@creepy_firsthorror

Фотографии на паспорт

2026-06-09T05:06:02.192Z

Наверное, вы уже не помните те странные помещения, где делали фото размером «три на четыре». Возможно, если вы младше тридцати, то даже не успели их застать. Никогда бы не подумал, что наиболее страшная история, услышанная за мою жизнь, будет касаться именно этого места.

Две недели назад, мы как обычно пошли компанией на баню. Обычно нас порядка пяти человек, все друзья еще со школы. Темы разговоров избитые, скорее имитация общения, лишь бы покрепче напиться да скорее расползтись по домам. Уровень дружбы примерно такой же. Так что позвать кого-то со стороны, из знакомых, в нашу так сказать «компанию», было вполне обычным делом.

За посиделками мы травили типичные «жили-были» истории. По мере того, как вечер близился к концу, кто-то закономерно засыпал, другие успевали уехать, а та самая крупица стойких «бойцов», что перепила пьяное состояние и вышла на очень странное, трезво-пьяное плато, начинала говорить на всякие интересные темы. Раз в пять лет, бывало, так, что одна из этих тем касалась потустороннего. И вот в компании двоих моих друзей и одного приглашенного мной знакомого, на третьем часу ночи разговор повернул на подобные жуткие темы.

Димон, мой друг еще со школы рассказал про то, что пару раз видел в зеркале заднего вида силуэт, когда перегонял тачки с Литвы. Колян, еще один мой друг, рассказал историю про иголки в двери, поход к ведунье. Мне рассказывать было нечего, но из недр памяти отчетливо всплыла истории Сани, того самого гостя в нашей компании. С ним мы учились в технаре, а последние пару лет видимся почти каждый день, так как наши точки на рынке рядом. Он торгует электроникой, а я бытовой химией. По пятницам пьем пиво компанией, а затем идем париться в баню.

Вспомнилась мне его история. Он в нашем технаре вроде как был фотографом. Вся его семья еще с перестройки занималась фотиками, пленкой и фотографией. Не сказать, что он был душей компании, в технаре мы обменивались дисками с играми, на этом и общались. Конкретно эту историю он мне рассказывал на курилке, на последнем курсе технаря, после летней подработки. Работал он у своего бати, в затхлом помещении возле паспортного стола. Небольшой коридор и лавочки как в актовом зале, в которые можно легко провалиться. В конце коридора касса «джековская» в соседстве с небольшим магазином канцелярии, возле которого и была его работа.

«Экспресс - фото». Обычные фотки «3х4», одни можно было забрать на следующий день за 5 гривен, и за 15 гривен «экспресс», которые Саня быстро обрабатывал в Фотошопе и выдавал уже через пол часа. Сидел он там пять дней в неделю, с девяти до шести, и в основном делал фотки на паспорт. Были там, конечно, всякие диковины для нашего относительного небольшого города, вроде принтов на кружках и печати на футболках, но именно фотографии на паспорт заставили уволиться моего знакомого.

Был то год 2008, и может где-то уже было посовременней, но конкретно в их фотосалоне, в центре комнаты стояла тренога, на которой был закреплен здоровенный «Canon», от которого длинный провод шел прямиком на комп. Напротив фотоаппарата стояла небольшая табуретка, за которой был белый фон. Заходишь, вешаешь шмотки на вешалку, смотришься в зеркало, прихорашиваешься, садишься. Далее, уже Саня начинал говорить сидящему перед камерой человеку как ему смотреть и куда наклонять голову. Хоть камера и была по меркам 2008 года довольно крутой, все огрехи техники того времени в ней всё равно присутствовали. Может из-за неопытности Сани в то время, может из-за ограниченности техники, мини покачивание головой, и всё - фото размазано. Пусть и делал он за раз несколько десятков, порой и они были запороты. Вот бывало и приходилось ловить кадр в течении минуты. Тут Саня и увидел то, что привело его в ужас.

Пришла к нему женщина лет пятидесяти. Самая обычная женщина, никаких выразительных черт или странных деталей во внешности. Как обычно, «вот 15 гривен, экспресс - фото пожалуйста», ну и Саня – «конечно, вот проходите, тут одежду вешайте, вот зеркало, присаживайтесь». Женщина присела на табуретку, Саня сказал ей приподнять подбородок, показал, как приосаниться и стал за фотоаппарат. Пытается навести камеру, но она никак не фокусируется, долго в течении минуты, а женщина с каждой секундой ведет себя все беспокойнее. Начинает через раз спрашивать: «Долго еще?!», крутить головой, кашлять, громко, утробно. Саня тогда подумал, мол спешит, наверное. А как камера сфокусировалась, посмотрел на экранчик фотоаппарата и замер от страха. Увидел её лицо, перекошенное, с слегка приподнятой верхней губой. Женщина пытался сдержать оскал, её лицо подрагивало, а тело периодически прошибали конвульсии, которые она усиленно пыталась подавить. Сане стало очень не по себе. Единственное что он мог делать, это просто наблюдать за ней, смотря в маленький экранчик камеры. Тот его фотик имел стандартный окуляр, который Саня именовал «глазок» и маленький экран, который так же выводил изображение, только более детально. Обычно Саня старался не касаться камеры, даже для того, чтоб сделать снимок у него был специальный провод с кнопкой. Пытался лишний раз не трогать идеально выставленную камеру, но тут он потянулся к ней, стараясь спрятаться за крошечным пространством фотоаппарата. Спрятаться от того, кто хрипел сидя перед ним, и смотрел ему в глаза, прямиком через объектив камеры. Тогда он быстро сделал несколько десятков снимков, вскочил от страха, и попросил зайти через пол часа, а сам места себе не мог найти от нахлынувшего испуга. Стал смотреть фотки, выгруженные на компьютер, а там всё та же женщина, но везде этот оскал. Глаза темные, блестящие. Челюсть, вытянута вперед, нос презрительно сморщенный. Но все выражения, все эти гримасы, будто едва уловимы. Словно женщине удалось себя сдержать от чего-то большего, а то, что увидел Саня, лишь крошечные проблески чего-то еще более страшного.

Саня выбрал четыре наименее жутких фотографии, и напечатал их. На каждой из них все равно присутствовали эти микро-эмоции, при взгляде на которые, становилось не уютно. Он напечатал их, но ни через пол часа, ни через день за ними никто не пришел.

Конечно, он был напуган, и даже просил у родителей увольнения, но на него сразу надавили семейной моралью, так что и дня работы он не пропустил. Себя он убедил в том, что женщина просто сумасшедшая и за пару недель оклемался. А затем похожий случай.

Теперь это был дедок, на котором камера никак не хотела фокусироваться, и по мере того, как долго он находился перед камерой, лицо его начинало корежить. Сначала это была дурная ухмылка, с поджатыми губами. По мере того, как Саня с ужасом вглядывался в его лицо, и осознавал, что видит нечто сравнимое с гримасой той женщины, дедок всё больше выпучивал глаза. Старик ничего не говорил, даже звуков особо не издавал, просто усиленно подавлял в себе что-то. Как и в первый раз Сане было очень страшно, он не пытался сделать хорошо или ловить кадр, только судорожно жал кнопку на шнуре, будто это был спусковой курок.

Как и в первый раз за фотографиями никто не пришел. Они лежали в маленьких зеленых бумажных файлах «Kodak» в его столе. Один поверх другого. Само нахождение с ними в одной комнате вызывало у Сани дискомфорт. Он то и дело клал их на шкаф, что был возле самого входа. Пытался их положить как можно дальше от себя, на уровне психологии сторонился их. Было в них что-то неправильное, чуждое людям. Хоть рога и клыки у тех, кто были на фото отсутствовали, легче от этого Сане не было.

Целый месяц к нему за фотографиями ходили обычные люди, а потом пришла женщина со своей маленькой дочкой. Девочка постоянно ерзала на стуле, мама через раз на неё шикала, постоянно одергивала, поправляла косички. Саня ждал подходящий момент, а потом стал чувствовать что-то не то. Приподнял голову и глянул на мать девочки, а та, словно загипнотизированная стояла сбоку, и смотрела в объектив камеры. С искривленным лицом, и телом, которое перекашивало у Сани на глазах. Вывернутые руки тянулись за спину, а ноги разъезжались в кривом приседе. Голова, повернута вбок словно, прислушивалась к чему-то. Это перекошенное подобие человека смотрело в сторону объектива, хоть она и не была в кадре, а стояла справа от своей дочки. Когда Саня увидел лицо девочки, его большой палец чуть не проломил кнопку для фотографирования на проводе. Откинув голову назад, она, широко распахнув рот смотрела вверх, будто сидя в стоматологическом кресле. Напряженные глаза закатывались.

Как он мне тогда рассказывал, в период, когда это всё происходило, говорил, что обосрался. Не фигурально. Мне казалось, что это лишь классическое обиходное приукрашивание, но после того, что он рассказал на наших посиделках в бане, и после того, что случилось в тот вечер, я всё меньше сомневаюсь в правдивости его слов.

Тот эпизод с девочкой и ее мамой окончательно его добил. Он уволился, вернее ушел с работы. Это был наш последний курс в технаре, тогда он и рассказал мне ту часть истории, что я изложил выше, но была и другая, та, что последовала после. После того как мы разъехались в разные города на учебу. После того как у него не получилось встать на ноги во взрослой жизни, и ему пришлось вернуться к отцу на работу. Спустя три года, в тот же фотосалон с названием «Экспресс - фото».

- Скажу сразу, я верю во всё. В чертей, в призраков, в сглазы, привороты, пиковых дам и гороскопы. Поэтому меня не нужно переубеждать в том, что было, а что нет, - сказал Саня и сделал большой глоток пива. – Просто примите на веру что то, что я вам скажу, существует, и всё, - продолжил он. – Мне самому было бы проще будь это всё выдумкой. Если будет желание в конце могу показать пару фоток, а пока к истории, - сказал он и принялся рассказывать.

Когда Саня вернулся обратно на прежнее место, старые клиенты не заставили себя долго ждать.

Он всё так же смотрел на них через маленький экран камеры, как на их лицах проскакивали едва уловимые жуткие выражения. Как они пырились, скалились, напрягали скулы и выпучивали глаза. Они никогда не проявляли агрессии по отношению к Сане, не кидались на него. Только вели себя очень пугающе. Пугало то, что их невозможно было отнести к какой-то определенной возрастной группе или социальному классу. Странно вели себя, как молодые девушки, так и глубокие старики. В каждой возрастной группе находился человек, который иногда явно, порой чуть менее очевидно выдавал себя какой-то страшной чертой. Судорогой на лице, оскалом, выдвинутой челюстью, скулой что сползла, вывернутой губой, закатившимся глазом. Всё это проходило порой очевидно, чаще довольно мимолетно, но всегда соблюдало одну закономерность. Чем дольше они находились перед объективом камеры, тем сильнее их начинало крутить. Несколько десятков секунд перед объективом ничего не давали, но стоило им задержать прямой взгляд на камеру чуть ближе к минуте, как с ними начинали твориться странные вещи. Они, будто начинали осознавать себя, не люди, а то, что было внутри них. Что-то пробуждалось, и словно вспоминало себя. Не знаю, как это работает, но они будто видели себя через камеру. Одним это нравилось, и они не спешно позировали, хоть на деле это довольно жуткое зрелище, другие, наоборот, начинали сатанеть. Их выворачивало, ломало и всё это сопровождалось страшными утробными звуками. Но итог у всего был одинаковый – что-то чуждое осознавало себя. Саня слишком поздно начал понимать, что может скрываться за всем этим. Он только наблюдал, с каждым разом почему-то более спокойно. Ему хотелось посмотреть, что будет, если продержать «их» перед камерой не минуту, а чуть больше.

Первый его «эксперимент» получился удачным, если к подобному вообще можно применить данное слово. Кожа на лице женщины побелела так, что Сане показалось она вот-вот потеряет сознание. Губы закатились, от чего лицо приобрело трупные очертания. Саня сфотографировал её. Как и всегда за фотографиями потом никто не пришел.

Во второй раз он решил провернуть подобное на толстом мужике. Он держал его перед объективом порядка двух минут. За это время лицо мужчины превратилось в дебильную рожу, с разведенными в сторону глазами, и напряженным поверх бровями. Голова тянулась вниз, скулы застыли в неуверенной прелюдии к улыбке. А потом он стал задыхаться и хохотать. Повалился на пол, бился в припадке. Его огромное тело с поджатыми к груди руками подобно здоровенной рыбине прыгало на полу. Саня вызвал скорую и боясь дотрагиваться до мужика стоял над ним. Мужик той же гримасой смотрел уже непосредственно в Санино лицо, и выпрямлял маленький пухлый палец в его сторону. Будто говоря ему «Это ты!ТЫ! ТЫ!!!». Бессильно, безжизненно. Так могла указать на него настенная плесень, или поток грязи, принесенный ливнем.

