенные, почти механические. На лице привычные лунные круги под глазами, взгляд отчасти уставший, однако на устах улыбка. Тонкие пальцы вновь и вновь обжигались о горячие поверхности твоей кофейной «обители», но боль вошла в некую привычку.

Твоя смена подходила к концу. Настало некоторое облегчение после конца рабочего дня. Теплые мысли о долгожданном выходном грели сердце. Ёимия и Кадзуха уже давно достали коробки с украшениями, дабы скорее украсить квартиру, однако мероприятие то и дело откладывалось.
Когда мысли унесли тебя в атмосферу новогоднего празднества — легкий звон колокольчика над дверью кофейни отозвался в твоей памяти неожиданным эхом…

— Смотри, я связала его сама! — отчеканила ты со всей строгостью и гордостью, смотря на синеволосого друга, нос которого покраснел.

Голос девятилетней себя звенел в голове, яркий, как новогодние гирлянды, что сверкали в густой ночи зимы. Ты замерла с подносом в руках, позволив воспоминанию накрыть с головой.

…

Вся раскрасневшаяся от мороза, сжимала в руках нелепый свёрток, перевязанный алой лентой.

— Держи! — несколько грубо ты сунула подарок Дзуши, который стоял на пороге своего дома, нахмурившись, как всегда.

— Что это? — он покосился на свёрток с мнимым скептицизмом, который так был ему свойственен, однако пальцы уже осторожно развязывали узелок, подтягивая край.

— Шарф! — ты прыгала на месте, не в силах сдержать восторг. Хрупкая фигура металась от нетерпения.

Развернув ткань, он увидел неровные петли, торчащие нитки и где-то посередине — огромную дыру, старательно зашитую пастельно-жёлтой ниткой.

— Ты... это специально? — он потрогал дыру, будто проверяя, не мерещится ли. Тогда ещё не такие острые глаза оглядывали шарфик от и до, изучая каждую деталь и осторожно сжимая в руках.

— Ну да! — ты сияла. — Это же звёздное небо! Видишь, я даже нитку другого цвета взяла!

Дзуши тогда долго смотрел на этот «шарф», стараясь понять и вникнуть в целостную картину. Тонкие детские руки бережно сжали шарф.

— Это… — начал говорить, когда поднял глаза к твоим — счастливым и радостным. Таким светлым и родным. Затем и умолк.

Лишь крайне осторожно повесил шарф на свою шею и смущённо зарылся носом в криво сплетённые между собой нити.

— Заходи, дурашка. Ты замёрзнешь. — мальчишка грубо взял твою руку и затащил в дом, плотно закрывая дверь. А затем стягивая с тебя шапку.

Ты смотрела на него невинными глазами, с ярко-красным носом и щеками. Дзуши крепко схватил твою руку, словно ты была его любимой игрушкой, затем потянул в гостиную. В доме было привычно тихо. Ты знала, что тетя Буер (Нахида) наверняка читает книгу в глубине своего кабинета, пока беспокойный юноша старается занять себя делом.

— Сядь. Здесь. — скомандовал мальчик, мягко толкая тебя на диван, где он ранее усадил свои игрушки. Это были причудливые создания, что напоминали грибы с нелепыми мордашками. — Закрой глаза.

Ты послушно закрыла глаза маленькими ладошками и вздохнула, мотая ногами и постукивая ими по низу дивана. Пока синеволосый возился где-то позади, ты чуть приоткрыла пальцы и подглядывала, стараясь прознать, в чем же дело, однако быстро получила легкий щелбан по затылку.

— Эй! — фыркнул Дзуши позади.

Тихо хихикнув, ты наконец-то закрыла глаза — уже по-настоящему.
Спустя недолгие приготовления и суету, ты почувствовала, как родная рука касается твоей макушки волос, осторожно, крайне смущенно поглаживая. Рука юноши была излишне осторожной, словно ты снежинка, а он — яркое пламя, способное заставить тебя растопиться вмиг.

— Открой глаза… — тихо попросил мальчик, а ты последовала его словам.

Куникудзуши удерживал в руках прекрасный снежный шар. Внутри крошечной стеклянной сферы падали хлопья снега, светились гирлянды, стояло тонкое деревце, а на скамейке сидел синий котенок. Ты задрожала от увиденного, лишь молча смотрела, любуясь красотой, боялась коснуться столь чудесного изделия. Дзуши крайне аккуратно встряхнул шарик, и снежок взмыл вверх с новой силой, создав сказочный зимний пейзаж, заставивший твой взор засиять еще ярче.

— Смотри, смотри, как снег идёт! — призвала ты, бережно перенимая хрупкое изделие из ладошек друга.

Но он смотрел не на шар.

На тебя.

На сияющие глаза, на смех, который грел лучше любого камина, на то, как ты прижимала подарок к груди, будто это было самое дорогое сокровище. Его пальцы потянулись к краю шарфика на его шее, словно стараясь убедиться — это взаправду. Ты здесь. Ты рядом с ним.

— Скара, — ты вдруг стала серьёзной, чуть усилив хватку на подарке. — Обещай, что каждый Новый год мы будем дарить друг другу подарки. Даже когда вырастем!

…

Чужое прикосновение и голос резко вернули тебя в реальность, заставляя вздрогнуть.

— …Так что, возможно, стоит попробовать! — выдала Фурина, поправляя волнистые белокурые локоны за ушко и свободной рукой сжимая твое плечо. — Хэй, ты слушала?

Девушка наигранно недовольно хмыкнула и вскинула брови, скрестив руки на груди, пока ты стояла с подносом на месте, не зная, куда себя деть.

— Прости… — осматриваясь по сторонам и кладя поднос на место, виновато ответила ты, уже замечая слабую улыбку девушки.

— Тебе нужно больше спать… — ответила Фурина, вернувшись на кухню к своим сладостям. — И ты не передумаешь насчет пирожных?

Девушка, вся в муке, выглянула из кухни, размахивая лопаткой торжественно. — Народ сметает всё! Я могу любезно оставить клубничные. Только для тебя!

— Не стоит. Хватит с меня сладости. — ты устало улыбнулась, поправляя растрепавшиеся пряди волос, все еще вспоминая шарф на его шее и ту самую снежную сферу.

В кафе становилось все тише, многие посетители торопились домой, ведь поток снега усиливался, а небо постепенно смеркалось. Колокольчик над дверью звучал все реже, пока в заведении не осталось лишь два посетителя.

— Фурина, где тарталетки с карамелью? — ты повернулась к подруге, которая с видом заправского полководца расставляла десерты на витрине, бегая из кухни и обратно.

— В духовке еще три минуты! — Фурина привычно взмахнула лопаткой, как дирижерской палочкой. — Альбедо, не мог бы ты...

— Уже несу. — Альбедо, невозмутимый, с растрепанными светлыми волосами, ловко подхватил поднос с только что испеченными круассанами.

Девушка лишь облегчённо выдохнула, с благодарностью глядя на спину парня и вновь возвращаясь к работе.

— Сегодня смена с молчуном… — печально проговорила Фурина, вынимая из духовки очередную порцию выпечки.

— А? — ты удивлённо вскинула брови, мельком взглянув на светловолосую, однако ответа ждать не стоило, ведь ты услышала знакомый звон.

Сяо вошёл в кофейню, снимая чёрные облегающие перчатки с пальцев, осторожно прикусывая кончик и оттягивая одни из них. Янтарные глаза встретились с твоими, и он кивнул.

— Вечер. — кратко поздоровался темноволосый, а затем обернулся назад ко входу, словно ожидая кого-то.

— Сяо! — ты чуть более воодушевлённее обычного улыбнулась парню и вручила ему фартук. — Хорошей смены.

— Выспись. — ответил он, а губы дрогнули в улыбке.

— О, наш молчаливый рыцарь явился! — Фурина бросила Сяо театральный взгляд. — Ну что, сегодня опять будем работать в гробовой тишине?

Парень, вечно хмурый, лишь пожал плечами, снимая куртку.

— Если хочешь болтать — есть Т/И. — Он кивнул в твою сторону, а ты уже раскрыла рот для возражения.

— Вот же неблагодарный! — Девушка огорчённо опустила взор к своим сладостям.

Ты, наблюдая за их перепалкой, невольно улыбнулась. Сяо поймал твой взгляд и чуть смягчился:

— Иди. Ты на ногах с обеда.

Ты, уже снимая фартук, покачала головой, чувствуя, как усталость наконец накрывает тело. Вечерняя смена всегда была самой долгой, особенно перед праздниками. Ветер за окном завыл сильнее, напоминая, что за дверью — холод и пустота. Мысли, что съедят, когда будешь одна.

Сяо лишь кивнул, но в его взгляде читалось что-то вроде «береги себя». Тихий шум донесся из подсобки. Альбедо, будто услышав свое имя, появился из-за двери с пачкой накладных в руках. Его светлые волосы были слегка растрёпаны, а на очках остался след от пальцев, который тот поспешно вытер платком через мгновение.

— Я тоже закончил. — Промурчал сонный Альбедо, а ты обрадовалась, ведь ненавидела идти домой в одиночестве. Навязчивые мысли не съедали тебя лишь с друзьями и близкими, позволяя забыться.

Поместив очки в футляр, тот положил его внутрь своей сумки, где уже лежали стопки накладных кофейни, надел пальто и оставил ключи от заведения подле Алатуса (Сяо) со словами:
— Хорошей смены.

Фурина замахала ладошкой с кухни, сотни раз предложив каждому клубничные пирожные. Сяо вновь кивнул, прощаясь с тобой и Бедо.

Мягкий звон колокольчика в крайний раз потревожил твой слух, когда вы с белокурым вышли из кофейни.

— Наконец-то… — проговорила ты, задрав голову к небу и сделав глубокий вдох.

Ступила вперед, нога предательски дрогнула, и ты поскользнулась на льду, мгновенно схватившись на рукав Альбедо. Парень удивленно взглянул на тебя, прежде чем осознал, что произошло, и усмехнулся, схватив твою руку покрепче. Пальцы впивались в чужой рукав, а глаза расширились от минувшего испуга.

— Держись крепче, недотепа. — Улыбка коснулась уст. И твоих, и его.

Приглушенно хихикнув, ты прикрыла улыбку ладошкой, отвернувшись и скрывая покрасневшие щеки. Бедо ухватил веточку дерева, что росло у кофейни, и слабо дернул. Пышные хлопья снега упали на твои ресницы, волосы и нос. Лицо озарилось улыбкой, и ты звонко рассмеялась, слабо толкнув парня в бок.

— Эй! Стоп! — Потянула его за рукав по тротуару, мотая головой, дабы скинуть снежинки. — Тебе нравится. Не лги. — Бедо ткнул твой нос холодным пальцем, слабо коснувшись.

Ты снова улыбнулась, напоминая щенка, и вовсе не заметила, как пальцы всё ещё сжимают его рукав. Альбедо был как брат — молчаливый, внимательный и родной. После всего, что случилось... Он и Фурина стали отдушиной, сродни глотку свежего воздуха в знойный день.

Ты отпустила ткань его пальто, стряхнув снег с рукава.

— Ладно, гений, — выдохнула ты, — проводишь до угла? А то вдруг эти зловещие сугробы...

— ...решат завершить твой путь бариста? — он закончил за тебя, делая драматический жест рукой (перенял привычки Фурины) и наклонился чуть ближе с едва заметной усмешкой. — Тогда ступайте, миледи.

На мгновение, кинетическим зрением, ты зацепила чужой силуэт по ту сторону улицы. Темное пятно.
Тело пробрал ужас и надежда одновременно. Ни секунды не сомневаясь, метнула взор к противоположной стороне улицы.
Чувствовала взгляд. Тяжёлый, обжигающе-знакомый, будто чьи-то пальцы медленно провели по спине. Ты резко замолкла, непроизвольно сжимая кулаки в шелковистых перчатках с нелепыми ушками кролика, при взгляде на которые пришло еще больше острых, режущих сердце воспоминаний.

Тротуар пуст. Только снег, падающий ровной пеленой, да пара прохожих, спешащих по своим делам. Его там нет. Но под шарфом мурашки бежали по шее. Этот взгляд... Ты знала его. Как будто кто-то вырвал страницу из самой глубины памяти — Скара смотрит на так же, когда думает, что не видишь. Из-под чёлки, своими острыми глазами. Будто боится, что исчезнешь, если он моргнёт.

Однако ты лишь резко дёрнула головой, отгоняя навязчивый образ, пока снежинки, чуть более торопливо, чем раньше, начали падать на твои ресницы.

Снежный поток усилился. Ветерок подхватывал снежинки, сталкивая вместе. Снег начал падать гуще, большие пушистые хлопья кружились в свете фонарей, ложась мягким ковром на тротуары и крыши, превращая город в тихую зимнюю сказку. Белоснежный покров хрустел под ногами, а рука по-прежнему впивалась в Альбедо.

Вокруг кипела жизнь, такая яркая и чужая. Мимо проходили счастливые семьи — дети смеялись, пытаясь поймать снежинки, а родители смотрели на них с такой нежностью, что сердце болезненно защемило, а его стук отдавался в ушах, заставляя виски пульсировать. Влюбленные пары шли, переплетая пальцы, их лица светились теплом и пониманием, которого так не хватало. Ловила на них взгляд и не могла отвести, чувствуя, как в груди поднимается знакомая, горькая ностальгия. Фантомные прикосновения возникли на твоих ладонях, губах и щеках, вспоминая его руки на твоих, его уста и тепло тела.

И мысли невольно возвращались к нему. Только к нему и никогда к другому. К Дзуши.

«Быть может, сейчас ему действительно лучше без меня? Ведь я была слишком навязчива, слишком жадно хваталась за него, как утопающий за соломинку. Я душила его своими бесконечными попытками достучаться до той скованности, которую он так тщательно выстраивал вокруг себя, защищаясь. Я заявилась в его жизнь тогда, в тот роковой день, словно непрошенная гостья, и теснила его, не оставляя места для дыхания. Я требовала ответов, которых он не мог дать, искала слов, которые он не умел произносить. А он... Он отступал, закрывался, уходил в себя еще глубже, и я видела, как больно ему было от моих попыток пробить его броню».

И теперь, глядя на эти счастливые, спокойные лица вокруг, думала: а не была ли ты для него лишь источником боли? Не добавила ли ты своими чувствами еще больше тяжести к той ноше, что он и так нес на своих плечах? Мысли сплетались в комок пульсирующих и восполненных нервов, загоняя тебя в ловушку.

Альбедо что-то говорил о буднях в университете, его голос был ровным и спокойным, но до слуха доходили лишь обрывки фраз.
Ты лишь кивала, сжимая его руку чуть сильнее, благодарная за эту опору, за это молчаливое присутствие, которое не требовало от тебя ничего, кроме простого бытия рядом.

Ты и Альбедо дошли до перекрестка, где фонари отбрасывали на снег длинные, дрожащие тени. Вы оба были у набережной, где-то вдали едва шумело остывшее холодной зимой море. Пришло время прощаться, и в груди сжалось что-то холодное, что-то тяжелое и острое, напоминая ржавый нож, вставленный внутрь и крутящийся без остановки. Было страшно оставаться одной — не потому, что улицы пустели, а потому, что в тишине и одиночестве мысли набрасывались с новой силой, не оставляя ни шанса на передышку. Они заполняли всё пространство, густые и беспощадные, и каждая из них была о нём, о чувстве вины и бесконечном холоде, который поселился где-то в сердце после его ухода.
Ногти впивались в ладони, вонзаясь в только-только зажившие раны, а ком подкатывал к горлу. Мороз неприятно щипал уголки глаз, где когда-то слёзы стекали неумолимым потоком.

— До встречи. — сказал Альбедо, пока его бирюзовые глаза изучали твои потухшие черты, ставшие иными. Возможно, он всё замечал, но молчал, не считая нужным вмешиваться в дела других. Но чужие черты, некая пустота, что поселилась в тебе, юноше определённо не нравилась. — Будь осторожна.

— Д-да, Бедо, пока. — ты вырвалась из мыслей и неуклюже подняла ладошку, махнув на прощание. Ком сжал горло, не позволяя говорить, а улыбка вышла натянутой.

Белокурый не улыбнулся в ответ, лишь замер на мгновение, словно наконец-то решился сказать, собирал беспорядочные мысли и догадки в голове, смотря в твои глаза, отражавшие свет фонарей и зимний пейзаж. Такие стеклянные. Чужие.

Но он смолчал, медленно обернулся, чтобы уйти, а ты смотрела ему вслед. Чужой телефон озарился приглушённой мелодией, вибрируя где-то в кармане пальто. Юноша замер вполоборота, затем сделал шаг, прежде чем поднести телефон к уху. Из трубки тут же донёсся звонкий детский голосок — наверное, его сестра — который радостно тараторил, требуя сладостей и рассказывая что-то безумно важное. Ты на мгновение задержалась, глядя, как его строгое лицо смягчается улыбкой, и почувствовала острое, колющее чувство зависти к этой простой, светлой привязанности.

Развернувшись, побрела к остановке, утопая в снегу, который хрустел под ботинками, словно перемалывая осколки твоего спокойствия. Звёзды уже зажглись на тёмном небосводе, холодные и далёкие, будто сотни маленьких глаз, наблюдающих за твоим одиночеством. Губы были искусаны, ранки на внутренней стороне болезненно ныли, но это не мешало вновь и вновь впиваться в них, в попытке заглушить боль и тревогу.

В автобусе было темно и тихо. Лишь парочка пассажиров. Каждый думал о своем. Кто-то вглядывался в экран смартфона, кто-то вглядывался в метель за окном, а ты прижалась лбом к холодному стеклу, и воспоминания накатывали волнами, смешиваясь с усталостью и сонливостью. Перед глазами всплывали образы — его плечо, твёрдое и надёжное, под твоей щекой. Его дыхание, ровное и спокойное, пока ты засыпала под монотонный стук колёс. Ты почти физически чувствовала тяжесть своей головы на его куртке, запах его кожи, смешанный с зимним холодом. Его сандалово-хвойный парфюм.

Сон смешивался с явью, создавая причудливые, бредовые видения. Вот он всё ещё рядом, его пальцы переплетаются с твоими, он что-то шепчет тебе на ухо, но слова тонули в гуле двигателя. Ты ловила себя на том, что почти слышишь его голос, и сердце сжималось от боли, когда реальность возвращалась — ты была одна, среди незнакомцев, уязвимая и раненая.

За окном проплывали огни города, такие яркие и такие чужие. Осознание того, что где-то там, за этими стёклами, он живёт своей жизнью без тебя, было раскаленным железом, что вливали на обнаженное тело, на грудь, заставляя густую и непоправимую боль коснуться сердца. Внутри всё кричало о нем. О том, что потеряла. О том, что, возможно, сама же и разрушила.

Монотонный шум двигателя почти убаюкал твое сонное сознание, сливаясь с мерцанием уличных огней за стеклом. Глаза сами закрывались, веки были тяжелыми, как свинец, но на нужной остановке тело сработало на автомате — ты поднялась с сиденья, удерживаясь за поручни, и вышла в холодную ночь.

Снег под ногами хрустел по-новому, глубже и тише, будто город уже спал. Ты направилась к своему жилому комплексу, ускоряя шаг, — туда, где окна светились теплым желтым светом, а за дверью тебя ждали Ёимия и Кадзуха. Их присутствие стало тем лучиком, что держал тебя в свету эти дни, когда жизнь вовсе утратила краски.

По пути, в одиночестве под темным небом, ты снова почувствовала его. Не физически — нет. Это было что-то другое: ощущение пустоты, что осталась после него, стало настолько плотным и реальным, что казалось, будто он идет рядом в тени, молчаливый и незримый. Боль, тоска, холод — всё это теперь неразрывно связывалось с ним в твоем сознании. Хотелось коснуться, но силуэт тут же растворялся, не позволяя мысли даже появиться в сознании.

Ты думала: этот холод — это он. Эта тишина — это он. Эти невысказанные слова, застрявшие в горле, — это он. Боль стала языком, на котором он с тобой говорил, когда настоящих слов уже не осталось. И, возможно, именно поэтому ты так цеплялась за эту боль — потому что она была последним, что связывало вас. Последним доказательством, что всё это было реально. Что он был реальным.

