Человек-печатная машинка

«Любой человек, который сейчас четко понимает, что ему нравится, что ему не нравится, будет восприниматься как сноб»

2025-11-22T17:37:22.596Z

Дизайн: Диана Горюнова

Интервью с филологом, культурологом и писателем Николаем Жариновым.

Многим Николай известен как автор YouTube-канала "Николай Жаринов", а также как ведущий проекта PunkMonk, в котором соединяются литература, философия и живой разговор о человеческом опыте.

Помимо самостоятельного творчества, Николай вместе с отцом, Евгением Викторовичем, и братом, Станиславом, ведет семейные подкасты, где обсуждают культуру, религию, современность и устройство мира.

Также Николай Жаринов является автором книг «Исповедь литературоведа» и «Тайная жизнь шедевров».

В интервью он рассказал о роли литературы в собственной жизни, книге, которая помогла в трудный момент, и поделился произведениями, сформировавшими его мировоззрение. Мы обсудили, почему важно отделять писателя от его творчества, как цензура влияет на культуру и многое другое.

— С каким литературным героем вы себя ассоциируете?

–– Сложно. Но на кого хотелось бы ориентироваться, кто привлекал, это, пожалуй, Жан Вальжан из книги Виктора Гюго «Отверженные». С кем прям ассоциирую? Наверное, Роберт Джордан из «По ком звонит колокол», у нас взгляды на жизнь, и позиции, и моральные убеждения во многом совпадают.

— Был ли в вашей жизни момент, когда литература буквально вас спасала?

— Да, было. Это было в 2014 году. Мне тогда поставили диагноз «рассеянный склероз». Я в этот момент как раз читал «Братьев Карамазовых» Федора Михайловича Достоевского, и мне это очень помогло.

— Были ли книги, чтение которых вы долгое время откладывали, а прочитав — жалели, что не сделали этого раньше? И есть ли книга, которую вы откладываете до «лучших времен»?

— Были, конечно. «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса одна из таких книг. А сейчас то, что откладывал себе и постановил прочитать, это «Звук и ярость» Уильяма Фолкнера.

— Нужно ли отделять личность автора от его творчества?

— Да, естественно. Как правильно говорил Юрий Михайлович Лотман, любая настоящая хорошая книга, она больше всего создателя. Поэтому, если мы ограничиваем это исключительно личностью автора, это неверно.

–– А менялось ли ваше мнение о творчестве какого-то автора, когда вы узнавали факты его биографии?

— Нет, никак. Даже то, что Руссо избавлялся от своих детей и отправлял их в работные дома не особо повлияло на мое восприятие книг Руссо, потому что я прекрасно понимаю, что таков был еще и дух времени. Нужно уметь отделять произведение от создателя, потому что произведение — это определенный идеал, а создатель — это человек.

— Цензура — это враг или, как ни странно, стимул для литературы?

— И то, и другое. Здесь очень диалектическое понятие. С одной стороны, конечно, это проблемы, но с другой стороны, помимо проблем, это, в общем-то, всегда и точка роста, потому что тебе надо это преодолевать. Это из серии того, что было с цензурой в Российской империи, которая повлияла, например, на то, насколько авторы овладели эзоповым языком. Это сложно. Вседозволенность не означает, что будут условия для развития литературы и культуры. Вседозволенность, наоборот, скорее болото, в котором как раз все и гибнет. Но при этом негативное влияние цензуры никто не собирается отрицать. Многие вещи из-за этого просто не проходили. Но у всего этого есть, в том числе, и положительная страна, как у любого явления.

— В комментариях под Вашими интервью я довольно часто видела мнение, что у Вас снобский подход к литературе. Как Вы к этому относитесь? Считаете ли Вы себя снобом?

— Нет, я не считаю себя снобом. Любой человек, который сейчас четко понимает, что ему нравится, что ему не нравится, будет восприниматься как сноб. Это проблема современного восприятия. То же самое, что когда ты говоришь что-то литературным языком, тебя говорят, что ты пафосный, но это не так, это просто литературный язык и не более того. Поэтому это проблема восприятия. Ну да, кто-то будет считать снобом, ну, пожалуйста, это же их проблема, я не могу на это никак повлиять.

— Есть ли область культуры, которую общество, по вашему мнению, недооценивает?

— Сложно сказать, но, наверное, нет. Потому что они все существуют. Это же, понимаете, единый процесс. То есть, когда что-то выходит у вас в мейнстрим, значит, оно попало во все нужные культурные процессы. Если что-то откладывается, значит этому не пришло еще время, он тоже развивается отдельно, как живой организм.

— Есть ли произведение мирового искусства, чья история изменила ваше восприятие этого произведения?

— Это очень просто, это Ван Гог. Если ты не знаешь биографию Ван Гога, то сложно прочувствовать, что в его картинах сокрыто. Тебе кажется, что это обычный пейзаж, но по-факту за этим обычным пейзажем кроется очень много чего другого. В литературе у меня такого нет.

— В вашем телеграм-канале был пост «Историческая справедливость», в котором вы пишете, что душа требует пищи. Что для вас является пищей для души сейчас?

— Живые эмоции. Искусство. Впечатления. Близкое живое общение.

— Какие глобальные культурные тенденции вы считаете наиболее значимыми, а какие опасными?

— Главная проблема современного мира в том, что он насквозь и полностью становится эгоистичен. Это одобряется, причем одобряется почти отовсюду, из каждого угла. Мне кажется, что это и есть главная проблема, потому что любой эгоизм – не путь к пониманию. Теория разумного эгоизма Чернышевского на самом деле утопическая, потому что это по-хорошему идея о глухоте. Любой эгоист никогда не слышит. Если ты не слышишь, ты лишаешься возможности коммуникации, тем самым ты отрубаешь главную возможность для искусства, потому что искусство — это всегда преодоление границ и возможность что-то рассказать и чем-то поделиться. А главная тенденция на эгоизм, в последнее время выраженная и во всех историях с психологической поддержкой и во всем остальном, на самом деле одна из самых разрушительных для искусства. Но это я так думаю.

— А наиболее значимые?

— Да нет, к сожалению, сейчас этих тенденций для искусства значимых. Все по верхам скользит все больше и больше. Все рассчитывается именно на личное удовлетворение какого-то быстрого дофамина и почти никакого погружения в глубину. Я сейчас работаю над проектом, в котором задача художника — составить грамотный промт для ИИ, чтобы ИИ изобразила картинку, конкретный образ. Возникает вопрос: «а нахер ты как художник нужен?».

— Чем в будущем могут быть чреваты тенденции на эгоизм и поверхностность?

— Гибель человечества как самый страшный вариант. Без коммуникации и возможности слышать друг друга ни о каком способе договориться не может быть и речи, естественно.

— Почему в начале семейного подкаста вы называете себя семьей псевдоинтеллектуалов?

— Тут работает фраза «Не можешь победить — возглавь». Один парень левых убеждений, очень молодой и пылкий, как всегда бывает по молодости, снял видео «Жариновы: династия псевдоэкспертов», где разбирал батю с точки зрения того, что он критикует Маркса, а Маркса и не знает. Я такой думаю, отец же не специалист по марксистско-ленинской философии, он специалист по истории западной литературы. Он никогда и не говорил, что разбирается в этом. Поэтому работает принцип, что если ты сам над этим смеешься и сам шутишь, то ни одна подобная штука не может тебя задеть, а самое главное делать подобное видео становится уже абсолютно бессмысленно.

— А как меняется характер семейного диалога, когда он ведется под запись?

— Батя не матерится. Да и мы тоже не материмся. В остальном ничего не особо меняется. Отцу абсолютно наплевать на камеру, он себя чувствует как рыба в воде и просто не обращает внимания. Не думает об этом.

— В подкастах заметно, что вы во многом не совпадаете во взглядах с вашим отцом, какой его взгляд на культуру вы сознательно не переняли?

— Многие взгляды на культуру я сознательно не перенял, потому что ему уже 70 с лишним лет, и он уже немного душный дед. Во-первых, он всегда был ворчливый, в этом отношении на своего еще отца похож. Я надеюсь, что не буду похож на него, но как говорится, у меня еще все впереди, еще минимум 30 лет до того жить. У него иногда бывает очень узкий взгляд, причем большая часть его мнений мне давно известна. Я знаю, что он скажет дальше, а еще знаю, что он скажет потом, как он ответит, и так далее. Потому что ты, когда с человеком долгое время живешь, по другому относишься к тому, что он делает. И самое главное —знаешь, что он сделает. Поэтому это вам, может быть, интересно наблюдать за беседой, а я иногда смотрю и понимаю, что многие вещи в моей голове уже который раз играли.

— Какие три произведения лучше всего описывают, кто такой русский человек?

— «Шинель» Николая Васильевича Гоголя, «Братья Карамазовы» Федора Михайловича Достоевского и «Современная идиллия» Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина.

— Почему именно эти произведения?

— Шинель дает определенную надежду юродству. То есть то, что и тот-то сирый, и тот-то убогенький, а все-таки чего-то достичь может. Что, естественно, идея очень русская. В «Братьях Карамазовых» все, пожалуй, русские типы собраны, которые только можно было вместе собрать. И все представлены: начиная от разврата абсолютного, заканчивая и мыслью, и пониманием, и чувством, чем угодно. А «Современная идиллия» потому, что это одно из самых лучших произведений про так называемых предприимчивых.

«Если журналистика подстраивается под какие-то условия, значит, ей эти условия годны»

2025-06-20T18:05:08.696Z

дизайн: Горюнова Диана

Интервью с Иннокентием Ивановым — журналистом, телеведущим, режиссером, сценаристом, лауреатом премии "Золотое перо России", а также множества иностранных премий.

В период с 1991 по 2004 год Иннокентий работал в телерадиокомпании «Петербург», где был корреспондентом и ведущим программ, в том числе «Телестанция "Факт"», «Информ ТВ», «Телекурьер» и «Международное обозрение».

В 1995 году он работал в Чечне, начал создавать программу «Международное обозрение», а также утвердил тему кандидатской диссертации и снял фильм о Туркмении. В 1996 году проходил стажировку на БиБиСи и снял фильм о Кубе. В 1997 году совершил пять зарубежных поездок, включая встречи на высшем уровне и наблюдение за выборами в Европе.

Иннокентий — автор многочисленных документальных фильмов и телевизионных циклов, таких как «Монарший визит», «Туркменский ковер», «Культ личности в пустыне», «Кубинский романс», «Жизнь в ритме вальса», «Борьба за власть по-американски», «Энди Уорхол. Красота извращений», «Потерянные шедевры», «Жизнь на восходе» и многих других. В июле 1998 года он был автором сценария и ведущим телевизионной версии захоронения Николая II и его семьи.

— Почему вы выбрали журналистику?

— Понятия не имею. На самом деле я хотел поступать во ВГИК на операторское мастерство, потому что всю жизнь занимался фотографией. У меня было много призов. Я участвовал в первом сборнике, где были собраны фотографии советских и американских школьников, и у меня там было две фотографии. Мне это очень нравилось, я очень люблю фотографию и до сих пор стараюсь заниматься, хотя уже не так, как раньше. Почему я не пошёл туда — не могу сказать, не помню. Я выбирал из гуманитарных направлений университета факультет, который был бы связан с фотографией. Это оказалась журналистика. Я поступил, хотя было очень тяжело: конкурс был безумный, тогда ещё сдавали вступительные экзамены. Но я поступил.

— А в какой момент учебы или работы вы поняли, что журналистика – это ваше призвание?

— Это очень философский вопрос. Мне кажется, такого понимания, что «Я — журналист», не бывает. Я просто стал учиться, и мне это нравилось. А потом меня очень быстро взяли в штат на телевидение. В 18 лет, то есть на третьем курсе. Правда, мой факультет меня не приглашал ни на один юбилей лет 20. Потом вдруг пригласили и начали вспоминать, какую роль в нашей жизни сыграла кафедра, как мы практиковались в учебной студии, а я сказать ничего не могу. Я вообще ничего не помню про кафедру, ни разу там не был, потому что я работал. Я стал работать и все, затянуло. Попасть на телевидение в тот девяносто первый год, было очень круто, никто без родственных связей до нас не попадал. Так случилось, что нас взяли четверых, и мы бодро начали работать. Правда, до сегодняшнего дня дожили только двое из этих четверых, но такова работа наша.

— А как вы вспоминаете свои первые шаги в профессии?

— Первые шаги были замечательные. Меня взяли на телевидение после одного сюжета. На летней практике меня послали снимать сюжет вместе с Юрой Зинчуком, который сейчас ведёт «Пульс города» на канале «Санкт-Петербург». Нас отправили вдвоём на одной камере, кураторов и других корреспондентов не было. У Юры был сюжет про проблемы на овощебазе, которая находилась, кажется, около Пискарёвского кладбища. У меня был сюжет про гастроли театра «Сатирикон»: я должен был снимать репетицию знаменитого спектакля Романа Виктюка «Служанки», где главную женскую роль играл Константин Райкин. Нам дали оператора Юшина — очень хороший дядька, он потом долго работал. Мы приехали в ДК имени Горького у Нарвской, ждали начала репетиции. Оператор говорил мне, что Райкин такой скандальный, никогда интервью не даст, что даже нет смысла камеру доставать. Но в итоге я записал с ним большое интервью — минут на сорок. Оператор меня очень зауважал после этого.

Самая замечательная фраза, которую произнёс Райкин, говоря о своём отце, который уехал из Ленинграда: «Ленинград всегда был с плохим начальством город». Эта фраза потом часто повторялась в выпусках новостей, видимо, поэтому меня и запомнили. Константин Аркадьевич оказался очень приятным человеком, интервью получилось замечательное. И вся моя практика прошла с этим одним сюжетом. После практики я уехал отдыхать в Анапу, а когда вернулся, меня взяли на работу. История крайне проста.

— А был ли у вас какой-то ориентир в начале пути?

— Нет, я вообще не понимаю, что значит ориентир. Ты смотришь что-то, видишь, что тебе нравится, не нравится. Я всегда говорю, что есть всего два критерия: профессионально/не профессионально, нравится/ не нравится. Может быть профессионально, но не нравится, и наоборот, не профессионально, но нравится. Я что-то смотрел, но я не могу сказать, что у меня были какие-то кумиры, нет. У меня такого нет.

— Расскажите о своей учёбе в Америке

— Это было всё очень просто. Была такая замечательная женщина — Шэрон Теннисон. Она была пионером по обмену между студентами, нашими и американскими. Хотя я никогда не видел американских студентов здесь. Но тем не менее был такой конкурс, и она сама приезжала. Я тогда учился, кажется, на втором курсе, она проводила собеседование на филфаке, мы вроде что-то писали. Прошло полтора года, и мне приходит приглашение в американский университет. Я пришёл к тогдашнему декану Летенкову и спросил, отпустит ли он меня по обмену. Он сказал — не отпущу. Я пошёл в главное здание к Вербицкой, тогда первому проректору. Меня сразу к ней пустили, я объяснил ситуацию. Она тут же при мне позвонила декану и устроила ему разнос. Сказала, что он должен гордиться своим студентом. После этого он всё подписал. Тогда я уже работал на телевидении, а мне надо было уехать на семестр, но меня отпустили, вроде даже зарплату продолжили платить. В Америке я жил у профессора, так как обмен подразумевал жизнь в семье. Проучился я на аспирантском курсе — до аспирантуры учиться в Америке бессмысленно, а аспирантура у них очень хорошая. Было пять курсов: мейджор — международные отношения, майнор — массовые коммуникации, плюс к этому – социология, американская литература и прочее. В итоге я специалист по Турции. Моя итоговая работа была по Кипру и отношениям между Турцией и Грецией. В Америке было бодро и весело: хорошие курсы по социологии, замечательный курс американской литературы. Вернувшись, я снова пошёл работать. Декан решил мне отомстить — ни один предмет не зачёл, даже те, что повторялись. Всё пришлось сдавать заново. Особенно запомнилась литература начала XX века: приехал, акклиматизация, а сразу экзамены. Всё сдал на пятёрки, кроме одного предмета — история русской журналистики. Профессор поставил мне 4, потому что я не ходил к нему на занятия пока был в Америке. Это – единственная четверка в моем дипломе.

— А насколько вам помогли иностранные стажировки в профессии дальше?

— Я вообще считаю, что наше телевидение лучше, чем все другие. И залог этого качества в двух вещах. Первое — это, конечно, смена эпох, которая произошла на рубеже 80-х, 90-х годов: когда мы попали в профессию, мы получили карт-бланш делать много того, что никогда не делалось из-за советской цензуры. То есть, могли делать программу, которой просто раньше не было: другой подход, другой монтаж, другие интервью, другое отношение. Второе — это то, что на телевидении потом, где-то в середине девяностых годов, пришли большие деньги, что, конечно, сильно влияет на качество. Я могу сравнивать, потому что поработал недолго за рубежом. В Америке я немного поработал на региональной телестудии, и мне предлагали даже остаться, но я отказался. У меня тут карьера, перестройка — все весело, хорошо. Я немного поработал на BBC, но это просто как опыт. Понимаете, я всегда повторяю студентам, что практические занятия, которыми мы занимаемся в университете, не должны быть главными. Безусловно здорово, если у тебя преподаватель, который может чему-то научить, но в принципе это навык, как кататься на велосипеде. Ты все равно научишься: приедешь на работу, тебя научат снимать специальный репортаж, условно, на пятый твой специальный репортаж ты уже будешь уметь. Поэтому работа заграницей — просто опыт общения на другом языке, что очень важно, опыт коммуникации с людьми, которые потом где-то, может быть, появятся в твоей жизни. Но это вряд ли решающая помощь профессиональная.

