Двигай попкой (Новелла) 4 том. 14 глава.

2026-03-23T18:13:44.671Z

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Приятного прочтения!

Мне нужно кое-что вам показать.

У меня всё ещё есть то, что вы должны увидеть.

Пожалуйста, придите и найдите меня. Прошу вас, не забывайте меня.

Если у тебя ещё остались ко мне чувства, если у тебя осталось хоть немного жалости ко мне, то не бросай меня. Я твоя жена. Я всё ещё твоя женщина. Только я. Лишь я одна. Только я могу обладать тобой. Хватит обманывать меня. Ты ведь сам сказал, что вернёшься. Я родила твоего ребёнка. Твоего ребёнка. Даже когда мне хотелось разорвать его на куски и вытащить из своего тела, я всё равно его родила. Потому что это был твой ребёнок. Я родила его, только надеясь, что ты вернёшься. Так что возвращайся. Я хотела разорвать твоего ребёнка на куски. Но всё равно сдержалась. Я могу в любой момент разорвать его в клочья и растерзать. Но я терплю. Так что возвращайся. Вернись. Пожалуйста, вернись. Я осталась одна. Совсем одна родила твоего ребёнка. Так что и ты должен вернуться. И рядом со мной ты тоже должен быть разорван на куски.

Возвращённое адресату письмо, словно было сложено из кусочков её разбитого сердца. Ли Шину молча смотрел на письмо, найденное в ящике больничной тумбочки. Текст в нём был будто нацарапанным проклятием, каждая буква глубоко вдавлена в бумагу. И он прочёл всё, не упустив ни одного осколка этой боли.

О Ёнхва была балериной. Молодой, прекрасной и ослепительно талантливой. В двадцать лет она влюбилась, вышла замуж и забеременела. Из-за этого ей пришлось отказаться от места примы-балерины и оставить сцену, но она была счастлива. По крайней мере до тех пор, пока не узнала о предательстве своего мужа — до этого она всё ещё могла считать себя счастливой балериной.

Мужчина, влюбившийся в другую женщину, стал невероятно жесток. Он привёл любовницу в её дом, в её спальне спал с ней и прямо перед ней шептал той женщине слова любви. Требуя развода, он душил О Ёнхва. Он бил по лицу женщину, которая носила его ребёнка, колотил её кулаками и пинал ногами. Прямо перед своей любовницей он изнасиловал её, а потом плюнул в неё. Называя её «злобной сукой», он хлестал её плетью по голому телу.

Мужчина ушёл, а О Ёнхва осталась одна. Стоя перед зеркалом, она долго смотрела на живот, который с каждым днём становился всё больше. Потом вдруг приняла красивую балетную позу. Поднявшись на носки, она легко заскользила по комнате, словно снова была на сцене, а затем рухнула на пол и изо всех сил ударила по своему большому животу, пока тот не покрылся тёмными синяками.

Ребёнок внутри неё казался ей чудовищем — порождением насилия, лжи и предательства, которое оставил мужчина. Каждый раз, когда она чувствовала движение этого чудовища, О Ёнхва била себя по животу, пока не теряла сознание. И всё же, видя, что чудовище упрямо продолжает жить, она выла белугой. Корчилась от боли и, ползая по полу в мучениях, плакала.

Когда пришёл срок и в страшных муках она наконец вытолкнула из себя чудовище, она потеряла сознание. И каждый раз, когда в лице ребёнка, похожего на неё, она замечала черты мужчины, она словно в припадке хватала этот кровавый комок за горло и рыдала.

Одна, тонущая в безнадёжном отчаянии, она с трудом поднялась на ноги. Она посмотрела в зеркало и увидела там балерину. Молодую, красивую, невероятно талантливую. Она приняла идеальную позу, поднялась на носки и легко заскользила по комнате, будто скользя по воде. Половину дня она жила как прекрасная балерина, а половину — как женщина, вынужденная вынашивать чудовище.

Она любила, её бросили, и её душа была полностью разрушена.

Ли Шину был остатком этой боли. Он был острым лезвием, которое снова и снова вскрывало старые раны О Ёнхва. Он был порождением отчаянной ненависти — ребёнком, которого она уже убила в тот момент, когда родила его. Он был комком невыносимой боли. Живым проклятием, не дающим ей никогда забыть и жить спокойно.

С лицом, полным убийственной ярости, она до последней детали рассказывала о злодеяниях его отца и смотрела, как душа Ли Шину рассыпается на мельчайшие осколки. Она смеялась. Его боль она принимала как удовольствие и тихо, почти ласково, нашёптывала ему проклятия, в которых чувствовалась жажда убить. Глядя на неё, переполненную безумной радостью, Ли Шину не смог выдавить даже стон.

Собирая осколки чувств, которые она так глубоко вырезала в своей душе, Ли Шину продолжал дышать. Его дыхание было острым ножом, который глубоко ранил её изнутри. Ли Шину рос, грызя и пожирая её изодранное сердце.

Мать. Ли Шину больше не жаждал её любви. Он не искал материнской заботы и тёплого взгляда. Мать дотошно расспрашивала его обо всех его проступках. Не говоря ни слова, не бросая даже холодного взгляда, она задавала вопросы о мужских грехах.

Внутри Ли Шину было пусто. Потеряв путь к искуплению, он был наполнен лишь тщетной жалостью и скрученными, скомканными нарывами, из которых исходил запах гнили. Ли Шину ничего не имел.

Собирая письма в карман, он собирал осколки боли матери. Он смирился с её холодом и строгими упрёками. Пока её не было рядом, она восстанавливалась сама, а оставшись одна в старой заброшенной студии, заболев, ножом, которым чистила яблоки, порезала свои связки и покалечила лодыжку.

На голову Ли Шину, покинувшего больницу, падал ледяной снег.

Холодные, колючие крупинки.