Эти чувства были якорем в ледяном океане, в страшном шторме, но они поддерживали на плаву, словно старалась убедить саму себя: «Он все еще тут. Он со мной».

И даже сейчас, когда ты почти бежала к свету в своих окнах, к друзьям, к теплу — часть тебя оставалась там, на морозе, с этим призраком, который когда-то «был» любовью. Потому что отпустить боль означало отпустить его окончательно. А ты к этому еще не была готова. И вряд ли когда-нибудь будешь.

…

Дверь закрылась за тобой с тихим щелчком, и тебя обнял теплый, сладковатый воздух, пахнущий ванилью и свежей выпечкой. Кадзуха снова экспериментировал, и от этого мысли на мгновение отступили, уступая место простому, уютному чувству дома. Приятный свет ламп озарил твое лицо, еще холодное от мороза, отчего щеки и кончик носа должны были гореть румянцем. Ты стянула промокшие ботинки и, как во сне, побрела по коридору на кухню.

Рука потянулась к телефону, открыла чат с Альбедо и быстро набрала сообщение оледеневшими руками: «Я дома».

Почти мгновенно последовал ответ Бедо: «Выспись, пожалуйста».

Ты пропустила сухой смешок и ступила на кухню. Кадзуха сидел за стойкой, задумчиво потягивая из большой кружки какао и удерживая книгу. Читал хайку. Это была его страсть. Юноша нередко зачитывал тебе строки, когда тревога не отступала. На нем был тот самый уродливо-уютный свитер блекло-алого цвета, который Ёимия вязала ему неделей ранее — безуспешно пыталась сделать что-то романтичное, но получилось... мило. По-домашнему.

— Привет… — оторвавшись от чашки, тихо кивнул Кадзуха со слабой улыбкой на устах. — Устала?

— Немного… — ты вымученно улыбнулась юноше в ответ, воруя кусочек печенья из его блюдца. — Спасибо.

Ёимия же устроилась прямо на полу, окруженная морем коробок с гирляндами, шарами и мишурой. Девушка что-то яростно нанизывала на нитку, и по ее сосредоточенному лицу было видно — процесс захватил ее с головой. Светлые локоны упали на глаза, она облизнула губы, смотря на ушко иголочки.

Натянув улыбку, ты сбросила пальто на ближайшее кресло:

— Все же решила сейчас украшать?

Ёимия не подняла голову, и ее глаза все еще сосредоточено смотрели на иголку, пока она вдевала ее в ткань одного из украшений в комнату.

— А то. Чем быстрее нарядим, тем дольше простоит праздничное настроение. Поможешь? — необычайно тихо ответила девушка. Та была так сосредоточена, что уста наконец-то озарило что-то искреннее.

Кадзуха оторвался от кружки, его спокойный голос прозвучал лениво и тепло:

— Она только вошла, дай ей отогреться. Выпей какао, — он пододвинул тебе вторую кружку, что по форме напоминала мухомор. Ёимия любила фарфоровые изделия, коллекционируя их, несколько безрассудно скупая причудливые товары.

Ты взяла чашку, чувствуя, как тепло проникает в замерзшие пальцы. Какао было идеальным — густым, не слишком сладким, именно таким, как ты любила.

— Спасибо, — снова прошептала ты, и улыбка стала чуть естественнее.

Ёимия, не выдержав, подскочила и сунула тебе в руки гирлянду.

— Держи! Раз уж Кадзуха против моего трудового энтузиазма, хоть оцени!

Ты взяла гирлянду, и на мгновение мир сузился до этого — до теплой кухни, до смеха Ёимии, до спокойного присутствия Кадзухи. Боль отступила, спрятавшись в самый дальний угол сознания, и ты позволила себе просто быть здесь. С ними.

Теплый свет гирлянд озарял комнату, отражаясь в стеклянных шарах и блестках мишуры. Вы втроем превратили украшение квартиры в настоящий ритуал — Кадзуха, с присущей ему аккуратностью, вешал гирлянды на стены и край стойки на кухне, Ёимия атаковала ёлку разноцветными шарами, а ты нанизывала звездочки на нитку для гирлянды, чувствуя, как сладкая ностальгия понемногу прогоняет тяжесть с души.

— А помнишь, как мы в прошлом году пытались испечь имбирное печенье? — Ёимия, стоя на цыпочках, пыталась дотянуться до верхушки ёлки, дабы прикрепить стеклянную искорку. — В этом году я точно справлюсь. Помяни мое слово, Кадзу.

— Это потому что ты решила, что «щепотка» корицы — это полпачки, — Кадзуха мягко улыбнулся, распутывая гирлянду в руках с поразительной педантичностью. — Мой дедушка всегда говорил: «Праздник начинается с терпения».

— Твой дедушка никогда не видел, как я готовлю, — фыркнула Ёимия, но тут же чуть не уронила стеклянное украшение. — Ой!

Ты поймала шар на лету, сразу протягивая тот девушке. В воздухе витал запах хвои, мандаринов и чего-то безвозвратно детского, того, что заставляло сердце биться чуть легче.

— А у нас с братом была традиция, — Кадзуха присел на корточки, чтобы прикрепить гирлянду покрепче. Голос юноши стал чуть тише, а улыбка приобрела более печальный оттенок. — Каждый Новый год он водил меня к пляжу. Не знаю зачем. Я до сих пор жалею, что не спросил. Быть может, это что-то значило для него? Только лишь помню, как он глядел в водную гладь, помню звезды и руку на своей.

Ёимия почему-то умолкла. Взгляд девушки смягчился, когда она обернулась к белокурому.

— Он покупал мне случайный дешевый и крайне приторный сок. — Кадзуха издал тихий смешок. — Потом вел домой. Почему-то тогда казалось, что так будет всегда.

Наганохара наконец-то подошла к другу поближе, положила руки на его плечи и нежно, по-родному подбадривающе сжала. Юноша обернулся к ней в пол-оборота и улыбнулся. Глядя на друзей, сердце озарилось болезненным рокотом. Ты не знала всей истории Каэдэхары, искренне волновалась, желала выслушать, однако давить не намеревалась. Только лишь подошла ближе к ребятам, села на его уровень и помогла с гирляндой, цепляя ту на крепление у стойки. Свободная рука на мгновение коснулась светлых локонов Кадзухи, едва потрепав пряди. Тогда забота проявлялась не в пустых словах, а в присутствии, в «я буду рядом, когда тебе плохо», в прикосновениях.

— Прочь печаль, прочь печаль. — Тихо проговорила ты, цитируя слова Ёимии, когда та заботилась о тебе. Юноша встал с пола, хватаясь за другие украшения, а ты нашла опору в столешнице, впиваясь в ту пальцами так, что костяшки побелели.

Тишина повисла в комнате, наполненной мерцанием гирлянд и запахом хвои. Ты видела, как взгляд Кадзухи стал отрешенным, как будто он смотрит куда-то далеко, в прошлое, которое оставило на его душе неизгладимый шрам. Ёимия, всегда такая стремительная и улыбчивая, затихла, ее пальцы сжали край свитера, и она тихо, почти шепотом, начала говорить.

— В позапрошлом году, прямо перед Новым годом, умерла моя мама, — ее голос дрогнул, но она продолжила, глядя на огоньки, как будто ища в них утешения. — Она всегда так любила праздники... Украшала весь дом сама, пекла печенье, которое вечно подгорало. А я... Я тогда была далеко. Не успела даже попрощаться.

Девушка замолчала, глотая слезы, а Кадзуха медленно кивнул, его обычно спокойное лицо исказила тень боли. Руки белокурого потянулись к Наганохаре, нежно касаясь плеча и сжимая.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Но ты не виновата. Определенные вещи контролировать мы не в силах и повлиять не можем. Следует жить дальше и помнить тех, кто был рядом, кто любил тебя. Хотя бы ради них, хорошо? И я уверен, что твоя мама никогда бы не пожелала, чтобы ты чувствовала вину или боль. Она всегда рядом. В воспоминаниях точно.

Казалось, тишина в эти мгновения особенно громкая. Ты слышала стук собственного сердца, что почти заглушал истории, которые отзывались в тебе глубоким, ноющим эхом. Твоя собственная боль, твои собственные воспоминания поднимались из глубины, требуя выхода, но ты сжала зубы и проглотила их, как проглатываешь горькое лекарство.
Вспомнила свои праздники — не весёлые, не светлые, а наполненные криками, скандалами, звоном разбитой посуды. Ты вспомнила, как пряталась в своей комнате, зажимая уши ладонями, пытаясь заглушить голоса родителей, которые рвали друг друга на части. А потом — как выбегала на улицу, в снег, в холод, и бежала к нему. К Скарамучче.

Его дом всегда был тихим, спокойным. Нахида встречала тебя на пороге с теплым пледом и грустной улыбкой, а он... Он просто брал тебя за руку и вел в свою комнату. Не задавая вопросов. Не требуя объяснений. Он просто был рядом. Делился с тобой своим тихим миром, своей хрупкой безопасностью. Ты засыпала под его мерное дыхание, прижавшись к его сердцу мальчика, и впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Он защищал тебя даже тогда, когда не мог защитить себя самого. Он был твоим убежищем.

И сейчас, глядя на своих друзей, ты чувствовала острое желание рассказать им всё — про боль, про страх, про того мальчика, который стал твоим спасением. Но слова застревали в горле, обожженные старым, как мир, недоверием. Мир всегда обманывал, всегда предавал. Доверять — значит снова открыть дверь для боли.

Поэтому ты просто молча слушала, кивая, и твои глаза говорили то, что не могли выразить губы: «Я понимаю. Мне жаль, и мне тоже больно».

А потом Ёимия вытерла слезы и слабо улыбнулась: — Ладно, хватит грустить... Давайте закончим с этой елкой, а то она выглядит так, будто ее украшал ураган.

Вы снова взялись за работу, но теперь тишина между вами была другого качества — тяжелой, но честной. И ты поняла, что, даже не произнося вслух свою боль, ты разделила ее с ними. Это уже было что-то.

Вскоре квартира была украшена, ёлка светилась яркими огнями, гирлянда сверкала. В алых глазах Кадзухи отражались огни, улыбка Ёимии вновь вернулась на уста, а от твоего сердца на мгновение отступило удушливое беспокойство за друзей.

Тихо закрыв за собой дверь комнаты, ты опустилась на край кровати. Шум гирлянд и приглушенные голоса друзей из гостиной казались теперь такими далекими. Весь вечер, украшая квартиру, ты ловила себя на мысли об этой коробочке — маленькой, неприметной, спрятанной на самой верхней полке шкафа. Сердце забилось чаще, когда пальцы коснулись ее поверхности. Картонная коробка, чуть помятая по углам, вся в пыли. Та самая, что ты схватила в тот последний день почти на бегу, судорожно сметая с полок обрывки жизни. Медленно открыла крышку. Внутри, на мягкой бархатной подкладке, лежали осколки. Десятки крупных и мелких кусочков стекла, когда-то составлявших идеальную сферу. Вода, конечно, давно вытекла, оставив лишь легкий белесый налет на дне. Но самое главное — крошечная фигурка котенка, сидящего на скамейке, — уцелела. Она одиноко возвышалась среди осколков, словно ждала тебя.

Пальцы дрожали, когда ты взяла в руки один из крупных осколков. Он был холодным и невероятно острым. Перед глазами поплыли воспоминания: его смущенная улыбка, когда он протягивал тебе этот шар; как ты трясла его, зачарованно наблюдая за метелью внутри; как он старался сдержать улыбку, глядя на твой восторг.

Нашла среди обломков основание — пластиковый диск с крошечной кнопкой. Не думая, почти на автомате, ты нажала на нее. И — о чудо — огоньки замигали. Слабые, неровные, они подсветили осколки изнутри, отбрасывая на стены призрачные блики. Казалось, само время замерло в этой хрупкой, разбитой на части и изорванной красоте. Не в силах сдержать порыв, ты прижалась губами к единственному уцелевшему краю стекла — тому, что еще хранил форму. Он был холодным и гладким.

В ту же секунду, едва твои губы оторвались от поверхности, огоньки погасли. Словно магия, питавшая их, была на исходе. Или просто не захотела гореть для того, кто когда-то позволил этому чуду разбиться.

Сидела в тишине, сжимая в ладонях осколки былого счастья, и понимала, что некоторые вещи нельзя починить. И это ушло навсегда. Как этот шар. Как его сердце. Как твое.
А за дверью ребята тихо разговаривали, делились историями, и пахло имбирным печеньем Кадзухи. Жизнь шла дальше. Но здесь, в твоих руках, навсегда осталась зима, застывшая в осколках, как сознание, что не могло выбраться из прошлого, что не могло забыть того мальчика и те дни.

…

30 декабря.

Глаза открылись резко и болезненно, словно веки были приклеены. Резкий свет настольной лампы бил прямо в лицо, заставляя щуриться. Будильник трещал где-то рядом, настойчивый и раздражающий. Ты подняла голову со стола, и шея немедленно отозвалась тупой болью — ты уснула прямо на учебниках, среди разбросанных конспектов и черновиков. Работала до поздней ночи, как всегда, пытаясь нагнать то, что пропустила из-за смен в кофейне. Пары и лекции стали размытым пятном в памяти, но экзамены и дедлайны не исчезли — они повисли над тобой тяжелым грузом, вынуждая лишний раз беспокоиться и об учебе. Твои тонкие пальцы были в мозолях и чернилах от ручки, слабо дрожали от недосыпа.

«3 часа…» — ты мысленно отметила время сна.

С трудом поднявшись, ощутила, как ноет все тело. Конечности гудели от неудобной позы, в висках стучало, а затылок отзывался тянущей болью. Совсем не выспалась. Горький привкус во рту напоминал о вчерашнем кофе, который так и остался недопитым на дне чашки — холодным, маслянистым и безжалостно крепким. Капелька напитка упала на один из конспектов, но это лишь добавляло записям шарм. Сердце привычно колотилось в груди от тревоги и беспокойства. Подойдя к зеркалу в ванной, поджала сухие и искусанные губы. Лицо бледное, под глазами — фиолетовые тени, а в глазах белки были прошиты алыми ниточками лопнувших сосудов. Краснота придавала взгляду что-то лихорадочное и уставшее одновременно.

За окном царил полумрак раннего зимнего утра. Метель не утихала — снег хлестал по стеклу, заворачивая улицу в белое одеяло. Но укрыться под ним было некому — пора было собираться в кофейню. Ступив на кухню, машинально налила в чашку свежего кипятка, даже не пытаясь сварить новый кофе — сил не было. Просто стояла и смотрела, как пар поднимается над водой, растворяясь в холодном воздухе комнаты. Мысли путались, цепляясь за обрывки снов, в которых смешались цифры, формулы и чей-то голос... Его голос. Но ты резко тряхнула головой, отгоняя образ. Не время.

Стояла в прохладе кухни, горячий кофе коснулся языка, оставляя горькое послевкусие. Взор пал на серую ткань на крючке, на балкон и тусклые фонари за окном. Машинально накинула на плечи легкую ветровку Кадзухи — ту самую, серую, потрепанную, в которой он обычно выходил на балкон покурить. От ткани пахло холодным воздухом и едва уловимым дымом, смешанным с его обычным ароматом — чаем и чем-то едва острым, пряным.

Однажды ты спросила его, зачем он это делает — курит. Кадзуха лишь усмехнулся, его обычно спокойные глаза на мгновение стали отстраненными, но натянутая улыбка не сошла с уст.

— Иногда нужно глушить чувства, — сказал он тогда, играя с незажженной сигаретой в пальцах, преподнося слова как шутку, как очередную поэтичную фразу и хайку, что тот так любил. — Хотя бы на минуту. Не дать им вырваться наружу. Дым... Он как щит. Кратковременный, ядовитый, но щит.

Ты не стала допытываться, какие именно чувства он так усердно «глушит». В его голосе звучала та же усталость, что жила и в тебе, — та, что копится годами, оседая на дне души тяжелым осадком.

Теперь ты вышла на балкон в его ветровке. Воздух был колючим и морозным, пахло снегом и предрассветной тишиной. Двор жилого комплекса тонул в темноте, лишь кое-где мерцали одинокие огни окон — такие же бодрствующие, как ты.

Натянула капюшон на голову, прячась от ветра, и сделала еще один глоток кофе. Горечь разливалась по горлу, согревая изнутри. Рука сама полезла в карман ветровки — и наткнулась на пачку сигарет и легкую зажигалку. Ты достала их, рассматривая в полумраке. Пачка была почти полная, лишь пара сигарет отсутствовала.

В памяти всколыхнуло очередное событие, словно блеклый и хрупкий огонек зажигалки.

…

Зима. Школьный двор. Ты возвращалась после дополнительных занятий, искала в сугробах потерянную перчатку. И увидела его. Скарамучча стоял за углом школы, прислонившись к стене, в тонкой куртке, хотя на улице был рьяный мороз. В его руке тлела сигарета, дым вырывался из легких облаком пара, сливаясь с дыханием. Он курил с таким видом, будто делал это всегда, — глубоко затягивался, зажмуриваясь, а потом резко выдыхал, смотря в небо пустым, отрешенным взглядом. Его родинки, такие родные, приковали взор к себе. Губы сжимали сигарету, тонкие пальцы стали еще бледнее от холода. Темные волосы упали на лицо, когда он поднял голову к небу, словно ловил личиком снежинки.

Он никогда не курил при тебе.

Вдруг Скар повернул голову, и твои глаза встретились. На его лице мелькнуло что-то — страх, а затем мгновенная маска безразличия. Он резко отшвырнул сигарету, раздавил ее ботинком и повернулся к тебе спиной, будто надеясь, что ты исчезнешь.

Ты так и не спросила его об этом. Ни тогда, ни потом.

…

Сигарета в твоей руке вдруг показалась невероятно тяжелой. Ты сжала пачку, ощущая, как уголки впиваются в ладонь.

В это время дверь на балкон скрипнула, и появилась Ёимия. Она была в пижаме бледно-персикового цвета, с растрёпанными светлыми волосами и сонно щурилась. Ты допила кофе до дна, поставив чашку на холодный подоконник. Горьковатый осадок на языке смешался с холодным утром.

— Утро. — слабо улыбнулась девушке, наблюдая за сонным лицом.

— Доброе утро, жаворонок. — Ёимия молча встала рядом, прислонившись к перилам. Её плечо легонько коснулось твоего, и стало чуть теплее. Она смотрела в темноту, где медленно таяли последние звёзды, а её лицо, обычно такое оживлённое, сейчас было серьёзным и немного печальным.

— Знаешь, — начала она тихо, и её голос прозвучал непривычно хрупко в утренней тишине, — я сегодня уезжаю. К отцу. Поезд в 10.

Несколько удивившись, ты взглянула на девушку, ведь та не предупреждала ранее. Знала, особенно после недавнего откровения, что девушка скучает и, чувствуя вину, старается быть ближе к отцу, пускай и лишь по праздникам.

— Я так хотела... — она замолчала, сжав пальцы на холодном металле перил. — Но почему-то сейчас мне так тоскливо. Возможно, потому что оставляю вас тут. Или потому что там нет мамы. Но папа... Он всё ещё ждёт.

Ты понимала её. Праздники всегда обнажали те раны, которые в будни удавалось скрывать.

— А Кадзуха? — спросила ты, уже догадываясь, каким будет ответ.

Ёимия вздохнула, и её дыхание превратилось в маленькое облачко пара.

— Он остаётся. Сказал, что предпочитает отдохнуть от суеты. Как всегда.

В её голосе прозвучала лёгкая тоска, но больше — беспокойство. Вы обе знали, что за спокойствием Кадзухи скрывается что-то тяжёлое, какая-то старая боль, к которой он никогда никого не подпускал.

— Всегда так. Просто отмалчивается.

Ты снова кивнула. Да, он будет один. И ты... ты тоже не поедешь никуда. Не потому, что не хотела, а потому, что некуда и не к кому. Значит, вы с Кадзухой останетесь здесь — двое людей в пустой квартире, пока весь мир будет праздновать.

