inaccessible

Matteo Javier Di Stefano-Nakamura.

2026-06-21T15:53:46.003Z

01. имя, фамилия, прозвище.

полное имя: Маттео Хавьер Ди Стефано-Накамура.

• Тео - так его называли бабушка-японка и отец в редкие минуты нежности. для матери это имя стало почти ругательством, она никогда не называет его так, только холодно и официально: „Маттео“.

• Golden Eyes - прозвище от фанатов кино, которые обсуждали его в соцсетях. называли так из-за золотых крапинок в глазах. Маттео ненавидит это прозвище, оно напоминает ему, что его рассматривали как товар, а не как человека.

• Нака - единственное прозвище, которое он сам принял. так его называют близкие друзья в Канаде. это сокращение от фамилии бабушки (Накамура).

„мой сын - лучшее, что я создала. экран любит его. я научила его всему, что он умеет, и если он думает, что может сбежать от этого в свою Канаду, он ошибается. без меня он никто.“ — интервью для итальянского Vogue, 2025 год.

02. возраст, рост.

на данный момент ему восемнадцать лет. он родился 17 марта, 2007 года.

рост - 178 сантиметров. он всегда чуть сутулится, сгибая плечи, словно пытается занять меньше места. это делает его визуально ниже - около 174–175 в повседневной жизни.

03. курс.

Маттео учится на втором курсе.

04. факультет и специализация.

гуманитарные и социальные науки, лингвистика.

05. статус.

элита.

06. деятельность.

Les Héritiers | Эритье.

„Тео, мой маленький Тео. ты боишься ее голоса, но ты не боишься своей души. это твоя сила. когда ты поешь, ты говоришь на языке богов. никогда не замолкай, даже если она прикажет. ты не ее вещь, ты свет. я всегда с тобой.“ — письмо от бабушки, написанное за месяц до смерти, 2023 год

07. биография.

Маттео не помнит момента, когда он не был на кастинге. его мать, Валентина Ди Стефано, - легенда итальянского кино, женщина, чье имя произносят с трепетом, но дома она превращалась в самого настоящего монстра. она мечтала вырастить наследника, но не сына - проект.

отец Маттео - японско-итальянский бизнесмен. тихий, сдержанный, холодный снаружи, но глубоко внутри человек, который боится своей жены. он всегда стоял в стороне, когда Валентина била Маттео. никогда не вмешивался, никогда не защищал. он говорил: это семейное. и уходил. но есть одно но. когда мать разбила гитару Маттео в 14 лет, именно отец купил ему новую тайком, оставил на кровати, пока Маттео был в школе. без записки, без объяснений и с тех пор он ни разу не упомянул об этом.

Маттео не знает, любит ли его отец. иногда он думает, что отец просто боится признаться в этом. сейчас Маттео почти не общается с отцом. они звонят раз в месяц, разговаривают две минуты о погоде, об учёбе, о погоде. отец никогда не говорит о матери. Маттео никогда не спрашивает, но в этих коротких звонках есть что-то почти тёплое.

Сакура, его бабушка, родилась в Киото, но в 20 лет влюбилась в итальянского бизнесмена и переехала во Флоренцию. она прожила в Италии больше пятидесяти лет, но так и не стала до конца итальянкой. в её доме всегда пахло зелёным чаем и ладаном, звучала тихая японская музыка, на стенах висели каллиграфии с иероглифами.

Маттео мечтал поехать в Киото. в детстве он представлял, как идёт по улицам, где ходила его бабушка, как видит храмы, которые она описывала, как слышит японскую речь не только от неё одной, а вокруг себя. он учил язык, чтобы однажды туда поехать. бабушка обещала: когда тебе исполнится 18, я возьму тебя с собой в Японию. я покажу тебе храм, где молилась моя бабушка, я покажу тебе настоящий сад камней. мы поедем вдвоём, только ты и я. он ждал этого путешествия больше всего на свете, но бабушка умерла, когда ему было 15. она так и не успела показать ему Японию.

ему было 6 лет, когда он впервые провалил пробы. режиссер сказал: „он слишком зажатый“. в машине по дороге домой Валентина не проронила ни слова, а дома, закрыв двери спальни, она схватила его за плечи и трясла так, что у Маттео стучали зубы. „ты позоришь мою фамилию! ты ничто, если не умеешь плакать по команде“, - шипела она. иногда в ход шли ремни или тяжелая деревянная линейка, которой она измеряла его осанку перед зеркалом.

каждый провал (а их было много, потому что Маттео ненавидел врать в кадре) заканчивался синяками, которые гримеры на следующих съемках маскировали тональным кремом. он научился улыбаться на публику, но дома его тело покрывалось пятнами от страха. он снимался в фильмах, потому что боялся слова нет больше, чем самой камеры. Валентина зарабатывала на его лице огромные деньги, переподписывала контракты и говорила агентам: „мой мальчик - моя лучшая инвестиция“.

в 14 лет Маттео тайком записался в небольшую джазовую студию во Флоренции, сказав матери, что ходит на дополнительные уроки английского. там он впервые встал у микрофона. его низкий голос с хрипотцой, унаследованной от испанских предков, заставил преподавателя онеметь. Маттео пел, закрыв глаза, и впервые за долгие годы не боялся. но когда Валентина случайно увидела в его телефоне фото с репетиции, случился взрыв. „петь? ты хочешь быть дешевым клоуном в баре, пока я сделала из тебя звезду экрана?“ - кричала она, разбивая его гитару об угол стола. она ударила его ладонью по лицу так сильно, что у него пошла кровь из разбитой губы перед важным кастингом. ему пришлось сказать режиссеру, что он упал с велосипеда. именно тогда в Маттео что-то сломалось и перестроилось. он перестал просить разрешения, он начал планировать побег.

когда ему исполнилось 18 и пришло время выбирать университет, мать, конечно, предлагала Лос-Анджелес - „там больше студий, больше кастингов“, но Маттео выбрал Université Sainte-Marie в Канаде. она замахнулась в последний раз, но Маттео перехватил ее руку. в первый раз в жизни.

сейчас Маттео живет в Монреале. он учится на лингвистике, но на самом деле все его свободное время - это подработки в маленьких джаз-клубах у старого порта. он поет по-итальянски, по-испански и иногда японские баллады, которые учила его бабушка. он почти не говорит с матерью. она иногда присылает ему сценарии с угрозами: „без меня ты никто. вернись в кино“. он удаляет их, не читая.

„я видел, как он плакал в гримёрке после того, как мать ударила его за неудачный дубль. а через пять минут он выходил на площадку с улыбкой, и все думали, что он счастливый ребёнок. я до сих пор не могу смотреть фильмы с его участием. я вижу не актёра, я вижу пленника. — интервью для документального фильма о детях-актёрах, 2024 год

08. характер.

Маттео - тихий парень. он почти не говорит, а если говорит, то коротко и тихо. он не смотрит в глаза, когда разговаривает, и часто смотрит в пол или в стену. люди думают, что он странный или высокомерный.

он живёт в постоянном страхе, даже когда вокруг спокойно, его тело напряжено. плечи подняты, взгляд бегающий, руки спрятаны в карманы. он всегда ищет выход из помещения, всегда садится спиной к стене, всегда вздрагивает от резких звуков.

больше всего он боится камер. если видит объектив у него начинается паника, учащается пульс, потеют ладони, становится трудно дышать. однажды на концерте кто-то начал его снимать на телефон. он остановился, положил микрофон и ушёл. вернулся только через полчаса, дрожащий и бледный.

он боится женщин с громкими голосами, боится, когда кто-то поднимает руку рядом с ним, боится темноты, боится оставаться один, но при этом он сам выбирает одиночество, потому что люди тоже пугают его.

внутри него много злости. на мать, на отца, на себя. иногда она так сильно давит, что хочется разбить стену или закричать, но он не позволяет себе этого.

у него нет друзей. точнее, есть один - Самир, они учатся вместе. Самир просто сел рядом в первый день и не ушёл, не задавал вопросов, не лез в душу, просто сидел рядом и молчал. это Маттео и нужно было. он не умеет строить отношения. боится, что если подпустит кого-то близко, тот увидит его настоящего и уйдёт. он один почти всё время. ест один, гуляет один, сидит в комнате один. иногда это тяжело, иногда он плачет от одиночества, но он не знает, как его преодолеть.

он не любит себя, считает себя слабым, сломанным, недостаточно хорошим. голос матери звучит в его голове каждый день: „ты ничто, ты неудачник, ты не справишься“. он знает, что это ложь. иногда он ненавидит себя за то, что не дал сдачи, за то, что не убежал раньше, за то, что до сих пор боится. он пишет об этом в тетрадь, но никогда никому не показывает.

„он не гонщик. он вообще не любит гонки, но когда он садится за руль, его лицо становится спокойным. он не пытается обогнать всех, не рискует по-дурацки. он просто едет и в эти моменты он выглядит почти счастливым. я не знаю, что он ищет на той парковке, но я рад, что он там бывает. это лучше, чем сидеть в комнате и молчать.“ — разговор в баре, 2025 год

09. гонки.

он не искал адреналин, он вообще не искал ничего, но когда он стоял на той парковке и смотрел на фары, которые исчезали за поворотом, он чувствовал странное спокойствие. в голове становилось тише, голос матери затихал.

на следующий день он купил старую Toyota Corolla AE86, 1985 года. ржавую, потёртую, с вмятиной на заднем крыле. салон драный, сиденья порваны, магнитола не работает, но мотор работал, колёса крутились. Маттео не нужна была красивая машина. ему нужна была машина, которая может ехать.

он приехал на ней в пятницу на парковку „Le Cercle“. кто-то засмеялся. „ты серьёзно? на этом ведре?“

Маттео промолчал. он сел за руль, вставил ключ, выжал газ, и проехал один круг. чисто, плавно, без лишних движений, потом ещё один и ещё. смех стих.

Маттео не гонщик. он никогда так себя не называл, он просто садится за руль и едет. быстро, но без фанатизма. он не пытается обогнать всех, ему плевать на победы. если кто-то наседает, он пропускает. если кто-то злится на него за то, что он не старается, он просто уезжает.

его стиль - плавный, расчётливый. он аккуратно входит в повороты, тормозит вовремя, не давит на газ там, где это не нужно. другие студенты часто рискуют, визжат шинами, дымят резиной. он не знает, откуда у него это умение. может быть, из детства, когда он выучился контролировать каждое своё движение на съёмочной площадке. может быть, из постоянного напряжения, которое не отпускает его даже за рулём. но факт остаётся фактом: на высокой скорости он не паникует, он просто делает то, что должен.

в клубе его знают все, хотя он почти ни с кем не говорит. его запомнили с первого раза - худой бледный парень с тёмными глазами на ржавой Toyota. его уважают за спокойствие, за то, что он никогда не лезет в драки, за то, что он действительно умеет водить, хотя сам не считает себя гонщиком.

его прозвали «Il Silenzio» (Тишина), потому что он никогда не говорит во время заездов. он просто садится за руль, делает круги, и уезжает. иногда он даже не выходит из машины и просто стоит на парковке с опущенным стеклом и смотрит на других.