Он встретил первый снег того года и поднял глаза к застывшему зимнему небу. Ветра не было совсем.

С рассвета падал мелкий снег, а к середине дня снежинки стали крупными и плотными, падая без остановки. И каждый раз, когда дул ветер, они беспорядочно кружились, покрывая всё вокруг белым одеялом.

Ли Шину сидел на автобусной остановке, глядя на ладонь, когда невольно поднял глаза и заметил рождественские огни, украшавшие улицу. Поздно осознав, он понял, что это снежное Рождество. Он снова оглянулся вокруг и увидел, как яркий городской пейзаж словно промокает дождём в его глазах. Снег прилипал к щекам и мгновенно таял. Даже грязные вещи на дороге казались на мгновение чистыми в этот день.

Он вышел возле районного культурного центра. Дорога была занята множеством машин из-за снегопада, в этот рождественский день, он выбрал автобус, а не метро. Так как хотел полюбоваться снегопадом.

Главный вход районного культурного центра был открыт, но все сервисы не работали — на дверях висели таблички «закрыто». Небольшое кафе в углу холла было забито людьми, скрывающимися от снегопада. Ли Шину продрог. Взяв в очереди горячий чай, он вышел наружу, обогнул главное здание и направился в небольшой парк с аллеей метасеквой.

Из-за густо валившего снега в парке было немноголюдно. Крыша главного здания служила своего рода навесом, поэтому на скамейке не скапливался снег. Он сидел на скамейке, стоящей лицом к парку. В руке мужчины, наблюдавшего за детьми, которые, лавируя между метасеквойями, играли в снежки, был бумажный стакан с логотипом кафе.

Ли Шину подошёл и сел рядом с ним. Достав вторую руку из кармана, он обхватил тёплый стакан ладонями и вместе с мужчиной молча смотрел на тот же зимний пейзаж.

— Я так и думал, что если приду сюда, то встречу тебя.

Мужчина пригубил почти остывший чай и обернулся.
Увидев профиль Ли Шину, он на секунду потерял дар речи.

— Шину-я.

Вместо ответа Ли Шину повернулся к Юну и встретился с ним взглядом. Юн ошеломлённо уставился на него, и на его лице мелькнула жалость. Щёку Ли Шину покрывали сине-красные следы, оставленные его матерью прошлой ночью.

— Тебя что, кулаками расписали? Лицо у тебя конечно пёстрое. Будто ёлка украшенная гирляндами.

— Я и сам был удивлён.

— Знаю. Вчера тот ещё сюрприз вышел, да? Я не хотел, чтобы всё так повернулось.

— Ага.

Ли Шину спокойно ответил и поднёс бумажный стакан к губам. Но не смог сделать ни глотка. Его лицо было сильно распухшим и избитым; даже губы изнутри были повреждены. Он не мог ни есть, ни пить. Даже простое выражение лица давалось с трудом. Юн заметил это и осторожно приложил ладонь к его щеке. Тёплая рука накрыла холодную, ноющую кожу, и боль слегка отступила. Ли Шину вспомнил давнюю шутку Юна о том, что в их семье «горячая кровь». На самом деле это было вовсе не шуткой, а правдой. Юн иногда говорил серьёзные вещи именно так — будто бы невзначай. Лишь теперь это осознав, Ли Шину слегка отстранился. Юн спокойно убрал ладонь и заговорил.

— Я ждал твоего звонка. Но так как ты не позвонил, я подумал, не рассердился ли ты.

— Номер телефона смазался, я подумал, что ты будешь здесь.

— Стоило прийти с рассвета и ждать.

— Не голоден?

— Пока нет. А ты, Шину?

— А я голоден.

— Пойдём в гукбап?

— Да.

Пока они разговаривали, глядя на пейзаж парка, чай постепенно допивался. Юн не торопил Ли Шину, который пил медленнее обычного. Допив свой чай после того, как он остыл, Ли Шину был погружён в собственные мысли и не заметил заботы Юна. Тем временем снег прекратился, и под серым небом одиноко развевался ветер.

Несмотря на Рождество, круглосуточная мясная закусочная была полна людей в рабочей одежде и костюмах. Сидя в пустом уголке у окна и заказав два блюда солёнтанга, они перевели взгляд на улицу. Снег, который успел перестать идти, снова начал падать.

— Похоже, снег сегодня не прекратится.

— Ты без зонта пришёл?

— В машине оставил, мне её прям навязали, чтобы пользовался.

— А.

— Подброшу тебя, теперь то я могу.

— Мне нужно кое-куда заехать.

— К семье?

— Вчера уже заезжал.

— Тогда к любимой?

— Нет.

Пока они говорили, официант принёс большой поднос, наполненный закусками, и плотно расставил их по столу. Юн, молча наблюдавший за быстрыми и умелыми руками официанта, улыбнулся и взял приборы. Ли Шину, передававший стакан с водой, поблагодарив, принял их.

— Друг?

— Нет. Юн, а какие у тебя на сегодня планы?

— Хотел тебя увидеть, Шину.

— Довольно скромно, да?

— Да, знаю. На вид и не скажешь, да?

После мягкой шутки Юн заметил официанта с горячим гукбапом и слегка откинулся назад. Он спокойно сидел, пока кипящий в горшочке суп не поставили на стол, и улыбнулся официанту, поблагодарив его. Такое воспитанное поведение выглядело привычным и естественным.

— Выглядит аппетитно. Шину, ешь давай.

— Да, приятного аппетита.

Спокойно ответивший Ли Шину взял ложку. Юн, внимательно наблюдавший, как Ли Шину медленно размешивает горячий гукбап, вскоре тоже взял приборы.

Закончив трапезу и, как всегда, оплатив свою долю, Ли Шину первым встал из-за стола. Юн, подстраиваясь под его замедленную скорость из-за повреждённого рта, тоже закончил медленнее обычного, оплатил свою долю и встал из-за стола. На выходе они взяли по чашке растворимого кофе и направились к двери. Тем временем небо, которое до этого было спокойным, вновь начало сыпать мелкий снег.

