ЦАИ / CFAR

Бульверизм и критическая теория

2026-02-26T12:43:24.661Z

Оксфордский учёный и христианский апологет К. С. Льюис в одном эссе из своей книги God in the Dock (рус. пер. «Бог под судом») ввёл в обиход термин «бульверизм». В этом эссе он размышлял о том, как атеисты пытаются опровергнуть веру в Бога, апеллируя к тому, что человек часто выдает желаемое за действительно. «Конечно, вы верите в Бога, — говорит атеист, — ведь вера в Него представляет собой психологическую проекцию вашей потребности чувствовать себя любимым. Это компенсаторный механизм, который включается из-за угрызений совести. Это результат того, что вы по причине своего стремления избежать смерти выдаете желаемое за действительное». Льюис отметил, что атеист, который позволяет себе подобные заявления, допускает распространённую, но пагубную логическую ошибку:

Допустим, я проверил свои банковские счета и думаю, что у меня в банке есть крупный остаток денежных средств. Допустим, вы хотите узнать, не выдаю ли я тем самым желаемое за действительное. Вы никогда не придете ни к какому-либо определенному выводу путем изучения моего психологического состояния. Единственный способ узнать правду — самому сделать соответствующие расчеты. Только проверив правильность моих вычислений, вы узнаете, есть у меня деньги в банке или нет. Если вы признаете мои расчеты верными, любые разглагольствования о моем психологическом состоянии будут пустой тратой времени. Если вы признаете мои расчеты ошибочными, возможно, появится необходимость психологически объяснить, почему я так плох в арифметике, и упрек в том, что я выдаю желаемое за действительное, станет справедливым — но не раньше, чем вы сами произведете вычисления и обнаружите мою ошибку исключительно с помощью арифметики. То же самое справедливо для любого мышления и любых философских систем мысли. Пытаясь определить, какие из них ошибочны, на основании догадок о скрытых желаниях философов, вы просто выставите себя дураком. Сначала вы должны чисто логическим путем установить, какие аргументы на самом деле несостоятельны. А уже потом, если вам так хочется, можете копать дальше в поисках психологических причин этих ошибок.

Прежде, чем объяснять, почему человек ошибся, нужно доказать, что он ошибся. Современный же подход заключается в том, чтобы безапелляционно признать автора неправым, а затем отвлекать внимание от единственно разумного вопроса, без устали предлагая объяснения того, как дошел до такой глупости.

Льюис прав. Бульверизм ошибочен. Даже если у человека есть скрытые причины делать то или иное утверждение, само по себе это еще не означает, что его утверждение ложно. Бульверизм требует особой разновидности цинизма. Это невероятно едкая субстанция, которая постепенно разъест и разрушит любые притязания на истину. Если можно отвергнуть истинность утверждения на том лишь основании, что у его автора есть некие скрытые желания, которые якобы влияют на его суждения, какие утверждения останутся незапятнанными?

Вы верите, что Бог существует? Вы просто выдаете желаемое за действительное.
Вы верите, что Иисус существовал? Просто вы христианин. Если вы признаете, что Он миф, ваш мир рухнет.
Вы верите, что Земля — шар? Еще бы! Наверное, вам отстегивают лоббисты «официальной географии».
Вы утверждаете, что 2 + 2 = 4? Все дело в том, что вы математик; вы обязаны так говорить, чтобы не потерять работу.

Заниматься бульверизмом может любой человек независимо от идеологии, но для сторонников современной критической теории это практически неизбежно. Вспомним, что критическая традиция, восходящая корнями к Марксу, всегда настаивала на том, что люди, на которых влияет идеология правящего класса, заражаются «ложным сознанием». Именно таким образом сегодня белых американцев ослепляет идея превосходства белой расы, господствующая в США. Мужчин ослепляет патриархальный уклад. Гетеросексуалы ослеплены своими гетеросексуальностью и цисгендерностью. Богатые ослеплены капитализмом и классовой солидарностью.

С учетом такой базовой предпосылки, современная критическая теория не может не использовать бульверизм для объяснения взглядов белых гетеросексуальных американцев:

Конечно, белые не верят в системный расизм; они его просто не замечают! У них есть осознанные и неосознанные причины отрицать существование системы, которая даёт им преимущества.
Конечно, мужчины не считают свое мышление патриархальным. Гендерные стереотипы настолько завладели их сознанием, что они просто этого не замечают. Признав свою вину за угнетение женщин, они отказались бы от своих привилегий.
Конечно, гетеросексуалы не считают «трансженщин» женщинами. Они привыкли жить в мире, заточенном под их собственную гендерную идентичность.

А как быть, если отвергает идеи системного расизма, патриархальности или трансгендерности отвергает консервативная чернокожая женщина? У сторонников критической теории и тут готов ответ: такая женщина стала жертвой интернализованного угнетения. Она впитала нормы и ценности правящего класса и ещё не достигла уровня критического сознания. Соответственно, ее убеждения можно расценить как признак ее близости к властным кругам.

Таким образом, критическая теория делает бульверизм — ошибочную форму рассуждения — основой своего подхода к познанию. Основанные на нем утверждения воспринимаются как неоспоримые. Любые утверждения можно отвергнуть либо как попытку защитить свои привилегии, либо как симптом интернализованного угнетения. В обоих случаях сторонник критической теории считает себя вправе игнорировать любые аргументы и факты, которые вы приведете в защиту своих слов. Одного того, кто вы есть, достаточно, чтобы оценить истинность или ложность ваших убеждений.

Бульверизм настолько фундаментален для современной критической теории, что зачастую его вообще не воспринимают как заблуждение. Уверенность в том, что наша культура пропитана угнетающими нарративами, которые диктуют нам, во что мы должны верить и что можем знать, воспринимается не как разъедающая знание сила, а как признак утонченности.

Есть несколько возможных решений, и все они направлены на раскрытие опасности такого способа рассуждений.

Во-первых, попытайтесь объяснить собеседнику, почему бульверизм — ошибочный подход к познанию. Если ваш собеседник христианин, может быть, вам стоит сослаться на объяснения Клайва Льюиса. Также будет разумно показать, каким образом подобны подход перечеркивает основные христианские учения. Например, как ваш собеседник отнесется к заявлению скептика, что христиане «верят в Троицу лишь потому, что им запудрили мозги богословскими идеями белых людей», или «верят, что Иисус умер за их грехи, только потому, что чувствуют вину за все злодеяния прошлого»?

Если ваш собеседник не христианин, можно сделать упор на то, что бульверизм крушит все на своем пути слепо и без разбора. Например, вы убеждены, что ключ к жизненному успеху — усердный труд? Вы так думаете только потому, что такая точка зрения свойственная белым людям, как недавно поведал нам Смитсоновский институт. Вы считаете науку надежным методом поиска истины? Все дело в том, что вы интернализовали дискурс западного патриархального колониализма. Сесть на поезд бульверизма легко, а вот сойти с него гораздо труднее.

С другой стороны, вы можете порядке гипотезы согласиться с предъявленными вам обвинениями, а потом попросить оценить истинность ваших аргументов. Например, вы считаете, что гендерный разрыв в оплате труда во многом объясняется личными предпочтениями, но вам возражают: «Ты считаешь так только потому, что хочешь сохранить власть и привилегии мужского пола». В таком случае вы можете сказать: «Хорошо, допустим, что вы правы. Я ужасный, фанатичный сексист, и мною движет исключительно желание сохранить за собой как за мужчиной власть и привилегии. Теперь вы согласитесь рассмотреть мои аргументы в пользу того, что гендерный разрыв в оплате труда во многом является объясняется личными предпочтениями?» Конечно, ваш собеседник может ответить: «Нет, я не готов рассматривать ваши доказательства!» Но таким образом вы разрываете связь, якобы существующую между вашими мотивами и истинностью вашего утверждения.

Наконец, можно повернуть бульверизм против вашего собеседника и тем самым продемонстрировать бесполезность такой логики. Например, на упрек: «Ты говоришь так только потому, что ты белый гетеросексуальный мужчина», — можно ответить встречным упреком: «Ты говоришь так только потому, что ты сторонник критической теории». Остается надеяться, что ваш собеседник поймет: детские отговорки лучше оставить на детской игровой площадке, где им самое место.

Источник: Post Woke: Asserting a Biblical Vision of Race, Gender, and Sexuality by Neil Shenvi and Pat Sawyer (Harvest Apologetics, 2026).

Почему «новый атеизм» рухнул, и ждёт ли та же участь сегодняшнее «религиозное возрождение»?

2026-02-19T14:44:30.635Z

Возможно, это и не ощущается, но атеизм в Соединённых Штатах, по-видимому, достиг своего потолка. По данным службы Pew Research Center, в 2011 году активно и открыто нерелигиозными были 2% жителей страны. К 2021 году это число выросло до 4%, но с тех пор остаётся неизменным.

Часто обсуждаемый в Америке «упадок религии» — это на самом деле история о снижении посещаемости церквей. Принадлежность к институциональной религиозной общине и вера в бога (или богов) любого толка — вещи разные. Внецерковные «никакие» (nones) — названные так потому, что на вопрос социологических служб о вероисповедании они отвечают «ничего конкретного», — безусловно, представляют собой быстро растущую группу. Однако подавляющее большинство этих «никаких» всё же верит в некую «высшую силу» — часто не в библейского Бога, а в какую-то аналогичную духовную концепцию. Любопытно, что даже 23% тех, кто идентифицирует себя как атеистов, заявляют о вере в некую духовную силу.

Таким образом, ряды по-настоящему нерелигиозных людей, похоже, перестали пополняться. И это может стать сюрпризом для тех из нас, кто внимательно следил за новым атеизмом — взрывным социальным трендом 2000-х и начала 2010-х годов, лицо которого определяли его самые популярные интеллектуалы, известные под прозвищем «Четыре всадника»: Кристофер Хитченс, Ричард Докинз, Сэм Харрис и Дэниел Деннет. В то время казалось, что рост нового атеизма никогда не прекратится. Но куда же исчезла вся эта мощь, и сможет ли фракция американских атеистов когда-нибудь взять реванш?