— Были ли у вас ситуации, когда вам приходилось идти на компромисс с совестью ради материала?

— Никогда. Я был одним из основных ведущих программы новостей на Пятом канале (канал Петербург). Я в достаточно молодом возрасте стал ведущим, и в конце концов дослужился до специального корреспондента, ведущего обозревателя очень быстро, то есть еще до 30 лет. В конце 90-х началось давление на журналистов, работающих в новостях. Тогда губернатором Санкт-Петербурга был Яковлев, и нам поставили начальника по фамилии Чернядьев, который начал поддавливать. Это была такая немного грубоватая цензура. То есть, когда тебе объясняют, почему, что-то нужно делать так, а не иначе, в общем-то, всегда можно либо согласиться, либо нет. Когда тебе не объясняют, но говорят, что-то делать, в общем-то, этого не хочется делать. И мы, трое основных ведущих, отказались работать и ушли из новостей с красивым скандалом. Потом нас попросили устроить пресс-конференцию. Это было очень шумное событие в городе, потому что трое основных ведущих ушли. Зал Дома журналистов был битком набит журналистами с камерами. Я очень вовремя, как я считаю, ушел из новостей, эмигрировав в сторону истории, культуры. Всегда есть процент сомнения в чем-то то, что ты делаешь, когда тебе предлагают что-то поменять. И иногда достаточно полпроцента, и ты уже отказываешься, потому что это не то. А бывает 80% сомнения, но ты понимаешь, что, может быть, ты не прав в своем сомнении. Так что внутренне я никогда не шел на компромисс. У меня профессиональная репутация и профессиональная совесть, как мне кажется, и я думаю, что мои коллеги подтвердят, абсолютно кристальная. Если бы она не была такой, наверное, моя карьера продолжилась бы немного по-другому после того успеха, который у меня был на рубеже прошлого века и нынешнего.

— В январе 1995 года вы работали в Чечне. Как вы туда попали и что самое страшное вы там увидели?

— Я дурак был, молодой. Меня пригласили работать в самом начале боевых действий, во время штурма Грозного. Тогда журналистов российских телеканалов не пускали на место событий, а иностранных пускали, но не со стороны российской армии. В Хасавюрте был большой лагерь журналистов со всех стран. Меня пригласило агентство «Associated Press» через знакомых, которые знали, что я готов поехать. И как я понимаю, я был первым журналистом из Петербурга, кто там оказался в то время. Я пробыл там дней десять или две недели. Было дико страшно: ты едешь в Грозный, в ту сторону, откуда наступает российская армия, которая естественно стреляет и по тебе, и по всем. Это я сейчас понимаю, что было страшно, а тогда не понимал, просто работал. Меня взяли руководителем съемочной группы, в которой в основном были московские операторы. Было два продюсера-американца и я. Меня каждый день по два раза оправляли в город на линию фронта: едешь, снимаешь взрывы, людей в подвалах, убийства, трупы; возвращаешься, материалы перегоняют — и снова едешь. Я записывал интервью со многими чеченскими лидерами — Дудаев, Масхадов, Яндарбиев, был у Ахмата Кадырова. Платили огромные деньги за каждый день работы там. Через пару недели предложили поехать снова — я отказался. У меня было два репортажа, которые хорошо запомнились. Первый: мы попали под обстрел в центре Грозного, залезли в подвал, в котором в основном были русские, украинцы, белорусы — чеченцев родственники увозили в горы. Рядом с подвалом упала бомба, помню этот сильный удар в дверь, но все спокойно сидят — привыкли. Потом мы двинулись перебежками, через какое-то время остановились, а когда пошли дальше в это место попал снаряд. Во время съемки записали как другой снаряд попал прямо в голову пожилого человека с тележкой. Голову оторвало, но он еще пару шагов продолжил идти. А второй историей мы решили сделать сюжет о том, как будут оперировать раненого боевика. Его привезли в полевой госпиталь, мы снимали всю операцию, а потом он умер. В кадре. Его сразу похоронили. Это получилась большая история на 5-6 кассет. После этой поездки я дал себе слово, что больше не поеду в места боевых конфликтов, при том, что я спокойно отношусь к крови, смертям, войнам, бомбежкам и т.д. Позже мне предлагали еще больше денег, но я отказался.

— Почему вы ушли из политической журналистики?

Я не могу говорить, что меня заставили. В 90-е годы новостная журналистика была уделом репортеров и ведущих: ведущий сам писал, редактор лишь корректировал, а репортер ездил на место и снимал. Даже ведущие были обязаны снимать сюжеты — была так называемая первая камера, на которой сначала снимал ведущий, потом корреспондент. Сейчас новости превратились в дело редактора и ресерчера, который ищет героев, договаривается с ними. Раньше мы сами искали, раскручивали сюжеты, встречались с людьми — работа была интереснее. Профессиональные ценности были другие. Конечно, если тебя не заставляют делать то, что противно, это здорово. Разница большая: тогда ты сам искал и копал, а сейчас редактор или продюсер ищет героев для корреспондентов. Моя бывшая сотрудница, например, работает продюсером и звонит мне с вопросом, где найти героев — это совсем другое

Когда я отказался работать в новостях в 1999 году, меня не уволили, я продолжал вести передачу и получать большую зарплату. То есть, когда появилась откровенная цензура в новостях, я не принял эти условия, но работать в телекомпании остался. Сейчас, думаю, меня бы сразу уволили. Это внутреннее состояние — принимать или не принимать условия игры. Я ушёл из новостной журналистики и не жалею, видя, как она развивается сейчас. Если спросить меня, кто ведущий новостей на НТВ, я не скажу, а в 90-х все ведущие и корреспонденты петербургского телевидения были известны в городе и даже в других городах.

— Вы говорили о том, что журналист всегда должен говорить правду, но сейчас в некоторых темах это делать затруднительно. Как быть с правдой?

— Значит, не говорить — молчать. Каждый выбирает свой путь. Хочешь говорить, но не можешь — либо уезжаешь туда, где ты можешь говорить, либо не говоришь, потому что при определённой системе говорение бессмысленно. Можешь попытаться разбить стену лбом — бьёшься, а стене ничего. Говорят, вода камень точит, но на это уходят века и тысячелетия, у человека такого времени нет. Для журналиста хорошо попасть в эпоху перемен, но это такая редкая профессиональная удача. Я в такую эпоху попал в 1990-х, так что удача уже была на моей стороне. Устоялась иллюзия, что пресса является четвёртой властью. Конечно, нет. Иногда она может повлиять, иногда — нет. Как в какой-то период в Российской империи Пушкин мог публиковать стихи, а в другой не мог. Всё меняется, послабления могут возникнуть. Я не понимаю тех, кто говорит ради того, чтобы просто сказать. Есть масса способов помочь, не вереща на всю округу. Против системы можно бороться, но каждый выбирает для себя это положение. В 99-м я не захотел работать в условиях цензуры и ушёл. Поэтому, когда мне говорят, что кто-то 20 лет работает в новостях, я думаю — лучше бы молчал: ты на самом деле вообще не понимаешь, что такое работать в новостях. Это не значит, что он плохой или хороший, просто для меня это значит, что он не работал в новостях. Нужно уточнить, что я считаю, что пропаганда — часть журналистики. Есть четыре аспекта телевидения: информирование, развлечение, просвещение и пропаганда. Они всегда есть, вне зависимости от политического устройства, просто меняется их значимость. Сейчас просвещение и информирование задвинуты, у нас все развернуто в сторону развлечения и пропаганды. Плохо это или хорошо? Любой дисбаланс плох. Если убрать пропаганду, тоже плохо, потому что пропаганда — важный аспект.

— Почему современная российская журналистика так легко подстроилась под условия власти?

— Два ответа на этот вопрос. Первый ответ таков, что журналистике понравились эти условия, вероятно, с финансовой точки зрения. Безусловно. А второе, наверное, журналисты получили какое-то более-менее спокойное существование. Если журналистика подстраивается под какие-то условия, значит, ей эти условия годны. Журналисты могут надувать щеки и говорить, что они против, но все равно функционировать в тех же условиях, что и пропагандисты. Самое смешное, что некоторые журналисты, занимающиеся тем, чем я, не считаются журналистами, что странно. В современном мире журналистика ограничивается новостями и расследованиями. Хотя ценность информационной журналистики минимальна, ведь любой с телефоном на месте события более быстрый и порой более достоверный источник информации. Что касается расследований, у меня есть сомнения не в том, что расследуется, а почему именно это, а не другое. Журналисты-расследователи выбирают выгодные темы, хотя есть что расследовать и с другой стороны. Поэтому я не понимаю термин «независимый расследователь» — они же расследуют только одну определённую сторону. Например, коррупционные скандалы есть со всех сторон, но каждая сторона расследует только ту, что ей выгодна.

— Как вы пришли к преподаванию?

— Это было странно, я даже не понимаю, как это случилось. Я всегда говорил, что есть две профессии, которыми я никогда не мог бы заниматься — врач и учитель, потому что в них нужна определенная доля эмпатии. А я человек не эмпатичный совсем. Я считаю, что главные беды человечества — это вера в равенство (никто не равен), толерантность (я человек нетерпимый и считаю, что нужно иметь право говорить о том, что тебе не нравится), и политкорректность. Эти три вещи губят мир и приводят к конфликтам.

Поэтому, мне казалось, что я не мог быть учителем, но с возрастом пришло чувство, что я могу чем-то поделиться. Возможно, из-за рождения сына. Хотя ребёнок у меня появился значительно раньше, чем я начал преподавать. Всё началось просто: Марина Бережная, руководитель кафедры телерадио, искала преподавателя по технике и технологии – предмета, на котором рассказывают про микрофоны, съемки и программы монтажа. Я отозвался, но тут она сама засомневалась: дескать, не надо из пушки по воробьям. Она посчитала, что с моим опытом можно было бы преподавать что-то посерьезнее. Через полгода мне позвонили и попросили взять группу студентов четвертого выпускного курса, у которых преподаватель ушёл в декрет. Я согласился. Группа была маленькая, в основном девочки, и мы сделали итоговую программу в виде ток-шоу про домашнее насилие — тема, почему-то очень популярная среди девушек, идущих в журналистику. На следующий год я взял другую группу уже второго курса, и вместе с другим преподавателем – Ольгой Гутник – мы соблазнили студентов настолько, что впервые за много лет на кафедре появился конкурс среди желающих специализироваться именно на телевидении. Потом началась СВО, несколько преподавателей ушли из университета, в том числе хороший специалист по драматургии и сценарному мастерству. Он уволился в конце августа, а 4 сентября начались занятия, и меня попросили провести три курса — два у магистров и один у бакалавров. Формально я не мог преподавать в магистратуре без учёной степени, но благодаря профессиональным призам, премиям и званиям и разрешению руководства университета читаю уже третий год. Второй курс, который я выпустил как мастер, был очень успешным — мы сделали четырёхсерийный фильм про Набокова, который сейчас идёт в Доме Набокова, где работает музей, и по телевизору. За это меня, видимо, не очень любят коллеги, чьи выпускные курсы не делают таких больших проектов, но мне всё равно. Третий курс, как мастер, я должен был взять в сентябре 2025 года, но, видимо, не получится.

— А вот как за время вашей работы у студентов менялось представление о профессии?

— Обычно на телевидение смотрят скривившимися лицами, как на ящик, который у бабушки накрыт салфеткой. Я у второкурсников, у которых еще нет специализации, всегда спрашиваю, кто планирует пойти на телевидение, обычно руку поднимают человек пять — фанатов, которые с детства мечтают быть красивыми на экране. И обычно это девочки, что, конечно, беда, ведь профессия по сути мужская, а 90% студентов-журналистов — девочки. Но в этом году из моей группы на кафедру телерадиождурналистики пошли 15, и в итоге при очень большом конкурсе поступили 14 студентов – фактически целая группа: больше поступивших нет ни у кого из преподавателей. Меня начали обвинять, что я протащил своих, но голосуют семь человек, и я никому из своих студентов не поставил высшую оценку. Хотя видел, что некоторые преподаватели ставили своим студентам максимальный балл, хотя максимум баллов при поступлении могут получить только студенты с опытом работы в СМИ, а таких – прямо единицы. Так что протаскивал не я, а другие, но даже так у них не получилось. Видимо, я все-таки могу заразить студентов любовью к телевидению и убедить их сменить профессиональные предпочтения.

— Есть ли у вас надежды какие-то на подрастающее поколение журналистов?

— У меня вообще нет никаких надежд. Я склонен согласиться с людьми, которые считают, что всё деградирует. Меня многое смущает в поколении, которое приходит — очень сильные проблемы с кругозором. Наше поколение, возможно, не лучше, но мы попали в струю и бодро держимся, мы думали, что будем работать на телевидении всю жизнь, потому что к нашему приходу на телевидение старшему поколению перестали верить. Мы думали, что образ и физическое состояние ведущего будет меняться и стареть вместе с нами, но нас раньше уволили и заменили другими. Беда была не в новом поколении, а в том, что старшее поколение, отодвинутое сначала, потом использовало связи, которых у нас не было. Но мы многого довольно быстро добились — известности, любви зрителей, профессиональных наград. Думаю, придёт время, когда новое поколение придёт и сметёт всё старое, но пока не получается. Новости — не единственная и, возможно, не самая интересная сфера журналистики. Новостные сюжеты быстро забываются, а то, что мы делаем – документальные телефильмы, авторские телепроект – можно пересматривать и это интересно. Сделать хороший новостной сюжет — не сложно, если есть событие.

— Что бы вы изменили в журналистском образовании?

— Слушайте, я бы вернулся к тому, какое оно было. Как это не смешно сейчас звучит.

— А какое оно было?

— Оно было разносторонним по предметам. Журналист — это человек, который знает всё понемногу. Дальше, конечно, можно развиваться в каком-то определенном направлении, но для базы нужно изучать многое. Университет — не ПТУ, здесь учат добывать знания, а не делать сюжеты или вести опросы. Всё развивается, и учиться нужно по-новому. Помню, у нас были таки предметы как, например, экономика промышленности и экономика сельского хозяйства — сейчас сложно найти студентов, которые смогут рассчитать, например, как создать успешное фермерское хозяйство, а нас этом пытались научить. Вы сейчас мало учитесь. Мы учились шесть дней в неделю, а потом – на старших курсах – появлялся свободный день на практику. Я не помню, чтобы у нас была одна-две пары в день, три — да, иногда и по четыре.

В основном вопросы вызывает программа. Четыре года — это, конечно, мало. Я бы добавил год, чтобы привести студентов в приличное состояние. Обучение — не только получение знаний, это еще воспитание профессиональной принципиальности и честности и, что очень важно, прививание любви к профессии – часто на собственном примере, который самый действенный. Если не любишь, зачем идти? Это может быть не только журналистика, но и сценарное дело, кино, театр. Если ты после факультета журналистики идёшь в бизнес — это странно. Нужно воспитывать любовь и уважение к профессии, а не говорить, что телевидение — фу, пропаганда и т.п. Хорошо, когда преподаватель сам что-то делает, а не просто рассказывает. Я бы расширил кругозор студентов за счёт предметов. Нужно больше предметов, насчет глубже — не уверен. У нас были курсы, которые шли по четыре года. Больше важны теоретические предметы, чем практические. Практику быстро усваивают, а важно создать атмосферу, чтобы ребята хотели заниматься. Если ты работаешь не в удовольствие, то просто испортишь себе всю жизнь. Я люблю профессию, мне нравится сам процесс. Талант можно развить, нарабатывая приёмы, чтобы не повторяться. Меня забавляет, когда говорят, что журналист всю жизнь делает одно и то же, но это называется стиль, как и у писателей. У журналистов тоже есть стиль, кто-то работает так, кто-то иначе.

— А какой из ваших документальных фильмов был самый сложный в производстве?

— Вообще никаких сложных не было. Я не понимаю, что значит сложные. Когда работаешь в удовольствие, нет ощущения, что это тяжело. Бывает долго ждёшь интервью — и что? Это не трагедия, не беда. Пока ждёшь, снимаешь другой проект. Были проекты, которые тянулись, но тяжело не было. Нехорошо говорить, но мне всё даётся легко. Может, кому-то было бы тяжело, но я не испытываю трудностей.

— Какой вклад в развитие общества, на ваш взгляд, вы делаете своими фильмами?

— Я как раз работаю в сфере просвещения и умного развлечения, ну и информирования тоже. Хотя пропаганда культуры и искусства – это важная вещь, потому что народ немножко не понимает, конечно, где он живет подчас, что он смотрит и на что нужно ориентироваться. Примитивная фраза, что без прошлого нет будущего, но в этом есть доля правды. Понятно, что молодежь будет отрицать, и я, наверное, отрицал это на каком-то этапе, но все равно ты базируешься на каких-то ценностях, а ценности — они общие и сформулированы очень давно. Поэтому мне кажется, что то, что мы делаем, это важно. И это имеет зрительский спрос. Я всегда говорю, что безусловно, наша страна была бы совершенно другой, если бы в прайм-тайм показывала не шоу Андрея Малахова, а какие-то качественные документальные фильмы. Да, полгода были бы нижайшие рейтинги, никто бы не смотрел. Но человек, как собака Павлова, он привыкает и привыкает к хорошему. Надо приучать людей к хорошему, это очень сложно. Плохое всегда привлекательнее.

— Если бы вам пришлось кардинально сменить род деятельности, чем бы вы сейчас занимались?

— Не знаю, вышел бы на пенсию.

— Рановато.