Этот случай должен был отвадить Саню от чего-то подобного. Приезд скорой, тот палец, указывающий на него. Возможно, наблюдая подобное Саня начал терять связь с реальностью, других объяснений у меня, увы, нет. Но он продолжил свои «эксперименты». Он держал «их» перед объективом, с каждым разом всё дольше. А они безвольно сидели, с перекошенными лицами, пока он наконец не делал снимок. В своих опытах он дошел до пяти минут, а потом случилось то, что на фоне всей той жести что с ним была до этого, напугало его.

На распечатанных фотографиях тех, кто пробыл перед объективом камеры больше пяти минут, была пустота. Четыре квадратика пустоты. Саня озвучил свои мысли на этот счет.

— Вот вы знаете, что для демона самое страшное? Его имя. Это настолько избитое клише, что порой, встретив подобную сцену в кино, начинаешь непроизвольно улыбаться. «Назови свое имя! ИМЯ!», - немного повысил голос Саня. – А я понял другое, что для демона или какой-то сраной нечисти, нет ничего страшнее факта что ее фотографируют. Запечатлеют в нашей реальности. Этот глюк или баг, наверное, единственное что её выдает. Вы же наверняка видели, как всякие быдланы только наведи на них камеру, тут же кричат: «НЕ СНИМАЙ! УБЕРИ КАМЕРУ!», при том, что такое явление как съемка человека на видео, в контексте человечества, капец какое молодое. Мы бы просто не успели выработать видовую неприязнь съемки, довести её до области условного рефлекса. А значит тут нечто другое. И, быть может, некоторые из вас замечали, как одни на камеру реагируют довольно обычно, а у других сразу лицо начинает перекашивать в дурной ухмылке. Нет, конечно, не в тех рожах что доводилось видеть мне, но тем не менее. Вот поэтому мне и начало казаться что я видел каких-то демонов. Или демоны видели сами себя. Знаете, как два зеркала поставить друг напротив друга. Их начинало глючить, и они впадали в ступор. Это всё объясняет. Но те пустые фотографии, я объяснить как не пытался, к сожалению, так и не смог.

- Всё понятно, - включился до того почти дремавший Димон. От его резкого возгласа, голову приподнял уже откровенно храпевший на диване Колян. – Ты там их фоткал, но всё что у тебя осталось это одни пустые фотографии. Молодец! – Димон с довольным смешком прикрикнул, и закурил.

- Не совсем, - сказал Саня, и перешел к заключительной части своего рассказа.

После того как на последних фотографиях исчезли «люди». Его не покидало странное чувство, будто в их рожах, в этих перекошенных лицах было что-то важное, что он упускал. У него еще была определенная коллекция фотографий, на которых те, кого он выдерживал перед объективом находились меньше пяти минут. Каждый день он подолгу разглядывал их, всматривался в лица, снова и снова. Пытался увидеть что-то, что бы помогло ему разгадать причину этих лиц. Связать всё это воедино. Его пугало то, что не было единой закономерности. Все лица были ровно насколько ужасные, настолько и разные. Неповторимые и страшные. Прокручивая раз за разом сотню лиц, он периодически стал ловить себя на мысли, что то язык в его рте как-то странно повернется, то нос сморщится. Шутки ради он мог крутить колесико мышки, крючковатым пальцем, подражая увиденному на одной из фото. Через раз ловил себя на мысли, что стоит ему чуть больше минуты всмотреться в какое-то лицо, как он уже сидит, выпучив губу на манер того, кто был на фото. Чем больше он смотрел на эти фотографии, тем сильнее подражал им. Пытался повторить эти жуткие рожи, садился перед зеркалом, и долго кривлялся, пока нечто похожее не выражало его лицо. Так проходили недели, пока он не осознал, что ему это нравится. Не проходило и дня чтоб он не стоял перед зеркалом с жутким выражением лица.

Рассказывая всё это, Саня не делал лирических отступлений про то, что у него тогда могла поехать крыша, он говорил это на полном серьезе. Не шутя в промежутках, даже не пытаясь это сводить в сторону шутки. Чем больше он углублялся в детали, тем сильнее мне становилось не по себе. Даже периодически кидающий в ходе рассказа пьяные шутки Димон, и тот стал слушать более настороженно.

Месяцами Саня каждый день стоял напротив зеркала повторяя те рожи что ему довелось увидеть, а затем он начал фотографировать себя. На свой же фотоаппарат, всё тем же проводом с кнопкой. Перед камерой он высиживал и пять, и десять минут. В момент, когда он рассказывал, как он сидел перед камерой, вокруг его губ начала скатываться белая пена. Димон периодически поглядывал на меня. Шел четвертый час утра. Ночь уже откровенно повернула не в ту сторону, и мне хотелось поехать домой, к жене. Разговор начал постепенно подходить к самим фотографиям. Димон всё спрашивал покажет ли ему Саня те самые жуткие фотографии страшных демонов. Он всё пытался свести его историю на шутку. Пытался втягивать в разговор меня, расталкивал спящего Коляна. Эта история должна была кончится фразой, «фотографий у меня нет, но всё так и было», но вместо этого Саня встал и потянулся к джинсам. Достал оттуда кошелек, вытащил из него небольшой глянцевый квадратик, и протянул его Димону. Издалека мне было видно четыре одинаковых квадратика.

- Так это же ты, - удивленно проговорил Димон смотря на Саню, а затем еще пристальнее всмотрелся на фотографии в своих руках. – Стоп… – А как…. – Но это же ты…

Он почему-то смотрел то на Саню, то на фотографии.

- А как… как ты… - проговорил он, и начал выпячивать переднюю челюсть. – Не понимаю, - говорил он, и пристальнее всматривался в фото. – Как… – говорил он словно пытался повторить то, что видел на фотографиях в своих руках.

Всё также держа фото в своих руках, он вскочил и подошел к зеркалу. Смотря то на фото, то на своё отражение, он начал делать жуткие лица. Вытягивать челюсть, напрягать скулы. Мне почему-то не хотелось смотреть на то, как он это делает, и я начал поспешно одеваться. В уме всплывали сотни кривляющихся лиц, жутких гримас и рож. Подобно наваждению они пролетали перед глазами. И только после того, как вскочил ничего не понимающий сонный и еще пьяный Колян, я понял, что это не пролетающие лица, не наваждение, это крик Димона, который пробивался в мой разум таким странным способом. Димон орал, схватившись за голову, выл, мычал. Его полные боли глаза кричали «Помоги!!!». Вместо его лица было длинное рыло. Натуральная пасть. Челюсть была настолько вытянута вперед, что его череп приобретал конские черты. Её попросту заклинило. Он не мог открыть рот чтоб что-то сказать, лишь сдавленно мычал, пока по щекам текли слезы. На крики пришла сонная банщица, увидев лицо Димона, она перекрестилась да так и осталась стоять на месте.

Странного было мало в том, что скорую вызвал еще несколько минут назад мычавший пьяный Колян. Не знаю каким чудом он сориентировался в том, что происходит. Так же странного было мало в том, что Димон не помнил, что произошло. И хотел бы я сказать, что странного не было в том, что Саня пропал, а два пьяных тела, (одному из которых заново ломали челюсть и теперь оно с зашитым ртом ест через трубочку), вообще не помнят, что он с нами был. Но вот что действительно странно, так это то, что рядом со мной на рынке, там где я работал, вместо Саниной точки с электроникой, был пустой прилавок, где выцветшая надпись «Аренда», из красного цвета уже перешла в желтый.

Они говорили про призраков, Колян говорил, Димон мычал. Многие говорили, кому не рассказывал, все как один твердят про привидение, но меня это как-то не пугает. А вот что реально страшно, так это то место, где некогда был фотосалон «Экспресс - фото». Оно там же, через дорогу от паспортного стола. Надпись совсем помутнела и уже едва различима. Дурацкие лавочки давно убраны, вместо них три обтёртых офисных стула. Коридор так же пахнет потерянным временем. Теперь на месте касс «джека» разливное пиво, а канцтовары сменил, магазин женского белья. Лишь «Экспресс - фото» на своем месте. Железная дверь. Давно закрытая. Только стеллаж перед ней висит там же. Он давно выцвел, те самые образцы фотографий размера «3х4» с трудом проглядываются на белом фоне. Но даже при всём этом, Саню я узнал без труда. Рядом с каждой из этих фотографий, очень давно кто-то ручкой нацарапал что-то свое. Будто то имя, или кличка. «Саня». Он смотрел прямо, немного поджав нос, если можно так выразится. Его челюсть была выдвинута чуть вперед, а брови приподняты. Что-то было в этом выражении. Никак не пойму что.

Автор: Пучок Перцепций

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Ни туда, ни сюда

2026-06-03T09:19:57.570Z

— Да протолкните вы его уже! Что встали, глаза вылупили?! Люди домой опаздывают!

Тоня резко очнулась от дрёмы, вернувшись из грёз в своё тяжёлое усталое тело. Это было неприятное пробуждение – её создание словно сбросили вниз с балкона пятого этажа, как ленивые домохозяева бросают мусорные мешки, а пустое тело закемарившей в вагоне метро школьницы оказалось как раз под балконом, вот она в него и угодила с размаху. Веки не разлеплялись, и для того, чтобы содрать с них корочки сна, пришлось освобождать из-под лежавшей на коленях школьной сумки правую руку – предварительно убедившись, что эта рука у неё действительно есть. Тело ещё не успело толком осознать себя, а голова уже болела, в горле уже запершило, а под ухом уже орала какая-то тётка. Почему-то, если заснёшь вечером минут на двадцать, не больше, пробуждение выходит всегда наиболее мерзкое, даже будь ты дома, а не под землёй.

— Я спрашиваю, вы его проталкивать будете?! Позовите машиниста, есть же где-то кнопка! Да что ж это такое! — всё не унимался старушечий голос где-то совсем рядом с Тоней. Ему вторила пара голосов помоложе, а потом их вдруг резко перекрыл новый – басовитый, явно мужской.

— Сама и зови, мать! А ещё лучше – успокойся и не лотоши! Не видишь, мы почти его пропихнули уже? Чуть-чуть осталось! Давай, дедуля, помогай!

В ответ мужчине раздалось неразборчивое шамканье, будто рот собеседника оказался набит хлебным мякишем. Тоня резко раскрыла глаза – чавкающий звук сработал лучше, чем любой будильник. Он был ей хорошо знаком – и лишь сейчас, оглядывая не шибко забитый, но и не полупустой вагон, школьница сумела догадаться о том, что, должно быть, произошло. Можно было понять и раньше, если бы не сонливость.

Вагон стоял, похоже, уже не первую минуту. Пассажиры смотрели друг на друга хмуро, цыкали, кидали взгляды на наручные часы и экраны смартфонов. По электронному табло носилось слева-направо название следующей станции – как раз перед той, где Тоня обычно высаживалась. Название будто тоже заскучало и стремилось зажевать собственный хвост, как пиксельный Уроборос – девочка и улыбнулась бы пришедшему в голову сравнению, но её беспокоило другое. Прямо рядом с ней, по правую руку, образовалось столпотворение – у дверей сгрудилась добрая треть вагона, не иначе. Сквозь их голоса, бубнёж, споры и чётко различимое Тониным ухом чавканье проступал ещё один звук – мягкие хлопки, будто где-то отбивали мясо. Выгнувшись слегка вперёд, Тоня заглянула за спину старушки в бордовом платке – той самой, чей крик разбудил её — и разглядела, наконец, то, что так яро обсуждали люди. Что-то подобное девочка и ожидала увидеть.

Мужчине было, наверное, лет шестьдесят, если судить по лицу – а кроме лица, неровно выбритого, с повисшими на одной дужке очками, разобрать что-либо ещё было сложно. Мясистая шея расширялась к основанию, натягивая кожу, покрытую красной сеточкой сосудов – словно палатка, торчащая посреди лужайки телесного цвета. Рёбра и лопатки были растопырены настолько, что оказались на одной линии с плечами, создав словно бы прямоугольную поверхность: снизу шли обтянутые кожей рёбра, потом соски, ключицы, торчавшая, как вентиль из трубы, голова, а над ней – чётко обрисованные контуры лопаток, торчащих вверх, как два стрекозиных крыла, между которыми натянулась мембранка кожи. Что было дальше, за этим монструозным панно, разглядеть было трудно, но явно что-то большое – двери вагона никак не могли закрыться, врезаясь в мягкую, мясистую преграду, и с каждой их новой попыткой мужчина дёргался, морщился, вновь что-то шамкал опухшим ртом, но двинуться не мог. По бокам, на уровне плешивой седой макушки, торчало то, что осталось от рук – сухие и тонкие, словно узловатые ветки, они бесцельно хватали воздух посиневшими от прекратившегося кровотока ладонями со слипшимися воедино, будто варежка, пальцами. Смявшаяся под раздутым телом ткань, видно, бывшая ещё в начале поездки пальто, рубашкой и штанами, вытирала теперь пол вагона от каждого толчка дверей, и на неё обильно подтекало из-под тела чем-то белёсо-жёлтым. Мужчина, очевидно, застрял – ни туда, ни сюда.