Закари Дэвис, исполнительный директор некоммерческой организации Faith Matters и редактор ее журнала Wayfare, побывал по обе стороны баррикад дискуссии о новом атеизме. Он вырос в Церкви Иисуса Христа Святых последних дней (мормонов), прошел через атеистическую «фазу» в годы расцвета нового атеизма, а затем вернулся к вере своего детства, сделав ее движущей силой своей профессиональной карьеры.

«Те из нас, чье взросление пришлось на начало 2000-х, сталкивались с постулатами интернет-версии нового атеизма повсюду», — сказал мне Дэвис.

Действительно, мир веб 2.0 буквально кишел новым атеизмом: на форумах, в комментариях на YouTube и даже в блогосфере люди — от самих «Четырех всадников» до рядовых бойцов, не посещающих церковь, — активно ввязывались в споры о религии. Воинствующий стиль атеизма в тот период притягивал к себе молодежь и иногда даже перетекал в реальную жизнь. В одной из дискуссий об атеизме подкастер Стивен Бартлетт (который выглядит вполне нормальным парнем) признавался: «Я спорил о Боге с людьми, выгуливающими собак на улице, — настолько убежденным атеистом я был».

Нескончаемый поток «хитчслэпов» (hitchslaps) — видеороликов на YouTube, в которых Кристофер Хитченс унижал своих собеседников, — в сочетании с издательским бумом, который не ограничивался кругом «Четырёх всадников» и обеспечил успешную карьеру таким авторам научно-популярных книг, как Джерри Койн и Лоуренс Краусс, казалось, действительно сумел обратил в атеистическую веру неисчислимое количество молодых людей — по крайней мере, на время. Книга Докинза «Бог как иллюзия» стала бестселлером № 5 на Amazon в ноябре 2006 года, и представитель одного британского книжного магазина тогда заметил, что последним таким же бестселлером в этом жанре была книга знаменитого скептика Бертрана Рассела «Почему я не христианин». Менее чем через год книга Хитченса «Бог не любовь» заняла первое место в списке бестселлеров New York Times. Вся эта литературная продукция была выдержана в одном тоне, даже если объект и угол нападения менялись.

«Я хорошо помню этот тон: „Разумеется, религия — это глупый человеческий миф“, — сказал Дэвис. — Как только ты перерастешь наивную религию, унаследованную от родителей, ты сможешь пополнить ряды той искушенной элиты, частью которой стремишься стать».

Но если статистика о чем-то и свидетельствует, так это о том, что данный феномен бесследно исчез. В общем и целом, люди не горят желанием посещать церковь, однако большинство американцев все еще верит в какого-то бога, и массового «перекрещивания» в новых атеистов с нами не случилось. Дэвис считает, что причины этого понятны: тактика выжженной земли, которую применяли новые атеисты, учила людей сжигать, но не учила их строить.

«Думаю, в юности многие пробовали такую жизнь на вкус, — сказал мне Дэвис. — Мне кажется, что многих это привело к изоляции, к непониманию того, почему карьера может не приносить душевного удовлетворения. Полагаю, это движение выдыхалось по мере того, как наша культура с ним экспериментировала».

Новый атеизм не позволял себе признать, что отсутствие духовной цели — проблема. Большинство интеллектуалов нового атеизма (за одним заметным исключением, о котором чуть позже) не воспринимали религиозный и духовный опыт всерьез и тем самым оставляли открытой дверь, через которую религия смогла вернуться в общественную жизнь, как только новый атеизм пошел на спад.

Ти-Джей Керк публикует ролики на YouTube с 2006 года (под псевдонимом «Удивительный атеист» — The Amazing Atheist), то есть участвует в интернет-баталиях вокруг атеизма вот уже 20 лет. По его мнению, «духовная цель» находится далеко за пределами интересов нового атеизма (следует отметить, что в нашей переписке мы оба говорили о новом атеизме в прошедшем времени).

«Новый атеизм стремился разрушить укоренившуюся теологию и духовность прошлого, тем самым дав людям свободу найти во всем этом свой собственный смысл (если, конечно, они захотят)», — написал мне Кёрк.

Одним из последствий того, что возрождающиеся духовные практики (не обязательно христианские) заполняют пустоту, оставшуюся после нового атеизма, стала большая лояльность, с которой известные атеисты стали относиться к духовности. Надо отдать должное Сэму Харрису: такие уступки он делал всегда. В первые 10 минут известной программы «Четыре всадника», собравшей в конце 2000-х годов в одной комнате вождей нового атеизма в конце 2000-х, именно Харрис первым поднял вопрос о духовном и мистическом опыте и отстаивал тезис о том, что с людьми, испытывающими его, действительно происходит нечто необычное. Его собственные духовные практики в различных направлениях буддийской медитации даже стали ключевым компонентом его личного бренда, и Харрис вовсе не горит желанием преувеличивать влияние нового атеизма, зачастую называя его просто «издательским феноменом», который появился и исчез. Даже Докинз — пожалуй, самый открыто враждебный из всей четверки, — недавно назвал себя «культурным христианином», способным оценить место религии в британской жизни.

Таким образом, в сегодняшней Америке, судя по всему, есть масса возможностей для возвращения Бога. Дэвис даже высказал предположение, что у нас могут появиться «Четыре всадника нового теизма» в лице Росса Дутата, Дэвида Бентли Харта, Рода Дрейера и Пола Кингснорта, которые пишут о религии как краеугольном камне общества, обращаясь к широкой аудитории. Почти ровно год назад книга Дутата «Верить: Почему каждый должен быть религиозным» (Believe: Why Everyone Should Be Religious) попала в списка 10 документальных бестселлеров New York Times. Последняя книга Кингснорта «Против машины» (Against the Machine) впоследствии заняла 11-е место в том же списке, и Кингснорт недавно сообщил, что ее переиздают и переводят на другие языки. Его книга позиционируется как «духовное руководство для диссидентов технологической эпохи». В ближайший вторник должна выйти в свет книга под названием «Почему я не атеист: исповедь верующего скептика» (Why I Am Not an Atheist: Confessions of a Skeptical Believer) бывшего редактора журнала Harper’s Magazine Кристофера Беха. Она выходит в издательстве Penguin Random House, а это значит, что книга, опровергающая атеизм, появится во всех крупных книжных магазинах США.

По-моему, идея нового теизма хороша и прекрасна. Но не схлопнется ли она обратно? Такая возможность особенно тревожит в нынешний момент американской истории, когда американцы склонны оценивать религиозные институты через призму своих политических предпочтений. Более половины зарегистрированных избирателей-демократов считают, что церкви отрицательно влияют на развитие США. С ними соглашаются лишь 27% зарегистрированных избирателей-республиканцев. В современной Америке, где разрыв между регулярно посещающими церковь республиканцами и демократами составляет почти 30%, посещение церкви воспринимается как «консервативный» поступок. И все авторы, которых Дэвис назвал «новыми всадниками», известны своим социальным консерватизмом.

Интернет-атеисты лучше других знают, что низовые движения легко превращаются в разрозненные гетто. Вслед за новым атеизмом появились и другие, более мелкие течения. Наиболее значимым из них был «атеизм+», где «плюс» обозначал едва ли не любую прогрессивную политическую цель, которую кто-то хотел прикрепить к атеизму. Атеизм плюс социальная справедливость, или атеизм плюс феминизм. Последнее стало настоящим камнем преткновения для сторонников «атеизма+», которые воспринимали новый атеизм как своего рода мужской клуб, возглавляемый полемистами вроде Хитченса. Закреплению такого стереотипа способствовало то, что Хитченс, как известно отрицал наличие у женщин чувства юмора, а к тому же необычно упорно уклонялся от ответа на вопросе о том, должны ли женщины работать. (Вышеупомянутый Ти-Джей Керк на протяжении 20 лет то вступал в перепалки с феминистками, то прекращал их.) Все это мешало победе «всеохватного атеизма».

Но не может ли то же самое произойти с фракцией сторонников религии? Пока судить слишком рано. Однако эта фракция действительно может рухнуть под собственной тяжестью, особенно если само понятие религии — на самом деле очень широкое — станет синонимом всего консервативного в сознании тех, кто и без того скептически относится к ценности религиозных институтов. Возможно, новым теистам предстоит столь же неприятная схватка по поводу феминизма — те четверо, которых упомянул Дэвис, проблемой в этом отношении не станут, но социально-консервативный уклон религиозного дискурса в Америке означает, что многие инфлюенсеры принадлежат к числу «традиционных католиков», протестантских буквалистов и других носителей подобных ярлыков. Многие в этих фракциях (например, блоггер и пастор Дэйл Партридж), по сути, утверждают, что женщины не должны ни голосовать, ни работать.

Я с удивлением узнал, что Керк не считает американское религиозное возрождение столь же шатким, как новый атеизм; более того, он настроен необычайно мирно — во всяком случае, в отношении перспектив христианства в США. «Христианство — легко адаптируемая совокупность верований, — сказал он мне. — Оно может быть либеральным, консервативным, или аполитичным. Оно может проповедовать огонь и серу или любовь и прощение. Оно может быть таким, каким нужно быть, чтобы выжить, и оно выживет».

Но верующим не стоит потирать руки, предвкушая грядущий культурный триумф. Помимо нравственных изъянов, сопряженных с привычкой смеяться и глумиться над инакомыслящими, это плохая тактика. Ведь мы, откровенно говоря, не знаем, как лягут карты. Сейчас новый атеизм кажется каплей в море истории, но еще недавно он господствовал в интернете (а иногда и за обеденным столом).