— В это Рождество небо капризное, словно каша на плите.

— Машину оставил у Гуминхёван?

— Да, с той остановки будешь садиться?

— Да, прямо туда ходит транспорт.

— Тебе правда не нужна моя машина? Она дорогая, а комфорт просто отличный.

— Сколько лет прошло с того момента, как ты водил?

— 2 года? 3 года? Всё равно могу назвать себя лучшим водителем. Конечно, младший брат лучше, но и мои навыки неплохи.

— На снегу скользко, будь осторожен.

После сухого отказа Юн не стал настаивать.

— Ладно, Русалочка, счастливого пути. И не забудь мазь на лицо нанести.

— Да, счастливого пути.

Когда Ли Шину оказался на автобусной остановке, он кивнув слегка помахал рукой Юну. И тот, слегка улыбнувшись, не колеблясь, ушёл первым. Убедившись, что Юн скрылся внутри Гуминхёван, Ли Шину сел на скамейку. «Надо было хотя бы маску надеть», — подумал он, мельком глядя на своё отражение в стекле. И оно выглядело комично. Хорошо хоть водолазку надел. Пылающие щёки он иногда прижимал к пальто, пряча лицо. Затем он плавно запрокинул голову назад. На бледное лицо Ли Шину легла тень — это был Юн.

Сделав глубокий вдох, Юн заговорил.

— Спрошу ещё раз.

— Ладно.

— Ты правда от меня ничего не ждёшь?

Ли Шину, уже слышавший этот вопрос не один раз, спокойно ответил.

— Да, я ничего не жду от тебя.

— Эх, обидно…

Ли Шину молча наблюдал за улыбающимся Юном и внезапно обратил внимание на его лоб. Волосы на нём были слегка взъерошены, будто он немного пробежался по дороге назад. Ли Шину неожиданно протянул руку и коснулся его волос, затем плавно убрал руку в карман. В тот момент он заметил подъезжающий автобус и встал.

— Счастливо, Юн. На улице холодно.

Ли Шину, ещё раз кивнув, сел в автобус. Юн смотрел на спину и профиль Ли Шину до тех пор, пока автобус не удалился. И тихо вздохнул.

Юн прекрасно понимал это чувство. Иногда преждевременно оказанная забота, может ощущаться как давление. Ли Шину, ни о чём не просил и Юн не собирался навязывать помощь под видом доброты. Даже если это выглядело как равнодушие, Юн не хотел без разрешения, поспешно вмешиваться в жизнь Ли Шину.

Сумерки опустились густой тьмой.

Кан Тэон, выйдя после долгого ужина, закурил и посмотрел в мрачное небо. Снег, который бесконечно падал, ненадолго прекратился и сменился дождем. Прогноз предсказывал, что этой зимой снег и дождь будут чередоваться, в отличие от прошлых лет.

Будет слякотно, нахмурившись, подумал Кан Тэон. Выдыхая дом, он сел на стул, который только что придвинул. Он не любил, когда под ногами всё становилось грязным и вязким. Улица после снега не оставила у него особых впечатлений. И хотя ему и не приходилось ходить по таким дорогам, он обладал привычкой обязательно устранять всё, что режет глаз. Скука мелькнула в его глазах, когда он надавил пальцами на виски.

Послание председателя Кан, переданное Сон Уком, подтвердило догадки. Рано утром, выйдя из старого здания больницы, Кан Тэон, быстро принял душ и сел в машину, приехав в особняк. За столом, накрытом с утра, матери не было. Разговор с председателем оставался деловым, только до того, как председатель озвучил цель вызова Кан Тэона, после чего беседа сместилась в личную плоскость.

— И долго она ещё будет так упрямиться?

«Она же не ребёнок», — цокнул языком председатель Кан, недовольный тем, что каждый раз, когда она злится на него, она вообще ничего не ест, и в конце концов ушёл со своего места. Отказ и ненависть женщины он воспринимал лишь как детскую истерику. С его точки зрения ничего страшного не произошло. Кан Тэон был того же мнения. И всякий раз, когда эта бессильная женщина вспыхивала гневом и начинала упрямиться, единственным способом её утихомирить было появление Кан Тэона.

Сотрудник, ожидавший рядом, передал ему поднос. На нём стояла фарфоровая тарелка — половину её занимала рисовая каша, приготовленная с той же тщательностью, что и роскошный пир. Кан Тэон принял поднос и направился на второй этаж.

Женщина лежала неподвижно, словно мёртвая, и даже когда за её спиной послышались шаги, не пошевелилась. Поставив поднос, Кан Тэон придвинул стул и сел. Только тогда она откликнулась и повернулась к нему. Он внимательно прочитал каждую эмоцию, проступившую на её болезненно бледном лице: радость, чувство вины, тоску, тревогу, беспокойство и страх. Кан Тэон не насмехался над этими неизменными чувствами. Просто у него уже не осталось к ним никакого интереса.

От его мягких слов лицо женщины мгновенно просветлело. Он вложил ей в руку ложку и предложил поесть кашу. Заметив пластырь на тыльной стороне его руки, она пошевелила губами, словно хотела что-то сказать, но ни звука не прозвучало. В конце концов она отвела взгляд и, с трудом, но всё же доела кашу до конца. Кан Тэон сидел, чуть откинувшись назад, и наблюдал за ней почти так, будто просто смотрел на происходящее со стороны.

Спускаясь вниз после того, как помог женщине, он столкнулся с ними лицом к лицу. Кан Тэджун, явившийся в огромный особняк под предлогом Рождества вместе со своим золотым ребёнком, заметил Кан Тэона, спускающегося по лестнице со второго этажа, и не сумел скрыть мрачной неприязни. Кан Тэон уловил этот почти звериный оскал и, слегка улыбнувшись, радушно поприветствовал их семью. Со Согён, мгновенно распознав провокацию, поспешила встать между ними и разрядила обстановку. А Кан Тэон, с безупречной вежливостью младшего брата, проводил семью Кан Тэджуна — которую фактически выставили из дома ещё до вечера — изображая лёгкое сожаление.