— Рановато, да, но у меня такой стаж, что уже давно можно. Я никогда об этом не думал, даже себе не представляю, чем бы я мог заниматься. У меня такая счастливая, я считаю, профессиональная судьба: я выбрал профессию и занимаюсь ей всю жизнь с какими-то творческими разновидностями. Но, тем не менее, это одна профессия. И преподавание — приложение к этой профессии, но все равно в том же русле. Я неожиданно для себя ощутил, что мне нравится читать лекции. Никогда не думал, что буду с кем-то делиться какими-то знаниями, зачем? Но в какой-то момент что-то случилось, и мне стало это нравиться. Ну, наверное, скажу честно, это возрастное, конечно. Полагаю, мне нужно подпитываться кровью молодых. Вампирская история, но надеюсь, что такое взаимное обогащение дает плюсы и мне, и им.

«Когда пропагандист является говорящей головой, которая озвучивает спущенные сверху утверждения, у меня к нему теряется интерес»

2025-06-06T23:03:53.300Z

Дизайн: Диана Горюнова

Интервью с блогером, автором YouTube-канала "Когнитивный надзор" Вадимом Савицким. В своем блоге Вадим разбирает когнитивные искажения, пропаганду, манипулятивные и риторические приемы в публичных выступлениях известных спикеров.

— Вадим, как у вас появилась идея создать канал и делать разборы?

— Я окончил философский факультет, и всё, что касается когнитивных наук, меня всегда особенно интересовало. Они включают философский аспект, и я с удовольствием смотрел на эти вопросы с точки зрения своего образования. Когда началась война*, я стал всерьёз размышлять о возможной миграции. Мы с женой искали разные варианты, связанные с работой и тем, как устроиться на новом месте. Пока мы занимались этими вопросами, уже началась мобилизация, и стало понятно, что времени на раскачку нет. Я уехал в Кыргызстан, и стало ясно, что нужно срочно искать новые способы. Я до этого долгое время занимался ютубом: в 2013–2014 годах учился по обмену в США и снимал видеоролики о своей учёбе. У меня был некоторый опыт, и мне это всегда было интересно. В голове были мысли о том, что можно сделать канал, посвящённый теме когнитивных искажений, риторики — годами думал, что надо бы сделать. Но пока не появится экстренный повод, часто не сдвигаешься с места. Для меня таким поводом стала эмиграция. Я понял, что либо сейчас, либо никогда, и запустил канал в ноябре. Первый ролик был выложен 19 ноября 2022 года. К счастью, канал начал быстро набирать темпы, благодаря моим предыдущим познаниям в этой области и практическому опыту в продвижении видеоконтента.

— Кто из пропагандистов вам кажется наиболее интересным или сложным для разбора?

— Тут опрос неоднозначный, потому что иногда кажется, что человек на самом деле гораздо сложнее, чем то, что он производит. У меня нет никаких сомнений в том, что тот же Дмитрий Киселев, например, крайне образованный человек, полиглот с международным опытом, что он гораздо интереснее, чем то, что представляют из себя его передачи. Вообще среди пропагандистов, которые мне известны, если мы говорим именно о госпропаганде, я не особенно-то знаю глупых людей. Думаю, там все люди довольно сложные и интересные. За что я люблю Стаса «Ай как просто!», он мне кажется очень искренним человеком. Я думаю, что как раз, настоящий Стас Васильев равен своему образу, да, он может где-то что-то намеренно разгонять, но я не думаю, что там есть какие-то четкие указания сверху. А если говорить о каких-то более сложных материях, то Константин Эрнст, но он пропагандист не впрямую, а занимается более масштабными проектами, такими как открытие Олимпиады в Сочи в 2014-м или съемкой грандиозных художественных фильмов, например, «Союз спасения» про декабристов или «Вызов», под который половину российской космической программы перекроили, чтобы команда туда в итоге полетела. Во всяком случае, у него явно есть претензия на более тонкое воздействие на аудиторию. Я смотрел несколько интересных интервью с ним, где он говорил про силу художественного высказывания, что управление обществом в первую очередь должно осуществоваться через сильные художественные образы. И за этим мне лично интересно наблюдать. Отчасти его можно, наверное, сравнить с Лени Рифеншталь, хотя, понятно, с большим количеством оговорок. Но это талантливо, во всяком случае, не во всём, но там есть о чём порассуждать. Это интересно, в отличие от каких-то других примеров.

— А есть ли у вас любимые персонажи среди пропагандистов, кого вам интереснее всего разбирать?

— Наверное, мне как раз интереснее всего Стас «Ай как просто!», ровно потому, что он мне кажется искренним человеком. Когда пропагандист является говорящей головой, которая озвучивает спущенные сверху утверждения, у меня к нему теряется интерес. Он может быть талантливым артистом, который передает важный текст, импровизируя по ходу, но в тех рамках, которые были ему заданы. Но, в любом случае, от него самого в этом остается не так много. Почему мне собственно нравится Стас «Ай как просто!», потому что его образ, на мой взгляд, во многом ровно такой, какой он есть на самом деле. И одно это уже делает его по-своему ценным. Когда его смотришь, ты думаешь, что это человек со своими желаниями, мотивациями, страхами, сомнениями и всем прочим, и поэтому за ним смотреть интересно, таких в госпропаганде осталось крайне мало.

— А есть ли разница между пророссийской и оппозиционной пропагандой?

— Разница в том, что в одном случае она централизованная: есть некий центр, вероятно, администрация президента, который рассылает общий темник, и отступление от которого вправо-влево не особенно возможно. А пропаганда в рамках оппозиционных движений, она, во-первых, конечно, гораздо более разнообразная, ровно из-за того, что нет какого-то единого центра, который бы управлял этим, а во-вторых, в большей степени открытая к диалогу, несмотря на свою пропагандистскость. Даже тот факт, что она распространяется больше через интернет, и это непосредственно какие-то персоналии, которые с вами разговаривают, здесь больше живости, и я думаю, что в этом, конечно, значительное отличие. И это даже не потому, что оппозиционеры, как мне кажется, лучше, как люди, а просто потому, что они существуют в других условиях, и нет никакой гарантии, что если эти люди окажутся в условиях наличия у них властного ресурса, они будут вести себя как-то по-другому. А может и будут — я не знаю. Сейчас у них просто другие обстоятельства, которые не ведут к такому обезличиванию, как это происходит с людьми, вовлечёнными в строгую иерархическую систему госпропаганды.

— За время войны* мы заметили, насколько опасна российская пропаганда. Есть ли шанс, что пропаганда от оппозиции может стать опасна в какой-то момент?

— У нее нет монополии — это важный критерий, который определяет степень влияния. Есть люди, которые находятся глубоко внутри такого пророссийского в государственном смысле инфополя, и для них действительно недоступен, как правило, большой спектр мнений. Эти мнения находятся в довольно-таки спрессованном небольшом диапазоне, а люди, которые слушают оппозиционные разные каналы, как правило, в большей степени подвержены влиянию разных поясов силы, разных мнениям. И вот в связи с отсутствием монополии трудно представить себе какое-то централизованное страшное воздействие, которое может как-то опасно влиять на окружающих. Плюс у них нет никакой реальной силы, кроме как силы убеждения, в отличие от силы принуждения, которая стоит за государством, и даже если она не используется напрямую, люди не могут об этом не думать. Если говорят нечто по телевизору, то, возможно, некое несогласие с тем, что было сказано, в том или ином случае может привести к реальным проблемам в их жизни. В случае же с оппозицией очевидно, что таких рычагов влияния у них нет. И в этом смысле я не думаю, что это может нести какую-то глобальную опасность. Но для отдельно взятых людей, конечно, может. Об этом спорили, например, Максим Кац* (признан иноагентом) и Иван Жданов* (признан иноагентом) на дебатах, где Максим Кац* (признан иноагентом) говорил о рисках, которым подвергают сотрудники ФБК* (признан экстремистской организацией и запрещен на территории России), по мнению Максима, своих последователей, которые по их предложению развешивают какие-то листовки или делают граффити, рискуя огромными сроками, при этом КПД такой деятельности, вероятно, довольно низкий. Ну вот для этих отдельно взятых людей, да, конечно, это может привести к глобальным проблемам.

— Я из интереса довольно часто смотрю пропагандистские шоу и передачи, и, на мой взгляд, они все похожи. Люди не замечают этого, или почему пропаганда до сих пор на них действует. Всё дело в повторении одно и то же или какие-то ещё механизмы воздействия играют роль?

— Повторение , конечно, играет очень важную роль, и, кроме того, это некое установление нормы. Можно это не слушать регулярно, но знать, что там так говорят. И вот это некая социальная норма, которой мы, как общество, следуем. Даже если я индивидуально не согласен, мне важно знать, что есть нечто, что в среднем общество, в котором я живу, приняло как данность. И государству важно стать проводником этой самой нормы, продемонстрировать, что она такова, через свои средства. Понятно, что если мы сегодня говорим одно, а завтра другое, то это может привести к некоторой когнитивной турбулентности, так это можно назвать. Но тут можно справедливо возразить: «ну а как же так, бывает же, что как раз пропагандисты говорят сегодня одно, а завтра другое». Но обычно они говорят сегодня одно, а завтра другое в деталях для того, чтобы как раз и сохранить стабильность основных своих тезисов. Можно всякие неважные детали адаптировать под главное утверждение, а это главное утверждение должно оставаться неизыблемым.

— Какими риторическими приёмами, на ваш взгляд, чаще всего пользуется Владимир Путин для убеждения и влияния?

— Владимир Путин правильно использует обстоятельства. Его риторическая работа начинается задолго до самой риторики. Он никогда перед выборами не выходит на публичные дискуссии с другими кандидатами, поскольку создавал для себя образ отца народов, и ему неуместно находиться в дискуссии, так как дискуссия — это что-то равноправное. Всем понятно, что другие кандидаты не находятся с ним на одном уровне, они могут спорить между собой, а он играет роль человека, который над этим. Путин никогда не высказывается сразу о событиях, которые для него имиджево опасны, он это делает тогда, когда ему есть чем крыть. Он всегда старается использовать имидж близости к народу, через шутки и анекдоты. Он использует инструменты, которые находятся за рамками конкретного высказывания, делает это редко и в удобных для себя обстоятельствах, поэтому что бы он ни сказал, это работает ему в плюс. Он никогда не помещает себя в условия сложной риторики, как полемист он, скорее всего, слабый, потому что вообще этим не занимается, никогда не участвует в дискуссии, а просто делает монологическое высказывание. И даже когда оно замаскировано под диалог, допустим, с журналистами или еще с кем-то, это все равно, как правило, полностью контролируемый процесс, в котором это просто трансляция его позиции в том или ином виде, никогда не встречающая сопротивления. Поэтому это скорее мастерство не его личное, а мастерство его спичрайтеров и его даже имиджмейкеров, которые рекомендуют в какой момент высказываться. А непосредственно в момент высказывания он не проявляет обычно ничего сильного, интересного, и даже пространства для этого не особенно есть, потому что обычно самое интересное и сильное выражается в дискуссии, в споре, в риторическом конфликте, а Путин этого вообще никогда за всю свою карьеру не допускал.

— Все ли люди подвержены пропаганде, или есть какие-то способы от этого защититься?

— Я убежден, что все люди, в той или иной степени, повержены пропаганде, и единственный способ защититься — знать о том, какие существуют приемы и стараться постоянно рефлексировать услышанное и увиденное. Но, среди прочего, важно понимать, что пропаганда часто действует косвенным и незаметным для нас образом. Например, мы смотрим передачу Соловьёва, или даже до нас доходят какие-то отрывки оттуда, мы знаем, что это главный (или один из главных) телепропагандистов. И, совершенно не солидаризируясь с его мнением, мы начинаем думать: «если везде так говорят, и люди ещё не пошли с вилами на Останковскую башню, наверное, большинство людей с этим согласно, или, по меньшей мере, не против». И на нас это все равно влияет, мы начинаем, исходя из этого, формировать свои мнения о том, как думают наши соотечественники. А если они все думают не так, как мы, значит, мы отщепенцы, значит, мы в меньшинстве. Исходя из этого мы дальше можем принимать какие-то решения. Нам будет казаться, что пропаганда никак на нас не повлияла, так как мы несогласны ни с одним словом, но мы всё равно, исходя из этой пропаганды, можем формировать какие-то свои мнения вообще об окружающем нас мире, и это всё равно будет на нас влиять. Такие вещи отслеживаются чуть сложнее.

— На своем канале вы довольно часто, на мой взгляд, говорите о важности дебатов, и даже недавно их проводили. А вот в чём их главная ценность, важность вообще?

— Дебаты сами по себе – это некоторый структурированный спор. Спор не просто в виде площадной брани, а по оговоренным правилам. Вообще здорово, когда какой-то конфликт решается через систему правил. Когда мы не морду друг другу бьем, а идем в суд, например, и договариваемся, что через имеющуюся систему правил решаем наш конфликт. Если конфликт риторический, конфликт позиций, мнений, взглядов –здорово, когда тоже есть некая система, через которую это можно урегулировать. Эта система – дискуссия. Если она ведется по правилам, которые приняли обе стороны, и они готовы этому следовать, то, как мне кажется, больше шансов добиться какого-то результата и какого-то компромисса. Может быть, не между этими сторонами, но хотя бы между частью аудитории этих людей. Как известно, в споре рождается истина, и со времен античности, когда это было сформулировано, мало что изменилось. Если мы хотим приблизиться к более объективному пониманию окружающей действительности, дебаты, публичная дискуссия – отличный для этого инструмент. Кроме того, он приучает людей, как мне кажется, к меньшей конфликтности, показывает, что вообще можно решать конфликты словами, хотя бы минимально взаимоуважительными. Но я часто сталкиваюсь с тем, что люди просто не отдают себе отчета в том, что их какая-то острая дискуссия со своими, допустим, близкими, знакомыми по разным темам — это просто обмен эмоциями, что за этим в действительности не стоит никакого содержания. А люди удивляются: «почему я до сих пор не переубедил своего близкого, как же мы до сих пор не договорились». И демонстрировать людям, как прийти к какому-то компромиссу и каким-то общим выводам, мне кажется, особенно важно публично.

— Важный для меня вопрос: как юным журналистам не стать невольным распространителем пропаганды?

— Я вообще не очень представляю, как сегодня в России функционирует журналистка, тем более, условно, независимая. Главное, что нужно делать, и о чем я говорю на своем канале, — обращать на это внимание. Это уже вопрос нравственный. Если вы действительно не хотите стать пропагандистом и сохраняете в себе это нежелание, то дальше просто постоянно заниматься этой саморефлексией, оценивать политично то, что вы сделали, не закрываться в своем инфопузыре, пытаться прислушиваться к мнениям извне, сопоставлять эти мнения. Но это вещи довольно банальные и общечеловеческие.

— Часто, разговаривая о каких-то важных и эмоциональных событиях, мы прибегаем к апелляции к чувствам. Нужно ли этого избегать, если да, то как?

— Я не думаю, что есть проблема в том, чтобы говорить о чувствах или вызывать чувства у своих зрителей и слушателей. Вопрос в том, как именно это используется. Если мы подменяем рациональную аргументацию эмоциями и пытаемся убедить людей в том, что это рационально не подтверждается, но при этом именно чтобы скрыть недостаточность рациональной аргументации пытаемся разжечь какой-то огонь эмоциональный, в таком случае это недобросовестно, на мой взгляд. Если же мы сопровождаем текст, в котором какие-то утверждения сопровождаются аргументами, но при этом мы не обезжириваем этот текст с эмоциональной точки зрения, а добавляем туда краски, сохраняем ощущение, что это писал человек со своими чувствами и взглядами, но все-таки эмоции находятся не в голове угла и они не используются в качестве маскировки, отсутствия прочей аргументации, тогда это даже хорошо. Мне кажется, что вряд ли журналист может стать автором по-настоящему интересных текстов или видео, если он пытается полностью убрать человеческое из своей работы.

— А как оставаться беспристрастным при разборе риторики разных спикеров?

— Я не думаю, что есть задача оставаться беспристрастным. Я вот не могу сказать, что я беспристрастный, я еще какой пристрастный. Можно эти чувства переживать отдельно и не выплескивать их в свою работу. Я никогда не призывал убирать из любых своих высказываний мнения, в этом нет никакой проблемы. Вопрос в том, насколько вы честны в отстаивании этого мнения. Вы можете даже честно постулировать свою пристрастность, мне тоже это кажется важным, сказать: «вы знаете, я хочу сразу заявить, что мне вот этот человек крайне неприятен, поэтому, возможно, мне в моем тексте будет трудно придерживаться взвешенного тона, но я буду делать все возможное, чтобы этот тон сохранить и самому не подвергнуться эмоциональному воздействию». Это честно и здорово, здесь не стоит уходить в крайности.

— Как сохранять здравый смысл и внутреннее равновесие, когда приходится сталкиваться с множеством противоречивых и порой неприятных точек зрения даже среди единомышленников?

— Мне кажется, что здесь крайне важно понимание того, зачем человек занимается той или иной деятельностью. Если мы говорим про какую-то публицистическую деятельность, журналистскую и прочую, где есть претензия на объективность в той или иной степени, то крайне важно зрело представлять, зачем мы этим занимаемся. Если человек не отвечает себе на этот вопрос в должной мере, то в какой-то момент он может начать сомневаться, что может быть ему лучше что-то недосказать, потому что это может навредить каким-то силам, которые ему симпатичны, например. Человек, если четко понимает свой долг, то, как он для себя его изначально сформулировал, у него есть очень мощное ценностное основание в его деятельности, то у него меньше будет возникать проблем с тем, как поступить в той или иной ситуацию, потому что он будет это соотносить со своими профессиональными идеалами, базовыми ценностями, ради которых он этим всем занимается.

*Роскомнадзор настаивает, что спецоперация на территории Украины не является "нападением, вторжением либо объявлением войны".