Несмотря на утверждения Сэма Харриса и нового поколения интеллектуалов-атеистов вроде Алекса О'Коннора, что новый атеизм был всего лишь издательским феноменом, он оказал реальное влияние на людей — пусть даже на время. «Думаю, они пользовались огромным влиянием, — сказал Дэвис. — Думаю, миллионы людей принимали важнейшие жизненные решения, руководствуясь этими идеалами. Никто не хочет чувствовать себя одураченным… А ведь именно так новый атеизм говорил о религии — что это просто ложь».

Что касается своего собственного влияния на зрителей, Керк довольно скромен. Судя по просмотрам его канала в YouTube, имидж «Удивительного атеиста» показался привлекательным почти 450 миллионам человек. Однако он не может с уверенностью сказать, что его ролики меняли жизнь людей:

«Если бросить камень в воду, по ней разойдутся круги, — сказал он мне. — Но, если бросить миллиарды камней, круги будут пересекаться и накладываться друг на друга. Все станет неразличимым... Я понятия не имею, какие круги мои. На самом деле никто этого не знает... В мире почти бесконечных переменных причины и следствия не упорядочены. Так как же кто-то из нас может претендовать на способность измерить свое влияние?»

Даже Керк уже перестал быть строго научным материалистом. Он написал, что «принял философию Магии Хаоса» — оккультной практики, возникшей в Англии в 1970-х годах. Судя по всему, для того, чтобы быть Магом Хаоса, не нужно верить в какие-то божества, однако это предполагает наличие мистического и ритуального компонентов. Если бы кто-то рассказал мне об этом в 15 лет, когда я засматривался видеороликами Керка, у меня бы отвисла челюсть. (Хотя, держу пари, в 15-лет я точно так же не поверил бы, что когда-нибудь вернусь в лоно католической церкви.)

Дэвис рассказал мне, что вернулся к вере своего детства из-за необъяснимых мистических переживаний, связанных с общением с Богом. Что касается меня самого, моё возвращение к религии было совершенно прозаичным. В какой-то момент, учась в университете, я понял, что можно построить полностью рациональную картину вселенной, в центре которой всё же будет Бог; на данный момент это единственный способ ответить на вопрос: «Почему существует нечто, а не ничто?» — не прибегая к псевдонаучному лепету вроде теории мультивселенной. Кроме того, христианское толкование не будило во мне такого гнева, который, казалось, служил основным топливом новому атеизму. Почему религия так сильно злила Кристофера Хитченса? Пресловутые титаны Логики превращались угрюмых, ехидных и раздражительных людей всякий раз, когда излагали свои аргументы против религии. Почему же теперь, когда я оказался на стороне людей, поклоняющихся «небесному папочке», мне кажется, что взрослый и рассудительный здесь я, а не они?

Мне кажется, что ближе в сего к истине объяснение Дэвиса. Новый атеизм подпитывался ненавистью к самой мысли о необходимости жить в мире, в котором твои решения не свободны от всего, что было до тебя. Если мы просвещенные жители XXI века, мы должны сами определять, какой будет наша жизнь. Наследие семейной религии и всех сопутствующих ей обязанностей по отношению к окружающим противоречит этой цели. Новый атеизм настаивал на том, что человек — tabula rasa и заслуживает того, чтобы самостоятельно принимать все решения с нуля. Новый атеизм во многом начинался с этого чувства возмущения, а потом прибегал к интеллектуальной эквилибристике, чтобы оправдать это чувство. Более мирный тон доживших до наших дней инфлюенсеров-атеистов и их открытость к разговорам о духовности, вероятно, свидетельствуют о том, что такая стратегия в конечном счете оказалась проигрышной. Я, например, определенно перерос все это — «когда стал мужем, оставил младенческое» и так далее.

Керк сомневается, что очередной натиск сторонников секуляризма может принять четкие очертания и вылиться во что-нибудь сравнимое по масштабам с новым атеизмом. «Это возможно, — сказал он мне. — Но давайте не забывать, что новый атеизм, скорее всего, был реакций на 11 сентября». Действительно, первая книга Сэма Харриса «Конец веры» была написана именно по мотивам событий 11 сентября. Она представляла собой бескомпромиссную критику всех религиозных верований, По словам Харриса, изначально это было «длинное эссе... созданное в первые недели коллективного горя и оцепенения», последовавшие за 11 сентября 2001 года.

«Думаю, для того чтобы нам увидеть „новый новый атеизм“, — сказал мне Кёрк, — понадобится столь же драматичный катализатор. Но я не уверен, что в сегодняшнем социальном климате это реально. События, подобные [11 сентября], по природе своей таковы, что их последствия крайне непредсказуемы».

В Америке еще явно остается много невостребованной духовной энергии: от католицизма до Магии Хаоса и мормонской церкви. Но эта энергия разбросана повсюду. Тара Изабелла Бертон, автор книги «Странные ритуалы» (Strange Rites), отмечала, что многие американцы (особенно «никакие») не ведут по-настоящему светский образ жизни, а вместо этого конструируют «индивидуально скроенную духовную жизнь», выдергивая понемногу то оттуда, то отсюда. Это не «католический шведский стол» прошлого столетия, а широкий набор практик, который вбирает в себя все что угодно — от церковных богослужений до духовного сайклинга (SoulCycle) и гадания на картах Таро.

Новый атеизм мертв — да и вообще, непримиримый атеизм, похоже, остановился в своём развитии. Но американским религиям еще только предстоит заново погрузить людей в плодотворную, хотя, возможно, и трудную религиозную жизнь, связанную с одним-единственным институтом, с одним-единственным внутренне целостным кодексом убеждений. Им придётся иметь дело с сырой духовной энергией и направлять ее в нужное русло. Единственная хорошая новость для американских верующих заключается в том, что на этом пути новый атеизм им больше не сможет помешать.

Источник: https://thedispatch.com/article/why-new-atheism-crumbled-revival/

Молодежи трудно понять «проблемного» Иисуса

2026-02-04T10:04:03.904Z

Вполне возможно, что минувший год стал годом «тихого пробуждения», на острие которого, судя по всему, была молодежь, в особенности юноши, впервые пришедшие в церковь, однако десять с лишним лет «прогрессивной» индоктринации оставить в прошлом не так-то просто.

Исследование, проведенное организацией Youthscape, позволяет предположить, что многие подростки считают известные библейские сюжеты и известных библейских персонажей «проблемными». Иисуса упрекают в «менсплейнинге» и в том, что Он мужчина, а не женщина. «Распределение власти» между Богом и человеком якобы оставляет желать лучшего, что, в свою очередь, порождает вопросы о добровольности согласия.

Исследование было совместным проектом Союза Священного Писания и Библейского Общества при финансировании Фонда сэра Хэлли Стюарта. Группе из 40 подростков предложили прочитать отрывки из Священного Писания и высказать свои реакции.

Девушка, прочитавшая книгу пророка Ионы, сказала, что Бог выглядит «весьма жестоким и агрессивным», что отношения между Богом и человеком «основаны на страхе», и это вызывает «опасения относительно добровольности согласия и злоупотребления властью».

Один юноша заявил, что во встрече Иисуса с самарянкой у колодца заметно «неравное распределение власти». Иисус, по словам молодого человека, занимается «менсплейнингом».

Если верить отчету, многие молодые люди видят в Иисусе не освободителя от рабства греху, а того, кто приносит наказание. «Иисус не освобождает от наказания, Он становится его объектом. Это тревожащий образ. Надменный, властный, религиозно мотивированный и к тому же мужчина», — прозвучало в одном из комментариев.

В основе проблемы, по всей видимости, лежит современное либеральное убеждение, что каждый индивид полностью автономен и не подчиняется никакой внешней власти. Или должен быть таковым. Истина, добро и зло — все это лишь вопрос точки зрения или даже личного выбора.

Отчет предлагает отказаться от ожиданий, что молодые люди будут безоговорочно воспринимать библейские истории близко к сердцу, как это, возможно, делали старшие поколения, но также высказывает мнение, что «уникальный взгляд» и законные вопросы молодых людей могут способствовать осуществлению Божьего дела.

Преподавателям Библии следует «оставлять место для непосредственной личной встречи с Богом и положиться на то, что умение слушать может изменить и нас самих».

«Воздерживаясь от готовых „правильных“ ответов, мы даем Духу возможность открыть нам нечто новое. Ведь молодым людям нужно не то, что мы знаем, а Тот, Кого мы знаем, и Он уже ищет их», — говорится в отчете.

— Christian Today, 04.02.2026

У чьей двери стоит Иисус?

2026-01-21T15:55:49.329Z

Использование текста Откровение 3:20 («Се, стою у двери и стучу...») как призыва к неверующим «принять Иисуса в свое сердце» получило широкое распространение благодаря таким брошюрам, как «Четыре духовных закона», и массовым евангелизациям XX века. Но если мы стремимся к точности в обращении со Словом Божьим, следует признать, что строгих экзегетических оснований использовать этот стих как обращение к неверующим с целью их первичного обращения нет. Более того, такое использование этого текста искажает его первоначальный смысл и может привести к сомнительному богословию. Давайте разберем отрывок подробно, опираясь на его содержание и контекст.

1. Контекстуальный анализ: Кому адресованы слова?

Первое правило герменевтики: смысл определяется контекстом.

Адресат: Отрывок Откровение 3:14-22 целиком адресован «Ангелу Лаодикийской церкви». Таким образом, это послание не к язычникам, не к атеистам и не к миру, а к общине верующих, т. е. к христианам, пусть даже пребывающим в плачевном духовном состоянии.
Состояние адресатов: Лаодикийцы названы «теплыми». Они считают, что разбогатели и ни в чем не нуждаются. Это описание самодовольной, обмирщенной церкви, которая вытеснила Христа на периферию своей жизни.
Смысл происходящего: Суть не в том, что Иисус терпеливо ждет, пока грешник Его впустит, а в том, что Господин Церкви оказался вне Своего собственного дома. Он стучится, желая вернуться в общение с христианами, которые живут так, словно Он им не нужен.