Их истинное отношение к женщине — далёкое от уважения — давно дало председателю Кан повод держать их на расстоянии. Он умел отделять личное от делового, поэтому не наказывал их напрямую, но и не позволял им унижать эту женщину. Кан Тэон тоже не был исключением. Единственное преимущество, которое он имел благодаря тому, что родился от неё, — это право свободно входить и выходить из этого особняка, считавшегося почти священной территорией. И то, что Кан Тэджун не мог вынести даже этого, а потому злился с такой примитивной яростью, временами даже забавляло.

Но скука быстро взяла верх. Заметив это, Со Согён заговорила о недавнем инциденте и принесла извинения. Впрочем, искренности в них не было. Она выразила сожаление, что какая-то танцовщица осмелилась ударить городского советника, а также, как ответственное лицо, извинилась за «непреднамеренный инцидент», после чего лишь слегка улыбнулась.

В итоге всё закончилось тихим соглашением. За крупную сумму денег и обещание держать рот на замке. Поэтому в официальных документах осталась лишь запись о том, что некая танцовщица в одностороннем порядке напала на человека. Хотя правда, конечно, была совсем другой — это и ребёнку понятно. Показную «искренность» наверняка получила Чжу Ын Ю. А управляющая Чжу — не из тех, кто молча проглатывает подобное, так что Со Согён наверняка тоже получила от неё ответ.

Когда Кан Тэон ответил, что прекрасно видел место происшествия, Со Согён слегка помрачнела, но тихо усмехнулась. Она прекрасно поняла его, что это вежливое предупреждение прекратить этот бессмысленный обмен колкостями. Тянуть в разговор инцидент, который уже был закрыт, было неразумно. Даже если она хотела угодить Кан Тэджуну, не различать таких вещей было бы просто глупо. Для светской беседы эта тема тоже явно не подходила.

Со Согён быстро сдалась. В тот момент, когда она украдкой посмотрела на Кан Тэджуна, Кан Тэон заметил это и лениво улыбнулся. Любовь Со Согён была слишком уверенной, слишком откровенной и слишком преданной. Поэтому чувство неловкости от неё вовсе не было надуманным.

Докурив сигарету на террасе, Кан Тэон придавил окурок и поднял взгляд. Флигель, предназначенный для него, был тщательно ухожен — повсюду чувствовалась старательная работа прислуги. Если это и была материнская забота, то, пожалуй, её можно было назвать так. Даже без особых указаний женщины дом всегда был готов принять хозяина. Но, как согласие Кан Тэона не могло означать автоматическое одобрение председателя Кан, так и этот флигель, принадлежащий председателю, никогда не мог по-настоящему считать Кан Тэона своим хозяином.

Кан Тэон лениво поднялся. Если он переночует здесь хотя бы одну ночь, женщина какое-то время не будет его донимать, да и самому ему пока не придётся возиться с этой надоедливой ерундой. Слегка размяв затёкшее тело, он направился в подвал, где находился тренировочный зал.

Ли Шину заново туго перемотал ослабевший тейп, начиная с пальцев ног. Его тело было мокрым от пота до самых рук. Он вытер пот сухим полотенцем и тщательно проверил туго затянутые ленты. Тейпинг, плотно обмотанный вокруг пальцев с мозолями — ещё до того, как успел отрасти сорванный ноготь — хоть немного притуплял боль.

Сделав несколько глотков воды из бутылки, которая всё ещё оставалась прохладной, Ли Шину снова поднялся. Здание фонда, закрытое до Нового года, было заперто, но вход всё же не был полностью запрещён. Получив разрешение у охраны, Ли Шину вошёл, переоделся и пошёл на занятие.

Просторный зал оставался холодным и безжизненным, сколько бы тепла ни отдавали ему долгие часы тренировок. Пока Ли Шину переводил дыхание, холодный воздух ложился на кожу и медленно вытягивал из тела тепло. Он поспешил вновь занять позицию, пока мышцы окончательно не остыли. Эту позу он принимал бесчисленное количество раз — настолько часто, что она стала для него такой же естественной, как дыхание. Однако каждый раз нужно было сохранять определённое напряжение, чтобы добиться удовлетворительного результата. Привычка и мастерство — вещи, разделённые пропастью, словно небо и земля. Поэтому, сколько бы раз он ни взлетал в прыжке, каждый раз этот прыжок всё равно получался немного другим.

Дар превращать воображение в безупречное движение даётся не каждому. Ли Шину рано понял, что такой дар ему не достался. Он выбрал не отчаяние, а труд. Смотря не во тьму, а на свет, он восхищался танцором, который легко сделал реальностью все те мечты, о которых сам Ли Шину только грезил. Он смотрел на этот талант словно на недостижимую мечту — талант, которому он не осмелился бы даже попытаться подражать. Это было не желание и не зависть — это было чистое восхищение. Не цель, а направление пути. Когда-то этот человек был ему не просто коллегой, а другом. «Твой танец — принадлежит только тебе». Именно этот человек стал для Ли Шину, у которого тогда не было ничего, единственным ориентиром, по которому можно было жить.

Когда Ли Шину рухнул на пол, из его груди вырвался не стон, а тяжёлый, сбивчивый вдох. В ту секунду, когда он понял, что что-то пошло не так, он заметил кровь, медленно расползающуюся красным пятном от кончиков пальцев ног. Он закатал штанины и торопливо начал разматывать туго намотанный тейпинг. Когда лента была снята от щиколотки до пальцев, он наконец увидел рану. Кончики пальцев, израненные долгим трением, глубоко растрескались. Поняв, что ничего серьёзного не произошло, Ли Шину на мгновение почувствовал облегчение. Но уже через секунду его лицо стало пустым и растерянным.