„я иногда думаю: а что, если бы я родился в другой семье? обычной, где мать не бьёт за ошибки, где можно просто быть ребёнком. я не знаю, каково это не бояться. я не помню, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности. может быть, когда бабушка была жива, но её нет и я остался один с моим страхом.“ — разговор в машине, 2025 год

10. репутация в университете.

Маттео в Université Sainte-Marie - фигура заметная, но загадочная. его знают в лицо почти все, но никто не знает его по-настоящему. он не участвует в студенческой жизни, не ходит на вечеринки. он появляется на лекциях, сидит на задних рядах, делает свою работу и исчезает.

студенты делятся на три группы: те, кто считает его странным и избегает; те, кто восхищается им издалека; и те, кто не замечает его вообще.

известные слухи о нем:

слух №1: он сбежал от семьи.

самая популярная версия. все знают, что у него есть деньги (иногда от него пахнет дорогим парфюмом, хотя он и носит дешёвую одежду), но он живёт в крошечной комнате и тратит минимум. говорят, что он поссорился с родителями и уехал из Италии, чтобы начать всё заново. некоторые утверждают, что его мать - знаменитая актриса, но доказательств никто не видел.

слух №2: он был актёром:

время от времени кто-то узнаёт его по старому фильму. тогда в университете начинаются пересуды, кто-то говорит, что он снимался в блокбастерах, кто-то что его выгнали из кино. сам Маттео на вопросы о съёмках отвечает односложно: „это было давно. я больше не снимаюсь“. больше его не спрашивают.

Личное дело.

2026-06-13T18:03:32.882Z

I. имя, фамилия.

Акияма Акайо, Akiyama Akayo, 아키야마 아카요.

Акайо - японское имя, которое означает „Светлая эпоха“ или „Яркое поколение“. его имя НЕ склоняется по падежам.

Акияма - фамилия. Акайо не знает, что именно она обозначает. его фамилия склоняется по падежам.

II. возраст, дата рождения, год обучения.

17 лет отроду. он родился 10 апреля, 2008 года, совсем рано утром, когда солнце только-только всходило. на данный момент он учится на втором году обучения.

III. пол, ориентация.

Акайо - цисгендерный мужчина, который даже никогда не задумывался о своем поле. он парень и сам прекрасно воспринимает это.

этот парень гомосексуален, в отношениях предпочитает занимать универсальную позицию.

на самом деле у Акайо не было опыта ни с парнями, ни с девушками. но он часто ловил себя на том, как рассматривает и любуется именно парнями. ему нравятся широкие плечи, сильные руки, глубокий мужской голос.

IV. рост, вес.

его рост - 169 сантиметров. для азиата, в особенности для японца данный рост у парня не вызывает удивление. вес - 49 килограмм.

данный вес НЕ является нормой при таком росте. ещё год назад он весил около 57, что является полной нормой. из-за чего такое быстрое снижение веса? ответ прост, из-за таблеток, которые он употребляет (~~наркотические вещества~~). врачи говорят, что с этим нужно срочно что-то делать. делает ди Акайо? конечно же нет, ему плевать.

V. внешность.

Акайо не тот парень, на которого оборачиваются на улице. он среднего роста, чуть ниже ста семидесяти, но часто сутулится, так что кажется ниже, будто пытается занять меньше места, чтобы никто не споткнулся о него случайно.

волосы чёрные и мягкие, вечно лезут в глаза. сейчас они где-то до подбородка, падают на лицо неаккуратными прядями. иногда он убирает их за ухо - рассеянно, по привычке, но через пять минут они снова падают на лоб. никогда не укладывает их, редко стрижётся. и плевать ему на это.

кожа бледная. но не как у вампира, а как у человека, который мало ест, мало спит и почти не бывает на солнце. под глазами - синева.

глаза тёмные, почти чёрные. смотреть в них странно, иногда кажется, что там никого нет. просто пустота и усталость. но если присмотреться, в глубине что-то теплится. то ли страх, то ли надежда. он быстро отводит взгляд.

лицо узкое, черты мелкие, почти острые. губы бледные и сухие - он вечно кусает их, когда нервничает. а нервничает он почти всегда.

он носит чёрное. толстовки с большими капюшонами, старые джинсы, потёртые кеды. всё чуть велико, будто он взял вещи на размер больше, чтобы спрятаться внутри. капюшон часто натянут на голову, даже в классе. ему так спокойнее.

тело худое, плечи узкие, руки тонкие, запястья такие, что можно обхватить пальцами. он никогда не раздевается при других. даже на физру переодевается в углу, спиной ко всем. под одеждой - синяки, старые и свежие. и шрамы, о которых он не говорит.

походка почти бесшумная. он словно крадётся. иногда спотыкается на ровном месте, иногда замирает на секунду и смотрит в одну точку. будто вспоминает что-то.

на шее у него тонкий чёрный шнурок, а на нём маленький гладкий камень. почти чёрный, с лёгким блеском. мать подарила несколько лет назад. он его никогда не снимает.

VI. биография.

Акияма Акайо родился в Токио. мать, Юки, родила его в семнадцать, еще училась в школе и сидела на шее у родителей. отца, Харуки, как узнал про беременность, сразу сдулся. ему было не до семьи, он хотел тусить с корешами. Юки горевала недолго. через год выскочила замуж за француза по имени Люк Моро. ему было под тридцать, и он был богат, хотя мало кто знал, что его бизнес — это бордели и эскорт по всей Японии. у Люка уже был сын, Жан, старше Акайо всего на два года.

отчиму Акайо был не нужен чужой ребенок. матери было вообще пофиг. она взяла его на руки в родзале, посмотрела и сказала что-то вроде "まるでゾンビみたいだ、なんて変人だ" (какой страшный, прямо зомби). потом всю жизнь делала вид, что его нет.

Жан же сразу взбесился из-за этого вечно хнычущего мальчишки. сначала просто игнорировал, в семь лет впервые ударил по рукам, а потом вошло в привычку. Жан запирал Акайо в кладовке, подставлял перед родителями, в школе рассказывал всем, какой он никчемный. учителя не лезли, деньги семьи Моро работали лучше любых заявлений.

к седьмому классу Акайо ходил побитым постоянно. брат, друзья брата, старшеклассники, которые требовали домашку. один раз не принес — получил. не поздоровался — прилетело. он привык. просто сжался в комок и решил, что так и надо. матери он рассказывал один раз. она пожала плечами: „ジーンはいい子だよ、君が全部でっち上げているんだ“ (Жан хороший мальчик, ты всё выдумываешь). больше Акайо никому ничего не говорил.

в старшей школе Акайо был тихим, забитым, с постоянными синяками. к нему никто не хотел подходить, кроме таких же отбросов. одним из них был парень по имени Така. Така продавал травку и таблетки. по мелочи, для своих. однажды Така увидел, как Акайо в туалете пытается закатать рукав, чтобы спрятать свежие следы от ударов. Така не стал жалеть, сказал просто: „いいか、お前の人生は最悪だ。忘れたいなら、どうぞ。“ (слушай, твоя жизнь — говно. хочешь забыться — вот, держи». Акайо попробовал в первый раз на крыше школы. что это было, он не знал, но на час стало тихо. в голове перестало ныть, перестали прокручиваться слова матери, ухмылка брата. он понял: вот оно.

очень быстро он перешел от «забыться» к «продавать». потому что самому на наркоту нужны были деньги, а отчим не давал ему ни йены сверх школьных обедов. Така предложил работать на него: разносить заказы старшеклассникам, потом клиентам в соседних районах. Акайо согласился. ему было страшно, но он рассуждал просто: его всё равно бьют каждый день, разницы нет, за побои или за наркоту.

пару раз его ловили учителя. но отчим, узнав, не злился. он сказал: „お前は私の息子じゃない、消え失せろ。“ (ты мне не сын). матери было всё равно. Жан только посмеялся.

когда Акайо перешёл в девятый класс, Люк Моро (отчим) решил, что семье нужно расширяться. на деле ему просто надоело, что под носом вечно крутится чужой сын, который напоминает о том, что жена родила не от него. Жан к тому моменту уже вовсю помогал отцу в бизнесе - возил какие-то сумки, встречал нужных людей, учился врать с каменным лицом. Акайо же был лишним. отчим давно хотел сослать пасынка куда-нибудь подальше. идея пришла сама собой: у Люка были партнёры в Корее, такие же предприниматели с сомнительной репутацией. они вроде как держали частную школу для иностранцев или делали вид, что держат.

— пусть учится в Корее. хорошая страна. дисциплина, — сказал Люк за ужином. даже не спросил Акайо.

Юки пожала плечами: наверное, так будет лучше. она так всегда говорила, когда не хотела вникать. Жан усмехнулся в кружку, ему было весело. ещё один способ избавиться от надоедливого братика.

Акайо не сказал ни слова. потому что говорить было бесполезно.

VII. характер.

снаружи Акайо — ледышка. ходит тихо, говорит мало, лицо — ни улыбки, ни злости.

если кто-то смотрит на него в упор, он опускает глаза. не потому что боится (хотя и боится тоже), а потому что не знает, что делать с чужим вниманием. внимание для него всегда было угрозой. лучше быть незаметным.

он носит черное, часто с капюшоном на голове, даже в помещении. как будто прячется. руки в карманах, плечи чуть ссутулены. походка плавная, почти бесшумная. иногда кажется, что он пытается занять как можно меньше места в этом мире.

если каким-то чудом заглянуть в него, там нет ни холода, ни злобы. там маленький мальчик, которого никто ни разу в жизни не обнял просто так. у которого мать назвала зомби в первую же минуту жизни. которого били, запирали, предавали и он всё это проглотил, потому что деваться было некуда.

Акайо внутри очень мягкий. он мог бы быть ласковым, заботливым, говорить какие-то глупые нежности. он вообще не умеет быть жестоким. даже когда его били, он не пытался ударить в ответ. просто закрывался руками и ждал, пока кончится. потому что сделать больно другому для него неестественно.

он мечтает о том, о чем стесняется даже думать. чтобы кто-то положил ему руку на голову. сказал „всё хорошо“. обнял не по-дружески, похлопывая по спине, а по-настоящему, крепко, чтобы можно было уткнуться и не бояться, что оттолкнут. он хочет, чтобы его выбрали. чтобы кому-то он был нужен не для работы, не как мальчик для битья, а просто потому что он это он. но он никогда не попросит об этом. даже не подумает. потому что научился, что просить бесполезно — только сделают больнее. иногда он делает странные вещи, о которых сам потом жалеет. может подобрать на улице замерзшего котенка и отогреть его у себя в комнате. купить хлеба бездомному, хотя сам ест раз в день. заметить, что у человека, с которым он работает, плохое настроение, и сделать всё тихо и аккуратно, чтобы не нагружать его лишними вопросами.

он не говорит добрых слов вслух — не умеет, язык не поворачивается. но он запоминает, кто любит кофе с молоком, а кто без. может подвинуть стул молча, просто потому что увидел, что человек устал стоять. если кому-то рядом плохо, он встанет рядом и будет молчать. не обнимет, не погладит по плечу, но не уйдет. это всё, что он может дать. крошки. потому что целую любовь он боится даже представить — вдруг дадут, а потом отнимут. этого он не переживет.