«Каждый человек заново учится быть христианином, каждое поколение учится заново быть христианами. У христианства нет накопительного эффекта»

2025-03-20T14:32:12.743Z

Интервью с протоиереем, священнослужителем Константинопольской православной церкви, автором YouTube-канала «День седьмой. Aleksey Uminskiy», а также автором книг «Книга о молитве. Тяжесть правила или разговор с отцом?», «Что я хочу от Бога», «Человек и церковь. Путь свободы и любви» и др. Алексеем Уминским.

С 1993 года отец Алексей был настоятелем храма Святой Троицы в Хохлах. 3 января 2024 года отца Алексея лишили права служения и предали церковному суду, который признал его виновным в нарушении священнической Присяги и лишил сана. С 27 февраля 2024 года Алексей Уминский был восстановлен в священном сане и принят во Вселенский Константинопольский патриархат. На данный момент отец Алексей живет в Париже и служит в храме Знамения Божьей матери.

— В поисках своего места в религиозной жизни, многие задаются вопросами «как верить?» и «почему нужно верить?», но зачастую получают лишь ответ «надо верить», так и не находя ответа на свои вопросы. На ваш взгляд, для чего человеку нужна вера?

— Ни для чего. Вера это не то, что можно использовать для улучшения качества жизни. Это не функция, которую может человек себе как-то придумать для того, чтобы решать свои жизненные проблемы. В этом смысле вера не имеет никакой пользы прикладной, она является внутренним движением, внутренним желанием человека найти смысл жизни, понять себя, ну и, конечно, отозваться на тревожащие внутренние вопросы, на которые у человека нет определенного ответа. Это всегда поиск того, что более тебя. Потому что человек всегда находится в ситуации, когда в мире есть что-то неизмеримо больше, чем он сам. И вот это неизмеримо больше начинает человека тревожить, а кого-то не начинает, кто-то от этого спокойно, наоборот, уходит. Он освобождает себя от поиска, ему важны как раз самые простые ответы на самые сложные вопросы, чтобы не заморачиваться.

— С чего должен начинать человек, желающий прийти к вере? С изучения священных текстов и правил поведения или с посещения храма? Имеет ли это значение?

— Это все происходит у самого человека, в его собственной жизни. Вера – это не методика и не технология: каждый человек ищет для себя сам. Нет ничего общего в этом начале, у человека всегда есть он сам и его внутренний мир, с которым ему нужно разобраться.

— Является ли атеизм обидой на Бога?

— Представления не имею, что делает человека атеистом. Я могу себе представить людей равнодушных, не задающих себе вопросов, не ищущих ответов. А вот что заставляет человека быть атеистом и доказывать кому-то или самому себе невозможность веры в Бога или невозможность существования Бога – мне непонятно. Атеизм – это всегда вера в то, что Бога нет, но получается, что это все-таки вера, связанная с Богом. Если Бога нет, чего тебе дергаться? Закрой створки своей жизни и живи как хочешь.

— Почему в России, где есть так называемое религиозное воспитание, всё равно много молодых людей относятся к религии с скептицизмом и так и не приходят к Богу?

— В России нет религиозного воспитания как такового. Потому что религиозное воспитание это прежде всего семейное воспитание: передача традиций, передача смыслов как таковых, в том числе религиозных смыслов, через опыт семейного проживания, семейной жизни. Если родители не лгут, подают пример милосердия, сострадания, в том числе настоящей веры и жизни по заповедям, тогда ребенок воспринимает это религиозное воспитание, как образ мировосприятия.

А то, что происходит в школах на уроках «Основы Православной культуры» абсолютно формально и абсолютно ни о чем. Этот опыт никогда никого ни к чему не приводит, потому что у человека всегда есть личное восприятие. Поэтому у нас не так много по-настоящему христианских семей и христианства как такового: в российскую жизнь оно не вошло с точки зрения настоящей внутренней жизни. Это скорее внешние атрибуты: начинается пост, и люди, которые в церковь не ходят, Евангелие не читают и по заповедям жить не собираются, почему-то резко начинают поститься, а на крещение хотят окунуться в холодную прорубь. Для них это маркеры их православности, но к христианству это может не иметь никакого отношения. Поэтому приход или не приход молодежи к вере происходит благодаря их внутреннему поиску.

— Все равно многие стремятся к вере, но почему-то уходят от традиционных религий в эзотерику, гороскопы и прочее. На ваш взгляд, почему это так происходит? Это поиск более легкого пути?

— Такой поиск не может называться верой, потому что эти вещи связаны не с поиском Бога как такового, а с таким, я бы сказал, мистико-магическим состоянием человека, который думает, что какие-то псевдодуховные или псевдорелигиозные технологии могут работать в нем сами по себе, что есть некие инструкции и технологии, с помощью которых можно избавиться от проблем. Очень часто эзотерический путь делает человека в этом смысле обусловленным, то есть он знает, где находятся духовные опасности, которые он может избежать, применяя какие-то духовные технологии, но это не связано с его богообщением, потому что вера предполагает, что человек пытается понять своего Бога, вступить с ним в тесные отношения. Для христианина Бог — в первую очередь личность, которая определяет свою любовь, и тогда это очень сложное взаимоотношение, предполагающее очень большую открытость и одновременно уязвимость. Вся любовь делает человека уязвимым, а эзотерика, она наоборот, делает человека «защищенным». Людям страшно жить в условиях кризиса, боевых действий, поэтому они ищут способы избавления от тревоги.

— Насколько уместно религиозная символика в современном искусстве и дизайне?

— Светский мир не рассматривает религиозную символику как сакральную, связанную с духовным переживанием. Начало Олимпиады в Париже, связанное с картиной Леонардо да Винчи, для религиозного человека прочитывается как практически икона «Тайная вечере», потому что она написана Леонардо в трапезной монастыря Санта-Мария-дель-Фьоре, и поэтому это фреска религиозного содержания. А для обычного человека эта картина не отличается от «Мона Лизы» или от любой другой работы. Это просто картина, но как бренд. Поэтому для сознания абсолютно светского, что «Мона Лиза», что «Тайная вечере», что любая другая картина, что «Завтрак на траве» Эдуарда Мане – это вещи одного и того же плана, которые могут рассматриваться людьми с исключительно эстетической точки зрения.

Мы знаем, что есть сумочки или платья с изображением византийских мозаик и древних фресок, которые вполне кажутся уместными. А у кого-то из благочестивых христиан это вызывает ужас, потому что «как же так можно себе позволить?» Это просто свободный мир, в котором мы живем. Это не способ оскорбления христиан, это изменившийся мир, но христиане могут обижаться, это их право, это их символы.

— Почему за две тысячи лет люди так и не научились быть христианами?

— Потому что человек учится быть христианином каждый день, когда он живет. Вера всегда реализуются в личности конкретного человека каждый день, каждое утро. Каждый человек заново учится быть христианином, каждое поколение учится заново быть христианами. У христианства нет накопительного эффекта. Это можно накопить в качестве внешних традиций, культурного наследия, того, что называется скрепами. Но это становится внешним фактором, который не может быть навязан.

Если религия становится государственной, то она будет навязываться всему народу, как внешние формы морали. Мы видим, что те, кто пытаются эти вещи делать государственными законами, сами их не выполняют: это всегда для кого-то другого.
При этом все это внешнее, но когда речь идет о нарушении заповеди «Не убий» начинаются поиски оправдания вещей, которые не могут быть оправданы Евангелием никак. И поэтому это не путь государственных религий, потому что это уже давно-давно осталось в историческом прошлом, и возвращение к этому, если оно может быть, только усугубляет разрыв между настоящим Евангельским христианством и фарисейством, тем внешним обрядовым способом поведения, который абсолютно не нужен Богу.

—При этом, как вы говорили, в России модно называть себя православным, при этом не будучи истинным христианином. Почему так происходит?

— Это просто удобная форма самоидентификации. Сегодня модно себя так называть, а завтра это все изменится.

— Почему, называя себя верующими и демонстрируя приверженность к духовным ценностям, высокопоставленные лица в России позволяют себе начать так называемую СВО и продолжают ее поддерживать, несмотря на очевидные страдания и разрушения, которые она приносит?

— Я не думаю, что они христиане, потому что христианство должно иметь некие плоды, в том числе личное благочестие, личное понимание милосердия, отношение к слабому, врагам, в том числе к заключенным. Я не вижу ничего христианского, внешне, на мой взгляд, это припудренное язычество, которое использует христианскую атрибутику. Наверное, эти люди могут быть верующими. Они верят в Бога, который является Богом силы, Богом могущества, Богом войны, Богом власти. С этим Богом им надо договариваться, чтобы Он был на их стороне, но Бог не может быть на чьей-то стороне. Представление о том, что Бог может быть на чьей-то стороне – совершенно языческое. Богу все равны, все любимы, он не может встать на сторону одних людей против других Его же людей, которые ему же молятся, доверяют и на него надеются – это безумие, совершенно извращенное понимание веры.

— А зачем Русская Православная Церковь это поддерживает? Им выгодно сотрудничать с государством?

— Видимо церковь, которая доказала государству, что она может быть полезным идеологическим институтом, пользуется всякими преференциями с его стороны, которые позволяют ей ощущать, что внешне все хорошо, что мы расширяемся и укрепляемся.

— Господь нас уважает?

— Конечно

— В чем это проявляется?

— В том, что Он дает нам свободу. Самая высшая форма уважения – когда тебе дают быть тем, кем ты считаешь нужным, когда ты сам собой, когда ты можешь быть либо верующим, либо не верующим, христианином или не христианином. Бог даёт тебе свободу, ожидая тебя, но не заставляя тебя быть ему верным, но ожидая всё время твоего прихода к себе. Это и есть высшая степень уважения.

ПРЕЗРЕНИЕ

2025-01-31T14:18:06.832Z

Самая большая проблема неуверенного и «сломанного» человека – презрение. Оно выражается во всем: любая неприятная, неудобная или неловкая ситуация, в которую попадает такой человек, всегда окрашивается презрением к себе. Каждый шаг, слово и поступок откладываются в голове для дальнейшего самобичевания. Зачем? Потому что иначе не получается. Тебе вечно кажется, что все, что происходит вокруг, особенно что-то нехорошее, происходит из-за тебя. Ты не даешь воли своим действиям, эмоциям, словам из-за страха осуждения. А кто осудит? Ты сам. В голове такого человека нет представления о том, что всем на тебя плевать, есть только внутренний критик и тиран, который даже в самый радостный момент жизни, напомнит о неуместном слове, сказанным тобой еще 5 лет назад.

Каждому, ну или по крайней мере большинству, свойственен самоанализ. Он помогает понять, как ты ведешь себя в тех или иных обстоятельствах, дает понимание, кто ты и что ты. Но в случае с неуверенным человеком, нет понятия «самоанализ», есть только самокопание, самоуничижение и самобичевание. Они никак не помогают разобраться в себе. Их задача – критика, унижение, презрение. Ведь не может быть, что ты молодец, что ты что-то сделал «так». Нет. Твой мозг всегда найдет ситуацию, где ты немного подобосрался, чтобы тебе не казалось, что ты достойный или хороший. Эти мысли будут преследовать, разъедать, накапливаться, а потом перерастут в попытку всем угодить, помочь, всех спасти и не дай бог не сказать лишнего. Так ты «искупаешь» вину перед своей надуманной никчемностью.

Но презрение выражается не только по отношению к себе. Презирать других людей за их «настоящесть» куда приятнее. Зависть, что другие могут выражать свои мысли, чувства и эмоции, разъедают не меньше, чем копошение в своих надуманных недостатках.

Кто виноват? Что делать? Как ему помочь? – пустые и ненужные вопросы. Помочь нельзя. Человек должен через боль внутреннего униженного понять, что он ничем не отличается, что все, что ему когда-то сказали плохого, унизительного, презрительного, к нему никак не относится. На это нужно время и постоянная работа. Если не справится, то провалится в депрессию или агрессию к тем, кто может забить на все и быть собой.

Агрессия нужна, но только к своей слабости.

"Чем жестче цензура в стране, тем труднее там выживать искусству"

2025-01-31T13:14:25.235Z

Антон Долин

Интервью с одним из самых известных кинокритиков в России Антоном Долиным (признан иноагентом)

— В 2022 году Ирина Шихман задавала вам вопрос: что вы узнали о российском кино после 24 февраля. Так вот, что вы узнали о российском кино спустя два года после начала войны*?

— Ничего хорошего. Цензура не может быть полезной для искусства никакого, включая кинематограф. Государственное регулирование и контроль посредством разных цензурных инструментов, вещь, несомненно, очень плохая. В особенности, когда очень много денег дается за выполнение правильных команд. Именно это мы наблюдаем. Каких-то шедевров, снятых в поддержку государственной, скажем так, идеологии и позиции, пока что не появилось. Растет количество эскапистского кино, в особенности это видно на примере сенсационного успеха «Чебурашки». Есть один аномальный случай, это «Мастер Маргарита», но все мы понимаем, что фильм придуман и снят до начала вторжения*, поэтому, естественно, он немного иначе, что ли, устроен, и вряд ли такие фильмы могут быть сейчас сняты и, тем более, выпущены на экран.

— А то, что сейчас в основном экранизируют сказки, это делается для чего? Для отвода глаз или чтобы занять нишу и получать большие деньги?

— Тут нет никакого или-или, я думаю, что решаются сразу несколько задач. Одна из них — задача государственная, нужно, чтобы люди получали качественное развлечение и отвлечение от расстраивающих новостей, которые, как мы сейчас видим, совсем не только на фронтах, но и вообще повсюду, со всех сторон. И внутри страны происходят стихийные бедствия, теракты. Конечно, людям хочется отвлекаться. И государство не желает, чтобы люди отвлекались на протестные акции. «Чебурашка» и ему подобное здесь полезно, это с одной стороны. С другой стороны, Голливуд ушел из России, ниша развлечений опустела, и как никогда можно на этом зарабатывать. Если раньше «Чебурашку» бы сравнивали со свежим блокбастером Marvel и говорили бы, что это никуда не годится, сейчас вроде бы и сравнивать не с чем. И сами художники этим пользуются. Есть и третья сторона вопроса. Снимать откровенно идеологизированные пропагандистские фильмы и не очень морально, и опасно в смысле будущей репутации, и вообще непочетно, потому что на них люди не ходят, пока что, во всяком случае. А когда ты снимаешь что-то такое честное о правде жизни, это опасно. И сказки — это идеальный промежуточный вариант. С одной стороны, ты не рискуешь ничем, с другой стороны, вроде бы ты не замазываешься какой-то гадостью.

— Вы «Позывной пассажир» не смотрели?

— Нет, бог упас. Пока ни его, ни “Свидетеля”. Ну я не знаю, где их взять, он только вышел. Когда это будет на стриминге, наверное, посмотрю.

— Я специально ходила посмотреть этот «шедевр». На мой взгляд, он недостаточно пропагандистский, потому что там ничего толком не раскрыто. Но вот вопрос в том, что кино же используют как пропаганду, и вы об этом недавно говорили в интервью. И сейчас выходят такие фильмы, которые, по сути, никакую идеологию-то и не несут. Какую тогда риторику этими фильмами пытается транслировать государство?

— Какой-то набор тезисов, которые надо четко взять и озвучить с экрана. То есть мы еще не дошли до такого уровня, может никогда не дойдем. Делать так, это значит считать людей какими-то роботам, а не людьми. Я имею ввиду зрителей. Если вы обратите внимание на пропагандистские шоу в телевизоре, там тоже тезисы не озвучены вот в таком вот развлечение-комсомольском ключе, и даже возникают какие-то псевдо-споры. Часто псевдо, потому что это нюансы одной и той же позиции, а они действительно разные позиции. Но соблюдается подобие конфликта, чтобы людям интереснее было смотреть. Иногда государство просто осваивает бюджет, при помощи кинематографистов, выделенный на создание кино. Если это кино не против государства и просто людей развлекает, то и то хорошо. И это считается достаточным.

— А есть ли вообще какие-то пропагандистские, пророссийские фильмы, которые вы могли бы похвалить?

— Есть фильмы, которые не являются пропагандистскими, но успешно помогли пропаганде, может быть даже против воли их авторов, от «Брата 2» до «Т-34» или там «Чемпиона мира». Но это успешные фильмы, несомненно, в своем жанре, но не «Чемпион мира», он, впрочем, провалился, но «Т-34» очень успешный. Они, конечно, соответствуют нарративу российской пропаганды сегодняшней очень хорошо, и тот, и другой. Их гораздо больше, но это два таких сразу вспоминающихся, потому что они лидеры по просмотрам, потому что они очень любимы в народе и прочее, и прочее.

— Как вы оцениваете уровень современных актёров, сценаристов, режиссёров?

— Уровни очень разные. Есть очень талантливые люди, есть совершенно бездарные. И не обязательно это связано с тем, что бездарные берутся за идеологическую промывку мозгов населению, а талантливые обязательно сражаются со злом. Есть случаи, вроде, там, “Евгения Онегина” Сарика Андреасяна. Я не смотрел фильм, но очевидно, что он, видимо, внеидеологический. Это действительно попытка такой наивной экранизации классики, которая вполне востребована, люди это смотрят. Человек он при этом, на мой взгляд, совершенно бездарный и не способный ни на что, но вот когда лучшие и даже вторые лучшие уехали, Сарик Андреасян может наконец-то быть популярным, успешным режиссером на оставшемся фоне. Талантливые люди, конечно, есть. Я уверен, что Клим Шипенко (талантливый), хоть второй «Холоп» мне понравился гораздо меньше, чем первый, сравнить даже невозможно. Он точно одаренный человек. И не он один. Но давайте я здесь оговорюсь, что «Холоп 2» хуже первого не только потому, что сиквелы часто хуже оригинальных фильмов, но и потому, что в ситуации всеобщей цензуры, военной к тому же, ты очень сильно ограничен в том, что и как ты можешь сказать, и в том, кого и как ты можешь снять. Простой пример, в первом «Холопе» очень важную роль играла любовная линия героя, связанная с актрисой Александрой Бортич. Сейчас, когда Бортич, по всей видимости, находится в неформальном черном списке, потому что она сама себя в списке не видела, и никто этого подтвердит точно не может. Но её в фильме нет. И исчезла лирическая линия, а осталась только пропагандистская, связанная с патриотизмом. Но это сразу перестало быть психологически убедительно, даже в какой-то степени.