Ёимия повернулась к тебе, и в её глазах блеснула внезапная тусклая надежда, она сжала твою руку, стараясь согреть пальцы своими.

— Вы точно... точно будете в порядке? Может быть, поедете со мной? Мы найдем билеты до 10, а если нет, то можете поехать другим рейсом.

— Спасибо, но… Я, — ты покачала головой отрицательно. — Мне бы хотелось прийти в себя, отдохнуть. И всё будет в порядке, обещаю.

Она обняла тебя за талию, прижавшись щекой к плечу. Ты натянула улыбку, но Наганохара видела ее насквозь.

— Тогда я скоро вернусь. И привезу вам кучу гостинцев от папы!

Ты похлопала её по спине, глядя поверх её головы на светлеющее небо. Метель немного поутихла, оставив после себя хрустальную тишину.

— Скажи ему... чтобы не курил слишком много, — попросила она, уже поворачиваясь к двери. — И... счастливого Нового года.

Дверь закрылась за ней, и ты осталась одна на балконе — с холодным кофе, пачкой сигарет и тихим обещанием, данным в предрассветной тишине.

…

В кофейне царила тихая, почти сонная атмосфера. Посетителей было мало — пара студентов с ноутбуками в углу, один блондин с алыми глазами, а второй — сероволосый высокий мужчина, вечно ворчавшие друг на друга, но всегда вместе; пожилая дама с книгой у окна, постоянный посетитель — Мадам Пин; да несколько случайных гостей, забежавших согреться горячим напитком. За стойкой царил порядок: Такуми, новый сменщик Фурины, ловко управлялся с пирожными, будучи в наушниках и напевая приятную мелодию, а Сяо молча протирал блестящую поверхность стола, его движения были методичными и тихими.

Ты стояла у стойки, уставившись на маленькую искусственную ёлочку, которую Фурина нарядила вчера. Она мигала разноцветными огоньками, отражаясь в полированном дереве, и почему-то от этого становилось немного грустно. Твой взгляд был затуманенным, веки тяжелыми — недосып давал о себе знать. Сяо, заметив это, едва слышно вздохнул и покачал головой. Вы с ним за последнее время стали... почти друзьями. Молчаливыми, осторожными, но понимающими друг друга без лишних слов. Он подошёл ближе, продолжая вытирать ту же самую точку на столешнице, будто она была безнадёжно грязной.

— Новогодние планы есть? — спросил он негромко, не поднимая глаз.

Ты пожала плечами, всё так же глядя на ёлку.

— Останусь с Кадзухой. Он... не любит праздники. — ответила ты, на мгновение задумавшись. — Кадзуха — это мой сосед.

— Я помню, ты рассказывала о нем. — кивнул он.

— А ты? — перевела ты взгляд на него.

Он замолчал на секунду, и его обычно невозмутимое лицо смягчилось.

— Будем с... ним. — Голос Сяо стал тише, почти застенчивым. — Готовим ужин. Я ужасно готовлю, но... пытаюсь.

Ты не удержалась и улыбнулась, представив того самого загадочного блондина с косой — того, что смотрел с обоев телефона Сяо с такой нежной улыбкой. Ты ни разу не видела его вживую, но чувствовала — он значит для Сяо очень много. Алатус поймал твою улыбку и тут же опустил глаза, смущённо проводя тряпкой по уже идеально чистому месту. Его уши слегка порозовели.

— А ты... — он запнулся, стараясь звучать как можно нейтральнее. — Ты точно не хочешь куда-нибудь... ну. Съездить? Или...

Он не договорил, но в его глазах читалась искренняя тревога. Он знал о твоём одиночестве, о той боли, что ты носила в себе, как он носил свою. Вы были похожи — оба прятались за молчанием, боясь лишний раз выдать то, что скрывали глубоко внутри.

— Я в порядке, — тихо сказала ты. — Правда.

Сяо кивнул, не настаивая. Он понял. Как всегда.

Рабочий день тянулся медленно, как патока. За окном снег продолжал тихо опускаться на улицу, укутывая город в мягкое, белоснежное полотно. Сяо, со свойственной ему аккуратностью, отправил бедного Такуми вычищать снег с порога кофейни, чтобы посетителям было удобнее заходить. Тот ковырял лопатой у входа, периодически бросая на Сяо обиженные взгляды, но тот лишь невозмутимо кивал, продолжая расставлять чашки.

Дверь кофейни распахнулась с легким звонком, впуская внутрь порцию холодного воздуха и... неожиданных гостей. На пороге стоял Альбедо, а рядом с ним — маленькая девочка, которую он крепко держал за руку. Это была Кли, его младшая сестра. Очень низенькая, почти кукольная, с огромными алыми глазами и светлыми волосами, выбивающимися из-под яркой красной шапочки. В её свободной руке была зажата потрёпанная плюшевая игрушка, отдалённо напоминающая кролика с пришитыми глазами-пуговками. Ты не могла сдержать улыбку, увидев этот дуэт. Альбедо, обычно такой собранный и строгий, сейчас выглядел немного растерянным и невероятно нежным.

— Так соскучился по нам, что зашел даже в свой выходной? — подошла ты к ним, протирая руки о фартук.

Сяо кивнул, поздоровавшись. Альбедо мягко улыбнулся, поправляя очки.

— Кли захотела горячего шоколада. Утверждает, что только здесь его готовят правильно. — Он посмотрел на сестру с теплотой, которую редко позволял себе показывать при посторонних.

Девочка уставилась на тебя своими огромными глазами, потом робко спряталась за брата, обнимая его ногу, но любопытство пересилило — она выглянула снова, сжимая в руках игрушечного кролика.

— С маршмеллоу? — прошептала она так тихо, что ты едва расслышала.

— Конечно, с маршмеллоу, — кивнула ты, приседая, чтобы быть с ней на одном уровне. Твой голос был очень теплым и нежным, так что девочка быстро расслабилась. — И с корицей. Самый волшебный рецепт. Ты любишь сладкое, да?

Кли улыбнулась, и её лицо озарилось таким светом, что даже Сяо на мгновение остановился и посмотрел в их сторону с едва заметным смягчением в глазах. Альбедо провёл рукой по волосам сестры.

— Мы ненадолго. Не хотел мешать.

— Никаких проблем, — ты уже повернулась к кофемашине.

И пока ты готовила шоколад, Кли не сводила с тебя глаз, с нетерпением ожидая сладкого напитка. Альбедо рисовал на салфетке игрушку Кли, сразу показывая творение сестре, и на его обычно серьёзном лице играла лёгкая, счастливая улыбка.

— Додоко! — радовалась девочка, с упоением рассматривая подарок брата.

Ты аккуратно поставила перед Кли кружку с дымящимся горячим шоколадом, увенчанным шапкой взбитых сливок и розовым зефиром. Девочка сияла, как маленькое солнышко, и тут же потянулась к своему рюкзачку, чтобы показать тебе сокровище — немного помятый рисунок, на котором Альбедо был изображен в виде рыцаря с огромной линейкой вместо меча. Ты рассмеялась, искренне тронутая, и позволила ей вложить тебе в руку потрёпанного плюшевого кролика — его мех был мягким и давно вылинявшим от частых объятий.

— Это Додоко. Он очень храбрый. — серьёзно прошептала Кли, указывая на игрушку. — Как братик.

Ты кивнула, возвращая ей кролика, и погладила её по голове, прежде чем вернуться за стойку. На мгновение мир казался светлее — таким простым и ясным, каким он бывает только в присутствии детей. Но спокойствие длилось недолго. Дверь снова распахнулась, впуская зимний холод и группу новых посетителей. И ты замерла, уронив ложку, которая с грохотом покатилась по полу. Вошли Тарталья, Сакуя и высокий темноволосый мужчина, которого ты раньше не видела. Они расселись за столиком у окна, снимая верхнюю одежду. Тарталья бросил на тебя взгляд. Холодный, тяжёлый, полный немого укора. Он видел тебя с Альбедо тогда, на улице, и сделал свои выводы. Губы его сжались.

Сакуя что-то тихо сказала рыжеволосому, но он уже поднимался с места и направлялся к стойке. Его шаги были уверенными, почти агрессивными. Ты непроизвольно отступила назад, руки дрожали, а сердце намеревалось остановиться.

— Двойной эспрессо, ванильный раф и капучино с корицей, — его голос прозвучал резко, без обычной бравады. Он смотрел на тебя пристально, будто пытался прочитать что-то у тебя на лице. Ты впервые видела его таким.

Кивнула, стараясь не дрожать, и стала готовить заказ. Руки плохо слушались, но опыт и привычка взяли своё — движения оставались точными, автоматическими. Тарталья не уходил. Он оперся о стойку, понизив голос так, чтобы не слышали другие.

— Он тебе писал? — спросил он внезапно. — Скар.

Ты покачала головой, не в силах вымолвить слово, ком застыл в горле. Сяо смотрел на тебя, словно что-то почувствовал. Затем отвлек на мгновение:

— Порядок? — спросил он, холодно взглянул на рыжеволосого.

— Да, всё хорошо. — Ты торопливо кивнула, и Алатус вернулся к работе, периодически поглядывая на тебя.

Аякс проводил парня взглядом, затем вернулся к тебе.

— У тебя здесь целая охрана. — Сухо бросил он.

Твои руки холодели и покрывались потом от беспокойства. Он ведь пришел не просто так?

— И… Как ты? — В его голосе прорвалось что-то кроме злости — беспокойство, которое он тщетно пытался скрыть.

Наконец подняла на него глаза.

— Живу. Работаю.

Он изучающе смотрел на тебя несколько секунд, и вдруг его взгляд смягчился. Складки на лбу разгладились, а плечи опустились. Тарталья всегда был добрым — слишком добрым, чтобы долго хранить обиду на того, что дорог его другу.

— Ладно, — он вздохнул. — Просто... Он не в себе. Совсем. Я…

Кивала, чувствуя, как в горле снова встаёт ком. Из-за стресса и внутренней паники ты не знала, как задать вопрос, хотя их были тысячи. Хотела узнать всё. Страх и тревога сковали тело, а привычный ком сжимал глотку в тисках.

«Что с ним? Как он? Он заботится себе?» — кружились мириады мыслей в голове, складываясь в огромный воспаленный ком.

— … Понимаю, что как-никак я сейчас ассоциируюсь с тем человеком, о котором ты не хочешь думать, — проговорил рыжеволосый с тяжестью в сердце, набрав воздух в легкие. Голос парня дрогнул. — Я не могу дозвониться до него несколько дней. На сообщения он не отвечает, в сети нет.

«Это не так», — думала ты, сознание зацепилось за фразу «о котором ты не хочешь думать». Нелепо, учитывая то, что он не покидал твои мысли ни на мгновение, будучи там даже во сне.

Услышав дальнейшие слова Аякса, твои руки неосознанно сжали стаканчик с эспрессо, заставляя капли кипятка попасть на руки, но ты стерпела и подняла глаза к его — к ярко-голубым, но сегодня более бледным в зимней стуже.

— Что? Несколько дней? Почему ты… — Ком не позволял говорить.

«Я должна пойти к нему», — мгновенно вспыхнуло в сознании. Здравые мысли покинули разум, не позволяя размышлять холодно.

— Обычно он пропадает на несколько дней. Бывает и на недели. Это для него в порядке вещей, и я привык, но… сейчас праздники. И…

И тогда Тарталья, колеблясь, задал тот вопрос, мысленно связывая его с причиной «пропажи» Скарамуччи, который, видимо, жёг его изнутри:

— А тот... блондин? Это... он... новый?

Ты удивлённо моргнула, и тут до тебя дошло. Уголки твоих губ дрогнули в стрессе, заставляя искусанные губы сжаться на секунду.

— Коллега и друг, — тихо, но чётко сказала ты. — Только друг.

Тарталья замер, переваривая это. Его лицо наконец расслабилось полностью, и он даже чуть натянуто улыбнулся — виновато.

— Понял. Сорян, что... — он мотнул головой в сторону своего столика. — Просто я... Просто это началось после тебя. После твоего ухода.

Парень терялся и пытался подобрать правильные слова:

— Ты не виновата, нет… Я не к этому. — он сглотнул ком. — Напиши ему. Сегодня. Пожалуйста.

— Я постараюсь. — вымученно сказала ты тише обычного, выставляя заказ юноши на стойку. — Прости, что…

— Всё в порядке. Это ты извини. — Он смотрел на тебя, голубые глаза дрожали, а на устах мелькнула краткая улыбка, и во взгляде читалось что-то вроде благодарности. Возможно, за то, что ты не рассердилась. Или за то, что всё ещё переживаешь.

Возвращаясь к своему столику, он уже не выглядел грозным — просто уставшим другом, который пытался склеить осколки чужого сердца, не зная, как подступиться к своим собственным. Слегка шаркая ногами, он опустился на стул с таким видом, будто только что пробежал марафон, а не заказывал кофе. Он поставил капучино с корицей перед девушкой, а свой ванильный раф отодвинул чуть в сторону, чтобы разделить пространство пополам.

Темноволосый мужчина сидел напротив, его поза была непринуждённой, почти царственной, но глаза цвета тёплого янтаря внимательно следили за каждым движением Тартальи. Он наклонился чуть ближе, и его бархатный голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, коснулся слуха рыжего:

— Поговорил?

Тарталья вздрогнул, будто разбуженный от глубокой задумчивости. Он метнул быстрый взгляд в сторону стойки, затем опустил глаза на свои руки, сжатые в кулаки на коленях.

— Мы обсудим это позже, Чжун, — прошептал он непривычно тихо, почти беззвучно. В его голосе не было привычного задора или иронии — только усталая тяжесть.

Чжун Ли не настаивал. Его взгляд смягчился, и он молча протянул руку через стол. Его пальцы — длинные, изящные — накрыли сжатый кулак Тартальи, мягко, но уверенно разжимая его.

— Хорошо, — сказал Чжун Ли так же тихо, его большой палец провёл по костяшкам Тартальи успокаивающим жестом. — Когда будешь готов.

Он отпил глоток эспрессо, не отпуская его руку. Его движения были плавными, полными безмолвной грации, и даже в этой простой кофейне он казался гостем из другого, более утончённого мира.

Тарталья не сопротивлялся его прикосновению. Он сидел, глядя на их соединённые руки, и в его позе читалось странное сочетание облегчения и грусти — будто он наконец позволил кому-то разделить с ним тяжесть, которую нёс так долго.

Сакуя тихо помешивала свою ложку в капучино, делая вид, что не замечает их молчаливого диалога. Но в уголках её губ играла лёгкая, почти невидимая улыбка — не радостная, а скорее понимающая. Девушка вглядывалась в поверхность своего напитка, думая о синеволосом парне, о его острых глазах, что смотрели на нее с холодом и никогда не с теплотой, не с привязанностью. В сердце возникла болезненная трещина. Взор метнулся к тебе, что беседовала с клиентом.
Она встала с места и поправила черное платье, позволяя ткани разгладиться. Каблучок туфель приятно стукнул о поверхность пола.

— Возьму пирожное. Вы будете? — спросила Сакуя, вынимая карту.

Тарталья промолчал, отрешенно смотря в окошко, а Чжун Ли любезно протянул свою карту.: — Держи, бери два.

Девушка направилась к кассе, взгляд мимолетно прошелся по меню, наконец-то застыл на тебе. Поправив прядь волос, улыбнулась тебе чуть слабее, чем обычно.

— Два клубничных пирожных. — Сакуя кивнула в сторону витрины с розовыми сладостями. Голос прозвучал неестественно громко в покое кофейни.

Пока ты упаковывала десерт в аккуратную коробочку, она не сводила взгляда — не навязчивого, но внимательного, будто изучала каждую реакцию.

— Знаешь, — начала она, опустив голос до доверительного шёпота, хотя вокруг никого не было, — я недавно видела Скарамуччу. Он... в порядке. Выглядит уставшим, но это понятно — ему просто нужен отдых.

Ложь.

Она сделала небольшую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— Иногда кажется, что некоторые люди просто... слишком сильно давят на других, даже не осознавая этого. А ему сейчас нужно побыть одному. Разобраться в себе.

Её пальцы слегка постучали по стойке, будто отбивая какой-то тайный ритм.

— Ты, наверное, уже и сама всё поняла. Оправилась, нашла себе занятие... — Она кивнула в сторону Альбедо, который мирно сидел за своим столиком, разговаривая с сестренкой. — Это же твой коллега, да? Приятно, когда есть кто-то, с кем можно провести время.

В её голосе не было открытой агрессии — только лёгкая, искусно скрытая горечь и намёк на то, что ты легко смогла переключиться, пока Скара терзал себя один.

— Ему нужно время, — повторила она настойчиво, но мягко. — И покой.

Сакуя взяла коробку с пирожными, и её улыбка стала чуть теплее, но глаза оставались серьёзными. Ты старалась успокоиться дрожь, не знала,
что ответить на столь болезненные для тебя слова. Вина за навязчивость, вина за то, что пришла и обратилась к нему в тот день — то, что беспокоило острее всего.
Ты хотела к нему, прямо сейчас быть только рядом с ним, быть навязчивой, быть прилипчивой и просто быть собой, но ведь ты его душишь, так? Ты привела его к этому?

— Пожалуйста, позаботьтесь о нем. — единственное, что сумела выговорить ты, не находя подходящих слов.

Глубоко вздохнув, ты подавила чувства и сосредоточилась на работе.

— Обязательно. — ответила девушка, кивнув и вынимая карту Чжун Ли из кармашка шубки, что была поверх платья, и сразу прикладывая ее к терминалу.

— Недостаточно средств. — тихо проговорила ты, поднимая глаза к девушке. Сакуя тяжело вздохнула, смотря на Чжуна, что гладил спину рыжеволосого, а затем достала наличные, оплачивая покупку.

Стук каблуков отдалился.

На мгновение в кофейне воцарилась тишина, такая густая, что можно было услышать, как за окном оседает снег. Ты опустилась на стул за стойкой, чувствуя, как тяжесть слов Сакуи давит на плечи. Взгляд устремился в окно, где синева зимнего дня медленно угасала, уступая место мягким сумеркам. Прохожие спешили по своим делам, закутанные в шарфы и пальто, их лица были скрыты под капюшонами — чужие, далёкие, незнакомые. И конечно, ты думала только о нём. О Скарамучче. О том, как он сейчас, один в своей пустой квартире, разбирается с демонами, которых ты, возможно, непреднамеренно разбудила. Боль сжала сердце, острая и знакомая.

В это время Альбедо и Кли подошли к стойке, чтобы попрощаться. Малышка держала в руках два рисунка — один с синим котиком и тобой, улыбающейся до ушей, а другой — с зелёноволосым мальчиком, хмурым, с прической как у детка и острыми зубами. Она торжественно вручила тебе первый рисунок, а второй протянула Сяо. Тот взял его, и на его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то вроде смятения. Он с огромной внимательностью рассматривал подарок.

— Это ты, — сказала Кли, указывая на зелёноволосого парня на рисунке.

Альбедо мягко рассмеялся, положив руку ей на голову.

— Не дразни его.

Сяо лишь фыркнул, но аккуратно свернул рисунок и спрятал его в карман — будто это было сокровище.

— Счастливых праздников, — кивнул Альбедо, и они вышли на улицу, растворившись в снежной пелене.

Вслед за ними ушла и группа Тартальи. Он бросил на тебя последний взгляд — уже без упрёка, скорее с лёгкой грустью, помахал ладошкой — и вышел, держа дверь для Сакуи и Чжун Ли. Кофейня опустела, и тишина стала ещё глубже, нарушаемая лишь тиканьем часов и шипением кофемашины.

В этот момент вернулся Такуми, весь запорошенный снегом, с красным от холода лицом. Он с облегчением вздохнул.

— Всё чисто.

Сяо молча подошёл к нему и похлопал по плечу — жест короткий, но полный понимания. Такуми удивлённо поднял бровь, но затем кивнул, и на его усталом лице появилась тень улыбки. Ты сидела за стойкой, сжимая в руках рисунок Кли, и смотрела, как снег за окном медленно хоронит день.