редко, по ночам, когда никто не видит он сидит на полу в своей комнате в Сан-Франциско, обхватив колени, и тихо-тихо гладит пальцами край собственной футболки. как будто себя успокаивает. он не плачет, просто дышит и думает о том, что хорошо бы иметь дом. не квартиру, где спят и едят, а дом, где кто-то ждет. иногда он засыпает с телефоном в руке, хотя звонить ему всё равно некому. просто держит его, как будто это чья-то рука. а утром просыпается, прячет всё это глубоко внутрь, надевает капюшон и идет разбирать товар.

VIII. факты.

1. курит дешевые сигареты, но не потому что нравится, а чтобы занять руки.

2. если сильно нервничает, начинает бессознательно теребить край своей одежды. прячет это только когда замечает, что кто-то смотрит.

3. животных любит больше, чем людей. к коту, который живет в подвале его дома, он относится как к святому — подкармливает, разговаривает с ним шепотом, называет „господин полосатый“.

4. снится ему одно и то же: он маленький, сидит на полу в пустой комнате, дверь открыта, но никто не заходит. просыпается с чувством, что его забыли.

5. он ни разу в жизни не праздновал день рождения. просто потому что некому было. сейчас сам не празднует — уже поздно начинать.

Акияма Акайо.

2026-06-11T18:44:44.468Z

Акияма Акайо, 16 лет.

его рост - 171 сантиметр. вес - 59 килограмм.

это абсолютно нормальное соотношение роста и веса, исходя из того, что он еще подросток.

этот парень гомосексуален, в отношениях предпочитает занимать универсальную позицию.

на самом деле у Акайо не было опыта ни с парнями, ни с девушками. но он часто ловил себя на том, как рассматривает и любуется именно парнями. ему нравятся широкие плечи, сильные руки, глубокий мужской голос.

Его биография.

Акияма Акайо родился в Токио. мать, Акияма Юки, родила его в свои семнадцать лет. на тот момент училась, нигде не работала. сейчас официально никем не работает, неофициальная версия - мастер маникюра и бровей. его родной отец, Акияма Харуки, ушел от матери, когда узнал о беременности. в таком ему не хотелось строить семью. хотелось лишь развлекаться с друзьями, да менять женщин как перчатки. к слову, Юки не долго горевала. уже через год, когда ей стукнуло восемнадцать, она выскочила замуж за мужчину, который был старше почти на пятнадцать лет. ну, кто мы такие, чтобы осуждать, верно? Люк Моро - француз, который и влюбился в молоденькую Юки. уже на тот момент он был богат. мало кто знал, что его бизнес - это ~~эскорт~~ услуги, ~~бордели~~ по всему Токио и в некоторых других крупных городах Японии тоже. его родной сын - Жан Моро, стал сводным братом для Акайо. Жан старше всего на два года. казалось бы, между ними должны быть хорошие отношения, почти ровесники, одинаковые интересы. к сожалению, всё было ровно наоборот.

Акияма Акайо родился десятого апреля. утром, когда солнце только-только всходило в стране. первые слова матери, когда она взяла его на руки были "まるでゾンビみたいだ、なんて変人だ" (похож на зомби, такой же урод). тогда мальчик еще не понимал, что эти слова будут преследовать его изо дня в день. тогда он еще не знал, что ему придется пережить и хоронить в своих воспоминаниях до сих пор. мать предугадала его будущее.

дом его встретил пустотой. отчим, как обычно, был занят на работе. Жан, старший сводный брат, гулял на улице. а мать, оставив Акайо с няней, тоже ушла куда-то. именно так продлились первые годы его жизни.

с ним игрались только нянечки, которым было жаль мальчика. отчим не любил из-за того, что Акайо не его родной сын, что не похож на него. матери было просто всё равно. она не кричала, не обзывала. просто делала вид, что его не существует. старший брат тоже презирал. считал его отпрыском и напрямую говорил об этом маленькому Аки. со временем становилось только хуже. в семь лет Жан впервые ударил его. не сильно, по рукам, но мальчик запомнил это на всю оставшуюся жизнь. Жан запирал его в кладовке и забывал про него, подставлял перед родителями, в школе показывал его не в лучшем виде одноклассникам. делал всё возможное, чтобы насолить ему. чтобы повеселиться.

после шестого класса жизнь Акайо стала самым настоящим кошмаром. он ходил побитый всегда. одноклассники, парни с параллели, брат, друзья брата.. все они любили поиздеваться над беспомощными Аки. не сделал домашку для парня из старшего класса? бьет. не послушал "приказ" брата? очередной удар. и самое страшное, что он привык к такому отношению к себе. привык и думал, что теперь все в мире будут к нему так относиться.

рассказывал ли он обо всем родителям? конечно рассказывал. когда был младше и надеялся на то, что мать сможет повлиять на Жана. женщина лишь разводила руками и говорила, что это ее дело. что он преувеличивает и Жан - хороший парень, который и мухи не обидит. Акайо сдался. перестал даже надеяться на то, что кто-то сможет помочь.

сейчас ему уже шестнадцать лет. поменялось ли что-то в его жизни? вообще ничего. Акайо остался тем маленьким мальчиком, который боится дать отпор брату.

Его характер.

он мечтает о самой простой вещи: чтобы кто-то остался. не ушёл, когда узнает его настоящего. не бросил, когда станет тяжело. не отвернулся, когда он заплачет или признается в чём-то сокровенном. ещё он мечтает заботиться. по-настоящему. мыть посуду за уставшим человеком, укрывать пледом, варить суп, когда кто-то болеет, сидеть ночью у постели. ради этого он готов отказаться от всего.

всё его нутро кричит о привязанности. ему жизненно необходимо заботиться о ком-то и чувствовать, что он кому-то нужен. но каждый раз, когда эта потребность поднимается на поверхность, включается внутренний блок: «не смей. тебя всё равно отвергнут. ты недостаточно хорош для любви».

1. беспомощность и пассивность
это его главная черта. Акайо искренне верит, что не может изменить свою жизнь. даже если кто-то предложит помощь, он сначала не поверит, а потом испугается потому что надежда болит сильнее, чем удар. он привык терпеть и ждать, когда боль закончится сама.

2. покорность
он не спорит, не перечит, не пытается отшутиться. если ему говорят "сделай" — он делает. даже если это унизительно, опасно или просто невозможно. отказ для него = удар, поэтому он научился «прогибаться» мгновенно, как трава под ветром.

3. диссоциация и отстранённость
в моменты особо жестоких издевательств Акайо научился «выключаться». он физически здесь, но его разум где-то далеко. в обычной жизни это проявляется как лёгкая «заторможенность»: он может не сразу ответить на вопрос, смотреть в одну точку, забывать, что сказал минуту назад.

4. отсутствие агрессии и желания мстить
как ни странно, он не злится. ни на брата, ни на мать, ни на обидчиков. он не видит смысла в мести потому что никогда не видел примера, чтобы зло было наказано. вместо этого он направляет всё внутрь: «значит, я плохой», «значит, я заслужил».

5. привычка ко лжи и сокрытию
он виртуозно умеет врать о синяках («упал на физкультуре»), о настроении («всё нормально»), о причинах плохих оценок.

Его страхи.

1. главный страх: быть отвергнутым после того, как раскроется

он боится не просто одиночества. он боится, что кто-то увидит его настоящего — с его нежностью, желанием любви, слабостью и плюнет в душу. скажет «фу, какой жалкий» и уйдёт. или хуже. останется и будет использовать эту уязвимость против него, как делал Жан.

поэтому он всегда держит дистанцию. лучше вообще не подпускать, чем потом переживать предательство снова.

2. страх темноты (никтофобия)

Жан много раз запирал его в кладовке, когда Акайо был маленьким. там не было окон, свет выключался снаружи. он мог просидеть там несколько часов. иногда Жан «забывал» о нём до утра. в темноте он слышал только своё дыхание, стук сердца и, иногда, шаги за дверью, которые не вели к освобождению.

кроме того, в детстве мать выключала свет в его комнате и больше не заходила. ни пожелать спокойной ночи, ни поцеловать. темнота стала синонимом одиночества и беспомощности.

3. страх глубины (батофобия / талассофобия)

школьная экскурсия к озеру. четверо одноклассников, которые и так его уже били, решили "повеселиться". подошли сзади, схватили за руки и просто бросили с пирса в воду. Акайо не умел плавать. он барахтался, захлёбывался, кричал, а они стояли на пирсе и ржали. кто-то из них потом крикнул "泳げ、間抜けめ" (плыви, ~~чмо~~) и ушёл. он не помнит, кто в итоге вытащил его на берег. помнит только, как лёгкие горели огнём, перед глазами плыли круги, и он был уверен, что сейчас умрёт. а им было всё равно.

Личное дело.

2026-06-10T14:40:37.163Z

𝑰. Хина Накамура (陽菜ひな).

𝑰𝑰. на данный момент ей двадцать девять лет. родилась она 14 февраля, 1971 году.
если судить внешне, выглядит она на все девятнадцать. генетика, что поделаешь.

𝑰𝑰𝑰. она - пансексуальна. гендер совершенно не играет роли в ее чувствах к другому человеку. важно ведь совсем другое, правда?

в ее „молодости“, как она любит говорить, были интрижки как с парнями, так и с девушками. доходило ли это до чего-то действительно серьезного? нет, никогда. на данный момент Хина полностью свободна.

𝑰𝑽. Накамура является официальным директором SIDEWAYS CULT.

𝑽. Mitsubishi Lancer Evolution VI (CP9A).

особенность — титаново-алюминиевая турбина. разгон до 100 км/ч занимал всего 4.3 секунды.

𝑽𝑰. её характер.

Хина выглядит как та самая девушка, к которой страшно подойти в баре. у неё спокойное, почти холодное лицо, редко улыбается, отвечает односложно. в компании она молчит больше всех, но если кто-то ляпнет глупость может так посмотреть, что человек съёжится. коллеги её побаиваются, никто не лезет с пустыми разговорами. на обедах сидит отдельно и листает телефон. дома у неё минимум вещей, всё по полочкам, никаких плюшевых игрушек и милых безделушек.

«железная леди», — говорят за спиной.

но на самом деле внутри неё живёт розовая сопливая девчонка, которая хочет, чтобы её обняли, и которая ревёт над старыми фотографиями. просто никто об этом не знает. она носит эту мягкость как украденную драгоценность. прячет глубоко, позволяет снбе достать только дома, поздно ночью, когда пьёт чай с маршмеллоу и смотрит дурацкие ромкомы. ни один парень не видел её по-настоящему влюблённой. ни один друг не слышал, как она переживает.

потому что снаружи — колючки.

единственное место, где эта железная Хина ломается и вылезает настоящая злость — гонки.

за рулём она превращается в совершенно другую Хину. её стиль вождения называют грязным потому что она действительно играет не по правилам. толкнёт бампером на вираже, «случайно», конечно. вынудит соперника уйти на обочину. тормозит резко, газ вжимает в пол, даже если маршрут этого не требует. кричит в салоне матом, стучит по рулю.

и это единственное время, когда она орёт. от души, до хрипоты. другие гонщики её боятся, за глаза называют «бешеная Хина». но никто не знает, что после финиша она вылезает из машины, тихо курит, глядя в небо, и у неё трясутся руки. не от страха. от того, что всю эту сдержанность надо как-то выпускать.