— Уважаемые пассажиры! Поезд скоро отправляется. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах и не… — остаток сообщения по громкоговорителю в вагоне потерялся в скрежете плохих динамиков. Двери снова хлопнули пожилого мужчину по занявшим весь дверной проём бокам, и тот зашёлся в кашле, пуская по подбородку кровавую слюну. Тоня на автомате вспомнила, что у неё с утра была початая бутылка воды, и уже хотела открыть сумку, но запоздало сообразила, что допила её после физкультуры. Больше она ничего предложить несчастному старику не могла, а потому просто откинулась на сидении, стараясь не слышать ни шамканья, ни бубнежа, ни хлопанья дверей о мягкую, но такую неподатливую плоть. Как же некстати сел телефон… Можно было бы заткнуть уши музыкой и не слышать. Дома наслушается, в конце-то концов.

— А ну-ка наподдай ещё! Ничего, дедуль, вытолкнем… Ваша ж остановочка, так? Вот, значит, и вытолкнем…

Бесформенного старика проталкивало уже трое мужчин, оттеснивших старуху в платке и большинство других зевак, ничем действию не помогавших. Тот то и дело коротко кричал от боли, но больше просто шамкал – так, что ни слова не разобрать. Тоня боялась закрывать надолго глаза – на неё вновь накатывала дрёма. Уснёт, пропустит свою остановку, получит от бабушки очередной нагоняй… Бабушка и так устроит ей за двойку по физкультуре и за замечание “спала на уроке”, выведенное в дневнике безжалостной рукой географички. Ну а что делать, если дома спать стало уже невозможно от криков и вони? Даже в метро их каким-то образом удавалось фильтровать, почти не слышать, если не стараться – хотя и шамканье, и полные боли крики, и характерная сладковатая вонь стояли точно такие же. Потому Таня и не рисковала – заставляла себя держать глаза открытыми, выпучила их перед собой, то и дело ловя самым краешком суматоху, движение, кутерьму чьих-то спин.

Вдруг справа от Тони раздался хруст, а сразу за ним – неразборчивый вопль, в котором едва угадывались слова. Вопль мгновение спустя перекрыла брань одного из мужчин и причитания какой-то женщины, а чуть позже – радостные возгласы. Тоня повернулась в сторону столпотворения как раз вовремя, чтобы увидеть, как старика проталкивают глубже в дверной проём – дело наконец-то пошло. Пошло, правда, не как по маслу, а скорее по крови и лимфе – именно эти жидкости стекали теперь на пол вагона, липли на створки дверей и руки толкавших мужчин. Старик перестал кричать – лишь тряс головой, как китайский болванчик. Очки сорвались наконец с его уха и были быстро перемолоты ногами пассажиров в кашу из пластика и стекла, но в них и не было более нужды – мутные, будто подёрнутые матовой плёнкой глаза застрявшего мужчины навряд ли что-то ещё могли видеть.

— Смотрите, почти, ыть его так, почти!.. — с придыханием шептала старуха в бордовом платке прямо у Тони над ухом, а Тоня и хотела б не смотреть, но уже не могла отвернуться. Умом она понимала, что видит страшное, что человек, возможно, умер, или вот-вот умрёт, а если и нет, то ему же хуже – но душа уже не находила силы на сочувствие. Силы есть у тех, кто хорошо ест, спит по восемь часов в сутки и закаляется по утрам, как пионеры из советских книжек. У Тони же остались лишь усталость, безразличие и, где-то на самом донышке, страх. Страх даже не того, что бабушка будет ругать за двойку или за замечание – куда хуже было то, что придётся делать после, когда они поужинают, “чем Бог послал”, и наступит время помогать по дому. Взять в руки миску бесцветной перловки и чайную ложечку, сделать глубокий вдох, открыть скрипучую дверь в…

Пока Тоня отвлеклась на свои мысли, эпопея с выталкиванием старика всё же завершилась. С громким чавкающим шлепком упал он на платформу, немного не достав до жёлтой линии, которую не следует пересекать пассажирам. Тоня видела его через окно, и могла наконец оценить весь масштаб изменений – она уже не помнила, каким был старик до посадки, не обратила внимания, но так за один день обычно не меняются, тут прошла как минимум пара месяцев с начала процесса. Растерявший всю свою одежду, которую теперь брезгливо выталкивал из вагона носком ботинка один из мужчин, старик был похож на мясной куб, ободранный и кровящий по бокам. Места, куда впивались только что двери вагона, виднелись на розово-белых боках красными блестящими полосами; одна сухонькая ручка вывернулась из сустава и теперь висела, не дёргалась даже, не хватала больше воздух. Голова пошамкала ещё немного остатками рта, и тоже повисла, роняя кровавые слюни. Пассажиры, пробегавшие мимо, косились на мужчину со смесью брезгливости и жалости, а потом бежали дальше – видно, пересесть на первую линию. Все, кто хотел ехать в сильно запаздывавшем вагоне, уже и так успели сесть в него, воспользовавшись другими дверьми.

— Ну наконец-то… Раз так уже болеешь, неча и ездить! Дома бы сидел, менялся себе спокойно и другим не мешал! Оно ж всяко лучше, дома-то… — ворчала над Тониным ухом старуха в платке, пока её не прервал резкий толчок – поезд наконец тронулся, оставляя позади станцию с больным стариком. Тоня провожала его взглядом, пока могла – все те секунды, что его ещё было видно. Старик ещё не умер – он смотрел перед собой, и его матовые карие глаза казались почти что извиняющимися – вот я, старый дурак, напортачил, люди из-за меня опоздают домой, к своим, которым, может, тоже нужна помощь.

“Нужна, деда, нужна. Дома меняться не лучше. Совсем не лучше…”, думала Тоня, а поезд, пропахший сладковатой вонью перемен, подъезжал уже к её станции.

∗ ∗ ∗

— Ба, я дома, — Тоня закрыла за собой тяжёлую входную дверь, и та приветственно ей ухнула, как ухала всегда. Дверной замок защёлкивался автоматически, но Тоня знала свою бабушку – закрыть на ключ, на верхний и ещё на цепочку, иначе посреди ночи обязательно нагрянут воры, наверняка уже давно присмотревшие их квартиру. Что именно они собирались воровать, разве что старенький Тонин смартфон или бабушкин хрустальный сервиз, Тоня понятия не имела, но проверять не хотелось – представить, как поведёт себя бабушка, если один из её многочисленных фантомов всё же окажется реален, было просто страшно. Ведь если их и впрямь ограбят, то, получается, и бабушкины опасения по поводу врачей-душегубов, которые специально прописывали ей капли для сердца, вызывающие привыкание, и ставили не те диагнозы, чтобы побольше содрать за лекарства, были оправданы? И террористические группировки, которые подсыпают в воду и в вакцины хитрый нейротоксин, заставляющий людей голосовать на выборах за нужного им кандидата? И тайное общество сатанистов-иллюминатов, которое покупает в США ядовитые споры и распыляет над страной, вызывая пандемии?

Тоня вымученно улыбнулась своим мыслям, но хмурая мина всё равно наползла назад на лицо почти сразу. В коридоре зашаркали бабушкины тапочки, и школьница уже предвкушала неизбежное. Нет, бабушке не нужны никакие доказательства – она и так будет верить и во врачей-душегубов, и в нейротоксин, и в сатанистов. Зачем ей ещё больше доказательств, если жизнь их и так постоянно подбрасывает? В Тонином детстве тоже ведь была пандемия. Тогда не стало мамы с папой, и они остались втроём: Тоня, бабушка и совсем маленький Стёпа. Кое-как жили на выплаты и бабушкину пенсию, перетерпели и пандемию, и всё, что пошло дальше… Пока новая напасть не свалилась на мир, совсем как та боеголовка, которой всех пугали из телевизоров лет пять назад.

За стеной раздался скрип, потом удар, будто опрокинули что-то тяжёлое. За стеной, где Стёпкина комната. Тоню передёрнуло – и именно в этот момент в коридоре появилась бабушка. Её насупленное, похожее на черносливину лицо смерило девочку таким взглядом, что захотелось провалиться под пол, к соседям – если в квартире снизу ещё хоть кто-то жил.

— Ну, что кривляешься? Пришла со школы и кривляется! Лучше б руки мыть шла, а то шляется где-то, шляется… Ты на часы-то смотрела?! Этот, небось, обдристался весь! Я его тебе мыть буду?! Чтоб за столом через десять минут… И дневник принеси!

Тоня молча терпела бабушкино ворчание, глубоко запуская ногти в грубую кожу внизу ладоней – это место девочка царапала постоянно, когда на неё ругались или давили. Боль помогала отвлечься и промолчать – ссориться с бабушкой совершенно не хотелось. Тоня уже давно поняла, что доказывать свою правоту – бессмысленная затея, что с бабушкой, что с учителями, что с любым другим взрослым. На тебя просто ещё грубее наорут, а делать, что сказали, всё равно придётся. Вот и Тоня, повесив на крючок за почти оторванную петельку свою куртку и поставив в угол к пыльным роликам набравшие слякоти ботинки, послушно побрела мыть руки в ванную. Школьный дневник она предусмотрительно вытащила заранее – не влетит хотя бы за то, что она “лапает его мокрыми руками” после ванной.

Сидя за побитым жизнью деревянным обеденным столом, таким же мрачным и тяжёлым, как и она сама, бабушка внимательно читала Тонин дневник, будто впервые видела что расписание уроков, что имя и фамилию родной внучки. Наконец закончив, видимо, читать, пожилая женщина подняла на Тоню выцветшие серо-синие глаза, едва видные за шторками из нависшей морщинистой кожи. Тоня молчала, чувствуя, как непрожёванная макаронина застревает в горле.

— Это вам так мало задали? — спросила наконец бабушка. Она была без вставной челюсти, а потому шамкала, но понять её было всё равно легче, чем старика из метро – всё-таки бабушка была здоровой, хоть и старенькой. Изменения её не коснулись.

— Нет… Остальное просто электронно задали. А это уточнения, — заученно ответила Тоня. На самом деле, делать пометки в бумажном дневнике было и не обязательно, но бабушка иначе не понимала – электронный дневник был для неё чужд и неприемлем. Все домашние задания, требовавшие работы за компьютером, Тоня делала в библиотеке – на собственную машину не было ни денег, ни бабушкиного позволения. “Ты и так вечно в телефон сидишь уткнутая! Хоть в туалет бы его не брала, а ну как уронишь?! Второй покупать не буду!” Тот факт, что одного смартфона не хватало ни для распечатывания докладов, ни для создания презентаций в PowerPoint, бабушку не убеждал – что смартфон, что персональный компьютер были в её глазах единозначны.

— После ужина сделаешь… Ты ешь давай, котлеты стынут, и так подогревала! А потом Стёпкой займись!

Тоня с огромным трудом проглотила всё же макаронину и отломила вилкой кусок котлеты. Еду она сейчас с огромной радостью променяла бы на сон, хотя бы на дрёму минут на двадцать – но это была непозволительная роскошь. Два месяца уже… Как долго они с бабушкой смогут так жить?

— Ба… Я сегодня поздно пришла, потому что в метро поезд долго стоял. Там мужчина изменился и в дверях застрял… Выталкивали его всем вагоном.

— Ага… И как, вытолкнули? — отложив в сторону дневник и не сказав ничего ни о замечании, ни о двойке (надела не ту пару очков, не разобрала?), бабушка хлюпала жидким пюре, подтирая то и дело рот салфеткой. Так в их семье повелось: макароны, овощи, мясо и вся прочая “твёрдая” еда доставалась Тоне, пюре и жижица из супа – бабушке, а Степану с некоторых пор — перловка.

— Вытолкнули, — кивнула Тоня, домучивая котлету. Холодный мясной комок, светлый внутри и покрытый корочкой снаружи, не вызывал у девочки аппетита – он был похож на кусок от того старика, на его мясистую ладонь-варежку.

— И слава Богу, что вытолкнули… — старушка тяжело вздохнула и допила через край миски воду, оставшуюся от пюре. — Они-то не смышляют ничего, а людям домой надо.

“Смышляют”, подумала Тоня, но вслух не сказала. Она вспомнила взгляд старика – периоды осмысленности, что проявлялись в них, когда он кричал, выглядели куда страшнее, чем застывший взгляд сомнамбулы, за которым уже не было ничего. Если ничего нет, то там и не болит, так? Как зуб, из которого вынули нерв и поставили на его место стержень. Зуб мёртв, но не болит – и человеку сразу хорошо.