— А как изменилась цензура с 2022 года?

— Очень сильно ужесточилась, да, но не будем забывать, что если искать в законах Госдумы или каких-то распоряжениях премьер-министра прямые цензурные указания, вы их там не найдете. Собственно, я думаю, что до сих пор официальная пропагандистская концепция, что в России цензуры нет. Она запрещена Конституцией. Как бы нельзя. Сегодня сильнее всего действует самоцензура. Потому что универсальный цензурный инструмент это прокатное удостоверение. Его можно не дать кому угодно. И вот ты делаешь фильм, вкладываешь туда деньги, свои или государственные - неважно. Государственные ведь тоже чаще всего даются для того, чтобы потом вернуть. Государственные деньги это только часть бюджета, никогда не 100%. И вот у тебя есть некие деньги, ты снимаешь фильм, не получаешь прокатного удостоверения. Что ты будешь делать? Ты не можешь вернуть эти деньги никак. Российские фильмы раньше еще как-то можно было прокатать за границей. Сейчас никто их не возьмет. В особенности, если государственные деньги туда вложены. Получается, ты абсолютно зависим от тех, кто выдает эти прокатные удостоверения. Формально, это Минкульт, но я уверен, что решение принимается не только там. Я не знаю этого, у меня нет доказательств, но я практически в этом убежден. Ну и вот каждый продюсер, теперь они сбиваются с ног друг друга, опережая, стараясь сделать как можно более беззубый, безопасный фильм для того, чтобы он не был запрещен. И не нужно ничего запрещать, они сами стараются, чтобы не быть запрещенными, не выходить ни за какие красные линии, ни за какие флажки.

— Насколько, вообще, самоцензура страшна для них, как для творцов?

— Каждый скажет сам. Кто-то скажет, что самоцензура — это даже хорошо, и будет смешивать, и путать самоцензуру с самоограничениями. Самоограничение для искусства — это естественная вещь. Самоцензура отличается от самоограничения радикально. Не все, к сожалению, это отличие понимают. Самоограничение — это когда ты решаешь осознанно: я буду делать это и не буду делать того, по этическим или иным причинам. Ну, там, приведу пример: режиссер хочет убить для съемок козла и может убить, а может за гораздо большие деньги сделать правдоподобное реалистическое чучело козла или сделать это при помощи спецэффекта, да, это стоит дороже и делается дольше. И кто-то принимает решение, в такой стране как Россия, например, где убийство козла ненаказуемо, принимает этическое решение: я не буду убивать живое существо — это самоограничение. В то время как надо, чтобы зритель на экране увидел убийство козла и поверил, и это было бы для него драматично. Иначе это не нужно. То есть это самоограничение. А самоцензура это другое. Это когда ты хочешь снять фильм на определенную тему, определенном жанре, с определенным финалом, допустим, и ты просто понимаешь, что это не пройдет. И ты отставляешь в сторону лучшее художественное решение ради худшего художественного решения для того, чтобы быть увиденным — это уже самоцензура. Самоцензура — когда ты осознанно вредишь своему фильму для того, чтобы пройти цензурный фильтр. В отличие от самоограничения, которое связано только с твоими внутренними собственными фильтрами, которые ты себе поставил.

— А часто ли зрители замечают и чувствуют самоцензуру автора?

— Мне кажется, они чувствуют это всегда, но это не значит, что фильм, который создан благодаря самоцензуре, не будет посмотрен зрителями. Не забывайте, что в этой ситуации самоцензуры и самоограничения существует сейчас вся Россия. Люди могут очень легко себя в этом почувствовать и даже могут быть растроганы этим. Как советский великий кинематограф. Большая часть этого великого кинематографа все равно снята в режиме самоцензуры, а мир не смог оценить. И мы все время обижаемся и говорим: «какой этот мир слепой, глупый, одного Тарковского знает». Но это не потому, что люди такие ленивые. Потому что вот этот кинематограф полумер и нечестно сказанных слов - это не честность. Те страны, те зрители, которые не знают, что такое самоцензура, в том числе в таком объеме, они просто не улавливают иногда, о чем это, зачем это. А в России, а до этого в СССР все улавливают, потому что они чувствуют родство. Вот эти вот проблемы. Знаете, я вспоминаю фильм, снятый уже в постсоветское время, «Долгая счастливая жизнь» Бориса Хлебникова. Это история фермера, который попробовал сделать самостоятельное хозяйство, у него ничего не получилось, он взял оружие и пошел убивать тех, кто не дает ему этого хозяйства вести. Фильм показали в конкурсе Берлинского фестиваля, там его никто не понял. На пресс-конференции режиссёра неоднократно спрашивали: «а почему он в суд не пошёл?». То есть они не понимают. И надо отчётливо это проговорить и показать, что суды абсолютно коррумпированы, что идти туда бессмысленно. И нам в России кажется, что объяснять такое — это как объянять, что дважды два - четыре. Но для мира это неведомо. К сожалению, Россия выглядит, как и СССР, как страна, одним из фундаментов культуры которого является самоограничение самоцензуры.

— Почему тогда при таком уровне цензуры и самоцензуры, как в Советском Союзе, в России не снимают такое же гениальное кино?

— Послушайте, ну такому зверскому уровню военной цензуры и самоцензуры всего два года. Это очень мало. И в Советском Союзе, знаете, какая была тенденция? Сначала было сверхсвободное авангардное кино, это 20-е годы, начало 30-х. Потом гайки стали закручивать, и кино было все хуже и хуже. Найти хорошие фильмы в 30-х годах или в 40-х, или в 50-х (до разоблачения культа Сталина) очень сложно. Они были, но это редкие растения, которые пробивали сквозь асфальт. Но потом, после этого, тенденция, начиная с середины 50-х годов, все время была на освобождение. Все больше тем, которые можно поднимать, все больше вопросов, которые можно обсуждать. Вот можно уже обнаженных женщин показать, вот можно уже и за границей снимать. Понимаете? Да, был эзопов язык, но люди жили, ожидая все больших освобождений. И особенно это хорошо ощущалось в середине 80-х, когда наступила перестройка. А сейчас ситуация противоположна: кино, которое достигло в середине нулевых годов некого пика своих возможностей, еще не имело практически никакой цензуры, с тех самых пор, в особенности после 2014 года, все чаще наступает на минные поля каких-то очевидных или неочевидных запретов. И вот сейчас мы дошли до их апофеоза. Поэтому говорить о рождении нового гениального кино мы сможем, когда постепенно или непостепенно эти гайки начнут откручиваться обратно. Но это произойдет после завершения войны как минимум. Поэтому придется подождать.

— А страшна ли вообще цензура для зрителя?

— Мне кажется, да, цензура это ужасная вещь. Вообще кино и искусство любого рода — это манифестация свободы. Что такое цензура? Это ограничение этой свободы людьми, которые не имеют к искусству никакого отношения по формальным признакам. Вообще принцип искусства — все время придумывать и творить что-то новое. То есть постоянная трансгрессия. А цензура — это постоянное ограничение этой самой трансгрессии. Чем жестче цензура в стране, тем труднее там выживать искусству. Иногда возникают парадоксальные ситуации, когда, обходя цензуру, искусство придумывает какие-то новые формы и форматы. Таких случаев было не так уж мало. Но, конечно, существовать в свободной стране, где цензуры нет, для искусства априори гораздо лучше. Эта среда гораздо более органична.

— Просто есть ощущение, что для массового зрителя ничего от этой жёсткой цензуры не поменялось, потому что всё так же выходят непонятные комедии и военные фильмы, которые говорят о том, что смерть это круто и надо умирать, как это было до войны* и как это происходит сейчас. У вас нет такого ощущения?

— Ну да, да, есть. Но вы не можете знать, для людей что-то изменилось или нет. Вот спросите любого российского кинематографиста, мог ли бы в ситуации конкуренции с Голливудом, будучи показанным не в 22-м году, а в 2020-м, фильм «Чебурашка» быть успешным. Даже не настолько успешным, а просто успешным. Вам тут же скажут: нет, это было бы невозможно. Люди идут на то кино, на которое они в других обстоятельствах бы, в другой стране не пошли. Но просто это непроверяемо, история не знается слагательного наклонения. Я думаю, что зрители очень сильно меняются. Я думаю, что они соглашаются на все больше и больше компромиссов, от чего они готовы получать удовольствие. Потому что хочется получать удовольствие и отвлекаться от реальности. Но поскольку социологии в России сегодня всерьез нет, люди боятся отвечать на вопросы честно, и понятно почему. Мы можем только предположения делать, исходя из статистики.

— Просто непонятно, есть же огромное количество платформ, на которых можно посмотреть хорошее кино по подписке. Зачем идти на вот этот компромисс и идти в кинотеатры на то, что тебе дают?

— Кинотеатр отличается от просмотра дома. В кинотеатр ты можешь выйти на свидание с девушкой или с молодым человеком, отвести своих детей, которым сегодня в школе промывали мозги “разговорами о важном”. В кинотеатре ты можешь забыться среди других людей, которых ты не знаешь. Ты можешь просто на время потерять чувство одиночества, испытав иллюзию единения с другими людьми, которые одновременно с тобой смеются над какой-то, может быть, даже и тупой, но общей шуткой. Вот. Поэтому люди ходят в кинотеатры и будут ходить в кинотеатры. Это другой, более сильный опыт. Вот и все.

— Есть ли у вас представление о том, что российские кинематографисты будут снимать дальше?

— Это напрямую зависит от того, что будет с российским обществом. Правда. Закончится война - будут снимать одно, будет продолжаться - будут снимать другое, будет править Путин - будут снимать одно, поменяется власть - будут снимать другое. Понимаете, Россия - страна нерассказанных историй, в особенности за последние 25 лет. Наша история чрезвычайно драматична и очень интересна. Взрывы домов в 1999 году, разные выборные кампании. Представьте себе судьбу Владимира Соловьева, превращенную в какую-нибудь комедию. Представьте себе сериал про Вторую Чеченскую войну. Представьте себе фильм про дело “Сети”. Представьте себе фильм о жизни политзаключенных в тюрьме. Это все дико интересно. Это все кишит сюжетами, нерассказанными сюжетами. Вот, поэтому как только можно будет бесцензурно рассказать, кинематографисты, я предполагаю, что будет новое поколение, что будут ваши ровесники, это оптимистичный прогноз, конечно. Вот, они кинутся это рассказывать, потому что никто, кроме россиян, не может такие истории рассказать, и всему миру они будут интересны. Российский бесцензурный кинематограф, поверьте, настоящий бесцензурный, будет интересен всем. Но для этого должны произойти очень серьезные политические перемены.

— На данный момент российский кинематограф на какой стадии находится? Это деградация или что? Осенью Сокурову не дали прокатное удостоверение, но при этом охотно показывали фильм «Каха-2».

— Это отдельный эксцесс одного большого процесса. Сегодня российское общество и российское государство находятся в состоянии жесточайшего кризиса ценностей, я так бы это назвал. А производство искусства непосредственно связано с ценностями. И пока этот кризис существует, этот кризис не может не быть кризисом искусства и культуры тоже. Но корни этого кризиса на полях сражений в Украине или в тюрьмах, где сидят политзаключенные, это в реальности, это не на экране все. Понимаете, когда рядом с вами происходит что-то очень страшное, очень впечатляющее, а вы деятель искусства, и вы этого не замечаете, намеренно не замечаете, или потому что вам запретили, или потому что слишком страшно. Это вообще ненормальная ситуация. Нормальная ситуация — реакция искусства на жизнь. И эта реакция может быть разной, но не обязательно должна быть публицистически прямолинейной, а может быть какой угодно. Вот фильм «Сказка» Сокурова – это 100% реакция на эту реальность, поэтому его запретили, это главный ответ на вопрос. В фильме вроде бы формально ничего нет запретного, но это яростная реакция автора, хоть и в виде такого экспериментального, даже шутливого фильма, на происходящее. Вот реагировать на происходящее сегодня опасно, и это как бы не приветствуется.

*В разговоре мы позволили себе использовать слова «война» и «вторжение». Мы имели в виду СВО, конечно. А еще Антон Долин признан в России иностранным агентом

"Искусство, как и некоторые другие вещи, – это то, что заставляет нас не быть животными, это подспорье для того, чтобы мы не ползали по деревьям"

2025-01-30T14:34:26.391Z

Сергей Силаевский

Интервью с выпускником Санкт-Петербургской Государственной Консерватории им. Н.А. Римского-Корсакова, штатным органистом, дирижером, руководителем музыкального отдела и органных концертов в Петрикирхе Сергеем Силаевским. Лауреат международных конкурсов, руководитель и континуист (орган, клавесин) ансамбля старинной музыки. Сергей не только концертирующий музыкант, но и педагог, исследователь, а также член Союза Концертных Деятелей Санкт-Петербурга.

— Сергей, как вы пришли в мир музыки? С чего у вас все началось?

— Это началось в детском саду, где кроме обычной группы, в которой находятся дети, был и особый музыкальный кабинет, на который я как-то не обращал внимания, или у нас до того памятного дня, не было в нем занятий. А тут нас вдруг туда завели, я увидел фортепиано и просто обалдел: чёрного цвета «Красный октябрь», сейчас это почти смешно. Но тогда я просто припал к его ножке, обнял её, и меня было уже не оторвать. А потом, когда инструмент открыли, чего я вообще не ожидал, что это возможно – что он еще и открывается, что там есть клавиши, тогда меня уже было не вывести из кабинета. Думаю, с этого и началась моя музыкальная жизнь.

— А были ли у вас в семье музыканты?

— Нет. Папа – инженер, мама – врач. Но многие родственники по папиной линии, очень одарены музыкально: прекрасным слухом и хорошими голосами. Моя бабушка когда-то недолго пела в любительском волжском народном хоре. Она была отобрана в этот коллектив из какого-то смотра самодеятельности. Я прекрасно помню: у нее была эстетическая потребность петь не «первым» голосом, а «вторым», при этом, сочиняя, импровизируя, подстраивая под линию основной мелодии. Это, конечно, говорит о большом музыкальном даровании. Но это все – абсолютно любительская история. В профессиональной смысле, я, наверное, – единственный музыкант из всей семьи.

— Кто был первый композитор, чья музыка оказала на вас значительное влияние?

В период учебы в музыкальной школе, казалось, что кто-то из композиторов оказывает сильное влияние, казалось, что-то происходит, но это лишь детские впечатления. На самом деле, будучи уже совсем зрелым, я понимаю, что нет, это не так. Всерьёз я думаю, это началось во время учёбы в Музыкальном Училище. Именно там появились композиторы, которыми я заслушивался, но которыми сейчас я практически не занимаюсь. Я переболел, как и многие подростки, попадающие в эту профессиональную среду Чайковским и Шостаковичем. Шостаковичем я болел сильно. Чайковским тоже, но к нему я безвозвратно остыл, а к Шостаковичу пока нет.

— А кто был вашим наставником в музыке?

— Их много, я не могу выделить кого-то одного. В разное время это были разные люди. Я считаю, что мне очень повезло, так как каждый из них появлялся в «нужный», верный период моего обучения. Но если выделять кого-то, то прежде всего, я обязан, просто сильно обязан Анне Константиновне Митрофановой. Когда-то я попал в её дом, будучи студентом, кажется, первого курса Консерватории. Там, в её доме на Петроградке, мы жили, воспитывались и учились. Учились вполне определённому делу – старинной западноевропейской музыке. То, чему Консерватория тогда совсем не учила.

— Насколько вообще роль наставника важна для музыканта?

— Я считаю, что очень. Только это не обязательно один человек. Это может быть и «официальный» училищный, консерваторский педагог или вообще человек, скажем так – «слева», кем я, собственно, часто выступаю, когда ко мне приходят консерваторские студенты или молодые музыканты, уже закончившие Консерваторию, которые дальше воспитываются здесь у меня, в Петрикирхе. Конечно, это тоже связано с определенными вещами – у нас так и не появилось серьезного образования в сфере старинного исполнительства. Ну нет его, так и нет в Петербурге, к моему огромному сожалению. Поэтому люди ищут, находят, приходят, как когда-то и я.

— Вы говорили, что вы сели за орган случайно. Помните ли вы свои первые впечатления от игры на этом инструменте?

— Конечно помню. Это было потрясающе! Более двадцати лет тому назад… Очень известный, в органных кругах музыкант, – Ольга Павловна Минкина была куратором нашей поездки в Германию на фестиваль "Jünge Bach Collegium". Когда закончилась основная программа фестиваля, мы поехали в небольшой городок Энгер, где был какой-то небольшой концерт, и нам надо было его срочно сделать. Ольга Павловна сказала: «садись за орган», а я никогда в жизни не сидел за этим инструментом. Мне быстро показали, что где у инструмента находится, и сразу – … концертирование. Ощущения, конечно, были потрясающие. Такая махина!Мы привыкли, что инструмент находится слишком близко к исполнителю: например, скрипка, ее дека расположена около уха, и звук там же резонирует. А тут орган, у которого трубы расположены в пяти, а то и в десяти метрах от тебя — это другие звуковые ощущения. Поэтому я всегда говорю, что органист — это не условный пианист, нажимающий на клавиши, это – дирижёр, и, подобно ему, управляющему разными группами инструментов, органист управляет разными регистрами и их комбинациями.