Следовательно, изначальный смысл текста — призыв к покаянию и обновлению верующих, а не призыв к спасению тех, кто никогда не знал Бога.

2. Толкование образов «двери» и «вечери»

«Дверь»: Зачастую проповедники толкуют «дверь» аллегорически — как «дверь сердца». Часто можно встретить упоминания о картине Уильяма Холмана Ханта «Свет миру», на которой у двери нет ручки снаружи — мол, открыть ее можно только изнутри. Красивая иллюстрация, но это художественный вымысел, а не библейская экзегеза. В библейском контексте (см. Иакова 5:9 [«...Судия стоит у дверей»], или притчу в Лк. 12:36) стук в дверь часто символизирует близость конца, призыв к бодрствованию или требование гостеприимства. Здесь Христос требует восстановить утраченное общение.

Картина «Свет миру» У. Х. Ханта

«Вечерять» (δειπνέω): Обещание «войду к нему, и буду вечерять с ним» указывает на восстановление κοινωνία («общения») и предвкушение мессианского пира. В контексте Ближнего Востока совместная трапеза — знак добрых отношений и взаимной привязанности. Это обещание адресовано тем, кто уже должен пребывать в общении с Богом, но разорвал эти отношения из-за своей теплохладности.

3. Проблема «богословия решения» (Decision Theology)

Использование этого стиха в поддержку пелагианского «богословия решения» (согласно которому Бог бессилен спасти, пока человек не позволит Ему, используя свою свободную волю) создает богословский конфликт с другими библейскими текстами.

Описание того, как именно Христос «входит в сердце» неверующего, можно найти в Деяниях 16:14 (история Лидии):

«...Господь отверз сердце ее, чтобы она внимала тому, что говорил Павел».

Обратите внимание: в Деяниях 16:14 Господь открывает сердце человека, чтобы он уверовал (классическое учение Реформации). В популярной трактовке текста Откровение 3:20 предполагается, что грешник открывает сердце, чтобы позволить Господу войти. Низведение суверенного Бога до роли просителя, беспомощного перед волей падшего человека, — это искажение библейской сотериологии.

4. Есть ли хоть какие-то причины использовать этот стих для благовестия неверующим?

Несмотря на вышесказанное, многие великие проповедники (включая Сперджена и Билли Грэма) использовали этот текст для проповеди. Можно ли оправдать их решение?

Только как вторичное применение, но как не прямое толкование.

Принцип всеобщего предложения: Стих Откровение 3:20 действительно косвенно подтверждает, что Христос хочет общаться с людьми. Это согласуется с тем, что евангельский призыв адресован всем (Мф. 11:28).
Личные отношения: Фраза «если кто [ἐάν τις] услышит голос Мой» переводит обращение с корпоративного уровня на индивидуальный. Покаяние всегда требует личного отклика.
Понятный образ: Метафора «открой двери» понятна современной аудитории как проявление доверия и радушия.

Тем не менее, строить учение об обращении грешников на этом стихе не следует.

Вывод

Есть ли причины рассматривать Откровение 3:20 как доказательство истинности «богословия решения»? Нет. С точки зрения строгой экзегезы, это ошибка.

Этот текст носит экклезиологический, а не сотериологический характер. Речь идет об освящении, а не об оправдании. Это адресованный теплой церкви покаяться, а не адресованный атеисту призыв уверовать. Использование этого текста в духе «прими Иисуса в свое сердце» — пример эйзегезы (вчитывания в текст постороннего смысла), даже если мотивы проповедника благочестивы.

Лучше проповедовать неверующим, используя тексты, призывающие к вере и покаянию напрямую (напр., Марка 1:15, Деяния 17:30, Иоанна 3:16), а Откровение 3:20 оставить для проповеди христианам, потерявшим первую любовь.

Пастор в эпоху соцсетей

2025-11-17T14:37:21.469Z

Давайте поставим мысленный эксперимент.

Представьте себе пастора из поколения Z. Вместе с двумя братьями по вере он только что создал небольшую новую церковь. Община понемногу растет, и его уже планируют назначить молодежным пастором, как только в общине появится достаточно подростков. Он даже учился в библейской школе. Но есть одна проблема: этот пастор не любит читать.

Мало того, что он не любит читать, — иногда он пренебрежительно отзывается об образовании вообще. Это не для него. Он не считает образование важным для проповеди Евангелия — особенно молодому поколению. Каждую свободную минуту — в кафе, в пробках на дороге, во время перелетов, сразу по пробуждении и перед сном — он скроллит шортсы в социальных сетях. Он не видит в этом ничего плохого. Его постоянно блуждающий и ни на чем надолго не задерживающийся ум — всего лишь факт жизни, такой же, как и тот факт, что со времен школы он не прочел ни одной книги от корки до корки, а в его новостных лентах главное место занимают инфоцыгане, тролли и «нейросетевой мусор».

Если вы еще не встречали такого пастора, возможно, это лишь вопрос времени. Интернет и появление искусственного интеллекта ввергли церковь в новую эпоху пастырского руководства, когда многие молодые пасторы живут в «пост-образованном» цифровом мире, насыщенном обезличенными низкокалорийными брейнрот-продуктами. И те, кому они служат, живут в том же мире.

Между тем, масштабы библейской неграмотности растут. В 2022 году крупное социологическое исследование выявило, что 26% евангелических христиан в США считают Библию вымыслом, а не историей (на 9% больше, чем в 2016); 56% думают, что Богу угодно любое религиозное поклонение (на 8% больше за тот же период); с 2020 по 2022 год на 13% увеличилось число верующих, согласных с утверждением «Иисус был великим учителем, но не был Богом». Насколько тесно эта статистика связана с брейнрот-культурой, сказать сложно, но наивно думать, что такой связи нет вовсе.

Я часто встречаюсь с мнением, что современные цифровые технологии угрожают церкви не больше, чем телевидение в 1950-х. Церковь просто должна адаптироваться к новым временам — и проблема неграмотности исчезнет сама собой. Но я, как представитель поколения Z, искренне сомневаюсь, что такая стратегия сработает.

Вот три причины моей обеспокоенности.

1. Наша культура — не устная

Все было бы проще, если бы мы меньше читали, но при этом больше запоминали, слушали, размышляли. Однако в упадок приходят одновременно все эти когнитивные процессы — естественная особенность мира, где большинство интеллектуальных задач делегируется машинам (особенно сегодня, с появлением ИИ).

В древности неграмотность не мешала людям поклоняться Яхве. Библию писали ради сохранения веры, а не ради ее массового распространения — свитки Мертвого моря могли прочесть лишь обученные книжники. От еврейских мальчиков ожидали знания наизусть больших отрывков Писания; раввины требовали того же от своих учеников.

Аналогичным образом дела обстояли и у язычников. В среде пифагорейцев было принято прежде, чем встать с постели, дословно воспроизвести в уме урок, полученный накануне. В Древней Греции барды перекладывали истории на ритмичные мелодии, чтобы чередование ударных и безударных слогов облегчало слушателям запоминание. Умение читать и писать не играло ключевой роли, ведь устная традиция обеспечивала сохранность услышанного и тренировала память.

Однако наша культура не устная. Проблема поколения Z (а теперь пасторов из этого поколения) в том, что мы стремительно приближаемся к уровню неграмотности древних, вот только навыки заучивания Писания уже сотни лет как утрачены. Поэтому цифровое, облачное восприятие Писания не сможет сформировать зрелых учеников Иисуса Христа.

Мы часто сталкиваемся со слуховой информацией — в виде аудиокниг, подкастов, эмоциональной музыки для поклонения, — но эти инфопотоки пролетают через наше сознание, не задерживаясь. Мы перестаем вслушиваться, обдумывать, усваивать ценное, запоминать — и тем чаще, чем мы передоверяем функции запоминания и мыслительной работы ИИ.

2. Чтение создает контекст жизни

Чтение Писания помогает пастору правильно толковать жизненный опыт, вместо того чтобы случайным образом интерпретировать Писание в свете своих переживаний.

«Виртуальный» образ жизни в сочетании с низкой библейской грамотностью искажает веру, превращая ее в довесок к личными предпочтениям человека или к «авторитетным» голосам его интернет-сообществ. Если все время бодрствования пастора отдана поп-культуре и бесконечному скроллингу, его проповеди с большой вероятностью будут вдохновлены новостями, а не Писанием.

Если пасторы живут в соцсетях, их проповеди постепенно теряют связь с реальной жизнью. Или — что не менее печально — они проповедуют расплывчатую, ни к чему конкретно не привязанную благую весть, которая затрагивает одновременно все в целом и ничего в частности, перескакивая от одного мема к другому и никак не связывая между собой поднятые темы. Это вовсе не патология — это естественный способ работы ума, зависимого от смартфона. Зависимость от гаджетов убивает глубину общения; разрушает способность к эмпатии, память и способность системно обрабатывать информацию.

Поколение Z прекрасно научилось разделять свою духовную и цифровую жизнь. Но в реальности наша духовная зрелость зависит от того, как мы используем свое свободное время.

3. Пасторам эпохи «пост-образования» будет недоставать мудрости

Многие выдающиеся открытия в искусстве и науке совершались в тех случаях, когда обычные люди использовали свободное время для размышлений, набросков, мечтаний. Декарт придумал аналитическую геометрию, глядя на муху на потолке; Торо сочинял свои тексты, гуляя по лесу; Достоевский написал книгу на основе записей, сделанных в тюрьме. Неторопливое «время размышлений» становилось толчком для озарений и открытий на протяжении всей истории цивилизации. Но цифровая жизнь стремительно заполняет все свободные промежутки.

Лютер начал Реформацию, не повинуясь внезапному порыву. Все началось, когда он читал Послание к римлянам и позволил истине о спасении по вере проникнуть в его душу. Смогли бы Тим Келлер или Дон Карсон донести свои мысли до миллионов людей, если бы посвящали каждую свободную минуту соцсетям? Если бы они искали в интернете иллюстрации к проповедям и позволяли ChatGPT делать все остальное? Никогда. За каждым вирусным фрагментом проповеди в соцсетях стоит то, чему сама соцсеть научить не может: часы молитвы, поста, кропотливого и глубокого изучения.