𝑽𝑰𝑰. её биография.

Хина родилась в обычной семье в Нагое. ни богатые, ни бедные. отец работал в какой-то конторе, мать вела домашнее хозяйство. всё было нормально, пока Хине не стукнуло семь.

отец ушёл к другой. просто собрал вещи и уехал. мать, конечно, разрыдалась, но быстро взяла себя в руки. слишком гордая была, чтобы при посторонних плакать. Хина это запомнила. с тех пор она тоже перестала показывать чувства при людях.

«если мама смогла не реветь, значит, и я смогу», — думала она.

в школе её считали странной. не дралась, не грубила, но и не лезла дружить. училась хорошо, но без фанатизма. домашку делала, вопросы не задавала. учителя говорили: «способная, но закрытая». одноклассники звали гулять, она отказывалась. не потому что не хотела, а потому что боялась показаться слабой, если вдруг прикинется к компании.

в старших классах один парень начал за ней ухаживать. красивый, спортсмен, весь из себя уверенный. Хина сначала отмахивалась, а потом сдалась. они встречались почти два года. и однажды этот парень в компании друзей пошутил:

«да она фригидная, внутри у неё вообще ничего нет, один лёд».

Хина услышала. ничего не сказала, просто развернулась и ушла. больше они никогда не разговаривали. с тех пор она ни с кем не сближалась дольше пары месяцев.

после школы уехала в Токио. поступила на экономический, потому что «хоть какая-то польза будет». денег почти не было, работала в три смены: утром в кофейне, вечером разносила пиццу. спала по четыре часа. ни разу не пожаловалась.

на третьем курсе парень из группы пригласил её покататься на картинге. просто за компанию, не хватало одного человека. Хина согласилась, потому что всё равно делать было нечего. и тут — бах. она впервые в жизни почувствовала, что может быть злой открыто. что можно давить газ в пол и никто не скажет, что ты «неудобная». что можно бить по тормозам, орать, ругаться, и за это тебя не бросят и не обзовут холодной.

она пропала. забила на учёбу чуть сильнее, чем стоило. днём пахала на трёх работах, вечером тайком гоняла на арендованных машинах.денег не хватало, конечно. приходилось брать микрозаймы, потом отдавать, потом брать снова. глупость, но она была счастлива.

Хина вообще не хотела быть начальницей. онв просто гоняла и терпеть не могла, когда вокруг творится бардак.

в одной любительской лиге организаторы свалили с деньгами за неделю до старта. кто-то из знакомых посоветовал: «спросите у Хины, она шарит». Хина согласилась, потому что жалко было отменять гонки. за три дня она переписала правила, нашла новых спонсоров (просто пришла в мастерские и сказала как есть) и провела заезды без единого скандала.

слух разошёлся. через пару месяцев её позвали из другой лиги, потом из третьей. а потом пришёл один серьёзный дядька и сказал: «возглавь всё это». Хина отказалась. он ответил: «а нам и не нужен начальник. нужен человек, который не даст гонкам превратиться в срач. ты это умеешь».

она подумала и согласилась с условием: никаких офисов, никаких юбок. работает откуда хочет, появляется на трассах когда надо.

сейчас ей 29. с матерью они созваниваются раз в месяц. говорят о погоде и здоровье. ни разу за пятнадцать лет мать не спросила: «как твои дела, дочка?». и Хина не предлагала. слишком поздно уже начинать разговор по душам.

отец пару лет назад пытался вернуться в её жизнь. прислал письмо с извинениями. Хина прочитала, помолчала и выбросила в мусорку. даже не заплакала.

иногда ночью она сидит на балконе, пьёт пиво и смотрит на огни Токио. думает о том, что внутри неё всё ещё живёт та семилетняя девочка, которая ждала, что папа вернётся.

𝑽𝑰𝑰𝑰. её внешность.

Хина выглядит так, что в метро её обходят стороной. не потому что страшная, нет. просто у неё лицо человека, который не хочет, чтобы к нему подходили.

рост выше среднего, около 170. худая, но не хрупкая, жилистая, как те девчонки, которые с детства лазали по деревьям и не жаловались на мозоли. плечи немного шире, чем у обычных японок, но это незаметно под одеждой. руки в мелких шрамах и ожогах от вечного копания в двигателе.

волосы чёрные, длиной чуть ниже лопаток. она почти всегда собирает их в низкий и тугой хвост, чтобы ни одна прядь не лезла в лицо.

глаза тёмно-карие, почти чёрные. главная её фишка: она умеет смотреть так, что человек сам начинает оправдываться, даже если ничего не сделал. без злобы, просто пристально и спокойно. многие не выдерживают и отводят взгляд первыми.

нос острый, губы тонкие, почти без цвета помады. она вообще не красится, максимум гигиеническая помада зимой. кожа бледноватая потому что спит мало и на солнце не сидит. под глазами лёгкие тени.

одевается одинаково в любое время года: чёрные джинсы, кеды (в идеале заношенные до дыр), тёмная футболка или толстовка с капюшоном. если холодно, то сверху старая кожаная куртка, вся потёртая, но ухоженная. на шее иногда болтается дешёвый кожаный шнурок с каким-то потёртым металлическим амулетом. сама не помнит, откуда он взялся, но снимать привыкла.

в гонках она меняется: волосы иногда распускает, глаза становятся злые и живые одновременно, на губах появляется усмешка. другие гонщики говорят, что за рулём Хина красивая. но никто не рискует повторить это ей в лицо.

𝑰𝑿. факты о ней.

она не пьёт алкоголь. ничего крепче пива, потому что однажды на втором курсе напилась и разрыдалась при посторонних. больше никогда.
она ненавидит, когда кто-то трогает её машину. даже если просто опереться на капот. один парень прислонился локтем, Хина молча взяла его руку и убрала.
у неё всегда есть с собой маленький набор инструментов. в сумке, на работе, везде. однажды на деловой встрече у спонсора сломалась ручка кресла, Хина молча достала отвёртку и починила. спонсор до сих пор не знает, смеяться или бояться.
при всей своей жёсткости она никогда не увольняет людей за ошибки. за враньё может. за ошибку нет. сама лажала миллион раз.
она боится открытой воды. не умеет плавать и не лезет в море выше колена. никто не знает почему

Личное дело.

2026-06-02T15:19:31.119Z

— она была Лола в штанах, она была Долли в школе, она была Долорес на пунктире бланков, но в моих объятиях она была всегда Лолита.

Лолита Берелин.

Имя Лолита давно обросло чужими смыслами — лёгкостью, невинностью, кокетливостью, чьей-то чужой трагедией. Сама Лолита предпочитала другое: любить тех, кто выбирает тебя всегда, без условий и списка причин.

Она родилась в мае — в месяц, когда весна почти задыхается от обещания лета, а свет ещё не обжёгся до жёсткого июльского белого каления. Это случилось 20.05.2008 года в московском роддоме. Отец, высокий и жёсткий в своих решениях человек, настоял, чтобы роды проходили в городе. Не в деревне, сказал он, ребёнок не появится чёрт знает где. Лолиту ждали — долго, с замиранием. И с первой секунды она стала тем, кого называют долгожданной.

Восемнадцать — совершеннолетие.

Эта дата не была для неё просто цифрой на паспорте. Она вросла в ткань её жизни, ощущалась не умом, а чем-то глубже — позвонками, рёбрами, внутренним чутьём. Каждый день Лолита видела, как отец относится к матери: идеально, трепетно, безусловно. Он мог забыть о дне рождения дочери, но никогда — о годовщине свадьбы. И этот безмолвный пример, без единого наставления, проложил её путь.

Она - гетеросексуальная.

Её ориентация сложилась как гетеросексуальная — просто другого начала она не знала. Детство не оставило ей альтернатив.

Рост - 179 сантиметров.

Рост родителей был почти гротескным: отец — под два метра, мать — чуть выше полутора. Сама Лолита вытянулась ровно до 179 см — середина между двумя непохожими мирами, ничейная территория.

Она студентка КОРВИНА (ВОРОН)

Биография.

Отец — программист. Высокий, широкоплечий, с вечно уставшими глазами за тонкой металлической оправой очков. Даже дома он редко снимал строгие тёмные костюмы — будто всегда был готов к выговору или к закрытию важного проекта. Голос низкий, спокойный, почти без интонаций, но в нём всегда чувствовалась холодная отстранённость человека, который уже всё про вас понял и не впечатлён. С дочерью говорил коротко, сухо, словно ставил галочку. Он почти не участвовал в её воспитании, зато мастерски делал то, о чём его не просили — упрекал, критиковал, сравнивал. Для Лолиты он стал ровным, серым, неизбежным пятном на фоне детства.

Мать — директриса экономического предприятия. Невысокая, хрупкая, с аккуратной стрижкой каштановых волос и озабоченным взглядом, который всегда был устремлён чуть дальше дочери — в сторону отчётов, планов, цифр. На работе — строгие брючные костюмы. Дома — мягкий пушистый халат, и эта разница была почти нежной. Она действительно была хороша для своей должности: женщины-директора тогда ещё оставались редкостью. Для Лолиты мать стала лучом света, который оставался рядом до самого конца. Но говорить по душам она не умела. Когда в одиннадцать лет Лолита впервые разрыдалась при ней, мать растерянно обняла её, погладила по голове и тут же сказала, что всё будет хорошо, только не мешай, у неё отчёт через час.

Никто не бил Лолиту. Ни до последнего вздоха, ни даже просто так. Но иногда ей хотелось, чтобы были моменты, когда все по-настоящему рядом. Когда не надо выпрашивать внимание.

Ей было девять, когда она впервые поняла, что тишина бывает громче крика. В тот вечер родители снова сидели на кухне. Отец — перед ноутбуком, мать — над бумагами. Лолита стояла в дверях в пижаме с единорогами, которую уже переросла, но продолжала носить, потому что она была мягкой. Она позвала отца. Он не поднял головы. Тогда она попросила, чтобы он посмотрел её рисунок. Он ответил, что потом, даже не повернувшись. Она позвала мать. Та ответила, что не сейчас, у неё отчёт. Лолита постояла ещё минуту. Потом медленно, аккуратно разорвала рисунок — кошку с крыльями, которую рисовала два часа — на четыре части. Положила клочки на пол посреди кухни и ровным голосом сказала, что они даже не заметили. Она ушла в свою комнату и закрылась. В ту ночь она не плакала. Она просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то щёлкает, переключается, замыкает другую цепь. Это был не крик. Это было обещание крика.

Бунт всё же случился. Она требовала, кричала, хлопала дверью. И слышала в ответ одно: они работают ради неё, прекрати ныть.

Характер.

Родители называли её шумной. Возможно, это началось в тот день, когда она в садике разрыдалась из-за запрета прыгать по лужам. Но дело было не в шуме. Ей нужно было, чтобы её замечали. В детском саду она притягивала детей своей отзывчивостью — она клокотала в ней с младенчества. Но внутри всегда жил встречный вопрос: а что, если попробовать им нагрубить? И тогда она могла огрызнуться, бросить фразу в лицо тому, кто не уважает её принципы или её близких. Или тем, кто оказался ненастоящим другом.