— Классическая музыка необъятна, даже работая с ней столько лет, вы наверняка открываете что-то новое. Что из последнего услышанного произвело на Вас впечатление?

— Но это опять-таки связано со спецификой моей работы – старинная музыка, а эта музыка менее более-менее, известна. Тут, действительно, куда ни ткни, могут быть самые неожиданные открытия. Например, мало известный широкой публике, композитор Иоганн Адольф Хассе. Совсем недавно, я сделал программу из музыки немецких композиторов, однако всё, что касалось не инструментальной, а вокальной части – были произведения немецких композиторов, которые писали по-итальянски. Очень любопытная тема. Вот там, среди прочего, я много слушал этого странного, давно забытого композитора. Его ария «O placido il mare», которой мы заканчивали эту программу, наверно и стала открытием «из последнего».

— Кто Ваш композитор?

— Я назову трёх. Первый – это, конечно, Иоганн Себастьян Бах. Второй композитор — великий итальянец, которого я обожаю, без которого тоже не мыслю свое музицирование и занятия с ансамблистами — это Клаудио Монтеверди, (рубеж XVI и первая половина XVII века). И третий – это англичанин, которого ещё современники называли «Британский Орфей», – это Генри Перселл (XVII век).

— А кого вы считаете величайшим композитором в истории?

— Я не думаю, что вообще возможно назвать такого. Во-первых, потому что композиторы, к счастью, всё еще не перевелись – они рождаются и, надеюсь, будут рождаться. Пока существует человечество, наша цивилизация, всё это будет продолжаться, именно потому что музыка – это искусство интонируемого смысла, а интонирование – это такой параметр, свойственный только человеку и больше никому. Может быть, физиологи со мной и поспорят, и каким-то животным это тоже свойственно, но, осмысленное интонирование присуще только человеку. Собственно, и музыка существует только если существует осмысленное интонирование, т.е. существует человек. Поэтому, величайший композитор может быть ещё только родится, кто знает – лет через 200.

— С кем из музыкантов любого периода вам бы хотелось сыграть?

— Мечтаю сыграть с потрясающей, удивительной и непревзойденной Чечилией Бартоли.

— А из прошлого?

— Честно скажу – не знаю. Прямо так, чтобы я «горел» и думал, как бы мне помузицировать с тем или иным музыкантом, наверное, такого нет. Я бы понаблюдал за работой Баха как дирижера-руководителя. Его сын, Карл Филипп Эммануил, описывал исполнение отцовских кантат, в которых сам принимал участие. Бах во время исполнения кантаты ходил от одной группы музыкантов к другой и прямо в процессе исполнения что-то подсказывал, говорил – т.е. реально управлял. Карл Филипп также писал, что папа иногда садился прямо с ним за органную скамью и начинал вместе с ним играть, при этом, какие-то там контрапункты к тому, что играл сын… Еще я бы с удовольствием понаблюдал за Сикстинской Капеллой в Риме, времен Джованни Пьерлуиджи да Палестрины (это вторая половина XVIвека), потому что у них вообще не было репетиций. Мне интересно, как они все это делали, при том, что исполнялась очень сложная музыка.

— В одном интервью вы говорили, что Россия есть часть западных ценностей. В чем это проявляется?

— Россия – это Европа. Я родился в европейской части России – на Волге. У нас бòльшая часть населения страны живет в Европе. Да, мы восточная Европа, самая-самая восточная Европа, восточнее не бывает. Поэтому ценности и традиции у нас европейские, они могут отличаться, скажем, от Лиссабона или, например, от Лондона, но они европейские и очень тесно с Европой связаны. Мы можем просто с вами вместе выйти и прогуляться по городу. Какие у нас там «ценности»? Просто посмотрим на здания: кто их строил? В какой стилистике они делались? Абсолютно западноевропейский город, по крайней мере, в центре. Таково же и наше музыкальное наследие. Кто наши композиторы, века скажем, 18-го? Сарти, Чимароза, Раупах, и только после них появляются Фомин, Пашкевич, Березовский, Бортнянский, но и они перенимали от западных европейцев – немцев, итальянцев эту музыкальную культуру.

Когда говорят про традиционные ценности, как про нечто чуждое, я могу только удивляться – так вот они, здесь. Они у нас, эти самые «традиционные европейские ценности». Переняв европейскую культуру от итальянцев, французов и немцев, мы ее здесь законсервировали, что ли. Она естественным образом продолжает развиваться в их странах, а у нас она остается в том виде. Так часто бывает с сообществами эмигрантов.

— На концерте вы сказали о том, что публика перестала быть слушателем, стала зрителем. С чем связаны эти изменения?

— Наверное, во всей полноте, я не смогу ответить на этот вопрос. Я давно это констатирую, но не из какого-то условного «высокомерия», а потому что действительно вижу: людям сложно сидеть полтора часа, когда внешне ничего не происходит, а нужно только ухо «настроить», мозг открыть и интеллектом впитывать. Я думаю, что на это влияет ряд факторов, один из которых — всё те же гаджеты. Когда-то говорили о клиповом мышлении, но это 4, 5, а то и 7 минут. Сейчас дело идет на секунды и, если на первых секундах не зацепило, значит неинтересно — «пролистываем». Нет концентрации, поэтому я и говорю, что публика перестала быть «слушателем». Чтобы быть слушателем нужна огромная концентрация, а это усердная работа мозга, причём, работа довольно тяжёлая. Зрителю же нужно, чтобы глаз за что-то цеплялся, и это, конечно, публику делает все менее и менее, скажем, продвинутой.

— Вы также часто говорите про аплодисменты. Кому они мешают больше, музыкантам или публике?

— В равной степени и тем, и другим. Ну, например, исполняется соната или сюита, они многочастны, поэтому по старой традиции, между частями не нужно апплодировать. Почему? Потому что это одно сочинение: закончилась только одна мысль этого сочинения, сейчас начнется следующая, и прерывать течение мысли не принято. Музыкантов это сбивает, потому что у тебя рассчитаны паузы, это чисто техническая помеха. Слушателю это мешает в ещё большей степени, так как он действительно перестает членить форму. Мы же на слуховом уровне воспринимаем форму, мы должны выстроить её в голове. А одна из основных задач музыканта – помочь человеку понять эту форму.

— Расстраивает ли вас, когда люди заслушиваются и аплодируют там, где им хочется?

— Нет, скорее наоборот. Если мы заранее договорились, а у человека такой энтузиазм, это значит его вот «попёрло», что-то ему так «зашло», что он забыл, что не надо аплодировать — я радуюсь такому естественному отклику.

— Как вы определяете высшую цель музыки и какую роль в этом процессе играете вы как музыкант?

—Я думаю, что не только музыки, но и искусства в целом. Наверное, могут быть сотни ответов на этот вопрос, но один из моих самых любимых — это то, что музыка – это не только общение, но и сообщение. Играющий или поющий музыкант, транслирует некую мысль, состояние, от одной идиомы до целого философского трактата. И, конечно, очень хочется, чтобы хотя бы часть этого сообщения была уловима для публики. Хотя в нашем случае это очень сложно, потому что у нас очень особый, невербальный язык.

Искусство, как и некоторые другие вещи, — это то, что заставляет нас не быть животными, это подспорье для того, чтобы мы не ползали по деревьям. Слой человеческой цивилизации очень тонок, несмотря на то, что нам кажется, что за многовековую историю написания музыки, существования архитектуры и литературы, мы должны были стать чем-то “высоким”. Но вот наступает, скажем, французская буржуазная революция и всё, за одну секунду этот слой сметён. Дальше существует только вот это «животное», это, будем откровенны, совершенно чудовищная история. И вот я думаю, насколько вообще возможно, говоря как бы о цели искусства и о моей цели, или роли, всё это укоренить в ЧЕЛОВЕКЕ. Могу ли я в моем положении, изменить хотя бы двух-трех, когда даже малейшее дуновение ветра способно все смести? Так или иначе, я убежден, что самое главное, что должны делать сейчас я и мои коллеги-музыканты из многообразия своих задач — это, прежде всего, просветительство. Вы посмотрите – сейчас 90% афиш — это киномузыка, Людовико Эйнауди, Ханс Циммер, рок при свечах и так далее, я не говорю, что это плохо, но это делается «на потребу». Часто это, действительно, неплохая музыка, но те, кто этим занимаются и, настолько идут на поводу у публики, увы, не понимают, что это может привести к концу музыки. Конечно, надо просвещать и воспитывать публику, а иначе, встаёт мало приятный вопрос – что мы будем делать, если публике всё это надоест?!

Когда я учился в Москве, я познакомился с потрясающей женщиной, музыковедом, исследователем, человеком, открывшим в РАМ им. Гнесиных факультет музыкального менеджмента – это Дина Константиновна Кирнарская. Она делал доклад, приехав сюда, в Петербург, много лет назад – «Как спасти классическую музыку». Среди прочего, в этом докладе была очень важная, для меня, мысль: кого воспитывает начальная музыкальная школа? Так вот, по мнению Дины Константиновны, музыкальная школа должна воспитывать на 10% профессиональных музыкантов, а на 90% — будущую публику. Врачей, инженеров, сантехников и т.д., т.е. людей, для которых музыка будет нечто понятным и знакомым, людей, которые когда-то там, в ДМШ через свои руки, голосовые связки, мозги, уши, все это попробовали и сделали глубоко своим опытом и переживанием. А дальше – в этом они в этом начнут разбираться, а ещё дальше – приобщать к этому своих детей. После доклада Дины Константиновны прошло уже 20 лет, но, к сожалению, мало что поменялось… Однако, я верю в этот извечный латинский постулат – Ars longa, vitabrevis…

«Я понимаю, что бывало тяжело и трудно, но все это “трудно” сталкивается только с личной ленью, какой-то расхлябанностью воли, а воля - это самое главное для режиссера»

2024-12-18T14:40:36.733Z

Андрей Кречетов

Интервью с молодым режиссером, выпускником петербургской мастерской Александра Сокурова Андреем Кречетовым. Его дипломная работа «Дом, в котором мы жили» получила главный приз «Золотой кубок» в номинации «Лучший короткометражный фильм» в Шанхае. Фильм “Рембрандт. Посвящение» признан лучшим документальным фильмом на V Lendoc Film Festival в Санкт-Петербурге. Показы картины прошли во Владимире, Москве и Петербурге. На данный момент Андрей живет и работает в Сербии. Его короткометражные фильмы «Ears of Belgrade» и «Dah Promene» отмечены призами «Лучший фильм о Белграде» в Сербии и «Лучшая история» на фестивале в Боснии.

— Андрей, в какой момент у вас появился интерес к кино?

— В детстве интереса к кино как такового у меня не было: я не фотографировал на пленочный фотоаппарат и мне не было так интересно наблюдать за людьми, как сейчас. Я был обычным подростком, катающимся на скейте, потребляющим американскую культуру в виде музыки и фильмов, живущим в небольшом городе Тамбове. Да, я рисовал, увлекался стрит-арт культурой, мы ходили по ночам рисовать граффити, клеили постеры. Это нас очень привлекало именно как культура, но не приводило ни к чему большему.

В 2011 году я переехал в Москву, поступил в Губкинский университет на геофизика и проучился там 5 лет. Тут и случился поворотный момент: к нам в ДК пришел работать режиссер из МХАТа Илья Бочарниковс. Мы с моими друзьями-сокурсниками тогда были в студенческом телевидении «GUtv”, которое и сейчас существует. Нам было по 18 лет, мы ничего глобально не знали про театр, только переехали из разных городов России. Мы снимали внутривузовские мероприятия, сразу же это все монтировали, готовили по 40 видео только для одного концерта ВУЗа, писали служебные записки, чтобы нас оставили на ночь и мы могли провести эту ночь за работой. Так прошло 4 года, я наслаждался этим временем.

По окончании вуза я стал искать работу в сфере кино, устроился на позицию «все и сразу» — режиссера, монтажера, сценариста, оператора в один небольшой продакшн, снимал бесконечные мероприятия. Основатели в какой-то момент захотели делать блоги, но я в этот момент уже учился в МШК на подготовительном курсе Filmmaking. Я отучился там полгода, снял свой первый короткий метр “Фрилансер” и понял, что у меня есть потребность в наставнике.
Я уволился одним днем, в никуда, но попал в рекламную индустрию. Случайно, по сарафану, кто-то посоветовал меня как монтажера на площадку, первым проектом был большой проект к двадцатилетию Яндекса.

Но параллельно я искал, где учиться режиссуре. Пошел во ВГИК на курсы кино и телевидения, снова заселился в общагу, но проучился там всего три месяца. Учебный план оставлял желать лучшего, плюс нам сказали, что первый документальный этюд нас ждет только через 7 месяцев... Это было для меня странно: за полгода в МШК я снял короткий метр, а тут все казалось растянутым на два года, на мой взгляд, чтобы эту программу как-то оправдать. Я отчислился также как и ушел с работы — одним днем. Дальше было год-два в рекламной индустрии в Москве, я участвовал в более чем сорока проектах в качестве режиссера монтажа. Но при этом внутри чувствовал, что мне нужно поступить к настоящему мастеру. Мне снова повезло, в моей жизни этим человеком оказался Александр Сокуров.

— Почему вы решили пойти именно к Александру Николаевичу?

— Фильмов Александра Николаевича на момент поступления я смотрел не так много. Не могу сказать, что я шел за его киноязыком, больше было желание познакомиться. Потом уже во время самой учебы я начал понимать, зачем на самом деле я к нему пришел.

Помню практику, которая возможно дала мне больше, чем многие лекции. Мы оказались на три недели в Нальчике, мастер взял меня и еще двоих моих сокурсников практикантами на дебютный фильм его студентки из Кавказской мастерской. Мы считали себя просто счастливцами, за эти дни я точно получил опыта больше, чем за год в мастерской.

Фото со съемок фильма в Нальчике

Я там выполнял роль монтажера на площадке. Я купил себе маленькую колонку, чтобы у нас на сменах всегда была музыка, потому что для меня плейбек (большой экран, в который смотрит режиссер и команда) — это место, где должна быть атмосфера уюта, почти как дома. Я включал какую-то музыку, которая мне нравилась, а когда приходил Александр Николаевич, он просил Чайковского. Я говорил : “Ну не надо, мы сейчас тут все уснем”, - но потом, я включал и понимал, что всей команде становится легче работать, все как-то органично в этом существуют, и вся площадка становится как в мюзикле, все как-то начинает жить. И вот таких моментов было много, когда я узнавал Александра Николаевича больше как человека, чем как мастера.

Это был прекрасный опыт. И мне кажется, что на меня личный контакт с Александром Николаевичем повлиял больше, чем взаимоотношения учитель-ученик.

— В чем феномен Сокурова-учителя, что отличает его подход от методов других мастеров? 

— В первую очередь – личное отношение. Ему важнее, кто ты сам, откуда и про что будешь рассказывать, а не уровень твоих знаний. Он погружает тебя в свое “поле”.
Вот мы приходили к нему домой на день рождения. Он впустил 18 человек и сказал: “сидите сколько хотите, курите – если курите, выпивайте – если пьете”. Он никогда не говорил, что кому-то пора идти, он был готов всего себя отдать.

Фото из архива Андрея Кречетова

Как-то раз на моем первом курсе, мы с ним просидели 5 часов с уходом в ночь: я был в гостях, мы монтировали мой первый документальный фильм, обсуждали каждую склейку. Я вышел от него ранним утром, когда метро уже не ходило, шел домой и понял, что я самый счастливый человек на земле от того, что мне так доверяют и тратят на меня свое время. Я не знаю еще мастеров, которые были бы настолько вовлечены в фильмы их учеников.

— Если не секрет, какой самый ценный совет вы от него получили? 

— Ничего не бояться. И еще, что руки умнее головы. Мне как монтажеру это особенно помогает в работе. Потому что можно сколько угодно теоретизировать, как и что будет работать, а можно просто склеить и посмотреть наглядно, работает или нет? Может и бояться, но идти вперед, ошибаться, делать. Не делать главной ошибки: не сделать и потом жалеть или еще хуже вообще перестать этим заниматься.

Андрей Кречетов и Александр Сокуров

Мы боимся, в основном, потому что слишком много думаем и мало делаем. Александр Николаевич хотел видеть в нас свободу, он постоянно говорил: «Почему вы боитесь больших замыслов, почему вы все какие-то зашуганные? Во мне свободы и страсти гораздо больше, чем в вас, молодых, а должно быть наоборот». Это такой парадокс.

— Бывали ли у вас творческие кризисы?

— Вообще нет. Для того, чтобы двигаться вперед, возможно нужна меланхолия, она у всех бывает. Нужно уметь быть к ней восприимчивым. Это классное состояние.Когда мне мама говорит, что я грустный и что это плохо, я отвечаю: «Мам, я себя прекрасно чувствую в этом состоянии, оно мне нужно, я в нем иногда живу».

Мне кажется, что в 30 лет говорить, что у тебя кризис, — очень опасно, может тогда и не надо этим всем заниматься, если в таком возрасте ты теряешь смысл?

Для меня примером стала судьба Александра Николаевича, который боролся и продолжает бороться. На примере его жизни ты понимаешь, что тебе сложно-то особо никогда и не было. Поэтому когда молодые люди говорят про какие-то кризисы, мне, конечно, смешно. Я сам стараюсь в это не впадать. Я понимаю, что бывало тяжело и трудно, но все это “трудно” сталкивается только с личной ленью, какой-то расхлябанностью воли, а воля - это самое главное для режиссера.