Обращение к пасторам поколения Z

Недавно Йоханн Хари, рассказывая о своем зависимом от гаджетов крестнике, сказал, что он «носится на скорости Snapchat там, где ничто неподвижное или серьезное не может его догнать». Если это справедливое описание будущего молодых пасторов, наши перспективы мрачны.

Я хочу, чтобы пасторы из моего поколения преуспели. И я убежден, что для этого им нужно читать и учиться. Если вы преподаете в семинарии или воспитываете будущих пасторов, учите их внимательно относиться к чтению и не допускайте до служения, пока они не докажут свою способность читать и понимать прочитанное.

А если вы уже служите пастором и с трудом заставляете себя читать книги, осознайте опасность бесконечного скроллинга — и то, что вы подаете своей общине дурной пример. Примите решение изменить свой образ жизни — вместо смартфона взять в руки книгу и ручку.

Какими бы технологически продвинутыми мы ни стали, пасторы никогда не перестанут нуждаться в Слове Божьем. Чтение Писания нужно нам не ради знания фактов о Боге, а ради личного познания Его самого, чтобы наши размышления перешли в преображение (2 Кор. 3:18; Рим. 12:2).

Настало время спросить себя: осознаем ли мы эту потребность? Не заглушают ли современные технологии тихий голос Бога?

Источник: https://www.thegospelcoalition.org/article/post-literate-pastor/

Иисус в мире лего-духовности

2025-11-17T12:40:42.381Z

Забудьте о неверии. Сегодня настоящая проблема — это вера во все подряд. Ваш коллега читает Библию и общается с духами. Ваш сосед ходит в церковь и верит в карму. Ваша племянница верит в Иисуса, а заодно в астрологию, кристаллы и эннеаграмму. Иисус — мудрый учитель. Крест и карма. Писание и гороскопы. Добро пожаловать в эпоху лего-духовности.

Современные религиозные взгляды — это не атеизм, не ислам и даже не историческое христианство. Это глубоко персонализированный коктейль из заимствованных верований и придуманных обрядов — духовный дайджест, составленный из литературы по саморазвитию, идей социальной справедливости, психотерапевтического жаргона и каких-то сакральных традиций. Некоторые называют это «духовностью à la carte». Тара Изабелла Бертон называет это «интуитивной религией».

Если вы христианин, пытаетесь быть верным Иисусу и делиться с людьми Его благой вестью, разговоры с такими людьми становятся для вас новым испытанием.

От наследства к конструктору

Раньше религиозные убеждения наследовали. Теперь их собирают из отдельных компонентов, слово конструктор лего или пазл. На протяжении большей части западной истории само собой разумеющимся считалось существование определенного мировоззрения, которое передавалось из поколения в поколение. Оно передавалось внутри семьи, того или иного сообщества, страны. Человек мог быть католиком, баптистом, иудеем или неверующим, и эта самоидентификация определяла всю его жизнь. Но в XXI веке духовная самоидентификация переместилась из общественной жизни в личную, из совместной — индивидуально подобранную.

Бертон называет это эпохой «пересборки», когда люди сами формируют свою духовность, свободно заимствуя элементы из разных традиций. Чарльз Тейлор в книге A Secular Age описывает эту перемену как торжество раскрепощенного индивидуализма и появление «эффекта сверхновой» — культурного взрыва духовных опций, когда люди не довольствуются «готовыми» убеждениями, а сами выбирают, во что им верить. Карл Трумэн напоминает, что для нашей эпохи характерен «поворот вовнутрь», когда источником всякого смысла становится наше подлинное «я».

Сегодня ищущие хотят найти трансцендентное, ритуал и общину — только без авторитетов, претензий на исключительность и необходимости подчиняться. Им нужен сакральный «вайб» без необходимости нести крест.

Духовно открытые, но самодостаточные

В нынешней культуре с толку сбивает то, что большинство людей вовсе не настроены враждебно к вере. Они духовно открыты, но выбирают лишь то, что им по вкусу. Многим не мешает Иисус как учитель или целитель — лишь бы Он не претендовал на владычество.

Бертон отмечает, что лего-верующие не отвергают религию, а приспосабливают ее под свои запросы. Им нужны смысл, цель, ощущение причастности — но только на своих условиях. Тревин Уэкс отмечает, что подобные сборные убеждения отражает господствующую в нашей культуре привычку к самоопределению: «Я тот, кем хочу быть, и моя духовность будет соответствующей». Алан Ноубл добавляет, что в эпоху, когда мы живем в цифровой среде, даже Бога мы воспринимаем через фильтр самостоятельно слепленных представлений о себе. В итоге христианские понятия перемешиваются с мотивационными слоганами, эзотерическими практиками, социальным активизмом и личными предпочтениями.

Нередко можно услышать такие фразы, как «я духовен, но не религиозен», «я верю в Бога и в хорошую карму», «я иду за Иисусом, а не за церковью». Богословские границы уже размыты. Бог зачастую воспринимается не как Господь, Которому нужно подчиняться, а как космический коуч.

Четыре практических совета

Как общаться с друзьями, родственниками и соседями, усвоившими такую лего-духовность? Вот четыре практических и пастырских совета.

1. Проявите интерес, прежде чем исправлять

Безусловно, ответ в Иисусе — но знаете ли вы, на какой вопрос? Слишком часто мы обрушиваем на собеседника готовые ответы, не обращая внимания на подводные течения в культуре, которые формируют в людях потребности и внутренние противоречия. Если мы сначала не выслушаем собеседника, благая весть может показаться ему неуместной и неактуальной.

Когда мы относимся к взглядам собеседника с интересом, мы проявляем уважение к тому, как трудно в наше время уверовать. Поскольку современный человек не воспринимает целостное мировоззрение, а создает свое собственное из разрозненных частей, уместно спросить его: «Откуда ты взял эту идею?» «Что она тебе дает?» «На каком основании ты строишь свою жизнь?» — и такие вопросы могут открыть его сердце навстречу вам гораздо шире, чем это смогли бы сделать любые нравоучения и лозунги. Джон Стотт называл это «двойным вниманием»: нужно прислушиваться к Слову и к миру.

Иисус подал нам хороший пример: Он задавал точно нацеленные вопросы: «Что вам надобно?» (Ин. 1:38), «Хочешь ли быть здоров?» (Ин. 5:6), «А вы за кого почитаете Меня?» (Мф. 16:15). Любознательность способствует доверию.

2. Определите истинную потребность

За любыми сборными убеждениями стоит потребность в чем-то — в понимании, покое, смысле, трансцендентном начале. Даже самый экзотический духовный коктейль — это попытка придать жизни смысл. Как пишет Клайв Льюис, неудовлетворенные желания свидетельствуют о том, что мы созданы для другого мира. Проблема не в желаниях.

Культура здорового образа жизни, группы единомышленников, общественный активизм, участие — все это в какой-то мере дает нам ощущение причастности и осмысленности жизни, однако не может даровать нам настоящий покой. Блаж. Августин был совершенно прав: «…не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе».

Это наш шанс. Церковь должна с сочувствием обозначить эти потребности и указать людям на Христа. Спаситель предлагает живую воду для утоления жажды (Ин. 4:14), хлеб для утоления голода (Ин. 6:35) и покой для усталых сердец (Мф. 11:28–29). Только Иисус способен удовлетворить наши истинные потребности.

3. Укажите на изъяны

Сборная духовность изобилует эстетикой, но ей недостает силы. Она выбирает то, что кажется человеку красивым и приятным, но не способна его изменить. Человеку приходится бесконечно соответствовать требованиям, оптимизировать их и доказывать, чего он стоит. Скрытая плата за такую жизнь — выгорание, комплекс неполноценности, тревожность, выдаваемая за внутренний ресурс. Если ты одновременно и зодчий, и объект поклонения, у тебя не будет покоя.

Ложные евангелия привлекательны до тех пор, пока не их ложность не становится очевидной. Они завораживают обрядами и мантрами, но не избавляют от вины и не исцеляют душу. Они обещают силу, но приводят к истощению. Тим Келлер справедливо заметил: «Любое ложное евангелие слишком мало обещает и слишком много требует».

Наша задача — не злорадствовать, а указать на изъяны. Только Иисус способен простить грехи, восстановить сердце и воскресить мертвых. Крест — это не «вайб», а спасательный плот.

4. Предложите лучший вариант

Бертон отмечает, что в сборной духовности больше эстетики, чем богословия. Евангелие же, напротив, — не модный бренд, а повествование о кресте, которое вмещает в себя радость, правосудие, страдание и спасение. Это не самосовершенствование и не самореализация. Это новость вселенского масштаба: «Христос умер за наши грехи… погребен был… воскрес в третий день» (1 Кор. 15:3–4).

Иисус не может быть одним из множества вариантов. Как пишет Клайв Льюис, Он либо Господь, либо лжец, либо сумасшедший — но никак не личный коуч или гуру. Мы провозглашаем воскресшего Царя.

Как и Павел в Афинах (Деян. 17), мы с уважением относимся к духовным исканиям, но проповедуем Спасителя. Благовестие должно быть мягким, но недвусмысленным: грех и благодать, смерть и воскресение, суд и милость. Евангелие не благословляет нашу историю — оно приглашает нас в историю Христа.

Что нам делать сейчас

Алекс Фоулман в книге Making Disciples напоминает, что катехизация — прошлое и будущее церкви. Если хотим выжить в эпоху лего-духовности, нужно вернуться к своим исходным инстинктам — в противном случае мы можем начать танцевать под чужую музыку.