…

Тарталья сидел в глубоком кресле, уткнувшись в экран телефона. Холодный синий свет подсвечивал его напряжённое лицо, отражаясь в глазах, лишённых привычного озорства. Пальцы сжимали устройство так крепко, что костяшки побелели. Чат с Скарой был открыт — последнее сообщение так и висело без ответа, одинокое и бесполезное.

«Эй. Как ты?»

Нелепо. Беспомощно.

Он откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза. Внутри всё скреблось — тревога, смешанная с чувством вины. Он видел тебя сегодня. Видел твои уставшие глаза, слышал твой голос, и часть его злилась — за Скару, за его боль. Но другая часть... другая часть понимала. Слишком хорошо понимала.

Дверь в комнату тихо открылась. Вошёл Чжун Ли, неся в руках два бокала с дымящимся глинтвейном. Аромат корицы, апельсина и гвоздики мягко заполнил пространство, вступая в противоречие с тяжёлой атмосферой.

— Выпей, — его бархатный голос прозвучал тихо, но весомо. Он поставил один бокал на стол рядом с Тартальей, а другой оставил у себя в руках, не спеша делая глоток.

Тарталья не сразу отреагировал. Затем медленно открыл глаза и взял бокал. Тепло сразу же разлилось по ладоням, согревая озябшие пальцы.

— Спасибо, — пробормотал он, не глядя на Чжун Ли.

Тот присел на подлокотник кресла, его движения были плавными и полными невысказанной заботы.

— Всё ещё беспокоишься о нём? — спросил Чжун Ли, не требуя ответа. Он уже знал его.

Тарталья горько усмехнулся.

— Всегда. Он же... он как брат. А я... — он замолчал, сжав бокал так, что вот-вот треснет стекло. — Я видел её сегодня. И... я чуть не сорвался. Думал, она уже забыла, переключилась. А она... нет.

Чжун Ли молча слушал, его спокойное присутствие было как якорь в бушующем море эмоций Тартальи.

— Я чувствую себя виноватым, — признался рыжий, наконец поднимая на него глаза. — Перед ним. И перед ней. Я не знаю, как помочь. Как всё исправить.

— Иногда ничего чинить не нужно, — мягко сказал Чжун Ли. — Иногда нужно просто быть рядом. Дать время.

— А если времени не осталось? — голос Тартальи дрогнул. — Если он... если он сломается окончательно?

Чжун Ли положил свою руку на его плечо. Тяжёлую, тёплую, успокаивающую.

— Тогда ты будешь там, чтобы помочь ему собрать осколки. Как и всегда.

Тарталья закрыл глаза, чувствуя, как ком в горле становится больше. Он сделал глоток глинтвейна — сладкого, пряного, согревающего изнутри.

— Возможно, им обоим нужно это молчание, — продолжил Чжун Ли. — Чтобы услышать самих себя.

…

23:13. 30 декабря.

Ты сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. В руках — телефон, экран которого светился тусклым синим светом, освещая твоё бледное лицо. Контакт «Скарамучча» был открыт, пальцы замерли, дрожа от противоречивых чувств — страха, волнения и жгучего, почти физического желания услышать его голос. Хотя бы один звук. Хотя бы одно слово. Он точно не спит. Никогда не ложился так рано, и ты была готова разбудить, если это нужно.

Плевать, если он подумает, что ты навязчивая. Плевать на гордость и условности. Сейчас это казалось таким ничтожным по сравнению с всепоглощающей тоской. Сердце наполнялось каплями решимости.

За спиной скрипнула дверь балкона. Вошёл Кадзуха, пропахший холодом и дымом. Он остановился на мгновение, наблюдая за тобой — за твоей сгорбленной спиной, за дрожащими руками, за тем, как ты беззвучно повторяешь его имя, глядя на экран словно умалишённая. Он не стал ничего говорить. Просто подошёл и сел рядом на подоконник, его плечо мягко коснулось твоего. Кончик пальца ткнул в щеку. Он не смотрел на телефон, не задавал вопросов. Просто ждал.

— Я не могу решиться, — выдохнула ты наконец, не в силах больше держать это в себе. Голос прозвучал хрипло, сдавленно.

Кадзуха молча кивнул, его взгляд был устремлён в окно, на тёмный зимний вечер.

— Знаешь, почему я курю? — спросил он неожиданно, его голос был тихим и ровным.

— «Чтобы глушить чувства», — вспомнила ты его слова, цитируя.

— Потому что иногда тишина внутри становится слишком громкой, — произнёс он, глядя на свои руки. — А дым... Он её приглушает. На немного.

Он повернулся к тебе, и в его глазах не было осуждения — только глубокое, бездонное понимание.

— Но это не приглушает правду. Не заменит то, что на самом деле. После эйфории это чувство вновь вернется. Неизбежно. — добавил он мягко. — Убегать можно вечность, но правду это не изменит. Лучше один раз испытать боль и забыть, нежели утопать в этом чувстве непрестанно.

Ты сжала телефон так, что экран чуть не треснул.

— А если он не ответит? Или... скажет что-то ужасное? — ты прикусила губы.

— Тогда ты будешь знать, — Кадзуха положил свою руку поверх твоей дрожащей ладони. Его прикосновение было тёплым и твёрдым. — А не гадать. Не мучить себя.

Ты закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, а в горле растет ком.

— Я боюсь.

— Знаю, — он не убирал руку. — Но я рядом.

Ты сделала глубокий вдох, потом ещё один. Пальцы перестали дрожать. И прежде чем страх успел снова парализовать тебя, ты нажала на кнопку вызова. Квартира наполнилась гудками. Тишина в трубке была оглушительной. Каждый гудок отзывался в висках тяжёлым, монотонным стуком, пока последний не оборвался, уперевшись в безмолвие. Ты сидела, сжимая телефон в ладони, и сердце медленно, мучительно сжималось в маленький, болезненный комок. Боль была тупой и знакомой, а к ней примешивалась горькая, едкая ревность — к его одиночеству, к его стенам, к тому, что ты не могла быть там, где так отчаянно хотела.

Хотелось лишь одного — ощутить его тепло, услышать его дыхание, убедиться, что он жив, что он всё ещё там, за этой броней молчания. Ты отбросила телефон на диван, как раскалённый уголь, и опустила голову в ладони. Дыхание сбилось, в глазах потемнело от нахлынувших чувств. Кадзуха сидел рядом, не шевелясь. Его молчаливое присутствие было якорем в этом море отчаяния. Юноша не лепетал пустых утешений, не пытался обесценить твою боль. Он просто был там.

— Возможно, зайду к нему после праздников… — прозвучал твой голос, тихий, но твёрдый, сквозь пальцы.

Подняла голову и встретила его взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни одобрения — лишь глубокая, бездонная, понимающая тишина. Он медленно кивнул, его рука легла на твоё плечо — короткое, ободряющее прикосновение.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросил он просто, без давления.

Ты покачала головой.

— Нет. Это... Я должна одна.

Он снова кивнул, принимая твоё решение.

— Тогда я буду здесь, — сказал он. — Когда вернёшься.

…

23:11. 30 декабря.

Дверь открылась с тихим щелчком, и Тарталья шагнул в квартиру, окутанную гнетущей тишиной. Его руки удерживали небольшой бумажный пакет с едой, которой хотел угостить друга. Воздух был спёртым, густым, пахнущим пылью и чем-то ещё — кислым, металлическим, что заставляло ноздри непроизвольно сжиматься. Свет не горел, лишь тусклый отсвет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на полу бледные, искажённые полосы.

— Затворник, где ты? — голос Тартальи прозвучал громче, чем он планировал, нарушая мёртвую тишину. Ответа не последовало.

Он прошёл в гостиную, щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул, резкий и неприятный, выхватывая из полумрака знакомые очертания комнаты. Всё было на своих местах, но что-то витало в воздухе — что-то нездоровое, тревожное.

— Скарамучча, где ты? — его голос уже срывался на крик, хотя он пытался сдержаться. Сердце бешено колотилось, предчувствие сжимало горло ледяной рукой.

Он заглянул в спальню — пусто. На кухне — ни души. Осталась только ванная, дверь в которую была прикрыта. Обычно она никогда не была закрыта. Тарталья толкнул дверь. Она поддалась с лёгким скрипом.

И мир остановился.

Сердце на мгновение остановилось, он неосознанно перестал дышать. Чувствовал себя так, словно в глотку вонзили тупой кинжал.

Тусклый свет от лампы над зеркалом падал на фигуру, сидящую на холодном кафельном полу. Скарамучча сидел, поджав ноги к груди, словно пытаясь стать как можно меньше, спрятаться от всего мира. Его голова была опущена на колени, иссиня-черные волосы слиплись от пота и... чего-то тёмного, липкого.

Руки лежали на полу, ладонями вверх, истекая кровью. Глубокие, неровные порезы пересекали запястья и предплечья, как страшные, кривые улыбки. Кровь — алая, почти чёрная в тусклом свете — сочилась из ран, стекала по пальцам и образуя на кафеле медленно растущие тёмные лужицы. Одна рука лежала в такой луже, и от этого зрелища перехватывало дыхание.

Рядом, на краю раковины, лежало лезвие. Оно блестело, чистое и острое, лишь на самом кончике виднелась алая капля. Второе лежало у его ног. Немного крупнее, с неприятными кровавыми разводами на прохладной поверхности.

Тарталья замер на пороге, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался воспринимать эту картинку, выхватывая лишь отдельные детали: бледность кожи Скары, почти фарфоровая, мертвенная; мелкая дрожь, пробегающая по его телу, будто ему было холодно; тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием самого Тартальи.

— Нет... — это был не голос, а хриплый выдох, полный чистого, животного ужаса. — Нет-нет-нет-нет... Почему?

Он рванулся вперёд, падая на колени рядом, не обращая внимания на кровь, которая тут же замарала его джинсы, стремительно пропитав ткань.

— Скар! Скар, слышишь меня? — он тряс его за плечо, но тело было неестественно вялым, безвольным.

Скарамучча слабо застонал, но не открыл глаз. Его лицо было залито слезами, смешанными с потом, а губы шептали что-то бессвязное, неслышное. Тарталья судорожно запустил дрожащие пальцы в карман, вытаскивая телефон. Экран расплывался перед глазами от слёз и паники. Руки трясло от ужаса и непринятия. Он несколько раз выронил теле

фон на кафель ванной, разбивая экран и заставляя его покрыться паутинкой.

— Держись, просто держись, всё будет хорошо, я обещаю, — он бормотал что-то, не отдавая себе отчёта, набирая номер скорой. Пальцы скользили, не попадая на кнопки.

Где-то в глубине квартиры, в спальне, раздался звонок. Настойчивый, повторяющийся. На экране телефона, лежащего на диване, высвечивалось имя.

Твое имя.

Но Тарталья не слышал ничего, кроме собственного бешеного сердца и хриплого шёпота, с которым он умолял диспетчера прислать помощь как можно скорее. Он прижимал телефон к уху одной рукой, а другой пытался зажать раны на руках Скары — тщетно, кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, тёплая и липкая. Щёки, покрытые веснушками, испачкались в крови, пока юноша поспешно пытался смахнуть пряди волос с лица.

— Пожалуйста... Пожалуйста, только не это... — его голос срывался на шёпот, а по лицу текли слёзы, смешиваясь с потом и кровью на его руках. На лице застыл ужас и паника. Старался плотно давить на порезы, заткнув раны.

Он сидел на холодном кафеле в луже крови своего лучшего друга, и весь мир сузился до этого маленького, ужасного помещения, до хриплого голоса в трубке и до тихого, прерывистого дыхания Скарамуччи, которое могло оборваться в любую секунду.

Время тянулось мучительно медленно. Воздух в ванной был густым и тяжёлым, им было трудно дышать. Он пах не просто сыростью и старым кафелем — сладковатый, медный запах крови смешивался с резким ароматом бытовой химии, стоявшей на полке, создавая удушливый, тошнотворный коктейль. Пахло смертью. Пахло концом. Тело Скарамуччи обмякло, потеряв всякую опору, словно кукла с перерезанными нитями. Волосы упали вперед, обнажая бледную, почти прозрачную шею, на которой напряглись сухожилия. Глаза закрыты, но под ними залегли глубокие сине-фиолетовые тени, контрастирующие с мертвенной белизной кожи. Его губы, обычно поджатые в упрямой складке, сейчас были полуоткрыты, влажные от слюны и чего-то ещё — может быть, от рвоты. Взгляд Тартальи с ужасом бегал от одной детали к другой, словно в самом страшном кошмаре. Руки вывернуты, как у сломанной марионетки. Предплечья и запястья исполосованы глубокими рваными ранами — не аккуратными порезами, а яростными, хаотичными надрезами, словно он резал себя снова и снова, не в силах остановиться. Из ран сочилась кровь — не алая артериальная, а тёмная, вишнёвая, почти чёрная в тусклом свете лампочки. Тарталья трясущимися руками пытался сдерживать поток жизни, что уходил из тела его близкого человека, его друга. Она медленно растекалась по кафелю. Отдельные капли застыли на белой эмали, словно бусины из рубина. Пальцы его правой руки были испачканы в крови — его собственной. Он, должно быть, держал лезвие, прежде чем выронить его. Аякса охватила волна тошноты, горло сжал спазм. Он почувствовал вкус железа на языке — вкус страха и чужой крови, витавшей в воздухе.

Время спрессовалось в один сплошной, оглушающий гул. Тарталья не помнил, как прошли эти три минуты — они растянулись в вечность, каждую секунду разрываясь криками сирен, которые врезались в мозг, и собственным сердцем, выпрыгивающим из груди.
Он не отпускал Скарамуччу. Его пальцы впились в холодную кожу его плеча, в мокрую от крови ткань рубашки. Он что-то бормотал — обрывки слов, молитвы, проклятия, — но сам не слышал своего голоса. Всё тонуло в гуле адреналина, забивавшего уши. Когда в квартиру ворвались медики в темно-синей форме, их движения были резкими, чёткими, чужими в этом хаосе. Они пытались оттеснить его, но Тарталья вцепился в Скару мёртвой хваткой. Его глаза были расширены до предела, в них читался животный ужас и яростное, неконтролируемое отрицание. Парень попросту не осознавал себя, чувствуя себя в бреду. Потребовалось двое санитаров, чтобы осторожно, но настойчиво оторвать его пальцы. Он не видел, как они укладывали Скару на носилки, как накладывали давящие повязки на его изуродованные руки. Он видел только его лицо — бледное, восковое, с синевой вокруг губ, с его родинками тут и там.

И кровь.

Всё ещё кровь.

Когда они понесли носилки к выходу, Тарталья ринулся за ними, спотыкаясь о собственные ноги. Его телефон выскользнул из кармана и с глухим всплеском упал в тёмную, почти чёрную лужу на полу. Под чехлом смартфона был нелепый полароид, с него ярко улыбался Тарталья, Скар недовольно хмурился, а их подруга из Университета, Синьора, показывала средний палец. Он не заметил. Не заметил ничего, кроме спины уходящего врача и свисающей с носилок бледной руки Скары.

В машине скорой он сидел на жёстком сиденье, сгорбившись, не в силах выпрямиться. Всё его существо было сжато в один тугой, болезненный комок. Не отрывал взгляда от лица Скарамуччи, от маски, к которой тот был подключен, от капельницы, которая обеспечивала жизнь — чужую, стерильную, чтобы заместить ту, что вытекла на кафель его ванной. Одной рукой он продолжал сжимать его лодыжку — холодную, костлявую, живую. Это было единственное, что удерживало его от полного распада. Одежда на нём была липкой от крови, она пристала к коже, и её металлический запах смешивался с запахом антисептика и страха.

Он не плакал. Уже нечем. Он просто сидел и смотрел, как грудь его друга поднимается и опускается под ритмичный звук аппарата — слишком медленно, слишком хрупко. И всё это время, на протяжении всей поездки, его губы беззвучно шептали одно и то же, снова и снова, как заклинание:

— Держись. Просто держись. Я с тобой. Я всегда с тобой. Держись. Просто держись.

Тень, разделившая нас.

2025-07-24T06:24:29.562Z

Он любил её. Не так, как любят в книгах — с криками, некой страстью, надрывами. А тихо, глубоко, как дышат под водой. С каждым годом — только сильнее, привязываясь с каждым мгновением, выискивая её взгляд, где бы ни был, всматриваясь лишь в её силуэт, лишь в её хрупкую фигуру, думая лишь о ней.

Замечал, как свет в её волосах становится нежнее лучей солнца в весну. Запоминал каждую новую морщинку у глаз — ведь они появлялись, когда она смеялась. Держал её руку во сне, ведь не представлял сна без возлюбленной рядом, тоскуя без близости.

Она была его. Совершенно и точно. Близость граничила с острой созависимостью. Были близки до боли. Когда-то её дыхание синхронизировалось с его в темноте, их пальцы сплетались даже во сне. Она смеялась, чувствуя, как он целует её плечо, ещё не открыв глаза — всегда просыпалась от этого. Скар знал каждый её вздох, каждый жест, каждый оттенок голоса и дрожь ресниц.

…

Это случилось слишком внезапно, но в то же время незаметно. Так, что он не успел опомниться, когда любимая стала менее разговорчивой, больше не целовала его в висок, пока тот работал в кабинете, торопливо печатая очередной отчёт и потягивая горький кофе. Но хрупкий стеклянный сосуд дрогнул. Дал трещину. Возлюбленная стала чаще задерживаться на работе. Говорила «устала» и отворачивалась к стене раньше, чем он успевал поцеловать её в уголок губ. То и дело «забывала» надеть кольцо, что раньше несло в себе смысл их вечной любви. Тело больше не помнило его, не стремилось к его дрожащим прикосновениям, которые лишь недавно стали смелыми. Раньше она инстинктивно тянулась к нему — во сне, когда он вставал ночью, её рука тут же искала его место, беспокойная, тёплая: «Не уходи, Скара…» — срывался её дрожащий голос с уст посреди мрачной густой ночи.

…

Это напоминало постепенно грядущий шторм. Вода отходила от берега, заставляя на мгновение поверить в то, что всё в порядке. Безмятежные и тихие дни не позволяли узреть проблему. Своё беспокойство, если как таковое появлялось, мужчина списывал на привычную тревожность. Сначала были мелочи — те самые, что цепляются за сознание, но не складываются в картину. Её телефон, всегда лежавший экраном вверх, теперь неизменно падал вниз. Её смех, когда она читала сообщения от «подруги», стал чуть выше.
На коже возлюбленной оставался тонкий шлейф чужого одеколона. Не приглушённый аромат цветочного парфюма, который он дарил ей каждый год. Нет. Не его хвойный одеколон с нотами сандала. Чужой. Холодный, что пробирал до костей и заставлял вздрогнуть. Он стирал этот запах собственным одеколоном, когда обнимал её во сне.

Он не хотел верить.
Но потом появились другие детали.

Стала чаще задерживаться на работе. Говорила, что устала, но глаза её блестели, а пальцы нервно перебирали край свитера, когда она лгала. Возлюбленная перестала рассказывать ему о своём дне — а раньше делилась каждой мелочью, даже самой незначительной.

Однажды он нашёл в её сумке чек из ресторана, где они не были вместе. Лишь положил его обратно.

…

Он увидел их случайно.

Шёл привычной дорогой домой, не глядя по сторонам, — просто шагал, уткнувшись в тротуар, думая о том, что купит ей те пирожные, которые она любила. Те самые, с клубникой внутри. Он так хотел вновь увидеть её улыбку, её счастливые глаза.

Поднял взор — и замер.

Они стояли в парке, в том самом месте, где он когда-то впервые поцеловал её. Сердце дрогнуло. Она смеялась, запрокинув голову, а этот... этот кто-то держал её за талию так свободно, так уверенно, будто имел на это право. Чужой мужчина касался её руки, проводил пальцами по её запястью, и она не отстранялась. Она позволяла.