Фото из архива Андрея Кречетова

Мне кажется, что сейчас у нас, молодых режиссеров, нет проблем. Есть проблема в дурновкусии, недостатке ума, начитанности и возможностях для работы. Поэтому и дебюты не хотят доверять, потому что в какой-то момент доверяли их многим, но был большой процент режиссерской неподготовленности: недостаточная проработка материала и прочее. Это случается, когда режиссер сам не знает ничего про своего героя и думает, что его пронесет: актеры сами все сыграют, художник сам сделает декорации, художник по костюму выберет за него, что нужно по костюму. Нас Александр Николаевич учил, что автор должен знать своего героя вплоть до нижнего белья.

В основном кризисы, мне кажется, случаются у тех, у кого недостаточно идей. Это самая большая проблема, когда ты куда-то уже забрался, и понимаешь, что не можешь “источать”.

— Ваш фильм «Рембрандт. Посвящение» снят по выставке Александра Сокурова. Что вас в ней вдохновило на съемку кино?

— У меня был личный мотив, мне казалось, что мы слишком сильно воспользовались вот этим нашим “золотым граалем”, испили его за три года учебы. И я решил, что надо сделать еще один фильм, как благодарность мастеру. Он был не нужен для прохождения мастерской, экзамены и курсовые я защитил своими фильмами.

"Рембрандт.Посвящение"

Я решил, что это просто важно сделать, потому что я так смогу более точно выразить мое отношение к мастеру через отношение к его работе. Это моя благодарность за то время, что мы провели вместе. Тогда учеба уже прошла, и все это было уже в какой-то другой жизни. Сейчас я уехал из Петербурга, много всего поменялось, а фильм есть.

Фрагмент из фильма "Рембрандт.Посвящение"

Мне после одного показа написала женщина из Владимира, что она ходила с коллегами на “Рембрандта”, посмотрели, и сначала им не хотелось обсуждать, а через пару дней они встретились и некоторые начали менять свою точку зрения на то, что сейчас происходит в России, стали по-другому высказываться о войне*. Значит для чего-то это все было нужно…

— Вы начали работу над фильмом в 2021 году. Какие чувства у вас вызывает актуальность, которую приобрели фильм и выставка за эти годы?

— Для меня это приравнивает Александра Николаевича к художникам. Я вижу в этом желание показать, что о войне можно думать не только, когда она нам грозит, но и в мирное время.

— Что на ваш взгляд самое сложное в режиссерском ремесле?

— Мне кажется, что самое сложное – находить веру в нашем мире, когда уже больше тысячи дней идет война*. Как тут искать свет? Где? Мы в очень тяжелом состоянии находимся сейчас, и нужно, стиснув зубы, продолжать идти вперед. Мне кажется, большинство тех, кто делает фильмы сейчас, совсем не верят или слабо верят в то, что это может повлиять на кого-то. И тогда непонятно, зачем они продолжают этим заниматься.

Но я рад находить молодых режиссеров, которые понимают, о чем они говорят. И когда видишь таких людей, понимаешь, что у них еще есть “мозги”, чувство прекрасного и видение. И это очень радует, потому что после Сигарева, Звягинцева и Быкова, казалось, что у нас ничего не осталось, кроме наследия 2010-х. У меня были большие переживания, что вокруг никого, потому что хотелось найти режиссера, который чуть постарше, на кого можно было бы равняться. Но я чувствовал, что рядом никого нет. И мне очень радостно, что за последние 2-3 года такие люди появляются и вдохновляют меня тоже. Одному сложно находить силы.

— А кого из режиссеров вы можете назвать примером?

— Думаю, Жан-Марк Валле – это канадский режиссер, который сперва тоже был режиссером монтажа. Его фильм «Разрушение» я смотрел раз семь, и каждый раз по-новому, использую как учебник. Еще, наверное, Михаил Калик – советский режиссер, которого я сам для себя открыл. У него есть замечательный фильм «Любить»: это документальные хроники, которые снимала Инна Туманян, где обычных людей спрашивают «что такое любовь?», вместе с короткими игровыми новеллами.

И еще один его фильм «Человек идет за солнцем» – для меня простой и талантливый пример, того как можно сделать картину, неособо опираясь на сюжет. Это история про маленького мальчика, который весь фильм идет в сторону солнца. Его единственная цель – дойти до солнца. По моему, в оттепельном кино – это лучший пример отражения времени, когда каждый ждал зари. Он напоминает мне похожий фильм одного моего любимого японского режиссера Такеши Китано "Кикуджиро", там тоже с какого-то момента конфликт героя и сюжет фильма становятся настолько понятны, что режиссер решает превратить фильм в игру и ничего более.
Иногда в тяжелой ситуации нам (зрителям) не нужны прямые советы "как же нам быть?", нам нужен автор, который посочувствует нам, обнимет, и мы сможем хоть на время утешиться.

— Вашей дипломной работой стал фильм «Дом, в котором мы жили». В нем взросление главного героя Вани происходит через смерть бабушки и отчаяние дедушки. Почему вы выбрали такую судьбу для парня?

— До этого фильма мне казалось, что мой жанр – лирическая комедия и мюзикл. И захотелось сделать что-то, что выходит за пределы этих жанров. Получилась простая, довольно живая история, и я бы не сказал, что с трагической судьбой: многие теряли бабушек, дедушек и видели, как один из них после утраты партнера теряет смысл жить дальше, потому что в таком возрасте они очень привязаны друг к другу. Это фильм про таких людей, и про парня, у которого все еще впереди.

Съемочная группа фильма "Дом, в котором мы жили"

По большому счету, самое сложное в этом – принятие решение уехать в большой город. Жизнь с бабушкой и дедушкой все осложняла, особенно трудно стало, когда бабушка умерла, и Ваня попал в ситуацию невозможности отпустить. Самый важный момент, когда его спрашивает мама, уедет он или нет, и это момент, который у каждого человека в жизни возникает, когда нужно принять решение. В данном случае подросток выбирает остаться с близким человеком и сказать «я с тобой».

— Я при просмотре увидела как раз этот важный этап у Вани: ему нужно поступать, уезжать, и эти события накладываются на смерть бабушки. Поэтому мне показалось, что такая тяжелая судьба.

— Я разговаривал с Александром Николаевичем много раз, не по этому фильму, а вообще. Как-то он мне сказал: у вас не очень-то тяжелая судьба, и я это очень сильно понял. Я просто с тех пор вообще не жалуюсь Ну, может, я когда-то и жалуюсь, но теперь очень быстро, а потом сразу перестаю, потому что понимаю, что тяжелая судьба — это про другое.

— Какой совет вы можете дать ребятам, которые собираются быть режиссерами?

— Наверное, не бояться и делать больше, чем думать. Потому что, если они будут слишком много думать, они вообще никуда не поступят, и это их, возможно, отгородит от больших, серьезных работ. Может показаться, что сейчас снимается много кино, но качественных работ очень мало. И есть нехватка тех, кто может. Все хотят - могут немногие.

*Роскомнадзор настаивает, что спецоперация в Украине не является «нападением, вторжением либо объявлением войны»

Данил Мухин: «Для меня раньше спокойствие означало – все, ты умер»

2024-11-18T14:06:12.418Z

30.04.2024

Фото: соцсети Данила Мухина

Какие сложности возникают в актерской профессии? Чем блог может помочь человеку, который не знает, что ему делать? Что самое сложное в борьбе с зависимостью? Об этом расскажет актер, блогер, режиссер и тренер по технике речи Данил Мухин.

— В одном из подкастов ты говорил, что заканчиваешь с актерской деятельностью, потому что устал биться в эти двери и пытаться позиционировать себя актером, когда у тебя нет ролей ни в театре, ни в кино. Сейчас что-то изменилось? Ты планируешь возвращаться на экраны?

— Да, изменилось все благодаря блогу. Интерес возник ко мне как к личности. Не как к актеру, который может испытать какие-то эмоции и вызвать их у зрителя. У меня есть некая моя история, которая интересна людям, и они потенциально могут посмотреть на какого-то персонажа со схожей судьбой на экранах. Если говорить о том, что я завязываю стучаться, да, я испытал тогда момент выгорания, когда ты никак не можешь пригодиться. Ты понимаешь, что это твоя профессия, что ты ее осваивал не случайно, не зря ты хотел и имеешь все основания для того, чтобы этой профессией заниматься, но что бы ты ни делал, ты как будто стучишься не в те двери, не к тем людям.

— А какую роль бы тебе хотелось сыграть?

— Я ее и играю. Это простая история, что-то типа «Рокки». История, когда человеку дается второй шанс, он, условно герой, которому остается еще чуть-чуть, он сломается и станет никем, и будет прозябать свою жизнь. Ему дают второй шанс, он этим шансом пользуется, у него есть разного рода препятствия, но он этот шанс реализует. И я действительно представлял себе вот такую роль: это может быть какой-нибудь полицейский, потерявший все (это я смотрю на свою фактуру). Это может быть военный, который доживает жизнь где-нибудь в тихом лесу, ему выпадает вызов, он жертвует собой, умирает или наказывает кого-нибудь... справедливость торжествует. Это героическая история, где персонаж возрождается. Когда пошел блог, многие стали писать, что я снимаю сериал про самого себя. Это действительно получился сериал про человека, который достиг дна и вот пытается всплыть.

— Какая из тех ролей, которые ты уже сыграл, была самая тяжелая эмоционально?

— На самом деле много ролей было. Не то, что они были тяжелые. Вообще актеру хорошо бы следить за своей нервной системой, потому что нам нравится эта история, когда мы заводимся. У меня была роль в спектакле «Очищение» Софи Оксанен. Там такой КГБшник Лаврентий, как раз потерявший жену, вот у него моральный выбор очень серьезный: продолжать заниматься тем, чем он занимается- рэкет, убийство, крышевание, проституция, порнография или же как бы очиститься. И он совершает поступок: убивает одного из негодяев, то есть не рушит систему, но он хотя бы одним убийством, избавлением девочки от преследования, как бы отпускает ее. Понятно, что у нее сломанная психика, но она получает свободу. И он получает некую свободу, очищая свои грехи. Ничего он, конечно, этим не меняет, остается плохим человеком.

Сейчас я не опасаюсь эмоционально сложных ролей. Я осознаю, что это часть профессии, понимаю, как себя успокаивать, как из этого состояния выходить, как в это состояние входить и как от этого очиститься, если мне потребуется.

— Когда не было понимания, ты выходил из роли с помощью алкоголя, стараясь погасить все эти переживания, эмоции героя, которого играл?

— Происходило следующее: я, находясь в этом состоянии, думал, что это и есть жизнь. То есть, мне всегда нужно быть в таком экзальтированном состоянии, я всегда должен гореть, испытывать какие-то эмоции. И эту драму, которую я испытывал на сцене, тащил в жизнь. Я и в отношениях создавал драму, и в жизни своей тоже искал драму. Поэтому здесь, чтобы чувствовать это постоянно, алкоголь – это норма. Если ты не пьешь в актерской среде, то ты какой-то странный человек. Поэтому у меня не было момента успокоения. Я только сейчас научился спокойно сидеть в парке, без музыки, кофе, каких-либо стимуляторов, просто сидеть в парке. Для меня раньше спокойствие означало – все, ты умер.

— Мы затронули тему театра, вот что для тебя он значит сейчас?

— Ничего, вообще ничего. Когда отрываешься от театральной жизни, от актеров, режиссеров, ты вдруг попадаешь в реальную жизнь. Потому что я в шестнадцать поступил в театральную академию и в 21 я актер Малого драматического театра, в 24-25 я из него ушел. Я 5 лет учился в театральной академии, где мы были в закрытом режиме: ты приходишь и ты все время там, а в свои каникулы ты книжки читаешь, фильмы смотришь, на спектакли ходишь. У тебя 5 лет жизни нет. Никакой жизни. Поэтому даже личные отношения у меня были с однокурсницами. Какую я жизнь видел? Каких людей я могу играть? Я смотрел только на таких же людей, которые учатся, а потом на тех, которые были в театре: пьющие, спивающиеся, гробящие свою жизнь и жалующиеся на начальство. Потом, когда я из театра ушел, я насмотрелся. Я был индивидуальным предпринимателем, у меня блокировали карты (я пережил ковид с заблокированными картами), работал в службе доставки, работал ночным администратором в солярии. Я занимался разной всякой ерундой, пытаясь обрести независимость, но при этом я, как мне кажется, обрел некий дополнительный опыт, все-таки я смотрел и наблюдал за людьми. Я когда смотрю выпуск «Беременна в 16», для меня это намного страшнее, чем любая пьеса Чехова и Шекспира. Поэтому театр умирает, но он как-то останется в любом случае, как кинотеатр, как место, где можно попкорн пожевать, посмотреть, что актеры на сцене «что-то там» делают. Я при этом готов поиграть в этом «что-то они там делают», но я понимаю, что предоставляю услугу. Есть одно замечательное выражение: «Надо учиться шить чемоданы», потому что чемоданы могут пригодиться, сумки тоже, а профессия актера может и не пригодится в какой-то момент.

— Что для тебя значит твой блог?

— Это трибуна, где я высказываю все, что я чувствую. Также это момент связанный с признанием, а актеру важно признание. У меня не было трибуны, я играл чужие роли, и зрители ходили на МДТ, на Додина, ходили еще на кого-то , но не ходили на Данила Мухина. Даня Мухин никого интересовал, Даня Мухин и себя-то не очень интересовал до какого-то времени. А сейчас, когда я поднимаю какие-то темы, которые меня волнуют, озвучиваю и выкладываю их, это в людях отзывается, как будто ты бьешь в боль не только свою. И вот для меня блог- это момент связанный с тем, что я позволил себе выйти из анонимности. Я всегда это хотел делать, мне хотелось именно как-то про себя рассказывать, что-то эмоциональное, какие-то мои переживания в такой форме. Когда я высказываюсь, отдаю это, мне легче становится. Это больше терапевтическая история. Дальше, если говорить о блоге, то мне это, конечно, приносит некоторые дивиденды.

— С тобой наверняка делились большим количеством историй люди, которые также борются с зависимостью или у кого родственники с зависимостью. Какая была самая страшная история?

— Было много историй, и всегда я старался относиться к этому просто как к тексту, потому что люди пишут: «муж утонул напившись», «пьющая мать в семье»... Мне однажды девушка уже просто от отчаяния прислала пьяного мужа, который на нее идет с кулаками. Много страшного начитался! Мне один парень писал: «не думай спустя годы, что ты проблему решил. Я через десять лет трезвости решил шампанского выпить, и все, снова в запое, очнулся только через три месяца. Все пошло по *****». Это была такая страшная история, которую я запомнил, потому что понял: «ты не победишь».

— Что сложнее эмоционально: признать, что у тебя проблема с зависимостью или начать ее решать?

— еСложнее всего именно признание проблемы. Все говорят: «как ты бросил пить?» Я признал проблему, я сам себе сказал, что я алкоголик и отказался от алкоголя. На 32-й день у меня случился кризис, когда я не попал на группы. У меня была мысль в голове: сейчас я недельку побухаю и снова завяжу. Это был единственный раз. Был момент когда я не знал, что делать, я не хотел пить, но я знал как это сделать через силу. Я понимал, что это не решит мою проблему, что «нет, я уже здесь был». И вот с 32-го дня, когда я нашел себе занятие, у меня всяческое желание ушло. Я себя не провоцировал: не ходил на тусовки, чистые руки: я не трогаю алкоголь, не пересекаюсь, не покупаю кому-то, не держу его. Поэтому самое сложное - это признание. Важно признать, что у меня проблема, у меня! Главное - я не пью. Когда говоришь, что ты алкоголик, все так реагируют, как будто у них что-то случилось. Это у меня проблема, а не у вас.

— Много ли друзей отсеялось, когда ты бросил пить?

— У меня больше друзей появилось. Если бы не вся история, которая происходит у нас сейчас в стране, думаю, я бы задумался о том, что со мной творится, намного позже. Когда все произошло, я в тот момент находился в алкогольной коме, мне было все равно: я не смотрел новости, не читал телеграмм-каналы, не смотрел Ютуб. Я просто тихо бухал дома. Всех друзей как-то пораскачало, и все разбежались куда-то. Я удобный, со мной можно выпить, я помогал по работе, но друзей, с которыми бы мы вместе что-то делали- не осталось. У меня и так характер не очень, кто со мной близко знаком, тот знает, что я не самый приятный человек. А когда выпивал, я хамил, дрался, скандалил, делал все, чтобы отпугнуть от себя человека. Только самые смелые оставались, с ними мы и пили. Дружба- это такая история, которую я подрастерял, когда много пил, это, как мне кажется, элемент такого отдыха и досуга, когда ты можешь сказать: «а давай куда-то пойдем?». Я пока как-то занимаюсь собой.

— Насколько более сильным человеком ты себя ощущаешь, после того, как поборол свои зависимости?

— Штука в том, что внутренний сильный Даня немножко ещё реабилитируется, он прорастает. Я даже, когда оказывался на каком-то дне, говорил себе: «давай сопротивляться до последнего», «русские не сдаются», при условии, что я был довольно слабый по поступкам и действиям. Вот какой-то внутри кусочек силы сейчас постепенно крепнет. Это ведь тоже очень обманчивая история: нам кажется, что вот мы бросили, что-то победили, условно,- мы стали сильнее. Все, теперь я встану на пьедестал, повешу себе золотую медальку и скажу «я молодец»? Трезвость – это ежедневная история, поэтому «не пей сегодня»- это про победу каждого дня. Ты поначалу себя благодаришь, привыкаешь к тому, что ты молодец, вокруг тебя начинает говорить, что ты молодец - ты постепенно крепнешь. Я уверен, что когда я стану по-настоящему сильным, я даже внимания не буду на это обращать. Я просто понимаю, что чуть-чуть опаздываю за всем, что происходит, когда что-то случается, я такой: «ну, так и должно было быть». Потому что на тебя это уже не производит такого эффекта, как хотелось. Мне же хотелось побеждать и чувствовать эту победу, а сейчас... ну, возможно, это просто естественный процесс, возможно, я как раз живу нормальной жизнью.