В подростковом возрасте она связалась с компанией, о которой родители предпочитали не знать. Первую сигарету ей дали за гаражами. Старший мальчик с цепочкой на джинсах, которого звали Тоха, усмехнулся и сказал: слабо? Лолита взяла. Вишнёвый Marlboro оказался горьким, но она не закашлялась — заставила себя не закашляться. Голова закружилась, пальцы онемели, но она улыбнулась. Потому что впервые за долгое время она делала что-то своё. Компания собиралась в заброшенном строительном вагончике за школой. Там пахло ржавчиной и сыростью, там можно было говорить громко, материться, смеяться над учителями, курить вейп со сладкими вкусами — клубника с мятой, розовый лимонад, арбузный леденец, малиновый чизкейк, — пить дешёвое пиво из горла. Там никто не говорил, что не сейчас, у меня отчёт.

Однажды, когда ей было четырнадцать, они купили бутылку дешёвого вермута. Лолита выпила больше других — потому что хотела забыть, как отец в тот вечер сказал, способна ли она вообще на что-то, кроме истерик, — и потому что хотела запомнить, как мать промолчала. Её вырвало на школьном крыльце. На глазах у проходящей мимо учительницы по биологии, двух восьмиклассниц и дворника дяди Вовы. Лолита стояла на четвереньках, вытирая рот рукавом, и смеялась. Сквозь слёзы. Потому что это был первый раз, когда её заметили все.

На следующий день мать сказала, чтобы этого больше не было. Лолита спросила в ответ, будет ли мать её воспитывать, и помнит ли она вообще, как дочь донашивает свои кроссовки, потому что они забыли купить новые. Мать отвернулась к кофеварке. Лолита вышла, громко хлопнув дверью, и в коридоре столкнулась с отцом. Он посмотрел на неё — холодно, оценивающе — и прошёл мимо. Не сказал ни слова. Тогда она вышла на лестничную клетку, села на бетонный пол, достала вейп и сделала глубокую затяжку арбузным льдом. Вкус был сладким и мёртвым. Как всё, что её окружало.

В пятнадцать лет девочка из параллельного класса, Катя, распускала слухи, что Лолита спит со старшими, потому что дома её не трахают. Это дошло до Лолиты через два дня. Она не плакала. Она ждала. На большой перемене она подошла к Кате в столовой, взяла её поднос с супом и перевернула ей на голову. Оранжевая жидкость потекла по каштановым волосам, по лицу, на белую блузку. Катя завизжала. А Лолита сказала, что если ещё раз про неё — Катя будет есть с пола. Её вызвали к директору. Отец приехал через час, в своём вечном тёмном костюме, даже не снял очки. Выслушал директрису, которая говорила о недопустимом поведении и психологической помощи. В машине отец сказал, что она позорит фамилию. Лолита усмехнулась и спросила, какую фамилию — ту, которую он даже не дал ей нормально носить, потому что ему было всё равно. Он ударил по тормозам прямо на середине улицы. Повернулся к ней. В первый раз за много лет посмотрел внимательно. Его глаза за очками были не злыми. Они были пустыми. И он тихо спросил, думает ли она, что одна несчастна. Лолита ничего не ответила. Вышла из машины, хлопнула дверью и пошла пешком. Восемь километров. Под дождём. Дома она простудилась, пролежала с температурой тридцать девять четыре дня, и мать принесла ей чай с мёдом — молча, поставила на тумбочку и ушла. Лолита смотрела на остывающий чай и думала: они не умеют любить. Они умеют только делать вид.

У неё был день рождения. Шестнадцать. Она накрыла стол в гостиной сама — без просьб, просто набралась наглости. Расставила тарелки, зажгла свечи. Купила маленький торт с вишней — потому что вишнёвые сигареты, потому что хоть какой-то вкус. Отец не пришёл — срочный созвон с заказчиком. Мать пришла, постояла полминуты, посмотрела на свечи и сказала, какая же она молодец, сама всё организовала. Поцеловала в макушку и ушла доделывать презентацию. Лолита погасила свечи. Не задула — просто сняла фитили пальцами, не чувствуя боли. Села за стол одна, отрезала кусок торта, съела. Потом ещё один. Потом ещё. В полночь она взяла телефон и написала в общий семейный чат, что всё поняла, они не умеют и никогда не научатся, и она перестаёт ждать. Отец ответил через два часа: что за драма, ложись спать. Мать написала: дочка, ты чего? Лолита не ответила ни тому, ни другой. Она сняла с полки свой старый рисунок — кошку с крыльями, который склеила скотчем в девять лет. Долго смотрела на него. Потом аккуратно сложила и убрала в ящик стола. В тот, где лежали зажигалки и пустые пачки от вишнёвых Marlboro. Она не плакала. Она решила.

На следующий день она подошла к зеркалу, посмотрела в свои карие глаза с янтарным кольцом у зрачка и сказала вслух, что она сама себе родитель.

Она не ушла из дома — некуда было. Но она перестала просить. Перестала ждать. Перестала показывать рисунки, совать в руки табели с пятёрками, кричать, чтобы на неё посмотрели. Она стала вежливой, тихой, идеальной — настолько, что родители, кажется, даже обрадовались. Только мать однажды заметила, что Лолита больше не смеётся. Она спросила, в порядке ли дочь. Лолита ответила, что абсолютно. Улыбка была красивой, ровной и совершенно пустой. Мать на секунду замерла. Что-то кольнуло — где-то глубоко, в той части, которая ещё помнила, как дочка впервые сказала мама. Но колющая боль быстро прошла. Потому что входящих было семнадцать, а отчёт горел. Лолита вышла на балкон, достала вейп, вдохнула малиновый чизкейк и посмотрела на ночной город. Май был тёплым. Двадцатое число осталось позади. Совершеннолетие всё ещё было впереди. И она ждала его — не как праздника, а как разрешения наконец начать дышать полной грудью.

У Лолиты были фобии.

Доп. факты.

Батифобия — не просто страх глубины, а ужас перед пространством без дна, которое смотрит на неё в ответ. Она могла стоять на мосту и чувствовать, как вода внизу начинает тянуть её одним только взглядом.

Арахнофобия — не отвращение, а древний, доисторический ужас, поднимающийся из самого низа живота, когда она видела паука. Даже мёртвого.

Внешность.

Кожа у Лолиты была слегка бледной — в полумраке она казалась почти прозрачной, с лёгким голубоватым отливом на запястьях, висках и под коленями. Но стоило солнцу упасть на её лицо, плечи, руки — кожа начинала темнеть, наливаясь густым тёплым оттенком, похожим на молочный шоколад. Загар ложился ровно и быстро, будто она впитывала свет про запас. Глаза — карие, но не однотонные. Ближе к зрачку — янтарное кольцо, узкое, горячее. Дальше — тёмная, почти чёрная глубина, в которой можно потеряться. Ресницы длинные, загнутые вверх, без туши похожи на кукольные. Тело выстроено настолько идеально, что казалось — кто-то рисовал её с особым вниманием, выверяя пропорции не по учебнику, а по скрытому чувству красоты. На носу, а оттуда веером до самых щёк — веснушки. Мелкие, чуть мельче маковых зёрен, цветом от светло-золотистого до тёмно-медного. Глядя на них, любой сказал бы, что её солнце поцеловало. Волосы — чёрные, густые, без единого рыжего волоска и без седины. Они вились с самого рождения: тугие, упругие кудряшки, похожие на пружинки. На свету волосы блестели, отливая холодной синевой, будто воронёная сталь.

Это была хуевая идея, поэтому я, конечно же, решила попробовать

Личное дело.

2026-05-31T15:15:45.097Z

— Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза - никогда.

Харука Танака, 20 лет.

В японском языке имя «Харука» можно записать разными иероглифами. Её мать, Юки, выбрала те, что значили «весенняя песня» (春歌).

Мать говорила ей в детстве, когда укладывала спать, несмотря на синяки под своими глазами: «Ты родилась в марте, Харука. Когда даже в Токио цветёт сакура. Ты — моя весна. Ты — моя песня о том, что всё ещё может быть красивым».

Харука. Весенняя песня, которую поют через силу, когда вокруг зима.

Рост - 168 сантиметров.

В Японии девушка ростом 168 сантиметров — это много. Слишком много для той хрупкой, свёрнутой в узел женственности, которую от неё требовали. Ещё в младшей школе Харука была выше всех мальчиков в классе. Они дразнили её «башней». Отец, глядя на неё, кривился: «В кого ты такая высокая? Не в мою семью. Стыдно». Потому что женщина в его мире должна была быть маленькой, удобной, такой, чтобы можно было смотреть на неё сверху вниз. Она же выросла как молодая сосна — прямая, острая, с ветками, которые тянутся к небу, а не стелются по земле.

Она бисексуальна.

Харука знает, что ей нравятся и девушки, и парни. Она не использует слово «бисексуальна» вслух. не потому, что стыдится, а потому, что не привыкла вешать на себя ярлыки, которые придумали другие люди. Она просто знает: её сердце бьётся быстрее от длинных женских пальцев, рисующих в блокноте, и от мужских голосов, которые звучат тихо и без угрозы. Ей нравится запах корицы на чужой коже. И взгляд, который видит в ней не сломанную игрушку, а человека.

Она целовала девушек в Лондоне, когда шёл дождь, и чувствовала себя почти живой. Она целовала парней на крышах, под серым небом, и позволяла себе смеяться — по-настоящему, без контроля.

Она учится на факультете СЭНКТУС (Святилище).

если быть точнее, направление - журналистика.

Биография.

Харука Танака родилась 14 марта в токийском частном роддоме «Сэйрё», где рожают только жены членов парламента и владельцев корпораций. Роды были тяжёлыми - мать, Юки Танака, потеряла много крови. Но первой эмоцией отца, Кендзи Танаки, когда ему показали красное сморщенное существо, была не радость, а холодное раздражение: «Почему так долго? Меня ждут переговоры».

Отец Харуки - наследник строительной империи «Танака Груп», которая строит небоскрёбы в Токио и Осака. Высокий, с идеальной осанкой каратиста, с сединой на висках, которую он красил каждые три недели. На корпоративных вечеринках он держал руку на пояснице жены, улыбался скромно и говорил о традиционных ценностях. Дома он снимал этот образ вместе с пиджаком.

Мать, Юки, была красивой женщиной с длинными чёрными волосами и руками пианистки. Она вышла замуж по договорённости семей в 22 года, бросив учёбу в университете. Свекровь сразу сказала ей: «Твоё дело - рожать сыновей и молчать». Юки родила дочь. Это была первая трещина.

Первые пять лет жизни Харуки были декорацией. Няни, французские платья, уроки этикета с трёх лет, фортепиано с четырёх. Но стены дома помнили другое. Кендзи начал поднимать руку на жену ещё до рождения дочери. А после рождения Харуки, которая не стала тем самым «нужным сыном» он озлобился окончательно.

Харуке было три года, когда она впервые осознанно испугалась отца. Она уронила чашку с зелёным чаем на его рабочие чертежи. Он схватил её за плечо так, что остались синяки, и прошипел: «Даже чай не можешь держать, какая из тебя наследница?» Мать выхватила девочку, прижала к себе и получила удар в ответ. Харука запомнила, как материнская грудь пахла страхом - острым, металлическим запахом, который перебивал духи «Шанель».