Тоня смотрела на бабушку, отмачивавшую в чае и без того мягкий кусок белого хлеба, и думала о старых фотографиях, ещё чёрно-белых, из семейного альбома, где бабушка была совсем другой – молодой, крепкой, с коротко стриженными тёмными волосами. Больше всего Тоне нравилось фото, где эта высокая плечистая женщина держит высоко над головой плакат с буквой “К”, а за ней тянется шеренга одинаково одетых людей, каждый с похожим плакатом – вместе у них получалось слово “Комсомол”. Эта женщина ещё не знала, каким будет её будущее, она улыбалась так уверенно, будто ей уже всё пообещали – счастливый брак, здоровых детей, любимую работу и безбедную старость. Интересно, если б можно было отмотать вспять время и сделать бабушку снова той женщиной с фото – какой была бы жизнь с ней рядом? Она бы взяла на себя часть Тониной работы, а может, и всю её ношу за раз – с такими-то широкими плечами. Она рассказывала бы про радужное “завтра”, обещанное некогда советской молодёжи? Было бы Тоне спокойнее спать, зная, что в соседней комнате живёт кто-то сильный и надёжный?

Умом Тоня прекрасно понимала, что бабушка и женщина с фотографии – один и тот же человек, просто годы прошли, и всё равно втихаря оплакивала её – примерно так же, как маму, и папу, и Стёпку, который тоже был жив там, за стенкой, но… “Но разве ж это жизнь?”

Допив чай, совсем уже не горячий, Тоня заставила себя встать со скрипучего стула. Она хотела было помыть посуду, но бабушка остановила её повелительным жестом руки – “сама, мол, помою”.

— Иди Степашку покорми, и помой его, пропеленай, а то сопреет… А потом за уроки садись, раз вам много задали.

Девочка послушно кивнула словам бабушки, зная, что от неприятной обязанности не отвертеться. Бабушка и так кормила Стёпку обедом, пока Тоня была в школе, а вот завтрак и ужин были на ней, как и вечерняя помывка. Иногда, когда Стёпка артачился и был при этом достаточно чистым, удавалось обойтись и без помывки. Сегодня же, остановившись у двери в комнату младшего брата, Тоня уже по запаху поняла, что помывка тому необходима. В нос бил сладковатый смрад пота, плесени и чего-то мускусного, жирного, будто даже кондитерского, но от того лишь более мерзкого.

— Стёпка, — Тоня приоткрыла дверь, осторожно заглядывая внутрь, — а я тебе перловку принесла! Твою любимую!

От перловки брат почему-то не плевался, хотя раньше, когда был здоров, терпеть её не мог, как и многие мальчишки. Любую другую пищу, как показал опыт проб и ошибок, отвергал теперь либо его организм, либо он сам, в силу каких-то своих причин, уже не понятных здоровым мозгам бабушки и сестры. Первое время Тоня пыталась с ним разговаривать, показывала видео на смартфоне, обсуждала события в школе и передавала пожелания от одноклассников, даже если их приходилось придумывать самой. За последние два месяца, однако, её силы окончательно истощились, оставив после себя лишь пересохшее дно, усеянное дохлой рыбой. У каждой рыбы было имя: “Стёпкин первый класс”, “Стёпкин день рождения”, “Стёпке подарили ролики”, “Стёпка умоляет завести щенка, если получит в конце года одни пятёрки”. Увы, в конце года, до которого осталось совсем чуть-чуть, они вряд ли получат что-то хорошее.

Тоня привычно задержала дыхание – пускать в свои лёгкие смрад изменившегося тела было выше её сил. Запахи, телесные жидкости, проживание в одной квартире – ничто из этого не могло заразить изменениями, иначе и Тоня, и бабушка, и много-много других людей по всему миру давно бы уже заразились. Изменения просто начинались однажды – срабатывал какой-то курок у человека внутри, отекали лимфоузлы, набухали язык и глаза, кистами вытеснялись с насиженных мест внутренние органы. Не было двух одинаковых изменившихся – каждый организм отчебучивал что-то своё. Кто-то ложился в больницу и платил огромные деньги за продление кошмара, кто-то продолжал жить, как раньше, пока это было возможным, кто-то просто запирался дома и ждал конца. Болезнь, которую нельзя предугадать, предотвратить или вылечить – к ней оставалось лишь привыкнуть, и люди в который раз доказали, что привыкнуть можно ко всему. Даже к тому, что Тоня видела теперь каждый день в комнате своего брата Стёпки.

— То-ня… Тонь-ка… Куш… Дай… — пробормотал скошенный рот, словно бы переплывший с низа лица на правую щёку. Глаза – два белёсых выпученных шара – смотрели мимо Тони, но, видно, брат всё ещё опознавал её по голосу. Округлая, раздувшаяся словно бы от водянки голова, из макушки которой всё ещё торчали рыжеватые кудряшки, повернулась в Тонину сторону, прежде покоившаяся на плече – и от плеча ко рту протянулась прозрачная слюнявая нитка. Ниже шеи шёл основной массив Стёпки – расширявшееся к основанию тело, одетое в мясистые кожаные складки. Стёпкина одежда давно уже на него не налезала, да в ней и не было нужды – топили дома хорошо, от чего изменившийся мальчик лишь сильнее потел, а гостей, кто мог бы посрамить его за наготу при чужих людях, в квартире не бывало. Это был мир лишь на троих, куда посторонним нельзя – ни соседям, ни врачам-душегубам, ни тем более соцслужбам, давно подкупленным сектантами-иллюминатами, распылившими над страной эту страшную отраву.

На вопрос, почему тогда заболевали и в других странах, включая те же США, бабушка лишь дёргала плечами – видно, над США её распылили уже другие страны, в отместку, или они сами на себе всё испытывали, они же там совсем тупые. Тоня не спорила – не имело смысла. Пускай бабушка верит в сатанистов, которые во всём виноваты, и в их споры из США. Лучше уж так, чем признать, что никто ничего не знает – неизвестность порождает беспомощность, она жжёт куда больнее, чем фантомы разума, которые всё объясняют. До тех пор, пока ты что-то ненавидишь или чего-то боишься, ругаешь его всеми правдами, не пускаешь его в свой дом, ты словно бы контролируешь ситуацию – ты делаешь хоть что-то. Не делать ничего – смерть.

— Стёпка, самолётик… Смотри, самолётик… Сейчас прилетит… — приговаривала Тоня, целясь в кривой опухший рот брата ложкой. Попасть с первого раза получалось не всегда – Стёпка ни то не мог, ни то не хотел открывать рот достаточно широко, а язык, пытаясь слизать с ложки перловку, часто просто выдавливал её на лоснящийся розовый подбородок. С этого всё и началось – у Стёпки порозовело и начало лосниться лицо, будто он обгорел, хотя лето и выдалось пасмурным. Тревогу никто тогда бить не стал, и первого сентября краснолицый Стёпка стоял со всеми на праздничной линейке — а уже через пару недель у мальчика вывернулся сустав, пока он писал диктант, и школьная медсестра не смогла его вправить – лишь ещё больше извратила. Вызов бабушки в школу, поездка в детскую клинику, Стёпкины уверения, что ему совсем не больно, хотя кисть и сместилась почти к середине предплечья – и страшный диагноз, который никто в здравом уме не хотел бы услышать. Ошибки быть не могло – у мальчика присутствовал самый характерный симптом, встречавшийся у ста процентов изменившихся. Что бы не происходило с их телом, им не было больно от изменений – боль вызывали лишь вмешательства извне, пролежни, опрелости, двери вагона метро. Сами же изменения просто приходили – и меняли что-то не только в теле, но и в сознании больного.

— То-ня… Ты са-ри… Там щень… — проглотив очередную ложечку перловки, Стёпка пробормотал неразборчивую фразу и принялся тыкать в потолок тем, что теперь представляла из себя его рука – толстенькой культей, кисть которой доползла уже до подмышки и торчала оттуда, шевеля опухшими красными пальцами, словно коралл, притаившейся в расщелине на морском дне. Мальчик, похоже, видел что-то своё – возможно, того самого щенка, которого хотел выторговать у бабушки за хорошие оценки. Тоня была с самого начала уверена, что щенка брат не получит – тот факт, что он видел его хотя бы иллюзорно, был вроде бы и утешением, но всё равно довольно горьким. Интересно, бабушка теперь жалеет, что не потакала каждой прихоти внука, пока тот был здоров? Сама Тоня определённо жалела – и что не давала брату свои гелевые ручки, и что ругала его, когда он брал без спросу её смартфон и смотрел с него глупые видео с распаковкой дорогих игрушек, тратя драгоценный мобильный Интернет. Сейчас, будь это возможно, Тоня с бабушкой купили бы Стёпке весь этот хлам в ярких обёртках вместе с целой псарней щенят, залезли бы в любые долги, если бы радость от подарка сделала его вновь ребёнком, а не неповоротливым коконом из кожи и пота. Увы, деревянные Пиноккио становились настоящими мальчиками только в сказках. В реальной жизни это мальчики превращались в Пиноккио с раздутыми носами и руками-ветками – и рядом, как назло, не оказывалось ни одной Голубой феи.

— Щень, щень, конечно щень… Ты кушай, ещё ложечку… Да ешь ты уже, не кривляйся! Достал! Мне тоже, знаешь, неприятно! — поддавшись неожиданному даже для себя порыву, Тоня яростно протолкнула ложку между губ брата. Металл звякнул о его зубы, перловка залила горло – Стёпка даже не закашлялся, а замычал и будто бы заухал по-совиному. Толстые культи затрепыхались по бокам от Тони, а сама девочка в ужасе отпрянула, выдёргивая из Стёпкиного рта ложку – та оказалась вся в вязкой кровавой слюне.

— Прости, Стёпочка, прости! — плохо видя сквозь слёзы, Тоня вытирала рот брата салфеткой, а тот всхлипывал и икал, не то от боли, не то от обиды. Девочке было невыносимо стыдно. Она и раньше срывалась, колотила подушку и стену школьного туалета, подралась даже с одноклассником после уроков. Благо, что учителя об этом не прознали, а сам одноклассник, Вовка Спицын, никому не рассказал – устыдился, видно, что ему девчонка нос расквасила. От этих выплесков всегда становилось легче – но не теперь, когда пострадал не задиристый Вовка и не безмолвный кафель в туалете, а её несчастный беспомощный брат.

Стёпку не сразу удалось успокоить – а когда он наконец перестал всхлипывать и, кажется, начал нормально дышать, уставшая заплаканная Тоня ощутила такую терпкую вонь, что котлета и макароны едва удержались там, где им было место. Одного взгляда на пелёнки, в которые было неловко завёрнуто седалище брата, хватило, чтобы понять – без ванной сегодня не обойтись, уже железно. Зажимая нос и стараясь делать как можно более мелкие вдохи, Тоня широко раскрыла дверь и поманила брата за собой, надеясь, что он догадается, что от него хотят. Стёпка не догадался – и Тоне пришлось взять его за культю, чтобы насильно вытащить раздутое тело в коридор. Выгнутые колесом тонкие ножки не могли уже удержать несоразмерно огромное туловище – Стёпка полз за сестрой на коленках, и всё равно был столь высок, что задевал макушкой дверной косяк. Бледно-розовые складки на боках едва не застряли, силясь протиснуться через дверь – но Тоня потянула изо всех сил, и брат с тихим звуком “чпок” вывалился из проёма, как перелившееся через край кадки дрожжевое тесто. О том, какой след оставят на полу его пелёнки, Тоня думать пока не хотела.

— Ба, я пойду Стёпку мыть! Приготовишь ему чистое? — крикнула девочка в темноту кухни, где старушка всё ещё допивала чай. Та буркнула в ответ что-то утвердительное, и Тоня восприняла это как знак, что злиться на неё сегодня не будут. Кто знает, возможно, Стёпкина печаль поменяла что-то и в бабушке – тяжело быть строгой к внукам, когда страх их потери так неиллюзорен, почти что столь же настоящий, как и нейротоксины в воде из-под крана. Сейчас это было неважно – впереди уже забрезжила открытая дверь объединённого санузла.

— Сейчас помоем тебя, Стёпонька… Сейчас-сейчас, ты только погоди…

Тоня щёлкнула выключателем и вошла в дверь ванной спиной вперёд, оглядываясь то и дело, чтобы не споткнуться о швабру или совок. Запихнув в ванную затычку и включив горячую воду, чтобы та наполнялась, девочка повернулась к брату и вновь подтянула того к себе за культю. В маленькой ванной им двоим было не развернуться, но Тоня уже успела выработать алгоритм – нужно лишь осторожно обойти брата, двигаясь вдоль стенки, а потом помочь ему залезть в ванную, не расплескав всю воду. Это была далеко не первая его помывка – и, конечно, мыть Стёпку, пока тот так сильно не разросся, было куда легче. Увы, сжиматься изменившийся ребёнок явно не планировал – иногда Тоне становилось жутко при мысли о том, в какую сторону тот ещё сможет вырасти, покуда изменения не зайдут слишком далеко.