— …….

Ли Шину быстро пришёл в себя и несколько раз сжал и разжал дрожащие пальцы. Он скомкал тейп и прижал его к ране, пытаясь остановить кровь. Казалось, что кровотечение вот-вот прекратится, но кровь всё текла и вскоре насквозь пропитала ленту. Он подтянул полотенце и снова сильно прижал его к ране. Боль была, но Ли Шину не мог сосредоточиться на ней. Перед его затуманенным взглядом стояла нога матери. Её щиколотка была разодрана так, что была видна кость. Он не мог отвести взгляд от этой картины — настолько ужасной, что трудно было поверить, что перед ним нога балерины. Возможно, именно после того, как она сама искалечила свою ногу, мать начала постепенно терять рассудок.

Пережив всё это, она всё равно не смогла оставить танец. После того как она сама сбежала из академии, она покалечила себе лодыжку. Пока Ли Шину лежал под Пак Чондэ, раздвинув ноги, она не продержалась в академии и месяца и убежала оттуда. Пока Ли Шину раздвинув ноги позировал перед Дон Хва, она сидела в тёмном углу и в одиночестве медленно угасала. А затем, в конце концов, сама покалечила себе лодыжку.

Когда Ли Шину после возвращения в страну столкнулся с ней в инвалидной коляске, он не смог выдать ни единой эмоции. Она по-прежнему холодно смотрела на его лодыжку, не способную отказаться от танца. И вдруг она улыбнулась. Так, словно говоря: «И что с того? Попробуй, если сможешь». Её лицо было лишено малейшей эмоции, но она рассказала ему длинную историю. Когда она закончила и рассмеялась, Ли Шину не осмелился понять её радость. Вместо этого огромная волна утраты накрыла его, словно цунами с далёкого горизонта.

В тот миг, когда он понял, что никакими усилиями не сможет это получить, желание к этому будто исчезло без следа. Ли Шину не любил танец. Он ни разу в жизни не испытывал к нему подлинной, искренней любви. Холодный, зловещий отблеск лег на его щёку, когда он смотрел на кровь, пропитавшую пальцы. И он уже не был уверен, была ли слепая тяга к матери вообще любовью.

Он перевязал медленно затихающую рану и сменил положение. После промывания на коже осталось три-четыре раздавленных участка, широко раскрывающих алую плоть. Когда он опустил ногу в ледяную воду, острая боль пронзила нервы и поднялась вверх. Лицо побледнело, но он не воспринимал это как нечто значимое. Он молча смотрел в тёмную воду, где кровь, будто марево, расплывалась и исчезала. Боль была для него так же естественна, как дыхание.

Почти крик, скорее вопль, отразился от холодной стены. Кан Тэон нахмурился, вставляя член в анус пианиста, забившегося в угол кровати и высоко поднявшего ягодицы. Затем он рукой, удерживающей талию, схватил за волосы и прижал голову к подушке. Когда он наклонился, уже вставленный член вошёл ещё глубже, и крик пианиста стал громче. С раздражённым выражением лица Кан Тэон резко дернул за волосы и тихо прошептал.

— Заткнись, пока я не перерезал тебе голосовые связки.

Голос был таким жутким, что по спине пробежал холод, но пианист не то что не заткнулся — он разрыдался. Кан Тэон, утратив интерес продолжать, с досадой швырнул его за волосы в сторону, как ненужный мусор. Пианист, распластавшись на полу, пополз прочь, словно спасаясь бегством, глотая рыдания. Из изуродованного долгим и грубым проникновением ануса сочилась кровь вперемешку с выделениями.

Столько возился с ним, растягивал — и всё впустую: одни только наигранные стоны. С таким «талантом» ему проще было бы зарабатывать, продавая свои жалкие умения и побираясь. Хотя, имей он хоть какую-то гордость, не радовался бы так, раздвигая ноги, будто удостоился великой чести.

Слезая с кровати, Кан Тэон уже выглядел полностью остывшим. Сняв презерватив, он швырнул его и без сожаления отвернулся. Войдя в душ, он мельком взглянул на всё ещё стоящий член. Сосал этот сопливый блондин с голубыми глазами терпимо, но желания снова с ним возиться не было. Он открыл кран, и холодная вода пролилась на плечи. Из-за сорванной разрядки настроение было паршивым.

— Уже пятый день.

Кан Тэон что-то тихо пробормотал и, накинув халат, опустился на диван. Сон Учжэ, только что закончив с пианистом, сообщил ему новости. Проведя рукой по влажным волосам, Кан Тэон сделал глоток воды и устало откинулся назад.

То, что с рождественского сочельника он уже пятый день не покидает репетиционный зал, давно перестало удивлять. В конце концов, невозможно изменить свою сущность. Это — бесконечное самоистязание и попытка отвергнуть реальность. Личность, способная ощущать себя только через телесное подтверждение, неизбежно хрупка. Жалкое «я», вылепленное из пустоты. И только одержимость женщинами и танцем позволяла ему не рухнуть под тяжестью этой внутренней нищеты.

В памяти всплыло бледное лицо — вытянув шею, он с маниакальной тщательностью вылизывал всё, от раны до кончиков пальцев. Даже в этом сказывалась добросовестность Ли Шину. Кан Тэон перевёл взгляд на Сон Учжэ. До этого все доклады касались только работы. Без прямого указания тот не говорил лишнего. Следовательно, сейчас у него была причина.

Поставив полупустую бутылку, Кан Тэон слегка отвёл взгляд. Он ценил тех, кто быстро соображает, но терпеть не мог, когда начинают лишнее додумывать.

— Что, притащить его и заставить тебе отсосать?