Скарамучча не дышал, сердце словно отбивало последний ритм, прежде чем вовсе остановиться. В тот момент его мир рухнул, потерял краски.
Мир вокруг сузился до этой точки — до её улыбки, до чужих пальцев на её коже, до того, как она наклонилась ближе, доверчиво, как делала только с ним.

Он видел, как пальцы того человека скользнули по её запястью — медленно, намеренно, с той самой интимной небрежностью, которая не оставляет сомнений. Видел, как они остановились на внутренней стороне её руки, где кожа тоньше, где пульс бьётся ближе всего к поверхности. Видел, как её пальцы не отдернулись, а наоборот — расслабились, приняв это, будто так и должно быть.

И ему стало физически дурно.

Желудок сжался в тугой, болезненный узел, слюна во рту стала густой и противной, как будто он проглотил пепел. В висках застучало — глухо, навязчиво, — а в груди разлилось что-то липкое и жгучее, словно ему влили раскалённую смолу прямо под рёбра.

Он знал эти прикосновения.

Знал, каково это — чувствовать под пальцами её кожу, тёплую, живую, такую доверчивую. Знал, как она вздыхает, когда он проводит рукой по её боку, знал, как её дыхание сбивается, если прикоснуться к тому месту за ухом…

И теперь другой знал это тоже.

Его тошнило.

Буквально чувствовал это на себе — будто эти чужие пальцы скользили не по ней, а по нему, разрывая всё, что было дорого, всё, что он считал своим. Скарамучча сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но боли не чувствовал.

Было только оно — это мерзкое, невыносимое осознание:
«Она позволяла».

В груди что-то разорвалось.

Не сразу. Сначала было просто… пусто. Как будто кто-то выключил свет, и теперь он смотрел на всё через толстое мутное стекло. Потом пришла боль — медленная, тяжелая, заполняющая всё внутри, как яд. Она поднималась от живота к горлу, жгла, душила, и он не мог дышать. Скарамучча стоял, не двигаясь, и смотрел.

А они смеялись. Возлюбленная коснулась руки этого человека.

И Скарамучча понял, что умирает.

Не метафорически. Не преувеличенно. Буквально. Потому что она была его воздухом, его сердцем, его жизнью — и теперь возлюбленная отдавала другому то, что принадлежало только ему.

Скарамучча не кричал. Просто развернулся и пошел прочь — ровным, мертвым шагом, будто его ноги были сделаны из свинца. Город вокруг потерял цвет. Звуки слились в монотонный гул. Он не чувствовал ничего — только ледяную пустоту в груди, там, где еще минуту назад билось сердце.
Он заметил это уже потом, когда слепо шагал прочь от её смеха, от них. Его взгляд упал на её руку — на ту самую, которую только что касался чужой. На безымянный палец.

Кольца не было.

Того самого, тонкого, с сапфиром, которое он подарил ей в день, когда она впервые назвала его своим. Которое она клялась никогда не снимать. Никогда.
«Я потеряю голову раньше, чем это кольцо», — смеялась она тогда, целуя его в щеку.

Но сейчас её палец был пуст.

И это — это — ранило почти больнее, чем сам факт измены. Потому что это значило, что она специально его сняла. Что она знала, что будет с тем человеком. Что она выбрала это.

Скар сел на край их кровати — их, потому что другого слова для этого места у него не было, — и смотрел на ее вещи. Ее духи. Ее книгу на тумбочке. Ее заколку, забытую на столе. Взял в руки. Маленькая, хрупкая, такая же, как она. Сжал в кулаке. На столе жены лежало обручальное кольцо. А его собственное — словно пожирало кожу безымянного пальца, до боли напоминая: «Ты ее потерял. Как раньше больше не будет».

И впервые за долгие годы почувствовал, как по его щеке катится слеза.
Одна. Всего одна. Больше не будет.

Методично, без суеты собрал вещи: рубашки, что когда-то выбирала ему жена, книги, которые они читали вместе, парфюм, что так любил. Сложил всё в коробки.

Он не плакал.
Не кричал.
Не бил кулаками в стены.

Просто работал: молча, сосредоточенно. Пугающе монотонно.

…

Когда она вернулась, он уже собрал свои вещи. Не все. Только самое необходимое. Любимая остановилась в дверях, увидев чемодан.

— Ты… Куда?

Он поднял на нее глаза.

— Ты знаешь.

Девушка побледнела, хрупкое тело задрожало, а рука неосознанно потянулась к любимому человеку.

— Скара, я…

— Не надо.

Не хотел слышать оправданий. Не хотел знать, кто этот человек, как долго это длится, почему она сделала это. Ему было все равно. Потому что она предала его. А он… Он больше не существовал.

…

Вышел, не оборачиваясь.
Не смотря на ее слезы.
Не слушая ее голос.
Просто ушел.

И на этот раз — навсегда.

Судьба в случайности.

2025-07-23T06:32:32.495Z

Оглушающий гул голосов, смех, приглушённый бас музыки, пробивающийся сквозь стены. Мерцающие разноцветные гирлянды, липкие от пролитых напитков столы. Воздух густой — от духов, алкоголя и нагретых тел. Шум вечеринки вытекал за ним, как назойливый ручей, когда Скарамучча распахнул дверь на балкон. Прохладный воздух, наконец, коснулся его кожи — и тут же он заметил.

Девушка стояла у перил, обхватив локти руками, будто пытаясь занять как можно меньше места. В свете уличных фонарей её силуэт казался размытым, почти нереальным.

— А, простите. — Его дрожащий и почти уставший голос сорвался с уст.

Девушка у перил обернулась, с равнодушием смотря на парня. Ее глаза отражали особенно яркий в эту ночь лунный свет.

— Место занято? — Он все равно не хотел уходить. Желание возвращаться в суету отсутствовало.

— Технически — да. — Она отпила напиток, изучая его лишь мгновение, прежде чем отвернуться. — Но я не против.

Девушка слабо качнула головой, выражая безразличие, что успокоило юношу. Парень поправил иссиня-серые пряди волос, которые приятно сияли в лунном свете. Вздохнув с некоторым напряжением, потянулся к карману — сигарет не было.

— Куришь? — спросил он вполголоса у девушки. Обычно он редко говорил с незнакомцами, избегая любого контакта, однако ночь и внешнее спокойствие незнакомки внушали ему мнимое чувство комфорта, позволив решиться на вопрос.

Девушка отрицательно покачала головой, на секунду взглянув в его острые глаза.

— Наверняка найдется у кого-то внутри. — Ее локоны поднял ненавязчивый холодный ночной ветерок, заставляя челку упасть на лоб.

Незнакомка махнула ладонью в сторону двери внутрь, а Скарамучча неосознанно поёжился от мысли о возвращении в этот хаос.

— Воздержусь. — юноша устало вздохнул, сосредотачивая взгляд на самой блёклой точке на небосводе. На тусклой звезде.

Между ними повисла комфортная тишина, кожу ласкала прохлада, порой заставляя плоть покрываться редкими мурашками. Где-то вдалеке шумели машины, а из-за дверей в квартиру доносились редкие возгласы людей, что пришли на вечеринку.

Небо в тот вечер было особенно прекрасным. Далеко не каждый день девушка могла позволить себе остановиться, на мгновение замереть и забыть о неизбежной погоне дней, забыть о суете и страстях. Тишина убаюкивала, высвобождая на волю давно заткнутые мысли, отложенные рассуждения и желания.
Незнакомка невольно взглянула на профиль синеволосого юноши. Уставшие глаза вглядывались в созвездия, уголки губ едва напряжены, а руки сжаты между собой.

— Ты пришёл в такое место, чтобы отсиживаться на балконе? — осторожно спросила девушка. Её голос сливался со звуками ночного города, будучи таким же тихим и приглушённым.

Скарамучча бросил на нее скептичный взгляд, затем наконец заговорил:
— Не думаю, что упрекать — твоя прерогатива, учитывая твое же положение. — голос его был холоден, с нотой усталости позади.

— Я пришла из-за друга. — девушка, как и он, устало закрыла глаза, подставляя хрупкое лицо ветру.

Скарамучча поймал себя на том, что невольно присматривается к чертам незнакомки.

— Знакомо. — с глухим смешком парень откинулся на стену и поправил локоны синих волос назад.

— Видимо, у нас обоих «плохие» друзья. — по-прежнему тихо сказала девушка, сделав очередной глоток из своего стаканчика.

— Чайльд? — уточнил Скар, едва заинтересованный.

— Люмин. — качнув головой, ответила незнакомка, однако позволила себе тихую улыбку, ведь была знакома с рыжеволосым.

— Мгм. Значит, она привела тебя. — проговорил юноша самому себе.

— А Чайльд — тебя?

— К сожалению.

Очередные мгновения тишины. Но нет, вовсе не неловкой. Непривычно комфортной для них обоих, что обычно съеживались при виде незнакомцев. Молчание повисло в воздухе, затем было прервано глухим криком внутри квартиры — кто-то разбил бокал.

— Ненавижу эти места… — сказал юноша, слабо задирая голову к небу и закрывая глаза, пока прохладный ветер подхватывает локоны синих волос, кружа в воздухе.

— Из-за того, что люди слишком громкие? — спросила она с толикой интереса в словах.

— Скорее пустые. — ответил он тише, чем раньше, но с прежним укором в словах. — Шумят, лишь бы заглушить пустоту в голове.

— Быть может, они просто боятся остаться наедине с собой? — наконец-то девушка обернулась к нему, смотря своими яркими в свете луны глазами. Чужой взгляд почти заставил вздрогнуть.

— … Ты философствуешь с незнакомцем на вечеринке?

— Только с теми, кто прячется на балконе.

Они на мгновение снова замолчали, вслушиваясь в звуки проезжающих где-то вдалеке машин.

— Практично. Проще выпить, нежели признать, что тебе скучно в собственной компании. — продолжила рассуждения девушка.

— Ты не пьешь.

— Как и ты.

Замечая дрожь девушки и ее обнаженные ключицы, парень тысячу раз проклял самого себя за внимательность, затем стянул ветровку с тела и подошел к незнакомке, накрыв ее хрупкие плечи. Он ничего не ответил, как и она, поскольку была смущена. Лишь кивнула, укутавшись в чужую одежду и пряча нос внутри.

Неожиданно, однако тихий разговор на балконе продолжился, прерываясь редкими молчаниями, словно позволяя сделать перерыв, пускай и с каждой секундой оба желали, чтобы этих «перерывов» становилось куда меньше, а лучше — не было вовсе.

— Ты удивительно много говоришь для того, кто не любит незнакомцев. — сделал вывод юноша.

— Ты удивительно терпеливо слушаешь. — парировала она.

— Мне интересно.

Суета внутри постепенно стихала, близился третий час ночи, вынуждая многих уйти либо же уснуть под действием горячительных напитков. Дверь на балкон распахнулась, заставляя еще более яркий свет литься изнутри. Музыка уже стихла, чужие разговоры слышны не были, что радовало. Тарталья высунул голову на балкон:

— О, вы познакомились.

— Нет. — синхронно ответили оба.

— Тогда знакомьтесь! Это… — начал было рыжеволосый, однако его прервали.

— Я ухожу. — проговорил Скар с усталостью.

— Я с тобой. — поддержала его слова незнакомка, чуть менее лениво поднимаясь с места и чуть расстёгивая его ветровку на себе.

Тарталья лишь замер с открытым ртом, не зная, какой первый вопрос задать:

— Так вы…

Дуэт вновь переглянулся.

— Нет. — ответил Скарамучча другу, пропуская девушку вперёд и придерживая для неё дверь. — Проходи.

Она проскользнула внутрь, входя в уютное пространство кухни, где горел приглушённый свет лампы. Комната казалась тихим островком. На столах множество пустых стаканов и тарелок, что снесли с зала. В других уголках приглушённо беседовали оставшиеся гости. Тарталья вошёл следом за ними, сверля Скарамуччу крайне заинтересованным взором, но смолчал.

— Останешься? — спросила она, хватая со стола персик и осматривая фрукт в руках.

Он пожал плечами, но не стал отрицать.

Тарталья, проскользнувший следом, явно готов был разразиться вопросами, но лишь поднял брови, поймав взгляд Скарамуччи. Тот ответил ему едва заметным сужением глаз — «Попробуй только».

— Значит, ты не любишь вечеринки, но терпишь чужое любопытство, — сказала девушка, изучая их молчаливую перепалку. — Интересно.

— Не настолько, чтобы обсуждать это, — он потянулся к вазе с фруктами, намеренно выбрав тот же, что и ты.

Тарталья фыркнул, но благоразумно решил налить себе воды, делая вид, что не подслушивает.

— Ну что ж... — Она кивнула в сторону выхода. — Полагаю, что мне пора.

Скарамучча отчасти почувствовал укол тоски в сердце, но не признал и самому себе — он огорчен. Он не хотел, чтобы незнакомка, чье имя он до сих пор не узнал, намерена уйти.

— Разумно.

Они стояли секунду, будто ожидая чего-то, но ни он, ни она не сделали шаг к обмену контактами.

— До встречи, — наконец сказала она, поворачиваясь к выходу.

— Если повезёт, — ответил он, но в голосе не было неприязни. Скорее... намёк на вызов.

Тарталья, подавившийся водой, закашлялся. Дверь закрылась за девушкой, а Скар поджал губы в непризнанной тоске.

— «Если повезёт»? — процитировал он, вытирая подбородок. — Это что, новый способ сказать...

— Закрой рот, — вспылил парень, прерывая рыжеволосого.

Контакт. 16 глава. Последний фонарь.

2025-07-13T13:50:27.089Z

Кромешная тьма окутала взор, не позволяя разглядеть и намека на луч света. Укол в груди, перерастающий в яркую боль, словно промеж грудной клетки всадили тупой кинжал, разрывающий плоть. Ладони стали ледяными, а тонкие пальцы дрожали. Он уже не был уверен, что чувствует хоть что-то, кроме боли. А чувствует ли боль? Быть может, это лишь очередной сон? Чувствует ли радость? Может быть, грусть? Узоры под веками начинали складываться в твои черты: родные глаза, нежные руки, переплетенные с его.

Кровь.

Она растекалась по кафелю теплыми, липкими волнами, почти узорами, напоминающими те самые цветы, что так любила ты. Рука дрожала так сильно, что лезвие выскользнуло из пальцев, неприятно звякнув о пол. Алые струйки извивались по запястью, будто не решаясь покинуть его тело. Боль пропала. Появилась лишь странная, абсурдная легкость — словно следом вытекали и все невысказанные слова, все «я тебя люблю», что застряли в горле, словно ком. Запястья уже не видел. Лишь размытые линии, дрожащие в такт его вдохам.

...

Неделя.

Семь дней, что растянулись, как тонкая нить между прошлым и тем, что могло бы стать началом чего-то нового. Быт крутился в неком хрупком, почти невозможном перемирии. Утро начиналось с привычно молчаливого завтрака, когда Эи осторожно наблюдала за тем, как сын методично нарезает продукты, а он, в свою очередь, ловил себя на такой привратной ему мысли. Скарамучча привыкает к звуку ее шагов по утрам. Глупо.

...

Снег за окном падал густо, но безмятежно, словно природа сама решила дать передышку от вечных бурь и вьюги. Хрупкие снежинки напоминали пух одеяла, которое укутывало город безмолвным полотном. Тонкие, длинные пальцы Эи с острыми ноготками крайне осторожно перелистывали страницы старого фотоальбома, уголки которого были крайне потрепаны. Руки женщины дрожали, когда она останавливалась на снимках, где сын был совсем юн. Его темные волосы падали на лоб и глаза, а по щекам тогда еще юного Скара катились слезы. Она не помнила причин его слез. Возможно, их было слишком много, чтобы сметь предположить. Райден молчала, изучая снимок за снимком, глаза то и дело смягчались, однако выдавить из себя хоть слово не могла. Лишь иногда губы слабо дрожали в такт рукам, когда видела фотографии, на которых была сама — всегда чуть в стороне, будто случайный гость в его жизни. Не мать. Не дом. Не семья.

Синеволосый наблюдал позади, усиленно делая вид, что увлечен книгой. Поправил оправу очков, осторожно подвигая их кончиком пальца выше по переносице. Кинетическим зрением поглядывал на Эи, что едва прикусывала губу от переизбытка чувств, накопившихся за эти дни. Глаза пытались понять смысл всех букв, напечатанных на странице, однако мысли то и дело возвращались к матери, чертовому фотоальбому, о хранении которого он сумел тысячу раз пожалеть, заставляя перечитывать одну и ту же строку раз за разом. Тяжелый, почти мученический вздох сорвался с бледно-алых уст юноши, а острые глаза переместились к Райден, затем к фото.

Он видел, как её пальцы задерживались на снимках — вот он маленький, лет пяти, с разбитой коленкой и гордым видом; вот он с Нахидой, недовольно смотрит в камеру; вот он с тобой, своей первой и единственной, на школьном выпускном в средней школе — пальцы переплетены, глаза сияют.

— Ты помнишь это? — Эи вдруг прервала тишину, указывая на фото, где он лет десяти держит твою хрупкую детскую фигуру в своих руках, пока ты крепко спишь, будучи крайне уставшей. Руки цепляются за рубашку тогда еще мальчика, рот слабо приоткрыт, создавая причудливую картину. Юный Скар, что пытался сделать вид вечного негодования от близости, сумел только сдаться и крепко держать твое тело, с ненавистью смотря на тех, кто смел приближаться.

Конечно, он помнил. Он помнил каждый момент, связанный с тобой. Помнил до боли, что впивалась в его сердце острыми шипами, напоминающими то, что прошлое не вернуть. Напоминающими то, что тебя рядом нет, а возможно, и никогда не будет.

Он хотел ответить что-то резкое, отстраниться, но голос не слушался, поскольку ком предательский застрял в горле, а уголки глаз заперло. Он сжал кулаки, ногти врезались в кожу, челюсть напряглась.

— Нет, — пробормотал он вместо этого. солгал.

Она взглянула на него, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли несоизмеримая грусть, то ли вина за упущенное время. Глаза сына дрогнули, а затем он отвернулся. Сжатые в напряжении кулаки дрожали, сердце ускоряло ритм.

Эи хотела все вернуть, хотела бы исправить, однако не умела. Каково быть матерью? Как быть матерью? Но ответы на вопросы не нашла. Поздно.

— Подойди, — сказала она мягко, но так, словно это была не просьба, а приказ, от которого он физически не мог отказаться.

Он отложил книгу, подошёл и сел рядом, сохраняя дистанцию, но альбом лежал между ними, как мост через годы молчания, годы разлуки и «безразличия».

За окном фонари отбрасывали золотистые круги на белые сугробы, а ветер лишь изредка шевелил голые ветви деревьев, будто перелистывая страницы невидимой книги.

— Ты всегда был упрямым, — она провела пальцем по очередному фото, где он, поджав губы, смотрел в камеру, а рука тянулась к ней, дабы выбить злосчастное устройство.

— Наследственность, — он процедил, но без злости.

Страницы альбома шуршали под её пальцами, как осенние листья — сухие, хрупкие, чужие. Каждый снимок, каждый запечатлённый момент был подписан аккуратным почерком Нахиды: «Скара, 5 лет, первый день в школе», «Скара и Т/И, выпускной», «Тихий час».

Ни одной надписи её рукой.
Ни одного кадра, где бы она была близка к сыну.
Ни одного «мы».

Годы воспоминаний без нее.

Эи застыла с фотографией в руках — на ней он, лет семи, в школьной форме, сжимающий твою руку, стоял рядом с Нахидой и тобой бок о бок. Тётя обнимала его за плечи, а он улыбался той редкой, беззаботной улыбкой, которую Эи видела лишь пару раз в жизни. Теплые солнечные лучики, что отлично запечатлела камера, падали на фарфоровое лицо парня, освещая его родинки, в точности как у матери — у губ, две под глазом, на носу и шее.

«Я должна была быть здесь», — очередное пустое сожаление пронеслось в мыслях. Пальцы её сжали угол фотографии так сильно, что бумага смялась, а Скар опустил глаза к ее.