Мы живем в эпоху, когда миру как никогда нужны богословски укорененные, эмоционально зрелые и открытые к людям христиане. Не фанатики, бунтующие против культуры, и не отшельники, которые от нее прячутся, а благовестники, живущие в мире и проповедующие благую весть ясно и с состраданием. Нам нужны апологеты, одинаково хорошо владеющие «обеими руками» — последователи Иисуса, которые обращаются и к сердцу, и к разуму людей, твердо противостоят лжи в окружающей культурны, указывают на истинные потребности людей и предлагают путь к их удовлетворению.

В мире новостных лет, подстроенных под наши запросы, и мировоззрений, собранных по своим прихотям, церковь не должна терять свой голос. Какофония может давить на уши, но евангельская мелодия все еще звучит отчетливо сильно. Будем хранить классику в эпоху постмодерна.

Источник: https://www.thegospelcoalition.org/article/jesus-among-spiritualities/

Блаж. Августин о способности человека познать Бога

2025-10-03T09:21:36.705Z

В божественных делах благочестивое невежество лучше, чем дерзкое знание. Бог непостижим оком сердца. Познанием Бога человек становится блаженным. Бог не возрастает от нашего познания.

Но ты не можешь помыслить нечто подобное. Такое благочестивое невежество лучше, чем дерзкое знание. Ибо мы говорим о Боге. Сказано: «И Бог был Словом». Мы говорим о Боге — что удивительного, если ты не постигаешь? Если ты постигаешь, это не Бог. Пусть лучше будет благочестивое признание невежества, а не безрассудная претензия на знание. Хотя бы немного коснуться Бога умом — великое блаженство; постичь же Его совершенно невозможно. Бог принадлежит уму, Его следует постигать; тело же принадлежит глазам, его следует видеть. Но думаешь ли ты, что можешь постичь тело взглядом? Вовсе нет. Ибо что бы ты ни видел, ты не видишь всего целиком. Лицо человека видишь, но спину его не видишь, пока смотришь на лицо; и пока видишь спину, не видишь лица. Значит, ты не так видишь, чтобы постичь; когда же смотришь другую часть, которую прежде не видел, если только память не заставляет тебя помнить, что ты видел там, откуда отошел, ты никогда не скажешь, что постиг даже поверхностно. Ты ощупываешь то, что видишь, поворачиваешь туда и сюда, или сам обходишь кругом, чтобы увидеть целое. Следовательно, одним взглядом все целиком увидеть не можешь. И пока ты поворачиваешься, чтобы видеть, видишь части; и когда ты соединяешь в уме другие части, которые видел, тебе кажется, что ты видишь все целиком. Но здесь работает не зрение глаз, а живость памяти. Что же можно сказать о том Слове, братья? Вот мы говорим о телах, лежащих перед нашими глазами, и их нельзя объять взглядом; какое же око сердца постигнет Бога? Достаточно, если оно коснется Его — если только оно чисто. Если же и касается, то неким бестелесным и духовным прикосновением, но не постигает; и то, если оно чисто. И человек становится блаженным, прикасаясь сердцем к Тому, Кто всегда остаётся блаженным; и Он — само вечное блаженство, и от Него человек становится живым — это вечная жизнь; от Него человек становится мудрым — это совершенная мудрость; от Него человек просвещается — это вечный свет. И смотри, как ты, прикасаясь, становишься тем, кем не был, а то, чего касаешься, не делаешь тем, чем оно не было. Вот что я говорю: Бог не возрастает от познающего, но познающий возрастает от познания Бога.

Не будем думать, братья возлюбленные, будто оказываем Богу благодеяние, раз сказали, что как бы даем плату. Ибо не тому, кому можно прибавить, даем мы, Он и при твоем падении остается целым, и при твоем возвращении остается целым, готовый явить Себя, чтобы ублажить обратившихся и наказать отвратившихся слепотой. Ибо Он сначала наказывает душу, отвратившуюся от Него, началом мучений, самой слепотой. Ибо кто отвращается от истинного Света, то есть от Бога, уже становится слепым. Он еще не чувствует наказания, но уже несет его.

Sermo 117:3-4

Доказательства существования объективной морали спрятаны у всех на виду

2025-10-02T17:44:07.304Z

Знаменитая речь Дэвида Фостера Уоллеса «This Is Water» начинается с истории о рыбках:

Две молодые рыбки плывут вместе и встречают старую рыбу, плывущую им навстречу. Та кивает им и говорит: «Привет, ребята, как водичка?» Молодые плывут дальше, а потом одна смотрит на другую и спрашивает: «О какой водичке она говорит?»

Иногда самые очевидные вещи труднее всего осознать. Как гравитация или культура, в которой мы живём. Нас окружают, как выразился Уоллес, «очевидные, вездесущие, важные реалии, спрятанные на самом виду». Чем большую роль они играют в нашей повседневной жизни, тем легче их не замечать.

Философы Дэвид Баггетт и Джерри Л. Уоллс хотят, чтобы мы обратили внимание на одну из таких незаметных реалий — мораль. Обратите внимание на то, с каким отвращением мы относимся к сексуальному насилию. И на то, как мы восхищаемся самоотверженностью. И на то, как мы негодуем, когда сильные притесняют слабых. И на то, какое облегчение испытываем, когда свершается справедливость.

В своей книге The Good, the Right, and the Real: Is Value a Fact? Баггетт и Уоллс ставят перед нами вопрос: что представляет собой нравственная «вода», в которой мы плаваем?

Более 40 лет назад философ Роберт Адамс сравнил моральные аргументы в пользу существования Бога с заброшенной фермой. То, что когда-то было плантацией аргументов, приносившей обильный урожай, со временем пришло в упадок. Однако с тех пор идет процесс возрождения, и целая плеяда философов возвращает ферму к жизни.

Баггетт и Уоллс принадлежат к числу ведущих фигур этого процесса, и серия из четырех книг, посвященных анализу моральных аргументов в пользу существования Бога, будет полезна как христианским апологетам, так и любознательным скептикам.

Их проект начался с книги Good God (2011), в которой они защищали идею Бога как основания морали. Затем вышла God and Cosmos (2016) — критика светских попыток найти основу нравственности в альтернативных источниках. Затем авторы опубликовали The Moral Argument (2019) — историю нравственных аргументов в западной мысли.

The Good, the Right, and the Real — завершающая книга цикла. Она увидела свет последней, однако, по логике именно ей принадлежит первенство. Предыдущие книги исходили из предпосылки существования объективной морали — из того, что некоторые явления правильны или неправильны, хороши или плохи вне зависимости от человеческого мнения. Новая же книга отстаивает само существование объективной морали.

Моральный реализм — философский термин, обозначающий существование объективной морали. Определение авторов включает в себя четыре ключевых положения. Во-первых, нравственные суждения могут быть истинными или ложными (например, утверждение «убийство — зло» может быть истинным или ложным). Во-вторых, некоторые нравственные суждения истинны (убийство — действительно зло). В-третьих, истинность этих суждений не зависит от человеческих настроений (убийство — зло, даже если люди думают иначе). И, в-четвёртых, как минимум некоторые непреложные нравственные истины познаваемы.

Без этой основы нравственные аргументы в пользу Бога не будут состоятельными. Но как убедиться в правоте морального реализма? Невозможно подвергнуть справедливость лабораторным исследованиям. Нельзя вскрыть мозг и обнаружить там «добро». Нужны другие инструменты.

Светские философы Терренс Кунио, Расс Шейфер-Ландау и Джон Бенгсон подошли к этому вопросу с позиции выявления моральных «фактов», требующих объяснения, и предложили отдать пальму первенства лучшей теории. Например, моральная теория должна объяснить, почему по некоторым моральным вопросам существует широкий консенсус, а по другим — существенные разногласия. Она должна объяснить, почему нравственные суждения, как считается, мотивируют или направляют наши поступки. И она должна объяснить, почему нравственные требования остаются в силе вне зависимости от того, что мы думаем или чувствуем.

Баггетт и Уоллс соглашаются с этими критериями. Они утверждают, что моральный реализм, в отличие от конкурентов, наилучшим образом описывает наш реальный опыт. Однако, напоминают они, «моральная теория — дело сложное… и никакая книга не раскроет ее полностью». Прогресс возможен, но не стоит надеяться на решающий прорыв.

Такое интеллектуальное смирение вполне в духе их предыдущих книг. Они не дают напрасных обещаний. Они не симулируют уверенность. Их выводы осторожны, а их тон располагает к доверию. Они уважают других мыслителей и серьезно относятся к их аргументам. Очевидно, что их цель — не победить, а побудить к размышлениям.

В книге Баггетт и Уоллс уделяют значительное внимание критике основных альтернатив морального реализма: теории ошибки, экспрессивизма, конструктивизма и теории чувствительности.

Теория ошибки утверждает, что наш моральный язык пытается описать реальные факты, но таких фактов попросту не существует. Например, когда мы говорим «убийство — зло», мы ошибаемся — не потому что убийство правильно, а потому что убийство — нейтрально. Мы говорим так, словно добро и зло существуют, но мы заблуждаемся; мораль — это благородная ложь.

Философские издержки такого взгляда высоки. Как отмечают Баггетт и Уоллс, он предполагает, что наш нравственный опыт — отвращение при мысли о Холокосте, феноменологическое неприятие насилия, отвращение к безумному варварству и жадности, глубокое удовлетворение от морали и неутолимая жажда справедливости — систематически вводит нас в заблуждение. Другими словами, эта теория попросту отрицает существование «воды».

Экспрессивизм, чем-то напоминающий теорию ошибки, утверждает, что истинных нравственных суждений не существует. Однако он не говорит, что все нравственные утверждения ложны, а утверждает, что в действительности нравственных суждений не существует. Согласно этой точке зрения, нравственные суждения не описывают реальность, а всего лишь выражают эмоции или правила. Например, утверждение «убийство — зло» эквивалентно фразе «фу, убийство» или заповеди «не убий».