Безличная фраза легко могла прозвучать как угроза. Однако Кан Тэон, внимательно глядя на молчащего Сон Учжэ, вдруг слегка улыбнулся. Действительно, причин отказываться не было. В сравнении с тем неопытным пианистом Ли Шину заметно превосходил его хотя бы в одном — он гораздо лучше сосал. И винить Сон Учжэ за такую холодную логику не приходилось.

На лице Сон Учже, наблюдавшего за этой улыбкой, на миг промелькнуло замешательство.

Закончив душ и накладывая тейп, Ли Шину потянулся к шкафчику. Порывшись в сумке, он вытащил телефон. Открыв раскладушку и посмотрев на имя звонящего, он удивлённо нахмурился. Несколько секунд он смотрел на экран, затем, прежде чем звонок оборвался, ответил.

— Да, Ли Шину слушает.

— …

— Алло?

Не дождавшись, пока по ту сторону наконец заговорят, Ли Шину снова произнёс:

— Ён Ин-а.

— … оппа…

С трудом выдавив слово, Ха Ён Ин снова замолчала. Ли Шину спокойно ждал, и до его уха донёсся едва дрожащий голос.

— Вы… про меня никому… не рассказывали, да?..

— Да.

Ответ прозвучал сразу, без колебаний.

— Не рассказывал.

Он не стал говорить «не переживай». Это не та ситуация, в которой можно успокоить словами. В её молчании ощущались тревога и смятение. Он хотел спросить, в чём дело, но лишь промолчал. Она сама должна была решиться.

— Журналист… мне предложили интервью.

Ха Ён Ин была всего лишь стажёром, не из основного состава — таким вообще не предлагают интервью. Её дрожащий голос был полон страха. Ли Шину не сказал ни «успокойся», ни «я разберусь». Он не стал её утешать, хотя она вот-вот была готова расплакаться. Он сказал только одно.

— Это… не я.

Слабые всхлипы, испуганный плач молодой танцовщицы, время от времени прорывались через трубку.

Больше Ли Шину ничего не сказал.

Он стоял под проливным дождём, как вкопанный.

Увидев Ли Шину в свете фар, Сон Учжэ сбросил скорость и припарковался у обочины. Ли Шину проводил взглядом плавно остановившийся чёрный седан, сам открыл заднюю дверь и сел в машину.

Сон Учжэ уже отстёгивал ремень и собирался выйти, когда в зеркале заднего вида увидел Ли Шину. Тот, даже под зонтом не сумев толком укрыться от дождя, немного промок. Для человека, который забыл о еде и сне и шесть дней не выходил из репетиционного зала, он выглядел на удивление свежим. Даже в состоянии полного изнеможения Ли Шину не выглядел помятым.

Когда Ли Шину устроился, Сон Учжэ снова тронулся с места. Тёплый воздух из печки медленно отогревал его бледные, будто покрытые инеем щёки. Ожидание, что звонок журналистов заставит его среагировать, оправдалось. Вероятно, из-за прошлого опыта Ли Шину хорошо понимал механику силы и скрытого давления. А значит, им было проще управлять.

После звонка Ли Шину Сон Учжэ позвонил в своё издание и приостановил расследование. Издание было близко к жёлтой прессе, но добросовестно выполняло свою работу — подарок Кан Тэона семье Сон Сан и Сон Учжэ.

Ли Шину, который за всю дорогу ни проявлял усталости, сразу перевёл взгляд вперёд, как только машина остановилась. С водительского кресла Сон Учжэ увидел, как Ли Шину выходит с заднего места в подземном гараже виллы. Нажав кнопку лифта, Сон Учжэ протянул руку через щель дверей, нажал третий этаж и, удерживая дверцу, отошёл в сторону. Дальнейших указаний не требовалось.

Ли Шину без всякого давления сам вошёл в лифт. На его лице не было ни растерянности, ни напряжения. Лифт с ним одним плавно пошёл вверх. Сон Учжэ попытался вспомнить его девятнадцатилетним, но ничего толком не вышло. В голове остались только обрывки — как будто Ли Шину уже давно сломан изнутри или продолжал ломаться.

Зайдя в виллу на третьем этаже, Ли Шину долго смотрел на дверь ванной. Он потянул вниз промокшую одежду и задумался. Но тут же засомневался — стоит ли вообще об этом думать. Он провёл рукой по волосам, почувствовал влагу и сжал пальцы.

Он не понимал Кан Тэона. Ни его цели, ни намерений. Как тот и сказал, его тревога — только его собственная проблема. У Кан Тэона не было причин быть добрым. В конце концов, просил ведь именно Ли Шину...

— …….

Ли Шину провёл рукой по шее, и его кадык едва заметно задрожал. На месте покраснений проступают фиолетовые синяки. Рука Тэона, сжимавшая его горло, была горячей и тяжёлой — беспощадной. Он слишком долго пытался её забыть. С лёгкой улыбкой на губах Кан Тэон шептал что-то сладкое, одновременно душа его — и в его лице не было ни сомнений, ни вины.

Ли Шину оглядел пустую комнату, и его словно пробрал холод. Он будто хотел отступить, но лишь покачал головой и пошёл дальше. Бежать было некуда. Тэон уже знал. И даже если бы он попытался — смог бы сбежать? Эта мысль быстро исчезла.

Он снял одежду, повесил её и пошёл к дивану. Его босые ноги всё ещё были обмотаны телесным тейпом.

— Спасибо за работу. Похоже, Новый год вы встретите дома.

Закончив разговор с управляющим директором Юн Чон Илем, Кан Тэон медленно опустил трубку и раскрыл лежавший перед ним отчёт. Пирасикаба, где сейчас находился Юн Чон Иль, стремительно превращалась в новый центр автомобильной индустрии и одновременно была родиной компании N — той самой, что некогда образцово провела разделение своих дочерних структур.