— Что за внезапный интерес к моей жизни? Не думаешь, что поздно? — спросил синеволосый, но в тоне злобы не было. Возможно, тогда он пытался отстраниться от матери, сделать ей больно, словно мог холодными словами разбить ту растущую невинную и детскую привязанность. Хотелось остановить это, пока не поздно, пока снова не станет больно. Разрушить на корню.

Первые порывы ветра ударили в стекло, когда Скарамучча заговорил. Снежинки, еще недавно танцующие в воздухе, превратились в колючую крупу.

Уголки губ Эи дрогнули, пальцы ослабли, и она осторожно провела рукой по фотографии, будто прося прощение. Фиолетовые глаза женщины покалывало от наступающей слабости, а в животе сплетался клубок боли от беспокойства. Райден смолчала. Казалось, снимок жжёт пальцы Эи, но она не переворачивает страницу.

Скар коснулся альбома, кончиком пальца незаметно задевая черты твоего лица на фото. Беззаботная улыбка на устах, по которой он так тосковал. Сейчас парень отдал бы всё, лишь бы снова ее увидеть. Снова увидеть твои сверкающие от радости глаза. Хотел стереть каждую слезу и быть рядом, но ведь причиной слез был он.

Эи замечала трепетное отношение Скара к тебе. Всегда замечала его слабость к юной девушке, чья улыбка могла смягчить ее сына донельзя, словно превращая в другого человека.

— Вы всегда были вместе. — говорила Эи медленно. Казалось, что пробует на вкус каждое слово, будучи крайне осторожной. — А сейчас?

Воздух в комнате застывает. Где-то за окном срывается с ветки снег, падает бесшумно. Скарамуччи медленно поднимает глаза — в них не гнев, а что-то худшее: усталость. Бесконечная, бездонная усталость.

— Зачем ты спрашиваешь? — тон его холоден и резок.

— Просто... кажется, я её совсем не знаю. Хотя должна бы. — отвечает Эи, пока дрожащие пальцы касаются страниц.

— Не знаешь, потому что никогда не была здесь. — с напускным спокойствием отвечает Скарамучча. Голос дрожит на последних словах, а с уст срывается наигранный смешок безразличия.

— А сейчас?.. Сейчас я здесь. — тихо проговорила Эи, поднимая глаза к его. Глаза — точь-в-точь его, такие же упрямые, такие же раненые.

Юноша смотрит на неё, и вдруг его лицо искажает что-то болезненное — не злость, а что-то куда более хрупкое.

— И что? Ты думаешь, неделя заменит годы? Что ты можешь просто прийти и... — Он замолкает, сжимая веки. Глотает воздух, будто захлёбывается.

— Не заменит. Но могу выслушать… если ты захочешь рассказать. — Эи смотрит на него неотрывно.

Тишина. Только часы тикают где-то в углу, отсчитывая секунды его колебаний. Когда он наконец говорит, голос его — как снег под ногами: хрустит и проваливается.

— Нет «сейчас». Мы не вместе. — Сжимая свои руки в тревоге, ответил Скарамучча.

Эи замирает. Впервые за вечер — нет правильных слов, что приходят на ум. Нет материнской мудрости, как и не было, впрочем. Только пустота между ними, которую не заполнить ничем.

— Ты хотела узнать ее? — спросил он с какой-то детской жестокостью. — Она звонила тебе. В тот день, когда я...

Останавливает себя, до боли стискивая челюсть, стараясь унять дрожь в теле и панику, что надвигалась страшными волнами.

— Когда стало совсем плохо. А ты даже… — продолжил он, но ком в горле не позволил закончить фразу.

Эи вздрогнула, непроизвольно. Он смотрит на неё, и в его взгляде — вся правда, которую они оба знают, но не произносят: «Ты могла бы знать. Если бы осталась рядом».

Ветер выл, снежная пелена полностью скрыла улицы, и даже фонари теперь были лишь тусклыми пятнами в белом хаосе. Они сидели друг напротив друга, разделенные не только годами разлуки, но и этим внезапным разгулом стихии за стеклом.

— Дзуши, мне не вернуть назад прошлое… — замолчала она на полуфразе, но продолжила, сглатывая слезы, что грозились хлынуть по щекам. — Но я бы хотела стараться. Сейчас.

Тишина. Такая густая, что в ней можно было утонуть. Он сидел, сгорбившись, локти на коленях, пальцы вцепились в собственные волосы так, будто пытались вырвать боль прямо с корнем.

Он не ответил. Не поднял головы. Фраза повисла в воздухе, недоговорённая, разбитая. Она сглотнула. Громко. Слишком громко для этой тишины. И тогда он понял. Понял, что по его щеке что-то катится.

Тёплое.

Солёное.

Неуместное.

«Что?» — спросил он самого себя, касаясь щеки, словно человек, что никогда не проронил и слезы. Кончики пальцев стали влажными, капли осели на коже.

Он резко провёл рукой по лицу, но было поздно — одна капля уже упала на его колени, оставив тёмное пятно на ткани.

«Нет. Нет. Нет».

Он сжал зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Но слёзы не слушались. Они текли тихо. Предательски.

Без рыданий. Без звука.

Просто — две тонкие линии по щекам, как следы дождя на оконном стекле. Эи замерла. Потом её руки — эти неуверенные, чужие руки — осторожно коснулись его плеч.

Он дёрнулся, но не оттолкнул. Не смог. Потому что в этот момент он был не Скарамуччи, не тем, кто годами копил гнев. А просто мальчиком, который до сих пор ждал, что мама когда-нибудь вернётся. И теперь, когда она наконец была здесь... Он не знал, что с этим делать.

Эи взяла сына за плечи и крайне осторожно, словно дав шанс отстраниться, если тот пожелает, потянула его к себе, бережно прижимая голову Скара к сердцу, поглаживая его синие локоны и обнимая слишком крепко. Губы коснулись макушки «ребенка», неуверенно целуя волосы. Он слышал, как сильно бьется ее сердце, чувствовал дрожь, но сказать ничего не мог, лишь дрожал в ответ, уже не пытаясь сдержать слез. Сейчас он снова стал ребенком, который старался заслужить привязанность и любовь вечно холодной и отстраненной матери.

— Тише-тише, Дзуши… — говорила она, уткнувшись лицом в его волосы и бережно поглаживая спину сына, желая успокоить. Она не могла подобрать правильных слов, не могла дать ответы на его вопросы: «Почему тебя никогда не было рядом?», «Почему ты оставила меня?», но пыталась быть матерью хотя бы так, как умела — неловко, несуразно.

Казалось, что пробыли в таком положении почти несколько часов. Юноша молчал, Эи шептала тихие убаюкивающие фразы, лаская иссиня-черные локоны сына. Его тело внезапно обессилило от пролитых слез и вечного беспокойства.

Усталость накрывает его волной. Недели без сна, дни, проведённые в бегстве от собственных мыслей, — всё это наконец догнало его здесь, в тепле, под мерный шелест страниц. Веки становились тяжелыми, плотно закрывшись.

— Отдыхай. — прошептала Эи.

Скарамучча хотел сопротивляться, но тело предательски подчинилось. И перед тем, как погрузиться в сон, он почувствовал, как его голова крепче прижимается к матери.

В последние секунды ясности он собрался с силами, чтобы сказать:

— Если ты уйдёшь снова, я…

Но сон оказался сильнее. Его дыхание выровнялось, тело обмякло. Эи замерла, глядя на его лицо, нахмуренное даже во сне.

— Я что? — она прошептала в пустоту, но ответа не последовало.

Тогда она наклонилась и поцеловала его в лоб, так же, как делала это, когда он был маленьким и боялся грозы. Редкие моменты ее привязанности к ребенку.

— Я не уйду, — солгала она в тишине.

Оглушающая тишина. Только ровное дыхание сына, его тёплый вес на плече, да мягкий свет лампы, отбрасывающий тени на стены. Райден не шевелилась, боясь потревожить его сон, но взгляд ее упал на шарф, небрежно брошенный на комод.

Яркий, цвета алых листьев, с вышитой на уголке маленькой звёздочкой — твой шарф.

Пальцы сами потянулись к нему, но остановились в сантиметре от ткани.

«Она всё ещё здесь. В каждой вещи. В каждом углу».

Сердце сжалось.

Она знала тебя. Помнила с детства — весёлую, настойчивую, всегда тянувшуюся к её замкнутому сыну. Помнила, как ты, ещё подростком, приносила Скару сладости (которые он искренне ненавидел, но пробовал, потому что ты старалась), когда он запирался в комнате на сутки. Помнила, как ты смотрела на него — так, как Эи никогда не умела.

И теперь этот шарф лежал здесь, как обвинение: «Я должна была...»

Мысли кружились, как снег за окном, в беспокойном танце. Фонари потухли, оставляя улицы в кромешной тьме. Глухой шум машин вдалеке и дыхание «ребенка» — единственное, что было слышно.

Эи любила его.

Бесконечно.

Но любовь эта была похожа на птицу в клетке — живая, горячая, но не умеющая расправить крылья. Она растила его одна. Без отца, без помощи, с единственной мыслью: «Я должна обеспечить ему будущее». А потом...

Потом поняла, что не может дать ему главного — тепла, которого у неё просто не было в душе. Которое сама не получила.

«Я ломаю его. Как ломала тогда».

Она видела, как он сжимается при её прикосновениях. Как его глаза загораются надеждой, когда она говорит, что останется, и как тухнут, когда она снова исчезает.

«Может, если я уйду насовсем... Ему будет легче?»

Но тут Скарамуччи во сне глубже прижался к её плечу, и что-то в груди рванулось с такой болью, что она едва сдержала стон.

«Нет. Я не могу. Не снова».

Но и оставаться... Оставаться, видя, как он медленно разрушается из-за неё, из-за её неумения любить... Рука сама легла на его волосы снова, осторожно, как будто боясь разбудить.

«Прости. Прости, что я не умею быть матерью. Прости, что не могу забрать твою боль. Прости... что люблю тебя так неумело».

Эи закрыла глаза, кутая его в плед, как когда-то годы назад — когда он был маленьким. Его волосы пахли сандалом и чем-то неуловимо родным. Её руки, привыкшие к документам, дрожали, обнимая его. Она боялась сжать сильнее — вдруг разбудит. Боялась ослабить объятия — вдруг он исчезнет, как тогда, в детстве, когда она вернулась из командировки, а он уже не бежал к ней навстречу.

За окном вьюга выла, но здесь, под грубым шерстяным пледом, было тихо.

«Если бы я могла...»

Если бы могла сказать, как разрывается сердце каждый раз, когда она видит его шрамы на запястьях. Как ночами прокручивает момент, когда впервые оставила его с Нахидой. Как каждый день носила в бумажнике его школьную фотографию, уже затрёпанную на сгибах. Но слова застревали где-то в горле, тяжёлые, как гильзы.

Он пошевелился во сне, и её сердце бешено застучало — вдруг проснётся, увидит её слабость, её неумелые попытки быть матерью... Но Скара лишь глубже прижался к ней, будто впервые за годы позволяя себе эту детскую беззащитность.

Губы её дрогнули.

«Прости...» Не за то, что уходила. А за то, что всегда возвращалась слишком поздно.

Снег за окном неторопливо успокаивался, уличный фонарь наконец-то замигал во мраке и восстановил прежний яркий свет, а она наконец позволила себе уснуть — с лицом, прижатым к его волосам, и руками, крепко держащими то, что так боялась потерять.

Но потеряла.

…

Восемь часов утра.

Солнечный свет, преломляясь в инее на окнах, рассыпался по комнате бриллиантовыми бликами. Скарамучча проснулся с непривычно лёгким чувством — будто кто-то осторожно вынул осколки, годами впивавшиеся в грудь.

Мать спала, прижавшись к его плечу, её дыхание ровное, спокойное. Он не решался пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий момент. Сердце отбивало безмятежный спокойный ритм. Как давно он так просыпался? Каждое утро было наполнено тревогой и страхом. Хотелось не открывать глаза вовсе, однако сейчас всё казалось иначе. Тусклая надежда пробилась в душе. Какая-то детская, наивная и глупая. Он жил понимал, но и отказываться больше не желал, словно чувствуя невидимую опору. Возможно, даже в лице нерадивой матери.

Мысль о тебе — о любимой — пришла внезапно, с привычной острой болью, но на этот раз к ней примешивалось что-то новое. Надежда. Слепая надежда.

Он осторожно выбрался из-под пледа, оставив Эи спать.

Ванная встретила его прохладной белизной. Он умывался, смывая с лица следы вчерашних переживаний, глядя в зеркало на свои глаза — впервые за долгое время в них не было пустоты.

«Может быть... Может, стоит попробовать снова?»

«Нет… Нет-нет», — качал он головой, мысленно разговаривая сам с собой.

Комнаты были наполнены теплом, солнышко сияло за окном, заставляя прохожих слепнуть от белоснежных пейзажей. Дети, что проснулись с самого утра, тихо посмеивались между собой за окном и лепили снеговиков. Кривые и нелепые рожицы из камушков улыбались детям в ответ. Умиротворение утра отчасти настораживало, однако юноша проглотил эту мысль, подавляя где-то внутри.

Он хотел поделиться этим странным, почти забытым чувством с тобой, с той самой, чей смех когда-то был (и есть) для него смыслом. Рука сама потянулась к телефону... и замерла в воздухе. Память нанесла резкий удар: пустая квартира, шарф на комоде. Точно.

Телефон завибрировал где-то рядом, когда он вернулся в комнату. Шарфик лежал бережно сложенный на краю. Кончики пальцев нежно сжали ткань.

Очередное уведомление.

— Труп, доброе утро!!
Собирайся!!
Солнце, снег, идеальный день, чтобы не киснуть в четырёх стенах
УМОЛЯЮ тебя!!

— пришло сообщение от знакомого рыжеволосого.

Тарталья закидал друга потоком стикеров с грустной собакой, что заставило синеволосого усмехнуться.

— отведу Тевкра школу и жду тебя в парке
это не обсуждается!
и не заставляй тащить тебя силой.

Оскар лишь фыркнул и поставил реакцию пальца вниз на сообщение.

Донеслись звуки — Эи проснулась. Они встретились взглядами: он — с полотенцем на шее, она — сонная, с растрёпанными волосами цвета грозового неба.

— Доброе утро, — сказал он, и это прозвучало почти естественно.

— Ты... в порядке? — её голос был скрипучим от сна, но в нём слышалась тревога. — Постаралась встать, поправляя локоны.

Лишь кивнул в ответ. Взгляд, обычно острый как лезвие, смягчился.

— Да. Я... пойду прогуляюсь с приятелем, — сказал он неожиданно мягко.

— С приятелем?

— Тартальей.

Её брови чуть приподнялись.

— Тарталья? Тот самый... который…

— Да, — он потёр шею, вдруг почувствовав себя подростком, отчитывающимся перед родителями, — мы учились вместе. Он...

Он замолчал, не зная, как объяснить Тарталью — его бесконечную энергию, его навязчивую заботу, его способность врываться в жизнь, как ураган, снося всё и почти залечивая раны.

Эи изучала его лицо, и вдруг в её глазах появилось что-то тёплое — может, понимание, может, благодарность к этому «мальчишке», который, похоже, не давал её сыну окончательно пропасть.

— Хорошо, — она наконец сказала, поправляя смятый рукав пижамы, — только... Оденься теплее.

Это было так по-матерински, так обычно, что они оба замерли, удивлённые этой простой фразой.

Затем он кивнул.

— Да. Конечно. — Голос мягкий, тихий, такой родной.

…

Парк встретил его ослепительной белизной. Снег, искрящийся под декабрьским солнцем, слепил глаза, превращая всё вокруг в сверкающее марево. Скарамучча щурился, медленно пробираясь по утоптанным тропинкам, чувствуя, как морозный воздух обжигает лёгкие. Он не торопился — знал, что где-то впереди, у скамейки у фонтана, Тарталья будет терпеливо ждать, попивая кофе из бумажного стаканчика и проклиная его непунктуальность, дуя губы, не в силах усидеть на месте.

И действительно — вскоре он заметил знакомую рыжую макушку, выделявшуюся на фоне снега, как язычок пламени. Но рядом с Тартальей оказалась ещё одна фигура — в чёрном пальто, со светлыми волосами, упавшими на плечи.

Сакуя.

Скар на мгновение замедлил шаг. Не то чтобы её присутствие было неприятным... Скорее неожиданным.

— Наконец-то! — Тарталья начал размахивать руками, словно ветряная мельница, сразу выкинув стаканчик со сладким напитком. — Думал, ты бросил меня.

— А ты уже решил завести себе личного зрителя для своих клоунских выходок? — Скара хмыкнул, подходя ближе.

Рыжий только рассмеялся, сверкнув зубами, и дружески ткнул его кулаком в плечо.

— Сакуя, видишь, как меня ценят? Я тут замерзаю, как идиот, а он…

Аякс страдальчески надул губы, явно издеваясь. Сакуя лишь мягко улыбнулась, её глаза скользнули по его фигуре с едва уловимой теплотой.

— Привет, Скар, — её голос был тихим, как шелест снежинок о землю. Девушка улыбнулась, слегка покраснев от мороза или от чего-то еще.

Он кивнул в ответ, неловко поправляя шарф на шее — твой шарф, всё ещё пахнущий едва уловимыми цветочными нотами духов. Чувствовал себя идиотом, ведь носил твои вещи, словно безумец, который не в силах забыть. Но ведь так и было.

Тарталья тут же ухватился за деталь:

— О, а шарф-то новый? — в его голосе играл явный подвох.

— Нет, — синеволосый буркнул, чувствуя, как Сакуя внимательно разглядывает звездочку в углу шарфа. — И замолкни.

Чайльд, не теряя времени, схватил его за плечи и принялся трясти, будто проверяя, не заледенел ли тот изнутри.

— Ты вообще живешь? Дышишь? Я скучал по тебе. Так, к слову. — Тарталья лукаво улыбнулся, искренне довольный встречей.
— Я сейчас ударю тебя, — огрызнулся Скара, но беззлобно.

Они двинулись дальше, и Тарталья тут же завел речь о чем-то нелепом — то ли о новой игре, что купил недавно, то ли о том, как вчера готовил с Тевкром, Тоней и Антоном пирожные. Скара слушал, время от времени вставляя язвительные комментарии, но где-то в глубине души ловил себя на мысли, что... это приятно.

Сакуя шла рядом, изредка высказываясь, но в основном просто слушая их перепалку. Ее взгляд то и дело скользил по Скаре, задерживаясь на фигуре Скара и шарфе, небрежно обмотанном вокруг его шеи. Она узнала его. Узнала твой шарф.

Синеволосый выглядел... не так, как обычно. Волосы, чуть отросшие за эти недели уединения, теперь почти касались глаз — «мило», говорила ты когда-то, поправляя непослушные пряди своими тонкими пальцами. Воспоминания снова уносили его в детство, заставляя чувствовать твои прикосновения, как наяву, прямо сейчас. Чёрная водолазка облегала торс, подчёркивая талию и грудь. Куртка была расстёгнута, несмотря на мороз — будто он нарочно демонстрировал, что холод ему больше не страшен. А на шее висела случайная подвеска, что он обычно надевал. Кажется, это была хрупкая фигурка звездочки, внутри которой поблескивал на солнце минеральный камень. Лунный нефрит.

— Ну что, идём? — Тарталья уже схватил его за плечо, энергично направляя к аллее. — Сакуя утверждает, что в этом парке есть кафе с лучшим горячим шоколадом в городе.

— Это правда, — девушка подтвердила, шагая рядом, её сапожки оставляли аккуратные следы на снегу. — Там ещё добавляют перец чили. Согревает лучше любого глинтвейна.

— Как скажете, — Скар тихо ответил двоим, слабо улыбнувшись, что заставило Тарталью удивленно вскинуть брови, а Сакую — прикусить губы.

…

Кафе встретило их густым ароматом корицы и жареных зерен. Витрины были украшены гирляндами, а за столиками у окна сидели парочки, смеющиеся над своими чашками с дымящимися напитками.
Скар невольно вздрогнул, ведь так хотел сидеть так с тобой, переплетаются пальцы, наблюдая, как ты неторопливо выпиваешь свой любимый напиток, пробуя чизкейк. Он вспомнил дни, когда ты только вернулась, как неслись вдвоем под дождем, как твоя рука дрожала в его, словно птица в клетке.