С четырёх лет Харука научилась «читать» отца. Если он пил саке с тремя льдинками - будет ныть, жаловаться на жизнь, но бить вряд ли. Если виски с одной льдинкой - лучше спрятаться в гардеробной. Если виски без льда - вызывать полицию бесполезно, она уже куплена. Однажды, в пять лет, она спряталась в шкафу с мамиными шубами и слушала, как отец разбивает посуду на кухне. Она сидела тихо-тихо, зажав рот ладонью, и считала удары. Семнадцать. Потом тишина. Потом мамины рыдания в ванной с включённой водой, чтобы никто не слышал.

В детском саду воспитательницы хвалили Харуку за «взрослую серьёзность». Она не плакала, даже когда падала. Она сидела тихо в уголке с книжкой, пока другие дети бегали. Однажды воспитательница спросила: «Почему ты не играешь?» Харука ответила: «Громкие звуки мешают думать». На самом деле громкие звуки заставляли её сердце сжиматься, они напоминали отцовские удары.

В шесть лет Харуку отдали в престижную частную школу для девочек «Сэйсин». Там учились дочери дипломатов, судей и президентов банков. Форма стоила больше, чем месячная зарплата учителя государственной школы. Харука была лучшей. Не потому, что хотела. Потому что дома её ждало правило: «Двойка - ремень, пятёрка - просто тишина». Она научилась любить тишину.

Её единственным другом стала тишина. И пианино.

В семь лет отец купил ей рояль Steinway за двенадцать миллионов иен. Не потому, что любил. Потому что его сестра хвасталась, что её дочь играет Шопена. Кендзи не мог позволить, чтобы кто-то в семье был лучше. Харуку заставили заниматься по три часа в день. Если она ошибалась, отец стоял за спиной и клал тяжёлую руку ей на затылок. «Сыграй ещё раз. Без ошибок». Она играла сквозь слёзы, которые капали на клавиши. К десяти годам она играла сложные этюды, но ненавидела музыку. Ненавидела. Каждая нота была маленькой пыткой.

Восемь лет. Она увидела, как отец ударил мать в гостиной. Не просто ладонью - кулаком. В нос. Кровь брызнула на белый диван, купленный в Милане. Мать упала. Харука стояла на лестнице, обхватив перила побелевшими пальцами. Она не закричала. Не заплакала. Она просто развернулась, ушла в свою комнату и села рисовать в альбоме. Она рисовала сад. Там не было людей.

В десять лет Харука попыталась позвонить в полицию. Когда отец опять избивал мать, она взяла телефон и набрала 110. Но мать, даже с разбитой губой, вырвала трубку и прошептала: «Ты что? Он нас убьёт. Или сделает так, что мы исчезнем. Пожалуйста, дочка, не надо». Харука поняла тогда: полиция не спасёт. Никто не спасёт. Деньги отца были везде. Он покупал судей, он покупал политиков, он покупал даже полицейских начальников, с которыми играл в гольф по субботам.

Она замкнулась. В школе у неё были «подруги» - такие же дочери богатых семей. Но они обсуждали мальчиков, бренды сумочек и поездки на Гавайи. Харука не могла сказать им правду. Однажды девочка с фамилией знаменитого политика спросила её: «Почему ты никогда не приглашаешь нас домой?» Харука улыбнулась той самой холодной улыбкой, которую отточила годами: «Мой отец очень занят. У нас дома тихо, вам будет скучно». Она не сказала, что дом - это место, где её мать ходит в водолазках даже в июле, чтобы скрыть синяки.

Харуке было пятнадцать. Февраль. Холодно так, что сад камней покрылся инеем.

У её матери появился план. Юки тайно купила две sim-карты (один раз отец отключил их телефоны на три дня, когда мать пыталась уйти), нашла адрес женского приюта в Осаке и даже договорилась с бывшей одноклассницей, которая работала адвокатом по семейным делам.

В ночь на 14 февраля, в день рождения Харуки мать разбудила её в два часа ночи. «Собирай самое важное. Мы уходим. Насовсем».

Харука не спала. Она вообще почти не спала в последние месяцы - всё ждала этого момента. У неё был готов рюкзак: паспорт (она украла его из отцовского сейфа, подобрав код за полгода), немного наличных (собирала карманные деньги с девяти лет), запасное бельё, зубная щётка и тот самый разорванный рисунок Рена, склеенный скотчем.

Они спустились вниз. Парадная дверь была в двадцати метрах. Двадцать метров отделяли их от свободы.

Но отец не спал. Он стоял в гостиной с бокалом виски - без льда. Худший вариант.

«Куда это вы собрались, девочки?» - спросил он тихо. Слишком тихо. Тот самый тон, который предшествовал взрыву.

Мать заслонила Харуку собой. «Кендзи, пожалуйста, отпусти нас. Я ничего не возьму. Ни дома, ни денег. Просто отпусти дочь».

Он допил виски. Поставил бокал на мраморный стол. Сделал шаг. Потом второй. Потом ударил мать так, что она отлетела к лестнице. Харука слышала хруст - мамина голова ударилась о край ступеньки. Мать не вскрикнула. Только выдохнула, как будто у неё забрали весь воздух навсегда.

Отец посмотрел на свою жену, которая лежала в неестественной позе, с открытыми глазами. Потом перевёл взгляд на Харуку. Она стояла в пижаме, босиком на холодном полу, и смотрела на него. Отец усмехнулся. «Скажешь, что она поскользнулась. Или ты тоже „поскользнёшься“ когда-нибудь». Он развернулся и ушёл спать. Лёг и уснул. Как ни в чём не бывало.

Харука опустилась на колени рядом с матерью. Юки была ещё тёплой. Но не дышала. Харука закрыла ей глаза своей дрожащей ладонью. Потом поднялась, вернулась в свою комнату, выключила свет и просидела до утра, глядя в стену.

Ей было пятнадцать, когда она начала планировать побег. Она понимала: если уйдёт сейчас, отец найдёт её за неделю. У него были деньги, связи, люди. Нужно было стать невидимкой. И для этого нужны были деньги. Много.

Харука начала воровать. По чуть-чуть. Сначала из бумажника отца по десять тысяч иен, когда он был в душе. Потом она нашла код от его рабочего ноутбука (день рождения бабушки) и перевела часть акций на подставной счёт, который открыла через интернет по поддельным документам. Потом она нашла завещание матери. оказалось, что Юки оставила дочери отдельный банковский счёт в швейцарском банке, о котором муж не знал. Там было двести тысяч долларов.

В шестнадцать Харука освоила криптовалюты. Купила биткоины на часть денег - просто потому, что отец в них ничего не понимал. Для него биткоин был «мусором для хиппи». А для Харуки - билетом наружу.

Она готовилась два года. Выучила английский до уровня C2. смотрела британские сериалы без субтитров, читала «Таймс» онлайн, наняла репетитора из приложения (тайно, за криптовалюту). Она узнала, какие документы нужны для поступления в британскую академию-пансион. Она подделала рекомендательные письма (в школе её любили учителя - тихая отличница без проблем).

Когда ей было семнадцать, отец уехал в Осаку на три дня. Харука знала его график до минуты - она следила за ним как охотник за добычей. В три часа ночи она вызвала такси (через приложение, на предоплаченную карту), взяла один чемодан (небольшой, чтобы не привлекать внимание) и уехала в аэропорт Нарита. Билет в Лондон был куплен за два месяца до этого - по поддельному паспорту на имя Харриет Тамура. Она сделала фото в паспортном киоске в другом районе, надела парик и очки.

В самолёте она не спала. Смотрела в иллюминатор на огни Токио, которые становились всё меньше и меньше, и не чувствовала ничего. Ни страха, ни грусти, ни радости. Только холодную решимость.

— Время никого не ждет.

Характер.

1. Холодный интеллект как броня

«Эмоции - это роскошь, которую я не могу себе позволить. Сначала дело, потом чувства. Если до них вообще дойдёт очередь»

В детстве Харука поняла: если она заплачет при отце, он ударит сильнее. Если покажет страх - будет только хуже. Её мозг научился отключать эмоции, как выключатель. В критической ситуации она не паникует - она анализирует. Быстро, холодно, почти механически.

2. Тлеющая, почти невидимая ярость

«Я не злюсь. Я просто жду. Ждать — это искусство, а у меня было пятнадцать лет практики»

Харука никогда не кричит. Никогда не бьёт посуду. Никогда не топает ногами. Её гнев - холодный, как арктический ветер. Он не сжигает всё вокруг за секунду. Он замораживает - медленно, методично, до костей.

Она помнит каждую обиду. Каждый удар. Каждое унижение. У неё есть мысленная картотека: «Отец ударил мать 14 февраля 2015, сломал ей палец, сказал, что это она сама споткнулась». Она не прощает. Она просто откладывает возмездие на потом, как откладывают деньги в банк под проценты.

3. Имитация нормальности (маска, которая стала лицом)

«Люди видят то, что я им показываю. А я показываю идеальную студентку из хорошей семьи. Кому какое дело, что под маской?»

Харука - гениальная актриса. За девятнадцать лет она отточила навык притворства до уровня, на котором уже сама не всегда понимает, где кончается маска и начинается она.

В академии её считают «интересной, но отстранённой». Она улыбается, когда нужно. Заводит пустые светские разговоры. Никто не знает, что она читает форумы по самодельным взрывчатым устройствам и учебники по судебной психиатрии. Никто не видит, как дрожат её руки, когда кто-то громко хлопает дверью.

4. Параноидальная гиперконтроль

«Если я всё контролирую - меня никто не застанет врасплох. А если никто не застанет врасплох - мне никто не сделает больно»

После смерти матери Харука дала себе обещание: она никогда, ни при каких обстоятельствах не будет беспомощной. Поэтому она контролирует всё. Буквально всё.

Она знает расписание уборщиц в академии. Она знает, где находятся все выходы из любого здания, куда заходит. У неё есть три запасных паспорта в трёх разных тайниках. Она меняет маршрут до университета каждые три дня, чтобы никто не смог отследить её перемещения. Она никому не говорит, где живёт, даже однокурсницам, с которыми обедает.

Это не паранойя. Это навык выживания.

5. Вынужденное одиночество, которое стало комфортом

«Я не боюсь быть одна. Я боюсь быть с теми, кто сделает вид, что я им нужна, а потом уйдёт»

У Харуки нет близких друзей. У неё есть «знакомые», «проектные партнёры», «люди, с которыми можно иногда выпить кофе». Но никого, кому она звонит в три часа ночи, когда не может спать.

Это не потому, что она социопат. Это потому, что каждый раз, когда она приближалась к кому-то в детстве (друзья, кошка, которую отец выбросил на улицу за то, что она нагадила в коридоре), этот кто-то исчезал или делал ей больно.

6. Требовательность к себе выше неба

«Если я не идеальна - я ничто. Если я ничто - меня можно уничтожить. Поэтому я буду идеальной. Любой ценой»

В её голове сидит внутренний голос. Он звучит как отец. Он говорит: «Ты слабая», «Ты ни на что не годна», «Ты не заслуживаешь даже той еды, которую ешь». Харука заглушает его действием. Она учится на одни пятёрки. Она тренируется до изнеможения. Она рисует картины, которые преподаватели называют «гениальными» (она считает их дерьмом).