— Давай, иди сюда, Стёпа… Давай… Ты чего?

Стёпка пыжился, фыркал, постанывал, но вперёд почему-то не шёл. Тоня потянула за культю вновь, и встретила сопротивление – оттягивалась лишь рука, всё остальное тело будто приросло к полу. Заглянув за его огромный торс, надеясь, что он просто чем-то зацепился, что нужно просто приоткрыть дверь ванной пошире, Тоня увидела, как бугрится, шевелится, будто бы кипит Стёпкина кожа. Его бока пузырились, восходили, как дрожжи, отпуская из себя влажные побеги – он опять менялся. Менялся, стоя прямо посреди и без того узкого дверного проёма ванной.

— Стёпа, погоди, ты что делаешь?! Не надо, слышишь?! Не надо!

Девочка в панике выталкивала брата из ванной – ей вдруг стало до головокружения душно в замкнутом пространстве, уже пропитавшемся смрадом перемен. От горячей воды помещение заполняло паром, по лбу градом стекал пот – Тоня, полностью одетая, была словно бы заперта в сауне, и её руки соскользали с лоснящихся потных боков исполинского тела брата. Плечи Стёпы уткнулись в косяк, тот вдавился в них, заставляя голову съехать вниз, на грудь — теперь Стёпка напоминал того старика из вагона метро, разве что был более тучен. Плоть, ставшая вдруг мягкой и вязкой, облепляла дверной проём и стены, врастала в них, вклеивалась намертво – Тоня пыталась раздирать её ногтями, как драла часто собственную кожу в минуты сильного расстройства, но на место сорванной плоти тут же липла новая. Поняв, что проигрывает эту битву, Тоня закричала — так, что едва не сорвала голос. — Ба! Бабушка! Иди сюда! Помоги! Стёпа в дверь не пролазит!

Гул воды и стенания Стёпки заглушали то, что творилось за его спиной, и всё же Тоня различила знакомое шарканье, а за ним – громкое “ох” и звук разбитого стекла. Бабушка что-то прокричала ей из-за двери, но Тоня не разобрала и слова – мешал Стёпка, его огромное тело, залепившее каждую щёлочку дверного проёма.

— Ба, помогай! Тяни его на себя, а я толкать буду! — командовала Тоня, утирая рукавом свитера едкий пот, не то свой, не то Стёпкин. Она толкала мычавшего и упиравшегося брата в грудь, надеясь, что бабушка с той стороны помогает – пускай и хрупкая, но всё же взрослая женщина, когда-то серьёзно занимавшаяся спортом, должна была хоть чем-то подсобить. И правда, Тонин слух, давно привыкший различать мельчайшие звуки сквозь стены, когда это было ей нужно, уловил надсадное старческое кряхтение, постепенно переходившее в стон – и тут этот стон резко поднялся на пару октав, захлебнулся собой, прекратился, и на пол позади Стёпки упало что-то тяжёлое. Упало и затихло – ни стонов больше не было, ни кряхтения.

— Бабушка?.. — позвала Тоня, скорее с наивной надеждой, нежели со страхом. Ну не могло такого быть, не могло! Это не бабушка там упала, нет, это Стёпка что-то уронил своим огромным задом… Не могло бабушке стать так плохо, что она там… Там…

— Бабушка, ба, отзовись! Отзовись, пожалуйста, ты меня специально пугаешь?! Не смешно! Исправлю я эту двойку, выше всех буду прыгать! Не молчи, хватит молчать, мне же страшно! — Тоня уже не пыталась отодрать бока брата от стен – она колотила его в голую сальную грудь, погружая кулаки глубоко в мягкие вязкие складки, надеясь хоть так достучаться до умолкшей в коридоре бабушки. Стёпка тяжело дышал, гыкал, пытался что-то лепетать, но лишь слюнявил себе подбородок. Ниточки этой слюны стекали Тоне на плечо, но она этого не замечала – лишь обессилев, едва дыша от духоты и собственного крика, девочка наконец осознала, что её потуги бессмысленны. Перестав месить кулаками грудь брата, Тоня ощупала карманы своих школьных джинсов – вдруг каким-то чудом в них окажется смартфон? Смартфона, конечно же, не было – он ведь разрядился сегодня в школе, и лежал там же, где хозяйка его оставила, в неразобранной школьной сумке. Вертясь волчком посреди ванной, бегая от одного угла к другому в поисках чего угодно, что могло бы ей помочь, Тоня случайно тронула бортик ванной и обожгла об него руку – горячая вода вот-вот должна была пролиться через край. Девочка поспешно завинтила кран, только сейчас заметив, как же её руки дрожат. Пар, пот, вонь, бешеное биение сердца — удивительно было, что она ещё не потеряла сознание. Перед глазами танцевали мушки, и Тоне казалось, что ванная тоже танцует перед нею – калейдоскоп из крана, полотенец, унитаза, Стёпкиного красного лица и наполненной ванны. Осев на пол, обхватив руками унитаз, Тоня тяжело дышала и пыталась прийти в себя, борясь с тошнотой и вертиго. Ей нужно было что-то решать. Следующие несколько часов Тоня провела, пытаясь докричаться до соседей. Иногда она всё ещё пыталась позвать бабушку, надеясь, что той стало лучше, но из-за Стёпки никто не отзывался, а из-за соседских стен – и подавно. Тоня не знала, есть ли у них жильцы снизу и сверху, но рядом на лестничной клетке точно жила семья – пожилая семейная пара и их взрослая дочь. Тоня всегда здоровалась с ними, когда встречала на лестнице, соседи казались ей неплохими людьми, и сейчас девочка срывала горло, зовя их на помощь, осознавая с ужасом, что даже не знает, как их зовут.

— Помогите! Мы тут застряли! Это ваша соседка, Тоня, Виктории Павловны внучка! Мы застряли, я и Стёпка! Вызовите нам пожарных! Скорую вызовите, там бабушке плохо! Пожалуйста!

Соседи не отзывались – даже не стучали по трубам. Под конец Тоня просто орала что-то нечленораздельное, а Стёпка вторил ей звериный воем — и лишь окончательно сорвав голос, жадно глотая воду из-под крана, чтобы промочить охрипшее горло, Тоня поняла, что давно уже не слышала, чтобы соседи били по трубам, или хоть как-то реагировали на ночные Стёпкины крики, ставшие в последнюю пару недель обязательным его полуночным занятием.

“Они поставили звукоизоляцию… Или игнорируют… Или съехали… Или ходят по квартире в берушах…”

Мысли крутились в голове, как дурная карусель из цветных медведей и лошадок, а Тоня бессильно плакала, избивая крышку унитаза, пока та не отскочила от сиденья – хлипкие пластиковые крепления не выдержали. Поддавшись внезапной горячечной идее, девочка выкрутила на полную кран, позволив воде, в которой так и не довелось искупаться Стёпке, всё же перелиться через край и хлынуть на пол.

“Затоплю соседей снизу… Даже если их там уже нет, есть под ними... Четыре этажа, где-то кто-то должен жить… Увидят, что их затопили, вызовут полицию, ЖКХ, кого там должны вызывать… Нас найдут, нам помогут… Нам помогут…”

Остаток дня Тоня провела, сидя с ногами на унитазе, глядя, как под ней плещется мутная вода, та самая, в которой бабушка подозревала наличие нейротоксинов – девочка не знала даже, что это такое, на химии подобное пока не проходили. Стёпке было холодно, и он постоянно ныл, тряся складками – Тоня хрипела ему утешения, сколько могла. Иногда она набирала в стакан из-под зубных щёток воды и давала Стёпке попить – мальчик жадно глотал воду кривым ртом, проливая половину на себя.

— Ничего, Стёп, — ласково хрипела ему сестра. — Воды у нас много, это не перловка. Пей, не пей, не важно – она будет течь, хоть запейся… А теперь отвернись, пожалуйста, мне надо в туалет. Я ж не могу, как ты, у всех на виду… Хорошо, что мы в ванной застряли, а не в кладовке, правда? Тут и вода, и унитаз… Да мы тут можем жить!

Тоня сипло рассмеялась своей шутке, расцарапывая до крови тыльную сторону ладони.

∗ ∗ ∗

Когда Тоня в первый раз уснула, скрючившись на унитазе, как зародыш, ей снилось, что мама и папа не умерли – они просто куда-то уезжали и вот вернулись, и привезли с собой чёрно-белую женщину со старой фотографии. Вместе они помогли бабушке подняться – та просто подвернула ногу, упав в коридоре – и вызвали “скорую”, а потом они все вместе поехали в больницу, вправлять Стёпке вывихнутые руки. Бабушка много шутила, Стёпка, совсем маленький, не крупнее котёнка, сидел у неё на коленях и кричал, что очень всех забавляло, а потом вдруг оказалось, что семья едет не в больницу, а в “Комсомол” – это такой летний лагерь, куда ходили когда-то пионеры, а теперь пойдут и современные дети, потому что там весело, а закалка такая, что даже можно будет исправить двойку по физкультуре. Тоня радовалась, как малышка, махала из окна изменившемуся старику, когда “скорая” проезжала мимо его станции метро, став в какой-то момент поездом – старик смотрел ей вслед и тоже кричал, совсем как Стёпка-котёнок.

Проснувшись среди душного журчания и сладкого запаха гнили, Тоня поняла, что не приснились ей лишь крики – они были взаправду, в отличие от родителей, молодой бабушки и “Комсомола”.

В воде, поднявшейся уже почти по колено, плавали ошмётки облезшей кожи – Стёпка словно линял, раскисая в холодной мутной жиже. Он кричал не так, как обычно, блея на одной ноте, а пронзительно, словно от дикой боли. Ручки-культяпки колотили воздух, словно пытаясь отбиться от полчищ невидимых мошек, на макушке и с боков зеленели пятна окислившейся меди – Тоня догадывалась, что это плесень, но не понимала, как та могла разрастись столь быстро. Едва заставляя больное затёкшее тело разгибаться, девочка потянулась со своего “островка” за стаканом, чтобы налить себе и Стёпке воды, но онемевшие пальцы уронили стакан прямо в мерзкую воду, и вылавливать его Тоня побрезговала. Вместо этого она набрала воды из крана в ладони, умыла лицо, долго и много пила, чтобы заглушить голод, а потом перекрыла краны – скорее всего, соседей они и так уже затопили, а поднимать уровень воды в ванной страшно не хотелось. Вода не уходила под дверь – тот разъём был плотно занят телом Стёпки. Одна надежда была на то, что она всё же протекала сквозь кафель.

— Мы в аквапарке, Стёпка… Давай играть, будто мы в аквапарке! Сейчас по горке скатимся! У-у-у! — улыбка на измученном Тонином лице была не более осознанная, чем гримаса искривлённого рта её брата. Схватив с высокой полки старую, мамину ещё расчёску с острой железной ручкой, Тоня изобразила, как расчёска, ставшая в её воображении вагонеткой, делает мёртвую петлю, несётся вверх, а потом ухает вниз. Стёпка следил за действиями сестры во все глаза, и тут засмеялся – звонко, почти как когда был здоров. Тоня подхватила этот смех и тут же закашлялась – горло вновь смертельно запершило. Пришлось выпить ещё воды, от вкуса которой уже тошнило, а Стёпка всё не замолкал – его голова дёргалась взад-вперёд, роняя выпавшие за ночь волосы, а белёсые глаза вращались в глазницах, будто волчки. Иллюзия исчезла, и вместо здорового счастливого брата Тоня вновь была заперта с обезумевшей горой мяса.

— То-тя… Щень… То-тя… Ба-ба… Там щень! — вот и всё, что мог выдавить из себя вместе со слюной этот несчастный ребёнок, которого Тоня едва могла назвать человеком. Голова раскалывалась, перед глазами вновь летали мушки – девочка закрыла ладонями уши, едва не ткнув себя в висок расчёской, и принялась раскачиваться взад-вперёд, подвывая брату.

— Замолчи… Замолчи-замолчи-замолчи-замолчи-замолчи! — не выдержав, девочка взвизгнула и, прыгнув в холодную мерзкую воду, которая и впрямь оказалась ей по колено, подняв вокруг себя бурю из мути и кожных ошмётков, замахнулась на Стёпку расчёской, её острым железным концом. Стёпка словно бы понял угрозу – перестал смеяться, вылупил на сестру подслеповатые глаза, растерянно хрюкнул.

— То-тя… Ма-ма… Куш, дай? — пробубнил он сквозь пузыри почерневшей слюны, протягивая культи в сторону девочки. Та помотала головой, глянула на руку с зажатой в ней расчёской, словно себе не веря, после чего кинулась к брату, не замечая затхлой воды вокруг себя, обняла его, прижавшись щекой к заплесневелой макушке.