— Три горячих шоколада с маршмеллоу! — объявил Тарталья, плюхаясь на диван так, что тот жалобно скрипнул.

— Мне кофе, — буркнул Скара, снимая шарф и крайне бережно, будто это самое ценное, что у него есть, вешая его на спинку дивана. — Двойной эспрессо.

— Нет уж, — рыжий скрестил руки на груди. — Сегодня ты выпьешь что-то сладкое.

— …Нет. — Скарамучча сузил глаза в недовольстве и хмыкнул.

— Тогда будешь сидеть без напитка, — Тарталья сделал драматическую паузу. — И без моего уважения.

— О нет… — плоско и безразлично проговорил Скар, поднимая скептичный взор к голубым глазам друга. — Боюсь, что я не смогу пережить это.

— Как я тебя еще терплю? — спросил Тарталья, заказав и двойной эспрессо, и сладкий напиток для синеволосого.

Затем Скар закатил глаза, но сдался — он знал, что Тарталья способен устроить сцену прямо здесь, и Сакуя уже смущённо хихикала, наблюдая за их перепалкой.

Когда перед ним поставили огромную кружку с взбитыми сливками и шоколадом, он поморщился.

— Это даже не напиток, это диабет в чашке.

— Ты даже не попробовал. Хватит ныть, — заметил Тарталья и тут же получил ногой по голени. — Ай! Ладно, ладно.

Скара не ответил, лишь уставился в пену, где медленно таяли зефирки. Ты любила это. Заказывала всегда двойную порцию сливок и делилась с ним, даже когда он ворчал, что это слишком приторно.

— Попробуй, — вдруг сказала Сакуя, слегка подталкивая к нему свою чашку. — У меня с корицей. Не так сладко.

Он встретил её взгляд — тёплый, без навязчивости — и неожиданно кивнул. Вкус действительно оказался... терпимым.

— Ну как? — Тарталья ухмыльнулся.
— Пить можно, — процедил Скара, но сделал ещё глоток.
— Ты больше ворчал, — улыбнулась Сакуя, ткнув Скара в плечо.

Прикосновение девушки заставило его вздрогнуть, но он не отстранился.

Тёплый воздух кофейни обволакивал их, смешиваясь с густым ароматом жареных орехов и ванили. За стеклом метель рисовала причудливые узоры, но внутри было уютно — гирлянды мерцали мягким золотым светом, а за соседним столиком молодая пара смеялась, делясь кусочком трюфельного торта.

Тарталья, развалившись на плюшевом диване, с довольным видом изучал меню:

— Ты посмотри на это, Скар. Может, его? — он ткнул пальцем в фотографию многослойного десерта с множеством фруктов внутри. — Три вида шоколада, карамельная прослойка, клубника, голубика и золотая крошка. Тевкру бы понравилось.
— Сердечный приступ в кондитерской обертке. — Скарамучча, сидевший напротив, лишь скривился и фыркнул.

— Именно поэтому мы его заказываем! — рыжий уже махнул официантке, не обращая внимания на мрачный взгляд друга.

Сакуя, аккуратно сняв перчатки, повернулась к Скаре:

— Тебе правда не нравится ничего сладкого?

Он провёл пальцем по краю своей чашки, где кофе уже остывал:

— Не то чтобы... — неожиданно для себя начал он, затем замолчал, будто поймав себя на чём-то запретном.

Сакуя, заметив его напряжение, осторожно подвинула к нему свою тарелку с воздушным ванильным эклером:

— Может, попробуешь? Он совсем не приторный.

Тарталья, набив рот чизкейком, который заказал себе, закатил глаза:

— О, ваше высочество, удостой своим вниманием наш скромный десерт. — Он манерно склонил голову.

— Заткнись, — буркнул Скара, но всё же отломил кусочек. Сахар рассыпался на языке, слишком сладкий, слишком знакомый.

— Ну как? — Сакуя смотрела на него с неподдельным интересом.

— Съедобно, — он сделал глоток кофе, чтобы смыть приторность, но уголки его губ чуть дрогнули в улыбке. Не от вкуса. От воспоминаний.

— Ладно. Может быть, расскажешь, как там твоя мама? — осторожнее обычного спросил Тарталья, не желая причинить вопросом боль.

Скарамучча вздохнул, но напряжение в плечах немного спало:
— Да. Пока у меня дома, как будто так и надо. Здесь по работе.

— И... Как это?

— Странно.

— Приятно?

— Раздражающе.

— Но тебе нравится, — Тарталья улыбнулся, поймав его на слове.

Скара хотел возразить, но в этот момент официантка принесла их заказ — огромный торт, украшенный золотыми блёстками.

— Вау, это же целый монумент! — улыбалась Сакуя, а глаза девушки сверкнули.

— Монумент моей победе над упрямством нашего затворника. — Тарталья уже вооружился ложкой. — Ну, друзья, кто первый?

Скара посмотрел на этот сладкий хаос, на смеющееся лицо друга, на Сакую, осторожно отрезающую себе кусочек...

И вдруг —

— Двигайтесь, — он потянулся к ножу для торта. — Если уж есть эту гадость, то хотя бы по всем правилам.

Тарталья фыркнул:
— Смотри-ка! А я думал, ты вообще не умеешь улыбаться.

— Я не улыбаюсь.

— Ну конечно. Это просто нервный тик.

Тарталья наблюдал, как Скар медленно переворачивает ложку в торте, будто разминируя бомбу. Крошки крема остались на его губах, и это было почти нереально — видеть его, вечного ненавистника сладкого, пробующего десерт.

Рыжий намеренно громко чавкнул, закатывая глаза от наслаждения:
— Ну и как, ледяной король, твои вкусовые рецепторы уже оттаяли?

Скара бросил в него убийственный взгляд, но ответил неожиданно спокойно:
— Сахар как сахар.

Он видел, как Скара снова потянулся к шарфу на спинке дивана, словно проверяя, на месте ли он, затем резко отпустил.

— Кстати, — вдруг сказал Тарталья, хватаясь за новую идею, — в следующую субботу в арт-галерее будет выставка. Думаю, тебе понравится.

Скарамучча поднял бровь:
— Ты? В галерее?

— Что, я не могу быть ценителем искусства? — Тарталья положил руку на сердце с театральным видом и нежной улыбкой.

— Ты в прошлый раз назвал импрессиониста «парнем, который пьяный краски разлил».

Сакуя фыркнула в ладонь, а Тарталья обиженно скрестил руки:
— Ну и ладно! Я тогда пойду с... с Сакуей! Правда?

Девушка покраснела, но кивнула:
— С удовольствием.

Скара смотрел на их перепалку, и вдруг — о чудо — уголки его губ дрогнули. Не улыбка, но почти. Тарталья почувствовал странный прилив тепла в груди.

«Если бы я мог просто взять и склеить всё обратно... Если бы она просто позвонила ему. Просто связалась с ним».

Но вместо этого он швырнул в Скару салфеткой:
— Решай, социопат, идёшь с нами или будешь дома киснуть?

Скарамуччи поймал салфетку, развернул и с преувеличенной аккуратностью вытер пальцы:
— Посмотрим.

Это было не «нет». И для Тартальи, знавшего все оттенки его молчаний, это звучало почти как «да».

…

Спустя несколько часов в кофейне троица направилась на каток.
Лёд сверкал под солнцем, как огромное зеркало, разбитое тысячами коньков. Дети смеялись, цепляясь за бортики, парочки скользили, держась за руки, а где-то вдалеке играла праздничная музыка.

— Я не катался очень давно, — пробормотал Скара, глядя на свои коньки с выражением глубочайшего недоверия.

— Значит, самое время вспомнить! — Тарталья уже вовсю выделывал пируэты (или то, что он считал пируэтами), вызывая скептические взгляды у окружающих и смешки детей.

Вспоминал тебя и твои неумелые попытки проехаться на коньках хотя бы полметра, вспоминал, как в детстве всё время хватал тебя за талию и руки, лишь бы ты не упала. А ты падала, но не на лёд, а прямо на него, что защищал тебя от любой царапины.
Когда Сакуя села на скамейку, дабы скорее надеть коньки, ему привлекалась твоя фигура в её чертах. Ты, склонившись над шнурками, старалась туго замотать их на обуви, однако тщетно. Он тут же приземлился рядом, помогая, как и в юности, сотни раз проверяя, что всё сделал верно. Поднял взор, но не увидел твоих глаз, не увидел любимых губ и тусклой улыбки — только чужую.

— Спасибо, — ответила Сакуя, слабо краснея.

— Ничего.

Сакуя осторожно встала на лёд и протянула руку Скару.

— Пойдём вместе? Я тоже не очень уверенно держусь.

Скарамучча колебался секунду, но потом взял её руку — больше из вежливости, чем из желания.

Первые шаги были... катастрофой.

— Чёрт! — он едва удержал равновесие, цепляясь за борт.

— Вот так, — Сакуя мягко сжала его пальцы. — Перенеси вес... Да, именно так!

Тарталья пронёсся мимо них, громко говоря:
— Вы совсем еще зеленый новички. Вот я чемпион. — Парень слабо задрал нос, игриво улыбаясь и балуясь. Приятное солнце подсвечивало его черты и чудесные веснушки. Тот махнул ногой, желая ускориться, однако врезался в бортик.

— Чемпион по падениям. — Скар лишь кивнул.

Постепенно синеволосый начал привыкать к скольжению. Сакуя всё ещё держала его за руку, но теперь уже больше для компании, чем для поддержки.

— Ты неплохо справляешься. — улыбнулась она.

— Ты не видела всего. Раньше нередко падал. Просто пришлось научиться. — неожиданно для себя признался он.

Пришлось учиться ради тебя, лишь бы мог поддержать, лишь бы ты не поранилась.

Лёд, музыка, смех — всё это сливалось в один момент, странно лёгкий, несмотря на тяжесть в груди.

А потом Сакуя осторожно спросила:

— Может, в следующий раз сходим в то кафе у реки? Вместе... — голос слабо дрожал. — Там, говорят, отличный яблочный штрудель... Найду что-нибудь не такое сладкое для тебя.

— ...Может быть, — сказал он, поднимая глаза к ее.

Девушка сжала его руку чуть крепче, пока они вместе катились по льду, однако нечто ее прервало. Ноги дрогнули, а тело дернулось вперед, грозясь упасть. Руки Скара мгновенно поймали Сакую за талию, притягивая ближе, дабы ты не упала.

— Ух. Испугалась… — с нервным смешком ответила девушка, хватаясь руками за плечи Скара.

Юноша вздрогнул от прикосновения, тело напряглось.

«Это так чуждо», — думал он.

Тут же убрал руки с талии девушки, опасаясь такой близости. Сердце болезненно кольнуло. Не мог понять своих чувств. Что причиняет такую боль? То, что это не ты, а другой человек?

Сакуя слегка наклонила голову, и мягкий свет зимнего солнца запутался в её светлых волосах, создавая вокруг неё едва уловимое сияние. Её губы дрогнули в неуверенной улыбке, а взгляд скользнул мимо Скарамуччи, туда, где Тарталья с азартом жестикулировал перед группой детей и высоким светловолосым мужчиной с алыми, как маковый цвет, глазами.

Рядом с ними стояла девушка с волосами цвета молодой листвы, её руки были заботливо сложены на груди, а вздохи, казалось, были предназначены исключительно для белокурого друга, который, судя по всему, и был причиной её терпеливого ожидания.
Сцена была живой, наполненной смехом и беззаботностью, словно сама зима на мгновение забыла о своей суровости.

Эскар наблюдал за этим со стороны, его чёрная куртка расстёгнута, а шарф, всё ещё хранящий следы чужих духов, небрежно свисал с шеи. Он чувствовал лёгкое прикосновение Сакуи к своей руке — осторожное, словно она боялась обжечься о его холод.

— Скара, знаешь… — её голос был тихим, едва различимым среди общего гула.

Он медленно повернулся к ней, его глаза — два бездонных озера, в которых утонуло столько холодных воспоминаний, что даже отражение солнца не могло их согреть.

— Я бы хотела узнать тебя лучше, — продолжила она, её пальцы едва коснулись его кожи, словно пробуя на прочность лёд, покрывающий его сердце.

В её глазах читалась надежда, чистая и наивная, как первый снег. Но Скара лишь слегка отвёл руку, не грубо, но недвусмысленно.

— Сакуя, — его голос звучал мягко, но в нём не было ни капли тепла. — Ты не хочешь этого.

Она замерла, её губы слегка дрогнули, но она не отступила.

— Почему?

Он посмотрел куда-то вдаль, за её плечо, туда, где метель уже стирала следы на снегу. Тело напрягалось от чужого прикосновения. Он не хотел этого.
Лишь смолчал. Правда была в том, что его сердце уже принадлежало другой — той, чей смех всё ещё звенел в его ушах, чьи пальцы оставили невидимые шрамы на его душе.

Сакуя опустила глаза, её улыбка стала ещё более хрупкой, но она не заплакала. Вместо этого она тихо сказала:

— Я не прошу многого. Просто… не закрывайся ото всех. От меня.

Скарамучча вздохнул, его дыхание превратилось в лёгкое облачко на морозном воздухе.

— Я не закрываюсь. Я просто… Я уже занят. — сказал твёрдо.

Он не уточнил, кем. Ему не нужно было.

Где-то вдали Тарталья громко рассмеялся, его голос разнёсся по парку, смешавшись с детскими возгласами. Светловолосый мужчина что-то сказал, а зелёноволосая девушка покачала головой, но улыбка не покидала её лица.

Мир вокруг них продолжал жить, шуметь, двигаться.

А Скарамучча стоял неподвижно, как ледяная статуя, и смотрел в сторону, где желал видеть тебя.
Сакуя медленно отстранилась, но не ушла. Она осталась рядом, молчаливая, но присутствующая.

Пальцы Скарамуччи впились в мягкую ткань шарфа, словно пытаясь выжать из нее последние капли тепла, оставшегося от тебя. В этом движении была вся его боль, вся его надежда, вся его безумная, неистребимая привязанность, граничащая с нездоровой.
Он глубоко вдохнул, и в легких смешался холодный воздух катка и едва уловимый аромат твоих духов, который всегда был рядом.
Позади оставалась Сакуя с ее тихими вздохами. Впереди — Тарталья, который, кажется, уже успел перессориться со всем катком и теперь с азартом что-то доказывал высокому болтливому незнакомцу.

Скарамучча оттолкнулся коньком о лед и рванул вперед. Его темный силуэт выделялся на фоне ослепительно белого катка, а шарф развевался за ним, такой прекрасный и ярко-алый.

Тарталья, как обычно, устроил представление. Он стоял в центре круга детей, горячо жестикулируя, а напротив него — высокий мужчина с волосами цвета лунного света и красными глазами, которые сейчас сверкали.

— Но «Он» определённо сильнее! — кричал рыжий, размахивая руками так, что чуть не сбил с ног ближайшего мальчишку.

— Ха! Ты даже не видел его в деле! — парировал незнакомец, скрестив мощные руки на груди.

Рядом стояла зелёноволосая девушка, лицо которой выражало стоическое страдание. Она походила на воспитателя, случайно попавшего в эпицентр бунта в детском саду.

— Итто, — вздохнула она, — мы пришли кататься, а не спорить с детьми о вымышленных персонажах.

— Это не спор, Синобу! Это принципиальный вопрос! — огрызнулся Итто, но тут же переключился на нового оппонента.

Скарамуччи подкатил к Тарталье, подняв брови вопросительно.

— Скар! — рыжий сиял, хватая его за плечо. — Вот скажи ему, что «Тёмный Мечник» круче этого его «Красного Демона»!

— Я даже не знаю, о чём вы...

— Ну же! — Тарталья тряс его, как грушу. — Ты же эксперт по мрачным типажам!

Куки Синобу закрыла лицо ладонью, но Скара заметил, как её плечи слегка дрожат от сдержанного смеха.

— Я не буду участвовать в этом... — он искал подходящее слово, — ...детском саде.

— О! — Итто внезапно оживился. — Ты его друг? Значит, должен знать!

Скар открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент один из мальчишек, видимо, устав ждать вердикта, запустил снежком прямо в Итто.

Тишина.

Потом — взрыв смеха детей и их побег.

— Ну всё, малышня, вам конец! — «грозно» вспыхнул Итто, надув губы, и собирая снег с бортиков, дабы сделать шарик.

Дети с визгом разбежались, а Тарталья, недолго думая, рванул за ними, оставив Скару один на один с Синобу.

— Простите за него, — сказала девушка, её голос звучал устало, но в глазах светилась искра веселья. — Он вечный ребёнок.

Скара фыркнул, наблюдая, как его друг и незнакомец гоняются за детворой, совершенно забыв о первоначальном споре:

— У меня такой же. — кивнула Скар в сторону Тартальи с теплой улыбкой.

Они стояли рядом, двое взрослых среди этого безумия, и странное чувство покоя снова охватило Скарамуччи.

Может, мир не так уж плох.

…

Улицы медленно погружались в вечерние сумерки. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на снег длинные, колеблющиеся тени. Воздух был пронизан зимней свежестью, но уже без дневной колкости — теперь он мягко обволакивал троих друзей, будто стараясь сгладить острые углы этого дня.

Сакуя шла между ними, её светлые волосы казались золотистыми в отсветах уличных огней. Она смеялась над очередной шуткой Тартальи, но взгляд её то и дело скользил к Скарамучче, который шёл чуть позади, засунув руки в карманы.

— Ну и день… — Тарталья раскинул руки, чуть не задев прохожего. — Философские споры о героях меня утомляют.

— Ты называешь это философией? — Скар хмыкнул, но без привычной едкости.

— Тебе не понять. — Вздохнул рыжеволосый, чуть замедлив шаг, дабы сравняться со Скарой.

Несмотря на приятный день и тепло вечера, он чувствовал в друге тоску. Видел, как губы Скара то и дело поджимались, руки касались твоего шарфа, а глаза вздрагивали, когда он видел людей, чьи волосы хоть отдаленно напоминали твои.
Якса ткнул Скара в плечо, а затем грубовато сжал, словно стараясь вытянуть того со дна реки или со снежной лавины.

— Пойдешь со мной в галерею в субботу. И точка. — улыбался он, но в глазах крылась толика беспокойства.

— Еще что? — вопросительно взглянул на друга Скар, но вопрос был слишком мягким для отказа.

— Еще ты перестанешь киснуть и возвращаешься в университет, а затем рассыпаешься в благодарностях своему любимому лучшему другу. — рыжеволосый коснулся своей груди, словно говоря «да, я о себе». Замечая скептический взор Скарамуччи, он продолжил. — Ладно, последнее необязательно.

Улица, знакомая до каждой трещинки в асфальте. Фонари, под которыми вы когда-то держались друг на друге под дождём. Вывеска кафе, где ты всегда заказывала двойную порцию сливок в горячем шоколаде.
Скар замер, как будто наткнулся на невидимую стену. Вспомнил день, когда забрал тебя с работы, твое уставшее личико и натянутую улыбку. Он боялся увидеть тебя счастливой, счастливой без него. Но еще больше боялся увидеть в твоих глазах печаль, что терзала сильнее всякой бури.

— Эй, смотри, вон тот бар! — Тарталья резко схватил его за плечо, пытаясь развернуть в другую сторону. Голос рыжего звучал неестественно громко, почти истерично. Явно заметил и хотел отвлечь. — Тот, который ты упоминал?

Но было уже поздно.

Ты выходила из кафе, слабо улыбаясь. Блики фонарей играли в волосах — так же, как в тот знойный летний день, где оба держались в объятиях друг друга, вслушиваясь в пение цикад.

И он.

Белокурый парень. С бирюзовыми глазами. Твоя рука лежала на его рукаве. Пальцы сжимали ткань с нежностью. Скарамучча почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Скар... — Тарталья сжал его плечо так, что должно было быть больно, но он ничего не чувствовал.