Несмотря на высокий технологический потенциал, компания оставалась малоизвестной внутри Бразилии и, из-за беспорядочного управления руководства, оказалась на грани краха. Тогда местные власти — фактически её «родная сторона» — взяли на себя инициативу по её поглощению. После реструктуризации одна из стабилизировавшихся компаний по производству автокомпонентов, действуя под руководством региональных властей, вступила в борьбу за актив и лишь с третьей попытки смогла добиться соглашения. С учётом местных настроений сделку завершили в форме брендового партнёрства с выплатой роялти.

Хотя статья в экономическом издании выглядела чрезмерно подробной, за ней стояли не только огромные массивы данных, но и кропотливая подготовка. Политическая ситуация в Бразилии тогда оставалась нестабильной, однако на горизонте уже маячила смена власти, а новое руководство было настроено на решительные реформы. Расчёт, сделанный с оглядкой на мировую обстановку, оказался точным, а отношения с местными властями — благоприятными.

Компания N к этому времени уверенно закрепилась в статусе крепкого среднего бизнеса, демонстрируя устойчивый рост. После слияния она значительно усилила свои позиции в технологических разработках — именно в той сфере, где пересекались интересы с электронным направлением VC, ориентированным на автокомпоненты и новую энергетику.

Открытие кампуса VC в Канджу намечалось на февраль следующего года. Этот комплекс должен был стать не только базой для производства автокомпонентов, но и центром исследований в области возобновляемой энергии. Здесь планировалось собрать все R&D-подразделения воедино и привести в порядок разбросанные после провала проекта структуры.

Кан Тэон уже был фактически назначен руководителем нового, ещё не объявленного электронного направления VC. Его работа с компанией N могла стать достойным первым шагом на новой должности.

Просмотрев один за другим документы — обзор бизнеса, организационную схему и отчёты по исследованиям, — он убрал бумаги. Сверившись со временем, надел пиджак.

Начинался последний день года.

В помещении стояла приятная прохлада.

Вернувшись после душа, Кан Тэон вошёл в комнату уже заметно расслабленным. В спальне стояла тишина — ни малейшего признака чьего-либо присутствия. Свет был включён, но кровать оставалась идеально нетронутой. Найти Ли Шину оказалось несложно. Неторопливо подойдя, он остановился и посмотрел сверху вниз на спящего — тот дремал, неловко прислонившись к дивану.

Сон Удчжэ привёл его ещё вечером, но сейчас было уже далеко за полночь — часы показывали два. Даже измученный бессонницей Ли Шину иногда мог вот так отключиться. Правда, для этого ему приходилось доводить себя до полного истощения — лишь тогда тревога отпускала и он проваливался в короткий, тяжёлый сон.

Кан Тэон сел не на диван, а на край стола. Расстояние между ними было не больше ладони. Его тёмный взгляд медленно скользил по телу спящего. На месте удара, нанесённого женщиной, остался лишь слабый след синяка, а на тонкой шее — редкие отметины, оставленные им самим. Тело легко принимало следы — и так же быстро от них избавлялось.

Белая рубашка мягко обрисовывала линии тела, синие джинсы завершали образ. Его взгляд опустился ниже — к ногам, туго обмотанным тейпами. Сравнивать с прошлым было бессмысленно. Это были явные следы изнурения. С равнодушным видом он протянул руку.

Он резко сжал щиколотку, легко умещавшуюся в его ладони, и дёрнул на себя. Ли Шину вздрогнул и открыл глаза — лицо его побелело, словно бумага. Сначала он растерянно смотрел на Кан Тэона, затем заметил руку, сжимающую его ногу, и окончательно лишился всякой краски. На лице Кан Тэона не появилось даже намёка на улыбку — он лишь чуть отвёл взгляд. Его светлая рука скользнула под свободный край брюк. Резкий звук — будто сдирали кожу — и телесный тейп сорвали одним движением. Убедившись, что боль отразилась на лице, он опустил взгляд.

Под воспалённой кожей проступили почти изуродованные пальцы. Это выглядело по-настоящему жестоко. Подняв ткань выше, он осмотрел щиколотку — место операции было покрыто густыми тёмными синяками. Его длинные пальцы скользнули вдоль кости. Ли Шину едва заметно содрогнулся. Его губы дрогнули и сжались — он прикусил их. Причина была не только в сорванном тейпе. Кан Тэон продолжал удерживать его ногу, молча наблюдая за реакцией… и лишь затем заговорил.

— Я думал, ты и часа без танца не протянешь.

В глазах, медленно наполняющихся болью, отразилось красивое лицо Кан Тэона.

— Похоже, я мог бы сломать тебя полностью.

Губы сами разомкнулись — и тут же были прикушены. Не смея даже взглянуть на свою ногу, Ли Шину продолжал смотреть на него и с трудом произнёс.

— Отпусти.

Кан Тэон перевёл взгляд с его губ на глаза — и в его взгляде читалось: «Зачем?» Побелевшие губы дрогнули, снова сжались под зубами. Хватка усилилась — и Ли Шину почти застонал.

— Отпусти… прошу.

Некоторое время Кан Тэон молча смотрел на него, затем тихо усмехнулся. Всего несколько дней назад тот уже просил — и за это его душили. Неужели это его ничему не научило? Или, напротив, слишком хорошо понимает, когда нужно склонить голову.

— !

Кан Тэон резко дёрнул его за щиколотку и, не отпуская, поднялся. В ту же секунду над Ли Шину, вжатым в угол дивана, нависла тень. Склоняясь всё ниже, он почти оказался сверху, придавливая его своим телом. Ли Шину, ошарашенно глядя на него, прошептал.

— Не надо.

Но Кан Тэон даже не взглянул на него — лишь сильнее прижал вывернутую ногу к дивану.

— ……

Любая попытка сопротивления была мгновенно подавлена — он не мог пошевелиться. Некоторое время Кан Тэон молча вглядывался в его глаза, мутнеющие от боли, затем тихо спросил.