— Прости, Стёпочка… Нету больше “куш”... Водичка есть, хочешь водички? — свободной рукой девочка слепо шарила позади себя, пытаясь выловить злополучный стакан. Её свитер и джинсы пропитались водой так, что стали неподъёмны – их хотелось снять, но Тоня боялась, что замёрзнет тогда лишь сильнее. Надо будет подбавить горячей воды, но сначала – напоить Стёпку…

— Щень… — сладко проблеял Стёпка, слизывая с щёк и подбородка остатки бабушкиной воды с нейротоксином, и Тоне действительно показалось, что на стене, там, куда врастал верх Стёпкиной спины, мелькнула тень небольшого зверька – или просто ещё одна чёрная мушка.

— Вот он, твой щень… Пришёл к тебе играть… — прошептала девочка, лаская брата по стремительно лысеющей головке.

∗ ∗ ∗

С тех пор Тоня засыпала ещё несколько раз, но снов больше не видела. Стёпка, казалось, не спал вообще – он то орал, то блеял, то требовал “куш” и “щеня”. Пару раз он затихал, безвольно опускал голову, и в сердце у Тони неизменно кололо – не то ужасом, не то надеждой. Брат, однако, неизменно вновь приходил в себя, так быстро, что даже дрёмой его состояние назвать было невозможно. Тоня поила его, поила себя, пыталась даже почистить зубы, но не удержала щётку в трясущихся руках. Она всё чаще кашляла – сначала звонко, потом надсадно и глухо. Горло драло с каждой минутой лишь сильнее, не важно, берегла девочка голос или нет – создавалось ощущение, что давешние крики не были единственным источником проблемы. Когда начала болеть и голова, а руки и ноги заломило ватной густой слабостью, Тоня окончательно решила, что больше не будет кричать и звать на помощь. На крики уходило слишком много энергии, которая была ей необходима для другого – чтобы жить, пить воду и поить Стёпку.

— Та-тя… — позвал её знакомый булькающий голос, и Тоня с трудом разлепила покрытые корками глаза. Брат уже давно не выговаривал её имени, но Тоня знала, что “Татя” – это она, и “баба”, и “мама” – тоже теперь она, ведь никого больше не осталось. Весь мир утонул, в нём вообще не осталось больше людей – одни сатанисты-иллюминаты, наверное, спаслись на своих летающих тарелках. На опустевшем островке под названием Земля остались только Тоня и Стёпка, а ещё всё, о чём Стёпка всегда мечтал – его щенок, его ролики, дорогие игрушки в ждущих распаковки цветных обёртках, его мечта стать когда-нибудь полицейским и защищать бабушку от врачей-душегубов, а квартиру – от воров. Все мечты Стёпки исполнились, они были просто под водой – и Тоне нужно было лишь поднять её уровень чуть-чуть повыше, подержав кран открытым несколько часов, чтобы вода накрыла Стёпку с головой. Тоня тоже тогда к нему нырнёт – посмотреть на щенка, на игрушки и на Стёпку-полицейского, такого взрослого и высокого. Наверное, её мечты все тоже там будут, только на самом дне – мама и папа, молодая бабушка с буквой “К” на плакате, полный пятёрок дневник, компьютер, и даже вредный Вовка Спицын… Всё там, под кафелем, нужно лишь просочиться в квартиру соседей вместе с водой…

— Та-тя… — позвал её вновь Стёпка, и Тоне пришлось сфокусировать на нём взгляд. Плесени на брате стало больше, волос – меньше. Одна культя почти отвалилась, висела на тонкой полосочке кожи.

— Ты что, себя ел? Дурак… — прохрипела девочка, убирая с лица мокрые пряди волос. Расчёска с железной ручкой так и лежала под рукой, на бортике ванной – Тоня взяла её и попыталась причесаться, как русалка, что сидела на ветвях в поэме Пушкина. На иллюстрациях в учебнике литературы русалка всегда причёсывалась красивым гребнем, а волосы её струились гладко, словно шёлк – Тонины же спутались настолько, что попытка навести красоту вызвала лишь боль, а за ней – новый приступ грудного кашля.

— Та-тя… — блеял знакомый до боли голос, словно впиваясь напрямую в мозг.

— Ну чего тебе надо? У тебя же всё есть… — недовольно пробурчала Тоня, выдирая из волос расчёску. Больно было жутко, между зубчиков осталось немного рыжеватых волос – похожие прядки, только Стёпкины, а не её, плавали сейчас в воде, подобно дрейфующим морским змеям. Подушечки пальцев, сжимавших расчёску, сморщились настолько, что, разглядывая их достаточно долго, Тоня начала замечать в каждой подушечке бабушкино лицо. Десять бабушек, и каждая будет ругать, когда узнает, что Тоня и Стёпа затопили соседей – это ж какой начнётся галдёж… Кстати, почему Стёпка так давно не кричал?

Обратив наконец внимание на брата, Тоня сразу заметила, насколько тот стал бледен. Некогда красные участки кожи теперь были скорее фиолетово-лиловыми; от распухшего лица словно бы отлила вся кровь, оставив его похожим на глубоководную рыбину-альбиноса. Кривой рот на правой щеке улыбнулся; в матово-белых глазах отразилось словно бы чувство вины.

“Ну что ты, ты не виноват… Это всё иллюминаты, так бабушка говорила…”, хотела было утешить брата Тоня, но из горла не вырвалось в этот раз даже хрипа. С трудом заставив себя встать посреди мутной воды, девочка подгребла к живой стене из плоти и плесени, посреди которой, как дверная ручка или крючок для одежды, торчала голова её брата. Тот что-то шептал одними губами, и Тоня хотела расслышать, что именно.

Словно дождавшись, пока сестра не подплывёт чуть ближе, Стёпка перестал шевелить губами – он улыбнулся ещё шире, приоткрыл рот, вывалив синюшный язык, и резко дёрнул вдруг своей перекошенной шеей. Что-то щёлкнуло в его позвонках, в уголках губ пошли чёрные пузырьки, культи конвульсивно дёрнулись несколько раз – и всё вдруг стихло. Ни хриплого дыхания брата, ни блеяний его не было больше слышно.

— Стёпка?... — одними губами прошептала Тоня, судорожными движениями подгребая к брату. Её руки легли на холодную, студенистую кожу, коснулись обвисших щёк, выпуклых глаз, которые Стёпка не попытался даже закрыть, стёрли тёмную струйку слюны, стёкшую по подбородку. Тоня не верила в то, что видит – ей хотелось плакать, но слёзы не шли, хотелось кричать, но в груди остался лишь кашель. Обняв безвольно повисшую голову, Тоня целовала её, прижимала к себе, словно сокровище, вдыхала сладковатый запах его тела, будто так пахли розы или яблочные пироги.

— Стёпка, Стёпочка… — хриплым шёпотом выводила Тоня, осыпая поцелуями холодный восковой лоб брата. — Спасибо тебе… Спасибо, что ты умер… Спасибо…

Оторвавшись наконец от тела Стёпки, Тоня сделала пару шагов назад, примерилась, занесла руку с зажатой в ней расчёской и со всех оставшихся сил вонзила её острым концом в холодную плоть брата, ещё не начавшую коченеть. У неё оставалось совсем немного времени, чтобы проковырять себе выход – но это уже куда лучше, чем ничего.

Автор: Rein Deilerd

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Рука, мел и сиськи

2026-06-02T17:57:21.290Z

Светка была себе на уме и считала себя настоящей ведьмой. По ее словам, в предках у нее были сплошь шаманы, ведьмы, знахари и прочие колдуны, а родилась она, согласно гороскопу, в момент какой-то там силы. Лёхе было бы на это начхать, если бы не Светины сиськи пятого размера, а потому он прилежно учил руны Футарка, увлеченно слушал истории про всяких лярв, даже пробовал читать Кастанеду. К сожалению, все это никак не увеличивало доступность сисек – Светка будто не замечала его подкатов и видела в нем только друга по магической херне. Он же продолжал ходить за ней хвостиком и мечтал когда-нибудь все же выбраться из френдзоны.

Вот и сейчас он поперся вместе с ней в этот заброшенный дом. Светка собиралась попробовать здесь какой-то из ритуалов, насоветованных мудрецами из Интернета. Тарахтела она без умолку, но ее щебетание по большей части пролетало мимо ушей Лехи, так как все его внимание было сосредоточено на определенных ее атрибутах.

- Местные говорят, что до революции тут какой-то помещик жил, то ли Кабаневич, то ли Поросевич, и вот, когда за ним пришли коммунисты, он что-то такое сделал, что и сам помер, и всех положил. Дом так и забросили с тех пор, даже во время войны не использовали. Это прям идеальное место, Лешик, такая трагедия просто должна была оставить тут место силы. Форумчане говорят, что тут еще и лей-линии пересекаются, так что все с гарантией. Вот, держи.

Светка вручила ему предмет. Лёха не сразу понял, что держит часть настоящего скелета, но, немного покрутив и пощупав руку, он убедился, что это не пластик. Взявшись за средний палец, он оттянул его, сделав на руке фак.

- Откуда это? Кладбище ограбила?

- Не дури, Лешик. У нас в универе, в подвале, куча всякого хлама лежит. Там скелет стоял, весь в пыли и грязи, я зажигалкой его попробовала оплавить, а он только закоптился, значит, настоящий. Мне вообще череп только нужен был, но я и руку, и ногу себе забрала, все равно он там никому не нужный был. Там проволочки такие тоненькие были, я их ножницами отрезала, в сумку спрятала и убежала, а никто до сих пор и не знает. Разве я не умничка?

- Конечно умничка. Еще и красивая – страх!

- Не смущай, Лешик, мне рисовать надо.

Вытащив кусок мела, она подошла к наиболее сухой стене и нарисовала на ней прямоугольник в человеческий рост. Затем добавила петли, ручку, и вуаля, на стене красовалась всамделишная дверь в стиле «точка, точка, два крючочка».

- Давай руку.

Лёха протянул ей ладонь скелета.

- Ну не дури, свою давай! Я же говорила, нужно, чтобы мы за руки держались!

Ладошка у нее была сухой и горячей.

- Так, полнолуние есть, место силы есть, рука мертвеца тоже есть, дверь нарисовали… Вроде все. Так, теперь попробуй рукой скелета за ручку взяться. Просто протяни ее туда, она должна сама схватиться.

Лёха протянул мертвую кисть к ручке… и ничего не произошло. Покрутив ее так и этак, он попробовал придать ей форму, как раз такую, какую он с удовольствием применил бы на Светке, и попробовал снова.

Меловой прямоугольник засветился настолько сильно, что ему пришлось почти наглухо зажмуриться. Рука скелета стала жечь его ладонь, и Лёха отпустил ее. Как раз вовремя, потому что через секунду она загорелась ярче двери и исчезла во вспышке. Он инстинктивно закрылся руками, пытаясь хоть как-то защититься от всепроникающего света.

Когда глаза снова смогли что-то видеть, Лёха включил фонарик и понял, что он не там, где до этого был. Дверь они открывали прямо у входа, в здоровенном помещении с двумя лестницами, а сейчас он был в спальне. Точнее, это когда-то было спальней, так как присутствие кровати угадывалось лишь по насквозь ржавому остову. Светки же рядом не было; для порядка покричав ее имя, он все же решил в первую очередь свалить отсюда, а потом найти ее. Это решение он оправдывал тем, что здание в аварийном состоянии, и ему может на голову кирпич свалиться, пока он тут бродит. А там можно МЧС и ментов вызвать, хай ищут, им за это зарплату платят.

Произошедшее не укладывалось у него в голове, ведь до этого все это было лишь игрой своего рода, а теперь что-то из этого взяло и сработало. Он попытался вспомнить что-то из всей той писанины, которую ему давала почитать Светка, но бесполезно.

Вместо коридора за дверью была еще одна комната, следом – еще одна, и еще, и еще, будто строители этого дома ненавидели коридоры и решили сделать весь особняк сквозным. Через какое-то время Лёха понял, что он снова оказался в той же спальне, откуда начинал, хотя, вроде бы, шел по прямой. Может, комнаты в доме построены кругом? Хотя до этого в спальне, вроде, была всего одна дверь.

Через какое-то время он окончательно понял, что с этим местом что-то не так. Комнаты повторялись, но каждый раз они были немножко разными, а в каких-то из них при попытке прикинуть план помещения начинала сильно болеть голова. Иногда он видел двери на потолке, иногда – окна, которые вели в другие комнаты, разбитые, гнилые и вонючие, пару раз оказывался в помещениях вообще без дверей, но каким-то образом оттуда все же выходил.

Так он бродил несколько дней, если дни вообще шли в этом месте. Когда Лёха окончательно выматывался, он просто садился на пол и отрубался, а проснувшись шел дальше. Иногда ему везло, и он находил какие-то склянки, банки или подобную дрянь с водой. Конечно, вода была тухлой и воняла, но на безрыбье и рак рыба. С едой же было хуже. Припасенный шоколадный батончик он съел еще в первый день, и с тех пор ему не попадалось чего-либо съестного; когда-то он слышал по телеку, что без еды человек может протянуть неделю, но сколько ему еще осталось, было неясно.