Ты засмеялась — тот самый смех, который раньше будил его по утрам, когда ты ночевала у него перед школой.

Белокурый наклонился, чтобы что-то шепнуть тебе на ухо.

Скарамуччи понял, что дышит слишком быстро. Грудь вздымалась, как после марафона, но воздуха катастрофически не хватало.

— М-м? — Сакуя озиралась между ними, не понимая, почему внезапно наступила тишина.

Тарталья что-то говорил, но слова тонули в гуле крови в ушах. Скара стоял, чувствуя, как что-то внутри медленно рассыпается в прах.

— Всё, идём. — Тарталья грубо дёрнул его за рукав, как будто спасая от лавины. — Прямо сейчас.

Сакуя молча взяла его за другую руку — её пальцы дрожали. Он позволил им вести себя, как марионетке.

Тарталья не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким беспомощным. Его пальцы впивались в плечо Скарамуччи, словно он мог удержать его от рассыпания в прах одним лишь усилием.

Глаза скара, обычно такие острые, теперь смотрели сквозь мир, словно он внезапно стал прозрачным. Зрачки расширились, поглотив весь свет — пустые, как заброшенный дом, где когда-то горели окна.

— Скар… ты… — Тарталья говорил, но не знал, как верным образом подобрать слова, лишь сжимал плечо друга.

Но тот лишь медленно моргнул, будто веки стали свинцовыми. Его дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым — как у человека, который изо всех сил старается не разорваться на части.
Сакуя металась рядом, её глаза блестели от непонимания, грусти и обиды.

— Может, мне... мне пойти? — прошептала она.

Тарталья кивнул, не в силах объяснить. Его голубые глаза впились в глаза девушки виновато, будто он всё испортил. Она бросила последний взгляд на Скара — на его мертвенную бледность, на пальцы, судорожно сжимающие шарф, — и быстро ушла, унося с собой неловкость и недосказанность.

«Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт», — думал Аякс, провёл рукой по лицу. — «Это я облажался. Я знал, где мы, я должен был...»

Скарамучча вдруг резко дёрнулся, как будто его ударили током.

— Домой.

Одно слово. Холодное. Безжизненное.

— Да, конечно, — Тарталья засуетился, хватая его за локоть. — Я с тобой. Не волнуйся.

— Один.

Рыжий замер. Он видел это выражение раньше — в те дни, когда Скара только начал жить один после твоего ухода.

— Хорошо, — прошептал он. — Но... позвони, ладно?

Синеволосый уже шёл, не оглядываясь. Его силуэт растворялся в вечерней толпе.

— Пожалуйста, Скар! — крикнул Тарталья ему вслед и остался стоять посреди тротуара, сжимая кулаки.

…

Стук собственного сердца в висках заглушал все звуки города. Скарамучча шёл, не замечая ни снега под ногами, ни прохожих, натыкающихся на него. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью, будто он нёс в себе что-то тяжёлое и острое одновременно.

«Твоя улыбка. Твои руки. Твои глаза...»

В горле стоял ком, горячий и невыносимый. Он сглотнул, но это не помогло.

«Как он осмелился? Как она позволила?»

Воспоминания били, как ножом: ты, уходящая в тот последний раз, с глазами, полными слёз. Скарамучча резко остановился у подъезда, схватившись за грудь. Тошнота подкатила волной, горькой и жгучей. Дыхание замедлилось, а ком уже не позволял сделать и вдоха. Тело сковало напряжение, а слёзы застыли в глазах. Рука до острой боли сжала другую, стараясь привести панический разум в сознание.

«Я мог бы сказать. Должен был сказать. Почему я...»

Но было поздно.

Он зажмурился, пытаясь стереть из памяти образ твоих пальцев, сжимающих чужой рукав. Так же, как когда-то сжимали его. Старался прийти в себя, сделать хоть шаг. Ватные ноги не слушались и не смели двигаться. В это мгновение он просто хотел исчезнуть, никогда не рождаться, быть стёртым из каждого воспоминания в чужих жизнях.

Синеволосый кое-как поднялся по ступенькам в подъезде. Скар стоял на пороге, пальцы впились в дверной косяк так, что побелели суставы. Он сделал глубокий вдох, пытаясь прогнать дрожь из рук, сглатывая ком, что никак не хотел исчезать. Тело всё так же трясло в панике и боли.

«Не сейчас. Не перед Эи».

Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, шевельнулось что-то маленькое и беззащитное — ребёнок, который всё ещё верил, что мама сможет сделать боль чуть меньше. Сейчас он был слишком уязвим, надеялся на тепло матери, которая могла всё исправить, которая сказала, что будет рядом, а он — поверил.

Толкнул дверь.
Темнота.
Густая, безмолвная, как будто квартира затаила дыхание.
Только шарф на шее, который всё ещё пах тобой, напоминал о том, что всё это — не кошмар.

— Мама? — Голос уязвимо дрогнул, ведь слёзы грозились хлынуть из глаз.

Ни ответа, ни шороха.
Он щёлкнул выключателем — свет вспыхнул, ослепительно яркий, подчёркивая пустоту квартиры.

— Мама?!

Громче. Отчаяннее.
Только эхо.
Дзуши бродил по комнатам, открывал двери, хотя знал — бесполезно.

Ванная — пусто.
Кухня — холодная плита, чистая раковина.
Спальная — постель аккуратно застелена, как будто здесь и не ночевали, подушки разбросаны по дивану.

И тогда он заметил. Мигающий огонёк на телефоне. Автоответчик. Пальцы дрожали, когда он нажимал кнопку.

Раздался писк устройства и голос матери.

«Скарамучча, это я. Думаю, что ты прослушаешь это сообщение, когда вернешься домой… Извини. Мне позвонили с работы. Срочный вызов. Я не могла отказаться... Я знаю, что снова делаю всё неправильно. Каждый раз, когда я пытаюсь быть рядом, мне кажется, что только раню тебя глубже. Ты стал таким сильным без меня. А я... я только приношу боль. Я не хотела, чтобы ты снова видел, как я ухожу. но... но я уезжаю сейчас. Прости меня. За всё. Не могу стереть ту боль, что причинила тебе сама. Я люблю тебя. Больше всего на свете... но ухожу. Потому что кто-то должен наконец перестать ломать тебя, даже если этим «кем-то» окажусь я сама.»

Щелчок.

Пустота.

Телефон выскользнул из рук, ударившись об пол.

Он стоял посреди комнаты.
Руки сами потянулись к шарфу на шее, стянув ткань и бросив на пол. Комната кружилась, стены смыкались. Скарамучча медленно сполз на пол, прижавшись спиной к стене. Темнота снова накрыла его, на этот раз — изнутри.

Темнота. Она заползала в каждый угол комнаты, липкая и густая, как смола. Скар сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Колени подтянуты к груди, руки безвольно лежали на полу — пальцы слегка подрагивали, будто по ним пропускали слабый ток.

Он не плакал. Слёзы требовали чувств, а внутри была только чёрная дыра, затягивающая всё: мысли, воспоминания, даже боль — теперь уже не острая, а тупая, бесконечная, как плохо затянувшийся шрам. Глаза были открыты, но не видели.

Он смотрел в одну точку. За окном бушевала буря. Ветер бил в стёкла, словно пытался вырваться наружу. Фонарь за окном потух.

Он не дышал.

Сердце отбивало бешеный ритм.
Отсчёт до конца.
Последнее, что у него осталось.

гранатовые зерна. твоя болезнь - его бессонница.

2025-06-23T06:24:03.802Z

Ты кашляешь в третий раз за урок, прикрывая рот рукой, но звук всё равно резко вырывается. Скарамучча, сидящий рядом, даже не поворачивает головы — только его пальцы слегка сжимают ручку, белые от напряжения.

— Тебе бы к врачу, — бросает он через пять минут, глядя в окно, будто это не его забота.

— Сама знаю, — отмахиваешься ты, но голос слабо хрипит.

Синеволосый не отвечает. Но когда ты снова наклоняешься в приступе кашля, его рука вдруг резко двигается к тебе, протягивая термос с чаем и мятные леденцы:

— Пей,чтобы не разносила заразу. И будешь тише.

…

На следующий день тебя рядом с ним нет.

Скарамучча замирает в дверях класса, его взгляд скользит по пустому стулу, и что-то внутри него резко, неправильно сжимается, почти до физической боли. Тревога пронзает сознание, словно стрела лучника хрупкого зверька. Ты всегда предупреждаешь. Даже если опаздываешь — шлёшь короткое «иду».

Он достаёт телефон, набирает твой номер. Один раз. Два. Три.

— Где тебя носит… — его голос тише обычного, но в нём, впервые за долгое время, чувствуется нервозность и искреннее беспокойство.

После четвёртого гудка он резко встаёт, хватает рюкзак и выходит, хлопнув дверью. Учитель кричит ему что-то вслед, но Дзуши уже за углом, его шаги быстрые, почти бег. Руки привычно похолодели, а пальцы дрожат.

…

Твой дом он знает слишком хорошо. Двор снаружи жилого комплекса, многоэтажка, лестница, дверь — он стучит не как гость, а как тот, кто имеет право здесь быть. Дверь открывает твоя соседка по комнате, глаза девушки круглые от удивления, однако лицо несколько встревоженное и отчасти уставшее.

— Ну шуми так…

— Где она. — это не вопрос. Он уже шагает внутрь, даже не дожидаясь ответа, сбрасывает ботинки и идёт прямо в твою комнату.

Твоя хрупкая фигура свернулась в калачик. Спишь, завернутая в два пледа, обнимая плюшевого кота, которого он подарил тебе еще в детстве. Лицо бледное, дыхание неровное, на лбу — испарина. Он замирает на пороге, его пальцы сжимаются в кулаки до такой степени, что костяшки белеют.

— Она с утра так, — шепчет соседка за его спиной. — Температура под 39, еле уговорила её не ехать в школу…

Скарамучча не отвечает. Он подходит ближе, наклоняется (слишком резко, слишком неосторожно для него), прикладывает тыльную сторону ладони к твоему лбу — и тут же морщится. Слишком горячо.

— Глупость, — шипит он, но голос не такой резкий, как должен быть. — До такого довести себя…

Ты слабо шевелишься во сне, и он тут же отдергивает руку, словно обжёгся. Взор впивается в твои нежные черты, в губы, в глаза и руки, что дрожат.

— Я… схожу в аптеку, — говорит он, уже поворачиваясь к выходу.

— Ты же не знаешь, что брать. — промолвила твоя соседка, упрекая юношу.

Его шаги громкие, беспокойные. Но когда дверь захлопывается — звук аккуратный, будто он всё-таки помнил, что ты спишь.

…

Через сорок минут он возвращается с пакетом лекарств (ему пришлось звонить Нахиде, дабы узнать, что помогает при твоих симптомах) и небольшим лакомством, которое ты так любишь.

Ты уже проснулась, сидишь, укутавшись в одеяло, сжимая плюшевого кота, и слабо улыбаешься ему с раскрасневшимися от температуры щечками:

— Ты прогулял школу…

— Замолчи ненадолго, ходячая инфекция. — бросает он, но ставит чайник, чтобы заварить тебе тот противный травяной чай из цветка цинсинь, который ты терпеть не можешь, но который действительно помогает.

И когда он подаёт тебе кружку, его пальцы слегка дрожат. Ты берёшь её в руку, его пальцы всё ещё прикрывают твои — на всякий случай.

…

Он пришел к твоему дому на следующий день — с тем же пакетом лекарств и едой, с тем же чаем из трав Ли Юэ, который ты так и не выпила, — и застыл на пороге, когда твоя соседка, с лицом, посеревшим от усталости и бессонной ночи, сказала ему:

— Её госпитализировали.

Он пришел сразу.

Не после уроков, не «когда будет время» — он ворвался в больничный коридор с лицом, застывшим в тревоге, и глазами, выдававшими нечто большее, чем просто страх.
Ему показали палату. Дверь открылась с тихим скрипом, и он замер на пороге, словно боялся сделать лишний шаг. Ты лежала бледная, почти прозрачная, с капельницей, вплетенной в тонкую руку. Дыхание было ровным, но слишком медленным, будто тело экономило силы. Он подошел ближе, осторожно, словно боялся разбудить — или, может быть, боялся, что ты не проснешься. Напоминала ему хрупкую фарфоровую куклу, что могла разбиться на крошечные осколки в любое мгновение.

— Глупая… — прошептал он, но в этом слове не было ни капли злости. Он не сел. Не прикоснулся к тебе. Просто стоял, сжав кулаки, и смотрел, как твоя грудь едва заметно поднимается.

На следующий день он пришел снова. С пакетом. Внутри были книги, которые ты любила (начиная от непринужденных легких романов, что ты читала от тревоги, и заканчивая сложным чтивом), термос с чаем (не тем горьким с цветами, а тем, что ты всегда пила у него дома — жасмин), и…

…и маленький, нелепый плюшевый кот, которого он за захватил вчера.

Он усадил его на тумбочку с таким видом, будто это была не его идея. Будто кто-то другой подсунул ему эту глупость по дороге.

— Чтобы… не скучно было, — пробормотал он, отворачиваясь, пока ты все еще спала.

Иногда поправлял одеяло, когда медсестра заходила в палату. Однажды, когда ты во сне сморщилась от боли, его рука сама потянулась к твоей, переплетая пальцы и кусая собственные губы от боли. От душевной боли.

Врачи твердили, что твой организм слишком слаб, поэтому компенсирует нехватку сил постоянным сном (медикаментозным сном), однако это вовсе не утешало юношу. Ему хотелось скорее увидеть твои глаза. Хотелось скорее увидеть, что ты здорова.

На третий день он принёс гранат.
Глупо, конечно. Но он помнил, как ты однажды обмолвилась, что любишь их —но чистить их лень. И вот он сидит, сжимая в руках этот тяжелый, рубиновый плод, и медленно, методично, давит зерна в миску. Его пальцы, обычно такие точные, сейчас неуклюжие, липкие от сока.

— Спящая красавица, — говорит он, даже не тебе — пустой палате, потолку, самому себе. — Идиотка.

…

А потом, на четвертое утро, на самое раннее утро, ты наконец открыла глаза. И первое, что увидела, — его. Сидел, склонившись над стулом, с темными кругами под глазами, будто не спал и дня.

— Скар, — прошептала ты с огромным трудом. Голос дрожал от слабости.

Он вздрогнул, поднял голову. На его лице промелькнуло что-то нечитаемое — облегчение? злость? — но через секунду он уже хмурился, как обычно.

— Ты…— выдавил он. Голос был грубым, но в нем дрожала какая-то странная нота. — Глупая. Какая же ты глупая.

Он замолчал. Руки дрожали, а в глазах его было видно облегчение, которое он уже вовсе не скрывал.
Затем резко встал, опустился к тебе и схватил хрупкие щеки своими ладонями, нежно сжимая. Губы коснулись уголка глаз, оставляя любящий поцелуй.

— Больше не пугай меня так.

пепел на губах. ее смерть.

2025-06-18T07:55:38.352Z

Он узнал об этом посторонним голосом.

Чей-то неуверенный шёпот за спиной, обрывки фразы: «...она... не выжила...»

Сначала — ничего.

Потом — бешено колотящаяся в висках кровь, резкий поворот головы, пальцы, впивающиеся в плечо того, кто осмелился это произнести. Просто стоял, сжав руку так, что ногти впились в ладонь, оставляя на коже полумесяцы боли. Но боли не было. Вообще ничего не было.

— Что ты сказал?

Голос не его. Хриплый, дикий. Ответа он не услышал. Вернее, услышал, но слова рассыпались в голове, как песок сквозь пальцы. Осталось только одно — нет.

Нет. Нет. Нет.

Он не помнил, как оказался на улице. Ветер бил в лицо, но он не чувствовал холода. В горле стоял ком, горячий и колючий, но крик так и не вырвался. Она не могла умереть. Она же вчера смеялась, прижавшись к его плечу. Она же утром оставила на его лбу теплый поцелуй, обнимая хрупкими руками.

Снег хлестал в лицо, снежинки оседали на ресницах, затмевая взор, что рвал глаза от слез.

Он зашёл в их квартиру (нет, свою, уже свою) и замер на пороге. Тишина. Не та, уютная, когда она спит, свернувшись калачиком под одеялом. А другая — мёртвая. Её халат висел на спинке стула. Её чашка стояла в раковине — недопитая, с отпечатком её вишневой помады на краю.

Взглянул на обручальное кольцо — маленькое, серебряное, с сапфиром. Она сняла его перед последним заданием, оставив на полке. «Не хочу потерять», — сказала тогда. Ирония.

Скарамучча схватил ткань ее одежды, прижал к лицу, вдыхая глубже, отчаяннее — как будто это могло вернуть хоть частицу ее.

После поднял кружку, прижал к груди. Фарфор холодный.

Не помнит себя, как уже лежал на полу, глотая слезы.

Без слов. Без смысла. Боль, рвущая глотку, пока голос не превратиться в хрип.

Потом — тишина снова. Он сидел на полу, сжимая в руках эту дурацкую чашку с трещиной на ручке, и понимал, что теперь всё будет пахнуть ею. Её шампунь в ванной. Её духи на полочке. Её смех в памяти. Волосы, все еще осевшие на простынях и его одежде.

А он... Он останется здесь.

С пеплом на губах и пустотой в груди, где раньше билось её имя.

...

Они не хотели пускать его к ней.

«Не стоит, вы не должны это видеть...»

Он не слушал. Пальцы впились в косяк, ноги несли его вперёд, сквозь белые стены, сквозь чужие руки, пытающиеся остановить.

Потом — она. На столе. Под простынёй. Белая ткань, складки, очертания тела, которое он знал наизусть, каждый дюйм, каждую родинку на мог узнать из тысячи. Помнит, как губы прижимались к ним, вырисовывая поцелуями созвездия на теле возлюбленной. Он замер. Сердце в груди сжалось так сильно, что стало больно дышать. Дрожащие пальцы ухватили край простыни, осторожно стягивая ткань с лица любимой.

Голос — чужой. Низкий, сдавленный. Медсестра что-то пробормотала, но он уже шагнул вперёд, сам схватил край ткани... И увидел. Лицо.

Её лицо.

Бледное. Без кровинки. Уста, которые больше не улыбнутся ему в ответ. Веки, которые больше не дрогнут. Он протянул руку, коснулся щеки.

Холод.

Не просто прохлада — лёд. Тот самый, что теперь навсегда поселился у него в груди.
Ты так ненавидела холод.

Пальцы дрогнули.

— ...Проснись. — шептал он.

Гадкий, склизкий и болезненный ком застыл в горле. Глаза щипали слезы. Сделал вдох, стараясь подавить, но тщетно. В сознании усилилось так знакомое ему чувство — вина. Это он виноват, что не уберег. Он виноват, что позволил в тот день выйти. Мог остановить, мог защитить. Мог.

— Проснись.

Взмолил он, едва ли в силах выдавить хоть слово из своего рвущегося от боли утраты горла.

Он схватил её за плечи, тряхнул — голова беспомощно дёрнулась, волосы рассыпались по столу.

— Ты же обещала! Ты же...

Голос сломался.

Пальцы разжались.

Он рухнул на колени, прижавшись лбом к краю стола, к её руке, которая больше не погладит его по волосам.

Тишина.

Только его прерывистое дыхание. Только её молчание. Он поднял голову, впился взглядом в её черты, словно пытаясь впечатать их в память. Потом наклонился. Прижал губы ко лбу, к ее холодной обнаженной коже. Поцеловал ее родинку на лице.

— ...Я ненавижу тебя за это.

Слезы, наконец, прорвались. Текли по щекам, падали на ее фарфоровое лицо. Он не вытирал их. Рука сплелась с ее уже твердыми пальцами, сжимая очень осторожно. Вторая легла на щеку любимой. Тело трясло от ужаса, а грудь словно пронзили раскаленным клинком, прокрутив его внутри. Скарамучча наклонился, прижал лоб к твоей неподвижной груди — искал стук сердца, которого больше не было.

— ...Вернись. Прошу.