Эта теория отчасти соответствует действительности — эмоции и правила играют роль в нашем нравственном опыте — но многое оставляет без объяснения. Если мораль сводится к заявлениям «мне не нравится это» или «ее делай этого», зачем людям ей подчиняться? Она лишена авторитета — «веса», как называет его философ Ричард Джойс. Более того, экспрессивизм, по-видимому, не способен объяснить нравственное возмущение, которое вызывают у нас зверства. Если Холокост — всего лишь эмоциональное потрясение, а не объективное нарушение нравственности, — теряется нечто важное.

Конструктивизм занимает промежуточную позицию между моральным реализмом и экспрессивизмом. Он утверждает, что мораль существует, но не познается, а конструируется — отдельными людьми, обществами, идеализированными рациональными агентами или гипотетическими социальными контрактами. Суть в том, что явление становится нравственным лишь потому, что какие-то люди или группы с ним согласны.

У всех разновидностей конструктивизма есть свои изъяны, даже если, как утверждают Баггетт и Уоллс, не все они одинаково слабы. Если нравственность определяется индивидуальными предпочтениями, тогда разногласия приведут к неоднородности. Один будет считать Холокост нравственным, другой — нет, но они не могут быть правы одновременно. Предположение, что решение принимает общество, не решает проблему. Нравственность не может меняться в такт колебаниям общественного мнения, иначе мы считали бы рабство правильным, когда его поддерживало большинство, и неправильным — когда большинство было против.

Версии конструктивизма, основанные на идеях «идеального наблюдателя» или социального контракта, пытаются преодолеть эти недостатки. Например, они исходя из вопроса, что сочли бы нравственно приемлемым полностью информированные люди, если избавить их от всех предубеждений. Но в конечном счете они не обеспечивают необходимый моральный авторитет. Зачем подчиняться диктату того, чего не существует?

Теория чувствительности — по крайней мере, в той версии, которая конфликтует с моральным реализмом, — утверждает, что именно наши чувства формируют мораль. Наши эмоциональные реакции на случаи детского буллинга — гнев на обидчика и сочувствие к жертве — превращают нравственную ущербность такого поведения в истину.

К сожалению, если мораль сводится к чувствам, она становится непостоянной. Если наши эмоции, вызванные, скажем, изнасилованием, изменятся, изнасилование может стать морально приемлемым.

Некоторые сторонники теории чувствительности предлагают иную точку зрения. Они утверждают, что чувства лишь указывают на реальность, а не составляют ее. В таком понимании, объясняют Баггетт и Уоллс, «эмоции могут быть просто сигналами, которые помогают нам постичь моральные истины». Наше чувство отвращения к несправедливости помогает нам распознать ее неправильность, но действие неправильно само по себе. Такой взгляд совместим с моральным реализмом, поскольку обе теории приписывают чувствам роль в распознавании моральных истин.

Это приводит нас к одному из неожиданных поворотов книги.

В заключительной главе Баггетт и Уоллс завершают своё глубокое философское исследование обращением к опыту. Продемонстрировав изъяны альтернатив морального реализма и предложив ряд аргументов в пользу реализма, они снимают «мантии философов» и делают акцент на эмпирической природе морали — как в литературе, так и в реальном мире.

«Нравственное добро, подобно красоте, несет в себе нечто изначально эмпирическое, — пишут они, — и признание этого факта означает, что любой аргумент в пользу твердого морального реализма должен включать в себя элементы, выходящие за пределы исключительно логического и абстрактного».

Например, в рассказе Флэннери О’Коннор Good Country People молодую женщину вполне устраивает моральный скептицизм, пока она не сталкивается с коварным торговцем Библиями, который предает ее в тот момент, когда она наиболее уязвима. Она не верит в добро и зло, но обвиняет его: «Ты христианин! …Ты настоящий христианин! Ты такой же, как все, — говоришь одно, делаешь другое. Ты идеальный христианин, ты…» Мужчина отвечает: «Надеюсь, ты не думаешь, что я верю в эту чушь! Возможно, я и торгую Библиями, но я способен отличить верх от низа, я не вчера родился и знаю, куда иду!» Абстрактная теория женщины о природе морали казалась безопасной, пока не столкнулась с реальностью.

В этом есть нечто более убедительное, чем в философской аргументации. С помощью логики никого не убедить в красоте Гранд-Каньона, но можно привести человека к его краю и сказать: «Смотри». Возможно, мораль работает именно так. Опыт предательства и верности, эгоизма и самоотверженности, жадности и щедрости — все эти переживания формируют наши моральные взгляды. Философия лишь уточняет их. Это означает, что оценка истинности морального реализма не может быть чисто академической задачей. Это одна из самых важных и судьбоносных задач, которую человек может поставить перед собой.

Если моральный реализм ложен, наши глубочайшие моральные убеждения — о справедливости и доброте, угнетении и жестокости — просто наши личные предпочтения. То, как мы относимся к другим, — вопрос договоренности. Холокост не зло, а отмена рабства не прогресс. В результате жертвы насилия, преследований и эксплуатации остаются наедине не только с болью своих страданий, но и с тишиной вселенной, которая неспособна назвать это злом.

Но если моральный реализм истинен — если в мире действительно существует моральная структура, независимая от человеческого мнения, — тогда картина кардинально меняется. Наше стремление к справедливости не наивно. Милосердие и любовь — это действительно добро, а жестокость и обман — настоящее зло. Каждый человек обладает бесконечной ценностью.

Таким образом, The Good, the Right, and the Real — не только философский аргумент, но и призыв к нравственному вниманию. Призыв услышать внутренний голос, говорящий нам, что одни вещи действительно правильны, а другие по-настоящему неправильны, и задуматься о том, что этот голос может быть не иллюзией или рудиментом эволюции, а проявлением природы реальности. Эта книга — приглашение обратить внимание на воду, в которой мы плаваем.

Источник: https://www.christianitytoday.com/2025/09/morality-good-right-real-david-baggett-jerry-walls/

Когда слово «евангелический» означает что угодно, но только не евангелие

2025-10-01T12:10:26.602Z

Последние 30 лет я спорил с критиками, которые говорили, что христианам пора отказаться от использования термина «евангелический». Я настаивал, что мы не должны допустить, чтобы политические коннотации или культурная нагрузка лишили нас слова со столь богатым богословским наследием. У этого понятия есть глубокие библейские и исторические корни, оно появилось задолго до современных споров и не ограничивается ими.

Но даже я вынужден признать: в нынешнем американском контексте мой любимый лейбл практически утратил смысл. Слово, которое раньше обозначало приверженность основополагающим библейским истинам — авторитету Писания, необходимости личного обращения, центральному значению искупительного служения Христа, — сегодня служит скорее политическим, чем богословским идентификатором. Как однажды выразился историк Томас Кидд, «в современной американской популярной культуре слово „евангелический“, по сути, означает белых людей, которые считают себя религиозными и голосуют за республиканцев».

Возможно, пришло время признать, что это действительно политический ярлык, ведь, как показал опрос «Состояние богословия 2025», слово «евангелический», судя по всему, уже почти ничего не говорит о подлинно библейском христианстве. Как показывают данные опроса, убеждения американцев, которые сегодня называют себя евангелическими христианами, прежние поколения библейских верующих с полным основанием признали бы еретическими.

Богословская катастрофа

Опрос «Состояние богословия», проводимый служением Ligonier Ministries и исследовательским центром Lifeway Research, показал, насколько неортодоксальные взгляды распространены среди евангелических христиан. Рассмотрим эти признаки богословской катастрофы.

О человеческой природе

Почти две трети (64%) евангелических христиан согласились с тем, что «каждый человек рождается невиновным в глазах Бога», а 53% признали, что «все немного грешат, но большинство людей по своей природе добродетельны». Это не просто небрежность в богословских нюансах; это фундаментальное отрицание учения о первородном грехе, лежащего в основе всего евангельского послания. Если люди по своей сути добродетельны и появляются на свет невинными, зачем Христу было умирать? Вместо того чтобы послужить центром Божьего искупительного замысла, крест стал бы ненужным соблазном (1 Кор. 1:23).

О Троице

98% евангелических христиан исповедуют веру в Троицу, но большинство из них не понимает, что Троица — это единство трех личностей. Более половины (53%) опрошенных полагают, что «Святой Дух — сила, а не личность». Как можно говорить, что ты веришь в «одного Бога в трех Ипостасях», и одновременно отрицать, что одна из этих Ипостасей личность? По всей видимости, многие евангелические христиане механически повторяют символы веры, смысла которых не понимают.

О Божьей любви

Возможно, наиболее показательно согласие 94% евангелических христиан с утверждением: «Бог любит всех людей одинаково», — этот показатель даже выше, чем в целом среди населения Америки (83%). Такой моралистический терапевтический деизм, маскирующийся под христианское учение, стирает библейское различие между общей благостью Бога ко всему творению и Его особой, спасительной любовью к избранным (Еф. 2:4). Евангелие из божественного плана спасения превращается в теплое чувство.

Об исключительности истины

Почти половина (47%) евангелических христиан считает, что «Богу угодно поклонение всех религий, включая христианство, иудаизм и ислам». (Наверное, именно поэтому почти каждый пятый мусульманин в Америке называет себя «евангелическим» верующим.) Этот результат особенно удручает с учетом того, что все до одного респонденты — 100 % — признают: «Библия — высший авторитет, основа моих убеждений». Как может Писание быть для тебя высшим авторитетом, если ты отвергаешь слова Христа об одной-единственной истине (Ин. 14:6)? Особенно озадачивает тот факт, что эта же самая группа респондентов решительно согласилась с утверждением: «Божий дар спасения получают только те, кто доверяет исключительно Иисусу Христу как своему Спасителю».

Кризис церковной жизни

Причины такого богословского невежества становятся понятнее, если посмотреть, как мало евангелических христиан осознают важность церкви. Лишь 61% из них считают, что «каждый христианин должен быть частью поместной церкви». Индивидуалистический подход к вере, характерный для трети опрошенных, прекрасно объясняет, почему в евангелическом богословии все так запуталось.