7. Запретная, почти запревшая нежность

«Я не знаю, как быть мягкой. Я забыла. Иногда мне кажется, что мои руки умеют только сжиматься в кулаки или печатать на клавиатуре. Но однажды... может быть...»

Глубоко-глубоко внутри, под слоями льда и стали, Харука - та самая маленькая девочка, которая хотела, чтобы мама обняла её и сказала «всё будет хорошо». Которая хотела дарить рисунки и получать в ответ улыбку. Которая хотела верить, что мир - это не только боль.

Она прячет эту нежность так тщательно, что почти забыла о её существовании. Но иногда она прорывается.

8. Несгибаемая воля к жизни (и смерти отца)

«Я не самоубийца. Слишком много причин жить. Во-первых, месть. Во-вторых, месть. В-третьих, кошка не переживёт без меня»

Психологи сказали бы, что у Харуки посттравматическое стрессовое расстройство, депрессивный эпизод и склонность к диссоциации. У Харуки есть ответ: «Мне всё равно на диагнозы. Я дышу. Я иду вперёд. Этого достаточно».

Она не думала о суициде ни разу. Не потому, что любит жизнь. Потому что это значило бы, что отец победил. А она скорее выцарапает себе глаза, чем позволит ему победить.

— И все привыкли ничего не замечать. Когда тебя не слышат, для чего кричать?

Внешность.

168 сантиметров. В Японии это много, в Англии - чуть выше среднего. Но дело не в сантиметрах. Дело в том, как она ими распоряжается.

Харука не просто высокая - она вытянутая, как молодая сосна, которую ветер гнул, но не сломал. Её тело - это струна: тонкая, сухая, с едва заметной, но жёсткой мускулатурой, которую не скрыть даже под мешковатым свитером. Плечи чуть шире, чем обычно у японок - наследство от той самой «грубой высокой бабушки», которой боялся её отец. Руки длинные, с чёткими линиями мышц - последствие ежедневных тренировок с мечом кэндо и боксом.

У неё почти нет жира. Не потому, что она голодает. Просто метаболизм, стресс и годы, когда она забывала поесть, потому что боялась выходить из комнаты, если отец был в плохом настроении. Тело помнит каждый пропущенный ужин.

Лицо Харуки - это нож. Или лезвие, которым можно резать стекло.

Форма: узкое, вытянутое, с высокими скулами, которые выделяются так резко, что кажется - кожа натянута на них, как пергамент на барабан. Подбородок острый, чуть выступающий вперёд - признак упрямства, которое передалось ей от матери (та умерла, так и не научившись уходить, но Харука перековала это упрямство в сталь).

Кожа: бледная, почти полупрозрачная, с голубоватыми прожилками на висках. Она не загорает - не потому, что избегает солнца, а потому что её жизнь проходит в библиотеках, спортзалах и ночных бдениях. В Англии, где солнца и так мало, её кожа кажется фарфоровой, холодной, как у статуи. Ни одного веснушки. Ни одной родинки - только там, где не видно под одеждой.

Глаза: самое опасное оружие Харуки. Они тёмного, почти чёрного карего цвета, который в сумерках кажется бездонным, как колодец. Форма - миндалевидная, с чуть опущенными внешними уголками, что придаёт её лицу выражение вечной меланхолии или презрения в зависимости от освещения. Радужка настолько тёмная, что зрачок почти сливается с ней. Когда она злится, глаза становятся блестящими, как мокрая галька. Когда она счастлива (что случается раз в полгода), в них появляется маленький золотой крапинки, о которой знает только её кошка.

Она никогда не плачет при людях, но если бы кто-то увидел её плачущей, то заметил бы, что её глаза не краснеют. Они просто становятся огромными, как у раненой птицы, и неподвижными. А потом слёзы падают без единого всхлипа.

Нос: прямой, чуть длинноватый для японки, с тонкой переносицей и едва заметной горбинкой - отцовское наследство, которое она ненавидит. Когда она злится, ноздри едва заметно расширяются. Когда сосредоточена, она морщит нос, как кролик - единственная по-настоящему детская черта, которую она так и не смогла искоренить.

Губы: тонкие, бледные, почти сливающиеся с кожей. Она никогда не красит их - даже бальзам использует редко, потому что помада кажется ей «слишком женственной, слишком уязвимой». Верхняя губа чуть тоньше нижней, с острым луком Купидона, который придаёт её лицу выражение вечной готовности сказать что-то колкое. Она почти никогда не улыбается широко - только чуть приподнимает уголки губ, и эта полуулыбка выглядит то насмешливой, то печальной.

Шея - длинная, лебединая, с тонкой кожей, под которой видно биение сонной артерии, когда она волнуется. На правой стороне, чуть ниже уха, - маленький бледный шрам, похожий на полумесяц. Осталось от того, как отец в гневе разбил о стену стакан, и осколок поцарапал её. Было не больно. Было страшно. Теперь шрам виден, только если знать, куда смотреть.

Ключицы - острые, как крылья недостроенного самолёта. Когда Харука надевает футболку с вырезом, они выступают так отчётливо, что кажутся анатомическим рисунком из учебника. Она могла бы есть больше, но привычка недоедать (в доме отца еда была наградой, а награды она получала редко) осталась.

Руки - длинные, с крупными для девушки кистями и чёткими венами, которые выступают, когда она сжимает меч или рисует. Пальцы тонкие, с коротко остриженными ногтями (никакого маникюра - мешает тренировкам). На левом запястье - тонкий серебряный браслет, который всегда сдвинут так, чтобы закрывать самое узкое место. Под ним - два параллельных рубца. Нет, она не резала себя. Это следы от пластиковых стяжек, которыми отец привязал её к батарее, когда ей было десять за то, что она сказала учительнице, что папа иногда бывает «злым». Она носила эти следы три года, пока они не побелели. Теперь браслет не украшение, а напоминание.

Харука никогда не носит открытую спину. Не потому, что стесняется. Потому что её спина - это карта страданий, которую она никому не хочет показывать. Бледные, давно зажившие, но до сих пор заметные полосы от ремня отца. Тонкие, похожие на параллельные линии дождя. Их видно только под определённым углом, но Харука знает каждую.

Прямо под левой лопаткой, там, где сердце, - её единственная татуировка. Цветок сакуры со сломанной веткой. Сделана в Лондоне на восемнадцатилетие в подвальном салоне у женщины с руками, покрытыми наколками. Харука выбрала именно этот рисунок - не цветущую, роскошную сакуру, а ту, что пережила бурю. Ветка надломлена, но держится. Лепестки облетели наполовину, но оставшиеся - ярко-розовые, почти агрессивные в своей живости.

Татуировку она никому не показывает. Иногда, когда остаётся одна и смотрит на себя в зеркало повернувшись спиной, она проводит пальцем по этим линиям и по старым шрамам, и по свежей татуировке. И говорит себе: «Ты всё ещё здесь. Они не убили тебя. Они только сделали тебя интереснее».

В академии Харука носит форму, как все - тёмно-синий пиджак, юбку до колена, белую рубашку. Но её форма всегда безупречна: ни складки, ни пятнышка, пуговицы застёгнуты на все, галстук затянут туго-туго, почти душит. Другие студенты расстегивают верхние пуговицы, носятся с пятнами от кофе. Харука выглядит так, будто только что вышла из примерочной.

Её единственное украшение - серебряный браслет на левом запястье (скрывает шрамы) и иногда тонкая цепочка на шее с кулоном в виде крошечной сакуры. Кулон - единственная вещь, которую она успела забрать из маминой шкатулки после её смерти. Она никогда не снимает его. Даже в душе.

私は春ではない。春を殺した者たちの冬だ。

Watashi wa haru de wa nai. Haru o koroshita monotachi no fuyu da.

«Я не весна. Я - зима тех, кто убил весну.»

Личное дело.

2026-05-25T12:01:19.191Z

мне дали всё, кроме причины не сдохнуть.

Сантьяго Кастаньо Миро, 17 лет.

рост: 168 см ; вес: 58–60 кг

невысокий, сухой. в нём нет той внушительной физической мощи, которая могла бы запугать брата или отца и это ещё одна причина, почему он всегда был лёгкой мишенью для Матео. его сложно не заметить, но легко прижать к стене буквально. вес минимальный, потому что таблетки убивают аппетит, а стресс сжигает всё, что он в себя закидывает. пальцы при этом длинные, непропорционально длинные для его роста, хорошие для игры на гитаре и пианино. в дорогой одежде он выглядит как стильный, но хрупкий мальчик, которого хочется то ли защитить, то ли добить. сам он ненавидит свой рост больше всего.

он гомосексуален.

Сантьяго понял это не в какой-то светлый момент озарения, а через унижение. ему было двенадцать. он случайно увидел, как старший брат Матео и его друзья, пьяные вусмерть, гоготали над видосом - кто-то из их круга слил запись, как два парня целуются в машине. они называли их «пидарасами», «позором рода», «больными». Матео тогда сказал: «мой отец лучше застрелит такого сына, чем заплатит ему за психотерапию». все заржали. Сантьяго засмеялся вместе со всеми. а потом ночью не мог уснуть, потому что понял: где-то глубоко ему было не смешно. ему было страшно. потому что он сам втайне залипал на фотках парней из школы, а не девчонок.

Его биография.

мать Сантьяго, Изабель Миро, происходила из старой каталонской аристократии. отец, Энрике Кастаньо - медиамагнат, чьё состояние измерялось не в миллионах, а в «сколько у тебя яхт? — а у тебя сколько?». они уже имели одного сына, Матео, которому тогда было пять лет. идеальный ребёнок: светловолосый, голубоглазый (вся испанская порода сошла с ума от генов бабушки-шведки), улыбчивый, умный не по годам.

Сантьяго родился на восьмом месяце, когда Изабель случайно сорвалась с лестницы в своём поместье в Жироне. скорая, кесарево, две недели в реанимации. ребёнок выжил, но эти две недели Изабель провела, глядя в потолок и думая только об одном: «как это испортило мою фигуру?» Энрике приехал в больницу ровно один раз. посмотрел на кулек с красным младенцем, хмыкнул: «похож на сморщенный хрен. забрали бы обратно, пока не поздно». это была шутка. но только никто не смеялся.

Сантьяго привезли домой в дом, где уже всё было готово для Матео, но ничего для него. няня подбиралась второпях, комната - бывшая кладовка, которую переделали в детскую, потому что «гостевую ему рано, а остальные комнаты заняты». первая улыбка? мать не помнит. первый шаг? няня записала в блокнот, но мать выбросила блокнот. первое слово? «мама». она сделала вид, что не услышала.

в три года Сантьяго уже чувствовал разницу. Матео целовали перед сном. Матео гладили по голове. Матео покупали конструкторы «лего» размером с него самого. Сантьяго получал то же самое, но без тепла. как будто вещи падали с неба, а человек, который их бросал, стоял спиной. игрушки - да. поцелуй - нет.