Потом он нашел Светку. Вернее, ее часть, ну или всю, тут как посмотреть. Правая часть ее туловища торчала из стены, головы видно не было, но по одежде опознать ее было довольно легко. Тело было уже холодным, да и запах явно намекал, что она висит тут уже довольно давно. Наверное, зря Лёха отпустил ее руку.

Вывернув карман ее брюк в надежде найти что-либо съестное, он нашел только зажигалку и кусок мела. Какое-то время он крутил в руках мел, думая, можно ли его сожрать, но потом ему пришла в голову идея.

Да, до ее сисек он так и не добрался, сердце ее он завоевать тоже не смог, но, возможно, она хотя бы поможет ему ручкой. Рассмеявшись собственной шутке, Лёха пошел искать что-нибудь острое.

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Собачий кайф

2026-05-29T16:48:30.000Z

– Десять, одиннадцать, двенадцать…

– Вроде, Колей звали. С нами тусил?

– Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

– Да приснился может? Ты когда в последний раз…

– Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть…

– Может и да… Но знаешь, как будто в реале был. Видел его и…

– Тридцать один, тридцать два, тридцать три…

– Сечёшь же, и не такое привидится. Электросны, да и…

– Сорок один, сорок два… Вытаскивай!

– Он не откинулся?

– Пятьдесят! Вытаскивай его, говорю!

∗ ∗ ∗

С Немцем Макс пересёкся через общих знакомых. Зависли на одной хате, познакомились, курили на кухне под пьяные выкрики из зала. Немец (называли его так за берцы и лысину) с умным видом вещал что-то про изменение сознания и грани реальности, полупьяно втирал о том, что человечество не может создать такой стимулятор, который подтолкнёт к познанию глубин разума на все сто процентов, уверял что бог всё-таки существует – просто мы не в силах представить его, осознать его, охватить своим крошечным мозгом.

Макс, обычно не любивший подобные философские рассуждения, неожиданно для себя проникся. Хотелось ненадолго впасть в это дурманящее беспамятство, пропахнувшее дешёвой водкой и сигаретами; забыть о том, что совсем недавно от инсульта умер отец, а мать, свихнувшаяся, теперь орёт по ночам и ссыт под себя; не думать о Свете, которая ушла к другому, заявив, что Макс “нищий неудачник”.

Хотелось задышать. Задышать сигаретным дымом, спёртым воздухом на чьей-то квартире, прохладной июньской ночью, чем угодно – лишь бы не возвращаться в привычную реальность хотя бы ещё немного.

– А самое клёвое… – Немец затянулся, выдохнул, завис, наблюдая за кольцами, рассеивающимися под потолком.

– Что?

– А?

– Что самое клёвое? – Макс еле держал нить разговора. Перед глазами плыло, лицо Немца смазало, но нужно было ухватиться за последнюю фразу, не дать себе потерять себя, растворившись.

– А. Самоё клёвое – для эйфории, для полного потока сознания, раздвижения мыслезора… Нет такого слова, вроде. Короче, ты понял. Для того, чтобы почувствовать всё, познать всё, пропустить всё через каждую клеточку, каждую фибру в своём теле – для всего этого нахрен не нужна ни алкашка, ни наркота. Всё уже заложено в нас. Наш мозг, наши нейронные связи… Мы и есть наркотик. Мы просто не понимаем, как раскрывать наши возможности до конца. Точнее, они не понимают. Я понимаю.

– И… – Макс на секунду застыл, словно муха в липкой ленте – настолько вязкими были слова Немца. – И как же?

Немец не ответил. Вместо этого усмехнулся, достал откуда-то полупустую бутылку водки, налил себе и Максу, пододвинул рюмку.

– А тебе сильно надо? – спросил, выпив. Вся его лёгкость и веселье куда-то улетучились. Теперь он смотрел серьёзно, оценивая.

– С-сильно, – выдавил Макс и залпом выпил. – Ух, с-с…

– Хорошо, – Немец улыбнулся. – Добавь меня в телеге, я напишу тебе, как у нас будет сходка. Там всё и расскажу. Но смотри – если не уверен, не иди. Там всё серьёзно. Вернёшься другим человеком.

– Я готов! – чуть не вскрикнул Макс. – Что угодно, только…

– Да всё-всё. Иди лучше найди куда прилечь, развезло тебя.

Макс послушно поднялся из-за стола, пошатываясь. Уже было направился в зал, но в дверях обернулся.

– А о чём… О чём речь-то по итогу?

– Электросны, – донеслось расплывчатое от Немца. – Электросны.

∗ ∗ ∗

Автобус привёз Макса куда-то на окраину. Он ещё раз достал телефон, проверил адрес – всё верно, остановка “Текстильный комбинат”. Заброшенный завод виднелся напротив, зияя провалами окон словно пустыми ячейками таблеточного блистера.

Макса передёрнуло от ассоциации – матери приходилось запихивать в рот таблетки чуть ли не с боем, а улучшений так и не было.

Стараясь не смотреть в сторону завода, Макс открыл карты и пошёл в нужном направлении.

Навигатор вёл в какую-то глушь. По пути встретилась только старуха, тянущая за собой баул на тележке со сбитым колёсиком, подпрыгивающим на кочках, да и только. Макс ещё раз посмотрел, туда ли он идёт, но курсор маршрута неустанно указывал вперёд, в неизвестность, прочь от городской среды с её бетонными стенами.

Нужное место показалось издалека – за поворотом после очередной рощи Макс увидел простирающееся вдаль поле с россыпью опор ЛЭП, понатыканных тут и там словно использованные иглы.

У одной из таких виднелась группа людей. Макс присмотрелся, разглядел бледное лицо Немца и зашагал быстрее.

Встретили его прохладно. Двое парней – один в очках, второй в короткой шапке – махнули руками в знак приветствия, но не сказали ни слова. Другие, чьи лица Макс забыл сразу, как отвёл глаза, словно вовсе его не заметили. Немец лишь кивнул, быстро проверил что-то в телефоне и только тогда заговорил.

– Все собрались? Можем начинать. Макс, ты пока посмотри, что мы делаем, потом твоя очередь. Если что – не бойся, мы не в первый раз тут, ничего незаконного не делаем. Все же тут по своей воле? – оглянулся на собравшихся.

Гул от проводов высоко над ними прервался нестройными “да” и “ага”.

– Ну вот. Тоха, давай, ты первый. Ромыч, засекай.

Собравшиеся сразу закопошились. Тоха подошёл к ЛЭП, повернулся к ней спиной, начал приседать, заведя руки за голову. Ромыч достал из кармана телефон, открыл секундомер, кивнул.

Внутри Макса словно что-то оборвалось. Было в этих заученных движениях нечто пугающее, ритмичное в своей неправильности.

Тоха уже шумно дышал, когда Макс различил, что Немец тихо считает приседания.

– Девятнадцать, двадцать. Давай, – скомандовал он, тоже подойдя к опоре.

Тоха послушно встал, шумно выдохнул, прислонился к ЛЭП спиной. Немец тут же грубо схватил его, всунул кулаки под рёбра, начал давить. Глаза у Тохи помутнели, на лице застыла глупая полуулыбка – и тот сполз вниз, спиной по ржавому железу. Немец заботливо поддержал его, чтоб тот не упал мешком, пощупал шею, кивнул в сторону.

– Раз, два, три, четыре… – донеслось со стороны Ромыча.

– Страшно? – усмехнулся Немец, глядя на Макса. – А я предупреждал, только если сильно нужно. Ничё, нормально с ним всё.

– А… – Макс не знал, что спросить. – А почему так? Спиной к ЛЭП? Током не ударит?

– …девять, десять, одиннадцать…

– Заземление есть же, не ссы. А так – потому что ток. Я не знаю, как это до конца работает, но, типа, внутренний стимулятор. Тут вон какая тема, – Немец отошёл чуть подальше, достал из кармана нашатырь, потряс в руке. – Ток – он же, по сути, тыкает наши…

– …семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

– …нейроны. Как иголками. У меня брат в Карелии служил погранцом. Рассказывал, у них там вдоль границы провода под напряжением. И прикинь, лоси приходили, лизали эти провода, кайфовали. Лоси! А мы чем хуже? Только…

– …тридцать один, тридцать два, тридцать три…

– …мы, конечно, не такой массы, и от тока окочуриться можно. Тут на помощь и приходит “собачий кайф” – ты отключаешься, с током напрямую не взаимодействуешь, но он проникает в твоё сознание, ты чувствуешь его, понимаешь? А дальше – электросны. Тохе щас снятся. Эйфория.

– …сорок четыре, сорок пять…

– Заговорился. Вытаскивать пора, – схаркнул Немец в сторону, и, откупорив пузырёк с нашатырём, присел над Тохой. Подвёл к носу – тот с шумным вздохом открыл глаза. – Добро пожаловать обратно, – гоготнул.

Тоха тем временем лежал на земле, опершись на локти.

И Макс впервые видел человека настолько счастливым.

∗ ∗ ∗

– Готов? – переспросил ещё раз Немец. Макс был не готов – но отступать было поздно.

Вниз-вверх, вниз-вверх, вниз-вверх.

С непривычки лёгкие горели огнём, по спине заструился пот, стало не хватать воздуха. Когда Немец кивнул, Макс выдохнул, прислонился спиной. В теле тут же грубо увязли чужие кулаки – но всё это стало неважным. Вокруг потемнело, лица смазались, небо оказалось под ногами, слева, справа – и Макс улетел.

В окружившем его вокруг небе, то тёмном, то светлом, слышался гул проводов, чувствовались покалывания пальцев. Макс осмотрелся – лось с головой его матери лизал наэлектризованный провод с налипшими таблетками и смешно фыркал.

Буйство красок взялось из ниоткуда, завертело его, разодрало на части – мягко, с любовью – а затем собрало обратно; Макс видел своё детство, поездки на рыбалку с отцом, большую пожарную машину, тихий час в детском саду; видел первую драку, первый поцелуй, первый секс; он проносился между свадьбой со Светой, нет, с девушками в сотни раз лучше Светы, между огромной квартирой и счастливой матерью вместе с живым отцом; Макс чувствовал сразу всё и сразу ничего; Макс внезапно осознал, что вот она,

эйфория.

Та самая.

Он хотел разглядеть ещё – но тут же его грубо выкинуло из морока, как рыбу на песок.

Над ним склонился Немец. Потрепал его за щеку.

– Живой?

И тогда Макс пожалел, что он действительно живой.

∗ ∗ ∗

На собраниях “Собачьего кайфа” Макс стал постоянным гостем. После электроснов обычный мир казался лишённым красок, выблеванным активированным углём; там же, в сознании под мерный гул проводов, Макс жил свою настоящую жизнь.

Состав никогда не был постоянным – разные люди то приходили, то уходили, и только Немец всегда был во главе. В один из дней, после очередного электросна, он посмотрел на Макса серьёзно:

– Тебя больше не пущу.

Затряслись руки. По телу пробежала крупная дрожь. В сердце защемило.

– П-почему? Я же…

– Перебор, Макс. Подсел ты на это крепко. Это же так, разбавить жизнь – но не заменить её.

Хотелось напрыгнуть на Немца с кулаками, начистить ему лицо, разодрать щёки и выдавить глаза.

Макс не подсел! Да и Немец сам говорил, что всё безопасно!

– Мера нужна, брат, – Немец закурил. На фоне кто-то отсчитывал очередной электросон. – Ты ведь уже видел его?

Макс тут же понял, о ком речь.

Он появился в третьем…? В четвёртом электросне. Тёмная точка на фоне буйства красок, неземной радости, полноценного умиротворения. И далёкий-предалёкий крик, будто подпевающий гулу проводов.

Макс не всматривался, кто это или что это. Не хотел всматриваться.

Но в пятом электросне он появился ближе.

– По глазам вижу, видел!

– К-кто это? – Макс зашептал. Немец передал кому-то пузырёк с нашатырём – очередной электросноходец должен был проснуться.

– Бог. Его много. И он не хочет, чтобы мы находились там. Ты увидишь его рты. Ты увидишь его руки. И, если подсядешь полностью, увидишь его. Так что завязывай. Раз в месяц – окей, но не так часто. Увижу тебя на следующем сборе – изобью.

И, затоптав бычок в землю, Немец отошёл к группе.

∗ ∗ ∗

Макса ломало. Закипала кровь, выворачивались внутренности, горел мозг. Глаза лезли из орбит, ногти скребли по одеялу, пока он мучился в попытках успокоиться.

Не думать об электроснах, не думать об электроснах, не думать…

Сообщения Немец игнорил. Когда Макс написал их слишком много – сказал не появляться совсем и закинул в чёрный список.

Тварь.

К месту Макс добрался в сумерках, дрожащий и дёрганый. В кармане стукался о ключи бутылёк со снотворным – стащил из аптечки у матери. Ничего, перетерпит. Ему сейчас нужнее.