— Что делает тебя счастливым?

— Могу сказать, что до 365-го дня трезвости, я думал: «как же будет? Может мне куда-то поехать? Или купить какие-то шарики, торт»- все эти атрибуты праздника, визуального счастья. А я проснулся на 365-й день и понял, что это обычный классный день, которых у меня впереди огромное количество. Да, иногда будут сложные дни, эмоционально сложные, когда я буду загнан в какие-то ловушки собственного разума, но этот день я могу прожить интересно. У тебя есть день и этот день ты можешь жить. Наверное это делает меня счастливым: работа, занятость и востребованность. Без этого ощущения нужности мне тяжело, когда я не нужен- пытаюсь найти место, где буду нужен.

«Снимать надо не ДЛЯ, а снимать надо, ПОТОМУ ЧТО…»

2024-11-17T13:40:40.982Z

Гостем моего интервью стал Serge Aramis – фотограф, работающий в различных жанрах от стрит-фотографии и цифровых коллажей до портретов. Ввел термин «нерв в фотографии». Лауреат премии «Золотая Черепаха» 2010. Его работы представлены в Государственном Русском Музее, частных коллекциях, публикуются в российских и зарубежных журналах. Выпустил восемь авторских альбомов. Член AICA (UNESCO), Российского Географического Общества и др. Президент Российского Фото Союза, популяризатор фотоискусства, преподаватель. Выставки автора проходили в России, Франции, Испании, США, Сербии и Абхазии.

— Сергей, что для вас значит фотография?

— Сейчас фотография - это не совсем ремесло или инструмент фиксации реальности, это уже полноценное современное искусство, как вид. Раньше фотодело предполагало большой физический труд, когда люди таскали большую деревянную коробку на треноге с медным объективом с толстыми линзами. Следующий этап – пленка: камеры стали компактней и комфортней в использовании. Но нужно было знание химических процессов и реакций, тайминги, приобретение средств для проявления и печати. Наступил этап цифры (цифровой фотоаппарат), которая с каждым годом становится все продвинутей и технологичней. Современный фотоаппарат, или даже камера в телефоне, технически почти все сделает сама: выдержит режимы, добьётся выверенного качества, применит фильтр, окрасив работу в уникальный стиль.

Фотография – очень хорошее средство творческого выражения, не требующее многолетнего изучения: технология максимально облегчила вход в фоторемесло. Хотя, с другой стороны, в любом процессе все равно нужно знать основы и инструмент. Даже снимая на цифру, нужно знать программы по обработке, ибо, нажав на кнопку вы еще не сделали фотографию. Так что, фотография, наверное, - самый доступный вид творчества, в котором ты можешь реализоваться.

— А с философской точки зрения?

— Философская точка зрения, наверное, у каждого своя. Но фотография все равно не будет плевком в историю. Она вряд ли станет объектом духовного наследия. Но, если говорить о философии, то в моем понимании фотография должна провоцировать, цеплять, шокировать, она должна выдернуть вас из толпы. Художник будет месяц писать букет цветов, и ты повесишь картину на стену – это красиво. А если фотограф сделает снимок букета, то максимум – эта фотография появится у какой-то бабули, как принт на клеенке на даче. Вот и пытаясь зацепить своими работами, не котиками и цветочками, фотографы особенно начинающие ищут способы быть замеченными в социуме. Первое и, наверное, самое распространенное по уровню воздействия это область физиологии, то, что гарантированно воздействует, то есть на уровне живота. Отсюда большой поток «нюшек» (фото в стиле «ню», обнаженные): красивая обнаженная девочка не оставит никого равнодушным.

Фото: Serge Aramis

Далее идет более сложный пласт воздействия – это уже на уровне сердца, это уже чувства и эмоции, это, как я пропагандирую, – «нерв» в фотографии, это характеры, эмоции, моменты на пике, тут и морщинистая рука старика с копейкой в ладошке, тут и глаза ребенка, полные слез, когда мама ушла, тут и закусанная губа школьника, раздумывающего над задачей, смущение и стеснение юной барышни, когда ей одноклассник подарил первый букет с запиской «ты мне нравишься, давай встречаться», подернутые пеплом глаза матери-одиночки, едущей в метро домой с сумками наперевес и мыслями о скромном быте и детях, мужик не уходящий с кладбища, обнимающий крест только что похороненной супруги и так до бесконечности....

Фото: Serge Aramis

После всего этого, конечно, идет уже философская фотография, концептуальная, это уже на уровне мозга. Тут уже воздействие на специалистов и гурманов. Это игра теней, контраста, фактур и форм, это как кутюр – то, что рождает ощущения, послевкусие, размышления... это не для того, чтоб носить, это для того, чтобы откликнулось где-то в глубинах...

— А как давно вы занимаетесь фотографией?

— Лет 25 точно. Я решил сильно поменять свою жизнь и не тратить ее на какие-то ненужные вещи. У меня просто была камера – одна из первых цифровых. Стоила она тогда, как чугунный мост, а по техническим характеристикам была гораздо слабее, чем сейчас камера в телефоне. Я сделал несколько кадров ночью на Болотной набережной и отправил в очень популярный на тот момент журнал «Digital Photo». Работу назвал «Огни большого города». Им [редакции журнала] понравилось, мне дали какой-то приз, и вот всё как-то пошло. Нельзя сказать, что я к этому как-то шел осознанно, или нашёл какой-то инструментарий, чтобы самовыражаться.

— Вами был придуман термин «нерв в фотографии». Что он означает?

— Это как раз твое личностное отношение. Когда ты пытаешься в своей работе вытащить историю про человека, про время, в котором он живёт, про то, что с ним сейчас происходит или про его общий характер. Поймать искру в глазах, или, наоборот, замороженную пустоту, чуть ли не конец жизни. Нужно искать эти отношения. Ты можешь сделать работу, основанную на том, что увидишь ты, чего на самом деле и нет в герое: у него длинные пальцы, он похож на Гамлета, которого отправляют в ссылку после всех убийств: вот у тебя и получился этот нерв, это метание души, эти страдания. А он на самом деле тракторист, дурак, у него за плечами кирпичное ПТУ и лоб в два шнурка, но ты поймала что-то и задала в своей работе то, что может быть и не про героя вовсе. То есть для тебя объект уже становится глиной, из которой ты формируешь свое ощущение. Ты увидел, не колхозника, а тонкого интеллигента, это твоё творчество. Вот что такое нерв.

— Этот нерв можно почувствовать или развить?

— Можно, конечно. Расскажу такую историю. Был такой Борис Викторович Родионов — очень талантливый человек. У него два сына, и вот один из них, Алёша, всё время живший в Барселоне, приехал в гости, и я предложил им сделать портрет. Они пришли, я посадил их и начал разговор, ловя нужный момент. Когда он появляется, я делаю кадр. Не раскадровку, не расстрел серией, а жду, ловлю тот самый миг. Я делаю мало кадров, я жду, я охочусь, я коллекционирую эти моменты.

Фото, о котором говорит Сергей

На этом кадре трудно вербально объяснить, что происходит: сидит папа, который давно не видел своего сына. А сын уже красавец: молодой, атлетичный, ухоженный. Папа, позируя, гордится им: он держит сына за руку и улыбается, в его взгляде все: гордость, любовь, радость такого редкого контакта. В то же время сын испытывает некоторую неловкость перед отцом, он по-прежнему малыш, которому частенько перепадало, и папа был строг и занят, и приходилось взрослеть и доказывать и тут они вместе они равны, они семья. Если ты чувствуешь это и видишь, у тебя получается сильная работа. Всё остальное будет “фотографией на паспорт”. Большинство людей из тех, кто взял фотоаппарат и стал работать, снимают так, чтобы точка фокуса попала в глаз, и сразу делают кадр. Но, друзья, сделайте маленькую паузу, навелись вы хорошо, глазом посмотрите, а что вокруг, а как скомпонован кадр, есть ли в нем объем дыхание сюжет? Может кто-то ненужный вошел в кадр, или случайный блик упал на нос модели.

— Как вы можете охарактеризовать свой стиль фотографии?

— Не могу никак. У меня же много всяких увлечений: живопись, музыка, путешествия, кулинария, да и просто душевные разговоры. Тут нет какой-то стилистики, это то, что тебе присуще. Я всегда говорю: снимать надо не ДЛЯ чего-то - фотосайта, выставки, коммерции и прочего, а снимать надо ПОТОМУ ЧТО. Ты снимаешь, потому что не можешь это не снять, это тебя торкнуло, засвербило.

— Что для вас важнее, процесс съемки или готовый материал, готовые фотографии?

— Даже и не знаю, как ответить. Все творческие люди ищут оценки и реакции. С творческим человеком не работает волшебный пендель, он его не стимулирует. Для него этот волшебный пендель – это скорее хлопок по крышке гроба. Творческих людей надо хвалить. И тогда это окрыляет стимулирует заставляет делать больше. Не ругайте, не судите творческих людей, они ранимы.

Мы можем говорить, что мы самураи, и нам важен путь, а не результат, но это тоже не совсем правильно, потому что, занимаясь творчеством, очень сложно работать в стол. Мы все живые люди, нам хочется оценки нашего даже не интеллектуального, а психологического вклада. Важен результат, но, как любой производственный процесс, он всё равно трудозатратен, а творческие люди, по большей части, ленивы. Поэтому здесь тоже появляется дилемма: хочешь сделать хорошо — вложи труд. А ты и не очень это любишь. И делать тяжело, и в то же время ты от этого испытываешь удовольствие при рождении фото.

— Вы говорили, что тот, кто не умеет фотографировать, начинает учить; а у того, кто умеет, нет времени на стороннее, он занимается творчеством. Что, помимо желания учить, отличает плохого фотографа от хорошего?

— А такого нет. Это как раз вечный подход к оценке произведения. Даже именитые искусствоведы все равно оценивают художественное произведение через призму своего воспитания и мироощущения, это все равно вкусовщина отдельного человека, несмотря на его углубленное знание истории искусств, культурологических исследований разного рода и эссе. Если у тебя это внутри осталось, то даже когда ты получил огромное количество информации, которая развила тебя как человека многогранного, то все равно будешь оценивать эту работу через призму своих детских ощущений.

— А вы как оцениваете фотографии?

— Сейчас уже нет какой-то оценки. Во-первых, это тоже сильно всё упало: если раньше были журналы, где было честью напечататься, получить даже приз какой-то. Сейчас фотографии практически никто не печатает. Выставки бессмысленны, потому что они очень дорогие. Да, поставить себе галочку, чтобы у тебя была персональная выставка, наверное, здорово, но это не приближает тебя к следующему уровню.

16 лет назад я основал Российский Фото Союз – крупнейшую общественную организацию, как творческий союз, которые были раньше. В мое время оказаться в творческом союзе было как государственная награда, это был статус и элитарность — это лучшие санатории, путевки, упоминание и цитируемость. Сейчас это практически никому не нужно, потому что нет поддержки, нет такого массового движения, современный мир живет другим ритмом и другими оценочными критериями.

— А людям, далеким от фотографии, как оценивать? Трогает/не трогает?

— Конечно, вот ты увидела работу, она тебе нравится, значит это шедевр. А когда ты занимаешься этим делом и воспитываешь в себе огромное, ну если не эго, то отношение к себе, – то в момент создания получаешь шедевр для себя. Да, пройдет минута, и ты увидишь недостатки, но, когда ты это создавал, это же было гениально. Поэтому какое-то экспертное мнение, оно бессмысленное. Очень большая глупость просить критику: работа не изменится, она уже родилась, а потом любая посторонняя оценка — это чужое мировосприятие на твою работу, а тут никогда не будет стопроцентного совпадения. Вот и всё. Самый лучший критик всё равно будешь ты. Ты знаешь про свою работу так много, что никто другой к этому даже не приблизится.

— Что такое современное искусство? Насколько оно свободное?

— Современное искусство — это хороший коммерческий проект искусствоведов и арт-дилеров, хотя, даже при существенно заниженных требованиях к процессу рождения произведения, это безусловно творчество, и только время, а точнее память потомков, скажет: было ли это прорывом и значимым. Всё со временем меняется, появляются новые технологии – то, что я занимаюсь цифровой фотографией, это будет такая архаика, точно такая же, как сейчас плёнка. Современное искусство очень свободное. Знаешь, чем отличается именно «современное искусство» наших времен? Оно не ограничено не только твоим самопроявлением, но и образованием. Тебе не надо долго учиться, ставить манеру письма, кисть, вкладываться в это: плеснул краской на холст, смял пустую банку, прибил мошонку к мостовой, вот тебе и арт-объект, проявление видения или чего-то нового. Главное попасть в тренд или в аудиторию, а критики придумают тебе историю, прикрутят глубину и сделают ценность и стоимость... А ты думаешь: «Боже мой, а я думал, это собачка обкакалась, ан-нет это шедевр, это в центре города поставят и в бронзе, и в гигантности». В итоге: ходи, приобщайся, и не высказывайся, а то примитивным посчитают...

— Оно теряет свою ценность из-за этого?

— Время - честный господин, оно это всё раскладывает. С другой стороны, а критерий ценности и великости в чём? Кто более великий: Шекспир или Маринина? Тот творил в своё время, но его книги покупают хорошо одну в месяц, а Маринину покупают 4 килограмма в час. У нас сейчас все фотографы, модели, литераторы – все стали писать, но гениальных писателей у нас пока немного.

— Какой момент в вашей карьере вы считаете самым важным? И почему?

— У меня это не карьера, это то, что уже достаточно долго сопровождает мою жизнь. Говорить, что это карьера, что ты где-то состоялся я бы не стал. Да, у меня были персональные выставки по миру, но сейчас это ни к чему нам. У меня много наград и орденов. Ну и куда это дальше? Да никуда. Это никому не нужно, сейчас это не является аргументом: награды не увеличивают ни стоимость, ни статус, не меняют твое мироощущение. Да, ты чего-то добился — здорово. Иногда это хорошо. Тебе вместо медали подарили сумку фотографическую. Ну, очень здорово. А потом у тебя сумок этих 20 штук, и ты думаешь, нахрена мне это нужно вообще?!

— А какова роль фотографа в обществе?

— Сейчас она абсолютно ничтожна, потому что сегодня фотография уже даже не на уровне обслуживающего персонала. Если раньше в этом была высокая потребность, когда фотография только начинала развиваться, то сейчас каждый может нажать на ту же кнопку, и получится шедевр. У людей нет в этом потребности. Вот ты не можешь ходить с грязными ногтями, но точно обойдёшься без фотографии.

Фото: Serge Aramis

Я, как фотограф, могу подарить тебе вечность. Единственное, что останется после тебя, — это не сахарница, доставшаяся от бабушки из каких-то древних времен, которая стала уже частью твоего мира: она больше не про мою бабушку. Но когда я беру старую фотографию моей прабабки, сделанную в Ницце на водах, я вижу, какое платье на ней, как она красива, изыскана, да даже эротична — от неё уже не осталось даже пыли, но я вижу этого человека, вижу ее, и этим она осталась. И это работа того фотографа, который сохранил для тебя образ твоей прабабки, а не сахарницу. Я могу подарить тебе вечность, где будет не то, что останется от тебя, а именно ты: со своей историей, НЕРВОМ, характером.

— Насколько фотография влияет на восприятие людьми происходящих событий?

— Фотография — это хороший инструмент для фиксации событий, жизни страны, семьи. Но если заниматься другой фотографией, то она развивает очень большую долю цинизма, потому что объект, который ты изображаешь, становится глиной. Мне сложно слушать рассказы о тонком внутреннем мире модели; мне необходимо сформировать картинку. Так что процесс становится очень циничным, без траты времени на сопереживание, эта такая профдеформация. Такое в любой профессии. Человек, печатающий в день миллиарды, воспринимает деньги только тогда, когда получает зарплату, врач маммолог или гинеколог, который любит супругу, тоже не в восторге от органов, ему предоставленных на осмотр, и так далее.

— Какой совет начинающим фотографам вы можете дать?

— Всё формируется от опыта. Опыт рождается только от того, как часто ты снимаешь. Если ты будешь много снимать, даже не умея, не учась, просто от объёма, у тебя появится умение, ты уже начнешь управлять камерой интуитивно, ты будешь знать свой объектив, его свойства и режимы, ты будешь это видеть, начнешь расти, и у тебя появится авторский стиль, а если он откликнется у зрителей, ты состоишься. Чем больше ты снимаешь, тем круче ты становишься. Бесполезно просить критику. Бесполезно, потому что любой критикан привносит в твою работу свое видение. У тебя оно отличается, и вы никогда не будете одинаковыми. Всегда надо снимать, всегда надо генерить, искать что-то новое. Хорошо смотреть альбомы других мастеров и брать их за основу для старта, но по-своему, со своей подачей. Важно иметь хороший инструмент для творчества. Можно написать “Мону Лизу” сапожной щеткой, но ты потратишь очень много времени на преодоление кривого ворса этой щётки. А если тебе дадут колонок – ты не будешь бороться с несовершенством, ты будешь заниматься творчеством.

Художник не должен быть голодным, он должен быть настолько сытым, чтобы ему оставалось только творчество, а не выживание и работа на потребу.