отец разговаривал с Сантьяго только по делу. и то сквозь зубы. однажды, когда Сантьяго расплакался из-за того, что ударился коленкой, Энрике посмотрел на него с таким отвращением, будто увидел таракана в супе: «что ты ноешь, как баба? Матео в твоём возрасте уже катался на лошади». Матео в три года не катался на лошади. это отец просто выебнулся, чтобы сделать больнее.

мать игнорировала его по-другому. она не кричала, не била. она просто не видела его. когда Сантьяго подходил к ней с рисунком, она смотрела сквозь него и говорила: «не сейчас, дорогой, у меня встреча». не сейчас длилось годами. в пять лет Сантьяго понял, что если он не будет привлекать внимание плохим поведением, то его вообще сотрут из реальности. он начал бить посуду. кричать в гостиной, когда у отца были переговоры. разрисовал паспорт матери красным фломастером. это было лучше, чем ничего. внимание - даже негативное стало его наркотиком.

в пять лет. Сантьяго построил башню из кубиков - целую крепость. он просидел над ней час, высунув язык от усердия. Матео подошёл, посмотрел, улыбнулся и пнул башню ногой. кубики разлетелись. Сантьяго разревелся. Матео пожал плечами: «не ной, дебил, построишь новую». он сказал это таким тоном, будто раздавил муравья. и никто его не наказал. мать, проходившая мимо, сказала: «Сантьяго, убери бардак».

в семь лет. Матео закрыл его в подвале. старый винный погреб, холодный, пахнет плесенью и сыростью, свет включается только снаружи. Матео сказал: «посиди тут часик, поиграй с привидениями». и ушёл на два часа. Сантьяго колотил в дверь, пока не разбил кулаки в кровь. он орал так, что охрип. никто не пришёл. потому что дом большой, и криков не слышно. когда Матео открыл дверь, он рассмеялся: «ну чё, как привидения? весёлые?» Сантьяго не сказал родителям. он уже знал, что бесполезно. родители скажут: «не выдумывай, он твой брат, он тебя любит».

в одиннадцать лет. Матео сломал ему пальцы. это не было спланированным насилием. просто Матео был в бешенстве, потому что его отчислили из футбольной академии за драку. он пришёл домой, увидел Сантьяго, который спокойно рисовал за столом, подошёл сзади, схватил его левую руку и с силой вывернул два пальца - указательный и средний. хруст был слышен даже ему самому. Сантьяго заорал так, что прибежала няня. няня позвонила матери. мать сказала: «везите в травмпункт, скажете, упал с велосипеда». потом она поговорила с Матео полчаса. о чём - неизвестно. но в тот же вечер Сантьяго услышал, как отец сказал по телефону: «да ерунда, пальцы срастутся. Матео просто импульсивный, ему нужен спорт».

никакого наказания. никаких «прости». через три дня Матео подарили новый мотоцикл. Сантьяго неделю не мог писать в школе, потому что рука была в гипсе. учительница спросила: «что случилось?» Сантьяго улыбнулся своей фальшивой улыбкой, которую уже тренировал к тому времени: «велосипед, сеньора. я идиот».

это случилось в школе. обычный вторник, урок литературы. Сантьяго сидел за партой и вдруг понял, что не может вдохнуть. горло сжалось, как будто кто-то невидимый взял его за шею. сердце забилось так, что стало темнеть в глазах. он выбежал из класса, упал на колени в туалете и его вырвало. дышать он пытался минуты три, захлёбываясь воздухом, как рыба на суше. потом прошло так же внезапно, как началось.

дома он нарылся в материной аптечке. у неё был целый арсенал: «Алпразолам» от тревоги, «Лоразепам» от бессонницы, «Диазепам» для мышц. Сантьяго взял одну таблетку «Ксанакса» (0.5 мг), разжевал - горько, как дерьмо, но через двадцать минут он впервые за долгое время не боялся. мир стал ватным, тёплым, безопасным. он заснул на диване в гостиной и проспал пять часов. никто его не разбудил. никто не спросил, почему он спит днём.

на следующий день он снова взял таблетку. потом ещё. через две недели понял, что без них сердце колотится с утра, как у зайца. через месяц - что не может уснуть без снотворного. к тринадцати годам он нашёл знакомого фармацевта (через старшего парня из школы, которому заплатил 300 евро), который продавал всё без рецепта. с тех пор его утро начинается с маленькой белой таблетки, а вечер - с синей капсулы, которая стирает реальность на 6-8 часов.

в шестнадцать Сантьяго решил, что он сильнее, чем эта химия. что он не какой-то там наркоман. спрятал все упаковки в сейф, ключ выбросил в море.

три дня были пыткой. на второй день у него началась тряска. руки дрожали так, что он не мог держать ложку с супом - расплескал на себя, обжёг грудь, заорал матом. на третий день его скрутило такое чувство тревоги, что он не мог сидеть на месте: ходил из угла в угол по своей квартире ровно четыре часа, пока не стёр ноги в кровь. он слышал, как сердце колотится в ушах, каждую секунду ожидал, что сейчас произойдёт что-то ужасное.

в три часа ночи он разбил зеркало в ванной. просто кулаком. осколки впились в костяшки, кровь текла в раковину, а он смотрел на своё отражение в осколке и не узнавал себя: глаза безумные, зрачки расширены, губы трясутся. он заплакал тогда впервые за три года. не всхлипывания, а такие рыдания, от которых сводит живот и перехватывает горло.

он достал запасную упаковку (потому что он не идиот и всегда делает запасную) и проглотил двойную дозу. через сорок минут мир снова стал мягким и ватным. кровь на руках уже запеклась. Сантьяго сидел на полу ванной и шептал себе: «ну и похер. ну и пусть. всё равно никто не узнает».

он начал играть на пианино в десять лет. преподавательница, старая сеньора Роса, была единственным человеком, кто говорил с ним не как с деньгами, а как с мальчишкой. она говорила: «у тебя пальцы лёгкие, Сантьяго. ты чувствуешь клавиши. это редкость». он не поверил ей, но продолжал ходить. просто чтобы сбежать из дома.

когда сеньора Роса умерла от инфаркта, Сантьяго не плакал. он просто три дня подряд играл «Clair de Lune» Debussy по десять часов в день, пока соседи не начали стучать в стены. потом купил себе гитару Fender за пять тысяч евро и начал учиться сам по YouTube. у него был слух от бога. он мог подобрать любую мелодию за десять минут. он пишет свои песни в заметках на телефоне. там сотни стихов, обрывков, криков

Его характер.

внешний слой: «тот ещё ублюдок»

он режет словами без ножа. может сделать комплимент, который звучит как плевок. может оскорбить так изящно, что жертва поймёт это только через три часа, лёжа в постели. улыбается при этом. все смеются, чтобы не показаться слабаками. но смех нервный.
полный похуизм. ему плевать на учёбу? плевать. на мнение учителей? абсолютно. на чужую боль? он сделает вид, что да. когда одноклассник упал в обморок на физре, Сантьяго не помог, а сказал: «земля любит слабых, прими объятия». потом в туалете вытер вспотевшие ладони о джинсы и выпил лишнюю таблетку успокоительного. потому что чужой обморок запустил его тревогу, а вдруг он сам сейчас рухнет? а показать слабость нельзя.

средний слой: «уставший псих»

утро начинается с успокоительного (без него он трясётся и не может держать ложку). вечер - со снотворного (без него лежит до четырёх утра, прокручивая в голове каждый пиздюль от брата). днём - по ситуации. если накрывает паника, он выходит «покурить» и жуёт очередную дозу. никто не знает. даже Матео, хотя тот нюхал всё, что можно. Сантьяго прячет таблетки в распотрошённой гитарной колонке. потому что если их найдут - он труп.
хроническая усталость, которую он скрывает. спать нормально он не может уже года три. снотворное даёт 5-6 часов тяжёлого, липкого сна, полного кошмаров. в кошмарах всегда фигурирует подвал, темнота и смех Матео. просыпается он разбитым, с ощущением, что его переехал грузовик. но в зеркало он улыбается своей фирменной ухмылкой: «ну чё, Сантьяго, как жизнь? — да отлично, пиздецки просто великолепно».
вспышки гнева, которые он едва контролирует. если кто-то случайно заденет его больную тему (например, намекнёт, что он «маменькин сынок»), Сантьяго может взорваться. разбил телефон о стену, потому что учительница сказала «будь как брат». выкинул ноутбук с балкона, когда отец в очередной раз сравнил его с Матео. потом он, конечно, покупает новый и говорит себе: «бля, успокойся, дебил». но внутри всё кипит.

глубинный слой: «тот, кого он прячет»

дикое, животное одиночество. он окружён людьми, но никого не подпускает. в его телефонной книге сотни контактов. ему есть с кем выпить, потрахаться, пойти в клуб. но не с кем сказать: «мне сегодня хуёво, обними меня». последний раз его обнимали по-настоящему - няня, когда ему было семь. он помнит этот запах: ваниль и стиральный порошок. иногда он специально нюхает ванильный диффузор в ванной и чувствует, как что-то сжимается в груди. а потом злится на себя за эту слабость.
ненависть к себе, завёрнутая в обёртку «я лучше всех». это классика. он унижает других, потому что не может перестать унижать себя. он знает, что он - ошибка, случайность, лишний. он знает, что без денег отца он - никто. и он бесится от этого. поэтому он доказывает себе и миру обратное: «я лучший. я король. вы все говно». но внутри маленький голос (очень похожий на мамин, равнодушный) шепчет: «нет, ты не лучше. ты даже не заслужил права родиться».
невероятная, душераздирающая нежность, которую он никогда не покажет. он может разрыдаться от хорошей песни, но включит грубое техно, чтобы заглушить. он мечтает о том, чтобы кто-то пришёл и просто сказал: «я с тобой, мне плевать на твои деньги и твоё нытьё». он хочет, чтобы его взяли за руку. не за шкирку, а нежно. чтобы по голове погладили. он никогда в жизни не чувствовал себя в безопасности. ни разу. даже в своей постели, под двумя одеялами, с закрытой дверью, он просыпается от каждого шороха. потому что брат может зайти в любую минуту.

Em van donar tot, menys un lloc per ser feliç,
Sóc el mirall trencat d'una família que no somric.
Canto per no cridar, ploro per no morir,
I dins del meu silenci, només tu hi pots venir.

inaccessible

Matteo Javier Di Stefano-Nakamura.

Личное дело.

Акияма Акайо.

Его биография.

Его характер.

Его страхи.

Личное дело.

𝑰. Хина Накамура (陽菜 ひな).

𝑽𝑰. её характер.

𝑽𝑰𝑰. её биография.

𝑽𝑰𝑰𝑰. её внешность.

𝑰𝑿. факты о ней.

Личное дело.

Лолита Берелин.

Восемнадцать — совершеннолетие.

Она - гетеросексуальная.

Рост - 179 сантиметров.

Она студентка КОРВИНА (ВОРОН)

Биография.

Характер.

Доп. факты.

Внешность.

Личное дело.

Харука Танака, 20 лет.

Рост - 168 сантиметров.

Она бисексуальна.

Она учится на факультете СЭНКТУС (Святилище).

Биография.

Характер.

Внешность.

Личное дело.

Его биография.

Его характер.

𝑰. Хина Накамура (陽菜ひな).