— Зачем ты пришёл.

Ли Шину не сразу понял. Он смотрел растерянно, пока его побледневшие губы не дрогнули.

— Ты сам позвал.

Кан Тэон не ответил — он ждал.

— Ты… знаешь, зачем.

Постепенно ясность возвращалась в его взгляд. И тогда Кан Тэон снова заговорил.

— О чём ты?

— Ха Ён Ин.

Кан Тэон, не отрывая взгляда, чуть улыбнулся.

— Ты что, спутался с этой девчонкой?

Ли Шину не сразу понял. Но когда смысл дошёл, его взгляд дрогнул.

— Нет.

Ответа не последовало — только улыбка стала глубже. И тогда он добавил.

— Даже если бы это была не она, для тебя это ничего не меняет.

— ……

— Кто бы это ни был — ты знал, что я так сделаю.

— Отчаянно.

— У меня нет сил тебе противостоять.

— Я думал, ты сбежишь.

Губы Ли Шину дрогнули.

— Думал, ты исчезнешь, даже не обернувшись.

Кан Тэон смотрел на его губы, сжатые зубами.

— С тех пор не спал?

Вопрос прозвучал почти нежно. Но Ли Шину не смог ответить. Кан Тэон не настаивал — лишь медленно опустил взгляд, скользя по его лицу. Рука в его волосах двигалась мягко, почти ласково.

— Ты правда считаешь, что я больше ничего не могу с тобой сделать?

Рука, сжимающая его щиколотку, скользнула выше, вдоль бедра, и легла под поясницу. Ладонь медленно провела по спине. Он вздрогнул — тело выдало честную реакцию, в отличие от его внутреннего состояния. Тёмно-карие глаза Ли Шину дрогнули, как пламя свечи. Кан Тэон молча смотрел на эти глаза, будто готовые вот-вот погаснуть, и едва заметно улыбнулся.

— Подумай, откуда на самом деле берётся твой страх.

— ……

— У тебя есть что терять.

Рябь в глазах расползлась по всему лицу.

— Танец. Та женщина. Твои жалкие связи.

— У меня ничего нет.

— Отсутствие чего-либо не означает, что тебе нечего терять.

— ……

— Если я сейчас сломаю тебе щиколотку — ты правда ничего не почувствуешь?

— Не обязательно заходить так далеко…

— Это мне решать.

— ……

— Мне не нужны причины, Шину. Разболтать всем, что ты продавал своё тело, втоптать твоих коллег в грязь так, чтобы они больше не смогли работать в этой сфере, и отправить ту женщину в психушку, доведя её до полного безумия — для меня это ничего не стоит. И для всего этого не нужны никакие громкие оправдания.

Его рука скользнула под рубашку, медленно поднимаясь по позвоночнику, касаясь лопаток. Ли Шину, побелев как полотно, не смог выдавить из себя ни малейшей реакции.

— Это значит, что однажды утром я могу просто передумать — и уничтожить твою жизнь до последнего осколка.

— ……

— Шину, твоё счастье или страдание для меня не стоят ровным счётом ничего. Стоит мне лишь захотеть — и я просто сотру всё.

— Не льсти себе.

В его мягкой улыбке проскользнул холод.

— Думать, что таким жалким телом ты можешь хоть как-то повлиять на меня… это уже даже не иллюзия, а откровенная дерзость.

Он произнёс это спокойно, почти лениво, и тихо усмехнулся. Затем склонился ближе и прошептал у самого уха.

— Ты ради собственного удобства сам раздвигал ноги перед одним и тем же мужиком. Не сопротивляясь. После этого ты, наверное, не испытывал ни чувства вины, ни стыда, когда раздвигал их ради того, чтобы получить желаемое. Да, твою мать в Академию устроил именно я. И заплатил я за это тем, что ты без лишних слов раздвинул ноги перед Пак Чондэ. Как ты вообще смог сбежать в Америку, будучи нищим? Деньги, которые Пак Чондэ вложил в твою задницу? Твоя жалкая «способность», Шину, — это не танец, а умение сосать чужие члены. За то, что ты «предоставлял себя», ты ничего не потерял. Так что не нужно делать такое отчаянное лицо. Потому что, как и раньше, ты всё равно будешь получать то, чего хочешь, тем же способом.

Горячее дыхание разлилось по всему лицу. Рука, до этого гладящая лопатки, переместилась на затылок и резко сжала шею. Хватка была не слишком сильной, но её оказалось достаточно, чтобы заставить Ли Шину приоткрыть губы. Сквозь щель между губами на мгновение были видны следы укусов и дрожащая внутренняя часть рта, была похожа на узкую влажную щель с алой плотью.

Даже это казалось в Ли Шину отвратительно притягательным — инстинкт выживания, слабый инстинкт выживания. Кан Тэон холодно взглянул на него и отпустил сжатую шею.

— Приходи сюда каждый вечер.

Сказав это просто, Кан Тэон слегка отстранился от него. Оставшись в вдавленном в диван положении, он равнодушно посмотрел на помятого Ли Шину и добавил.

— Будь здесь.

Даже после этого окончательного приказа Ли Шину не моргнул ни разу. Глядя на него — такого, который казался способным рассыпаться от одного прикосновения, — Кан Тэон не испытывал вообще ничего. Он смотрел на него так, будто это не человек, а вещь, которую можно выбросить, если сломается.

Двигай Попкой

Поцелуй конца света. 31 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Двигай попкой (Новелла) 4 том. 14 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Поцелуй конца света. 30 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Поцелуй конца света. 29 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Поцелуй конца света. 28 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Поцелуй конца света. 27 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Поцелуй конца света. 26 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Поцелуй конца света. 25 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Поцелуй конца света. 24 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...

Поцелуй конца света. 23 глава.

Над главой работал ТГК Двигай попкой 👯‍♂️

Продолжение следует...