Когда верующие отрываются от средств благодати — проповеди Слова, Таинств и церковной дисциплины, — они неизбежно скатываются в заблуждение. Когда за духовную формацию так называемых «евангелических христиан» отвечает не столько поместная церковь, сколько социальные сети, ток-шоу и кабельное телевидение, еретические убеждения становятся почти неотвратимыми.

Справедливости ради, слишком многие церкви сами оттолкнули от себя людей, превратившись некое подобие социального клуба или политического комитета. Но поместная церковь по-прежнему необходима, поскольку именно ей Христос поручил защищать евангелие, пасти Его овец и назидать святых. Когда евангелические христиане считают принадлежность к поместной церкви необязательной, они тем самым, по сути, заявляют, что замысел Христа относительно христианской жизни можно игнорировать.

Какими бы ни были недостатки поместной церкви, именно такой путь Бог избрал для осуществления Своего замысла. Как сказал Джаред Уилсон: «Твоя нелепая, пребывающая в беспорядке церковь — это Божий план для мира. И никакого запасного плана не существует».

Что делать служителям церкви

Лекарство от богословской неразберихи одно: богословская ясность. Руководители церквей должны вернуться к основам пастырского служения: наставлению, исправлению и ученичеству. Только так мы можем справиться с богословским кризисом.

Возрождение катехизационного обучения

Результаты опроса свидетельствуют о насущной потребности в базовом богословском просвещении. Начните проводить катехизационные занятия для всех возрастов. Используйте такие проверенные ресурсы, как Вестминстерский краткий катехизис, Гейдельбергский катехизис или Баптистский катехизис. Либо используйте один из современных подходов — например, Новый городской катехизис (New City Catechism) или Катехизис евангельского пути (Gospel Way Catechism). Эти документы были созданы именно для того, чтобы предотвратить богословскую неразбериху, которую мы сегодня наблюдаем.

Церковная дисциплина

Когда члены церкви публично исповедуют убеждения, противоречащие Писанию, — такие как универсализм или пелагианство, — это требует пастырского вмешательства. Оно не обязательно должно быть жёстким, бесчувственным или карательным. Но к учению следует относиться достаточно серьёзно, чтобы исправлять заблуждения и при необходимости отлучать тех, кто упорно продолжает проповедовать ложь.

Повышение требований к членам церкви

Перестаньте автоматически считать членом церкви каждого, кто исповедал свою веру. Организуйте занятия вновь пришедших и новообращенных, на которых четко объяснялись бы убеждения церкви, которые каждый ее член должен исповедовать. Объясните, что присоединение к поместной общине — не получение корзины потребительских услуг, а вступление в завет с другими верующими, подчиняясь авторитету Писания.

Не упрощайте все до предела

Нам, пасторам, часто кажется, что нужно снизить планку богословского содержания проповедей, чтобы они не пролетали «поверх голов» прихожан. Да, использовать излишне сложные термины не стоит, однако необходимо обучать всех основам богословской грамотности.

Подход Мортимера Адлера к образованию — хороший пример того, как этого можно достичь. Философ сравнивал различную восприимчивость детей с сосудами разного объёма и утверждал, что равенство в образовании достигается в том случае, когда происходят две вещи: «Во-первых, каждый сосуд должен быть наполнен до краев — и тот, что объемом полпинты, и тот, что вмещает галлон. Во-вторых, каждый сосуд должен быть наполнен до краев субстаницей одного и того же качества — высококачественными сливками для всех, а не обезжиренным молоком для одних и сливками для других».

Проповедь и наставление в церкви должны следовать тому же принципу. Используйте богословскую лексику на кафедре и разъясняйте ее для всех уровней понимания. Проповедуя о грехе, объясняйте учение о всеобщем грехопадении так, чтобы все могли его усвоить. Проповедуя о спасении, ясно и последовательно изложите учение о заместительном искуплении. Научите свою паству мыслить богословски обо всем. Как бы велика или мала ни была их способность к пониманию, наполните ее до краев сливками Божьей истины.

Свяжите учение с жизнью

Покажите, как ортодоксальное богословие ведёт к преображенной жизни. Проблема не в том, что учение не имеет отношения к повседневной жизни. Проблема в том, что мы не сумели продемонстрировать его актуальность.

Возьмем, к примеру, учение о всеобщем грехопадении. Когда родители по-настоящему проникнутся мыслью о том, что их дети появляются на свет с греховным сердцем, а не как невинный чистый лист, они станут подходить к дисциплине как к преображению сердца, а не просто как к коррекции поведения. Они будут полагаться на евангелие, чтобы изменить детей изнутри, а не только использовать правила для управления внешним поведением. Правильное понимание святости Бога должно порождать святую жизнь. А верное осознание человеческой греховности — смирение и потребность от благодати.

Прекратите контролируемое падение

Можно либо и дальше сетовать на богословские компромиссы, либо предпринять какие-то шаги, чтобы вернуться к исторической христианской вере, которая действительно заслуживает название «евангелической». От этого выбора будет зависеть, что унаследуют будущие поколения — живую библейскую веру или пустую оболочку культурного христианства, способного подсказать вам, за кого нужно голосовать, но неспособного ответить, сколько Ипостасей в Троице.

Евангелие слишком драгоценно, чтобы приносить его в жертву политической целесообразности или психотерапевтической сентиментальности. Пришло время сделать выбор, поведем ли мы людей к библейской ортодоксии или и дальше будем управлять безостановочным падением американского христианства?

Мы уже слишком долго ждали. А ведь этот вывод отнюдь не нов. Каждый новый год промедления означает, что еще одно поколение вырастет с убеждением, что быть «евангелическим» означает придерживаться определённых политических взглядов, а не определённых богословских убеждений. Каждое воскресенье, когда мы не занимаемся наставлением нашей паствы в здравом учении, мы уступаем новые позиции терапевтическому деизму, уже захватившему сердца и умы многих евангелических христиан. Необходимо действовать прямо сейчас, чтобы Евангелие в узнаваемой форме сохранилось среди тех, кто считает себя самыми ревностными его поборниками.

Опрос «Состояние богословия» в очередной раз поставил нам диагноз. Вопрос в том, хватит ли у нас мужества применить, наконец, лекарство.

Источник: https://www.thegospelcoalition.org/article/evangelical-2025-theology-survey/

Д-р Крэйг о распятии и воскресении Христа

2025-09-30T10:58:51.413Z

Здравствуйте, доктор Крэйг, я мусульманин, и у меня есть вопрос. Я согласен с тем, что большинство историков сходятся во мнении о распятии Иисуса, но почему среди историков нет единого мнения относительно воскресения Иисуса? Как я могу рискнуть принять христианство, если воскресение не является установленным историческим фактом?

Ашутш
Непал

Мне очень приятно получить вопрос из далекого Непала! Краткий ответ на твой первый вопрос, Ашутш, звучит так: сравнивая распятие Иисуса и воскресение Иисуса, ты сравниваешь яблоки с апельсинами. (Надеюсь, эта метафора понятна в твоей культуре! Суть в том, что сравниваются несравнимые вещи.)

Позволь мне объяснить. В своем обосновании воскресения Иисуса я выделяю два этапа: (1) установление фактов, требующих объяснения, и (2) определение наилучшего объяснения этих фактов.

Что касается (1), факты таковы: (i) тело Иисуса положено в гроб по инициативе Иосифа Аримафейского, (ii) женщины, ученицы Иисуса, обнаруживают, что Его гроб пуст, (iii) после смерти Иисус является ученикам живым; (iv) вопреки всем изначальным убеждениям ученики внезапно и искренне начинают верить, что Бог воскресил Иисуса. Эти факты современные историки единодушно признают.

Что касается (2), я утверждаю, что гипотеза «Бог воскресил Иисуса из мертвых» наилучшим образом объясняет перечисленные факты. Именно в этом вопросе ученые расходятся во мнениях. Практически никто не утверждает, что есть более убедительное объяснение, нежели гипотеза о воскресении. Но многие воздерживаются от суждений. Многие соглашаются с тем, что имело место некое очень драматичное событие, радикальное изменившее учеников, но не говорят, что это было за событие. По сути, они отказываются от объяснения. Очевидно, что большую роль здесь играют мировоззренческие предпосылки. Если человек натуралист, противник всего сверхъестественного, в его представлении гипотеза о воскресении заведомо ошибочна вне зависимости от фактов. Таким образом, разногласия между учеными носят философский, а не исторический характер.

Для контраста возьмем историю распятия Иисуса. Само это событие было наблюдаемым, достоверным фактом (этап 1). Именно его я назвал первым в списке свидетельств воскресения. Но если попросить историков дать объяснение распятию, мы услышим много разных мнений (этап 2). Одни объясняют это радикальными заявлениями Иисуса о Себе, которые казались иудеям богохульными. Другие считают, что претензии Иисуса на титул царя Иудейского представляли политическую опасность для римского наместника. Третьи полагают, что религиозные начальники иерусалимского храма видели угрозу в словах и делах Иисуса. Также есть мнение, что Его распяли просто за нарушение порядка во время неспокойного праздника Пасхи.

Надеюсь, теперь метафора о сравнении яблок и апельсинов стала понятной. Можно сравнивать только этап (1) с этапом (1) или этап (2) с этапом (2). Поэтому тебе, Ашутш, следует задать себе вопрос: исходя из установленных фактов (i–iv), какое их объяснение, по твоему мнению, следует считать наилучшим? В случае распятия у нас нет необходимости допускать сверхъестественное или чудесное объяснение. Но в случае воскресения мы сталкиваемся именно с такой необходимостью. Допускаешь ли ты возможность сверхъестественного объяснения? Если ты веришь в существование Бога, полагаю, ты не должен отвергать такое объяснение, как это делают светские ученые. Ты можешь рискнуть.

— Уильям Лэйн Крэйг

Источник: https://www.reasonablefaith.org/writings/question-answer/jesus-crucifixion-and-resurrection