Пускай никто не вдавит его в ЛЭП, можно ведь просто уснуть, облокотившись, так ведь?

Провода потрескивали и мычали, словно ожидая. Макс уселся на траву спиной к опоре, закинулся горстью таблеток, запил водой из бутылки, поморщился.

Теперь оставалось только ждать.

Сон всё не приходил. Макс поёжился. Оглядел стремительно темнеющее небо, кусты вокруг себя.

Пока из одного не показалась рука.

Жёлтая, измазанная в земле, она шарилась по траве, словно желая что-то найти, ухватиться. Макс замер, хотел подняться, но понял, что под ним уже ничего.

Электросон вновь ударил красками – но на этот раз они были глубже, мазки стали грубее, и события лучшей жизни промелькнули очень быстро.

Из кустов, теперь зависших в ничём, показалась ещё одна рука. А затем ещё одна. Пальцы их переплетались друг с другом, перескакивали с одной на другую, а на небе, вместе со звёздами, проявлялись один за другим чужие рты.

И они кричали.

Макс заорал – истошно, с надрывом, пока не понял, что из ЛЭП тоже выросли руки, и держат его, а рты полнятся на маслянистой земле, что идёт волнами, и теперь подвывают ему в такт, а из этих ртов появляются новые руки, пытающиеся найти его. Макс дёрнулся – и почувствовал, как что-то ухватило его за ладонь. Повернул голову – из тьмы, поглотившей всё вокруг, появился рот, вместо языка у которого торчала рука, а из неё ещё один рот, и так до немыслимой бесконечности, в которой какой-то изо ртов жрал его, Макса, кисть.

Он потянул на себя – и та с лёгкостью оторвалась от тела, словно ждала подобного.

А рты облизнулись. И захохотали.

Макс очнулся от холода. Стылая земля отдавала в спину. Он попытался приподняться – и с непривычки упал. Поднял правую руку к лицу – и обомлел.

Вместо кисти на ней была культя.

∗ ∗ ∗

Реальность плыла и смешивалась в красках. Мать и немногочисленные друзья говорили, что Макс сошёл с ума, что все его конечности на месте – но он знал, он видел, что их нет. Опираясь на костыли, он в очередной раз шёл к ЛЭП, в надежде на мимолётную, но эйфорию. В прошлый раз Бог забрал ногу, потом вторую руку – а Макс не мог остановиться.

Он зубами откупорил снотворное, запрокинул голову, глотая таблетки – ничего, на ещё один электросон точно хватит! Только бы почувствовать ещё раз, только бы…

Максу снился Бог. Его тысячи ртов, его миллионы рук, его громкий электрохохот и протяжный крик, проносящийся сквозь провода. А потом самый широкий из ртов открылся – и поглотил Макса в себя полностью.

Он летел в чрево Бога, окрашенное в несуществующие цвета и показывающее ему несуществующую жизнь, и смеялся. Смеялся и плакал.

∗ ∗ ∗

– Считай.

– Раз, два, три…

– Слышь, – окликнул какой-то парень в очках.

– Ау? – Немец повернулся.

– Ты помнишь, с нами один чел тусил? Я не помню, вроде Максом звали. Ощущение, будто не было его, но не отпускает. Приснился, может. Зашуганный был такой, и типа…

– …девять, десять, одиннадцать…

Немец потёр подбородок, задумавшись.

– Не-а. Походу, реально приснился. Максов никаких точно не помню.

– Блин, наверное да. Просто знал как будто когда-то. Ладно, забей.

– …двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

– Ты только смотри, не подсаживайся. Мера нужна.

– Ага.

Немец на секунду почувствовал дежавю, но не придал этому значения. В конце-концов, не первый и не последний их сбор – люди вечно меняются, все хотят попробовать на вкус эйфорию.

А какой-то там Макс… Нет, такого точно не было.

– …сорок один, сорок два, сорок три…

И, достав из кармана нашатырь, Немец пошёл будить очередного электросноходца.

Автор: Nervysdali

Источник (сообщество автора в вк)

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Куриный бог

2026-05-26T17:18:12.359Z

[у вас стреляет в висках]

[ «выпить, что ли, ту настойку из сувенирной лавки?»]

[вспоминаете отпуск, проведенный в Ялте]

[читаете этикетку]

Крымский эликсир «Куриный бог» – уникальная формула! Избавление от головной боли! Биологически активная добавка к пище. Не является лекарственным средством.

[пьете одну мерную ложечку]

[возникает галлюцинация]

Кап-кап-кап – по всему телу колотят капли, словно куры клюют. Ручейки сбегают по моим отросшим до плеч волосам, кожа саднит, раны притупленно ноют, вода оранжевая, я жмурюсь, а вокруг полумрак. Я здесь не один, но мой молчаливый товарищ не мешает вести внутренний монолог. Поверьте, он менее навязчив, чем любой из ваших знакомых.

Представляю, будто стою под душем и фантазирую об идеальном языке разметки. Видите ли, я создаю сайты. Наверняка в каждой профессии есть неразрешимый философский вопрос, над которым можно поразмыслить, если стало слишком страшно жить.

Но не время себя обманывать – сейчас нужно сосредоточиться, вспомнить майские события, запечатать их в памяти намертво. Я даже постараюсь пустить мысли по старому скрипту и восстановить весь говнокод, который в те дни создавала моя голова. А если временами будет прорываться беззвучный ментальный крик, уж простите – тяжело быть дебилом!

Начнем с краткого описания. Будь я страницей в поисковой выдаче «Яндекса», вы бы увидели следующее:

Некто по имени Денис

Человек без детства, парень с дырой в груди. Как только дотянул до двадцати семи лет?

(Не кликайте – вредоносная ссылка.)

У меня карие глаза, нос картошкой, каштановые волосы (которые быстро грязнятся, но не потому я сейчас весь мокрый), хилый торс, открытая улыбка. Вопреки предпоследнему пункту и благодаря последнему однажды я встречался с девушкой. Это стоило невероятных усилий: пришлось прочитать половину интернета и выполнять противоречивые инструкции (иначе говоря: ухаживать).

Я анализировал варианты свиданий, планировал подарки на несколько месяцев вперед и настраивал в телефоне уведомления, чтобы не забывать о комплиментах. Все складывалось неплохо, пока она не заметила во мне изъян и не сбежала. После ее ухода в воздухе остался висеть вопрос: «Господи, да что с тобой не так?!». Честное слово, лучше бы я оказался маньяком.

Перейдем теперь к наполнению страницы – то есть к истории, которую я пытаюсь вам рассказать. Это все началось после того, как я два дня провалялся дома с мигренью, имитируя удаленную работу. Приступ был феерический: я почти ничего не соображал и плохо видел проект на экране. В поле зрения то появлялись, то исчезали слепые пятна, а уметь пользоваться глазами – необходимый минимум для фронтенд-разработчика.

И вот я вернулся в офис. Прогулялся в обед до полуподвальной столовой в соседнем доме и на радостях, что первую половину дня не чувствовал себя бесполезным куском человека, набрал столько блюд, что не съесть.

На стул напротив, вплотную к кирпичной стене, протиснулся коллега – один из тех, кто дружелюбие довел до автоматизма. Клянусь, я не задал ему ни одного личного вопроса! Мы были едва знакомы. Его щеки напоминали воздушные шарики, он бы лопнул, если б, блин, не высказался.

Коллега поделился, как из-за онкологии прошел через пять операций и, уже почти отчаявшись, поехал в тайный гостевой дом в Феодосии.

– На «Букинге» его не найдешь, – объяснил он. – Принимают по рекомендациям. Могу за тебя попросить.

– А что там?

– Чудо. Мои врачи глазам не поверили. Рак исчез. Совсем.

Расспросив подробнее, я услышал про статрехлетнего деда и его внука сорока годиков. Якобы эти двое держат гостевой дом, ухаживают за большим садом, делают целебные настойки и продают их сувенирным лавкам по всему Крыму. Чудотворные эликсиры помогают от многих болезней.

– Но если хочешь избавиться от мигреней навсегда, – продолжил коллега, – съезди лично. Разговори хозяина, поработай в саду – Илья Иосифович любит деятельных людей с волей к жизни.

Он вскоре ушел, а я еще долго давился едой и думал: это судьба подала мне совет? или коллеге не терпелось рассказать о выздоровлении? Я больше понимаю котов, чем людей.

Мысль отправиться в Феодосию мне понравилась. Представился случай съездить в отпуск одному, не выглядя при этом чересчур странным. Никогда прежде я не видел моря – таким блеклым и пустым было мое детство.

Не подумайте, будто я виню во всем маму. Она много работала, вдобавок брала халтурки, навещала подопечных в детском доме, заботилась обо мне и, кажется, чуть-чуть любила. Этого хватало, чтобы занять все ее свободное время. Остальное – уже излишества. Взрослые ведь не обязаны водить детей в цирк, отправлять в лагерь «Артек» и возить на море.

Обычно я слонялся в одиночестве вокруг нашего супермаркета и музыкальной школы, подсматривал в окна. Или сидел дома за компьютером (я из тех ребят, кто проходил игры на всех уровнях сложности, по очереди). Еще я писал для мамы сайт «Присоединяйтесь к семье „Орифлейм“». Языком HTML в то время увлекались все подростки, а я этот этап так и не перерос.

Такое детство нельзя назвать ужасным: меня не били, не ругали, ни в чем не ограничивали. Но и не случалось почти ничего хорошего. Не знаю, бывало ли у вас чувство, будто вы чего-то недополучили? Словно у окружающих есть внутри ресурс, откуда они черпают силы, а у вас – пустота.

В итоге я вырос оранжерейным цветком. Гостем этого мира, а не его хозяином. Интровертом, который, однако, доверяет кому попало. Я часто совершал ошибки, которые объяснялись моей ненормальностью, и даже чаще стремлением стать нормальным.

Уже во взрослом возрасте я осознал, что выбрал профессию не из любви, а из страха. От айтишников ведь не ждут общительности, и мне это подходило. Я с радостью спрятался в раковине.

Вот почему мне нравилась идея поехать в Феодосию. Я мог взять две недели отпуска, а отсутствовать целый месяц, если пообещаю все время работать. Тогда ни мне, ни начальнику не будет стыдно за сообщения вроде: «посмотри, там у клиента все поплыло», «возьми эту маленькую задачку», «ты ведь присоединишься к спринту?».

Устроив за неделю все дела, я отправился в путь. Я представлял, что в Крыму все плавают в море, едят пирожки на пляже, скучают в музеях, покупают сувениры... Там с тобой не может случиться ничего плохого. Ага, как же. Хоть бы новости посмотрел!

Поезд подъезжал к станции, я открыл пошире форточку в купе, высунул лицо, глядел на многолюдную набережную и вдыхал море. В груди шевелилась тоска по вымышленному детству. Я видел мираж каникул в Крыму, которых у меня никогда не было.

От вокзала я взял такси, хотя проще было дойти пешком. Гостевой дом находился в Караимской слободе – старом квартале, где некогда жил один из коренных народов Крыма. Караимы – иудеи, не признающие Талмуд. Появились в Феодосии, или Каффе, как она прежде называлась, где-то в четырнадцатом веке. Караимов часто относили к евреям или тюркам, но как они появились на полуострове – до сих пор доподлинно неизвестно. Не удивляйтесь исторической справке – я пребывал в экзальтации: много читал про город, мечтал о будущем, видел соленые сны. В моей маленькой внутренней вселенной уже произошло чудо – я наверстывал детство.

Когда я вышел из такси возле гостевого дома «Херем», внутри все перевернулось. Я увидел стену из известняка, высокие кудрявые деревья, двухэтажный дом с резными окнами, почти скрытый листвой, серые ворота, под которые лез толстый рыжий кот. Словно картинка из сочинения «Как я провел лето», только лучше.

Я тронул дверь в левой части ворот, и она не была заперта, что мне, москвичу, показалось волшебством. Сад выглядел ярко, ошеломительно, как галлюцинация. Цвела сирень, черемуха, тюльпаны, маки – это лишь те растения, которые я сумел опознать. Играла классическая музыка.

Хозяйский дом состоял из двух частей. Первый этаж из потемневшего камня казался более старым, по фасаду шла выбитая в известняке надпись: «Аптека выпускаетъ издѣлія качества довоеннаго времени». Второй этаж, более светлый и изящный, опоясывала широкая резная веранда, окрашенная в желтые и оранжевые оттенки.

Рядом с домом на площадке из мелкой плитки под навесом из виноградной лозы я увидел столик тонкой работы. Подошел ближе. Двенадцатиугольная столешница была инкрустирована ромбиками перламутра. На ней лежал бордовый бархат – кто-то вышивал цветочные бутоны толстой золотой нитью. В складках ткани прятался старый магнитофон, еще на кассетах, я таких лет пятнадцать не видел.

– Прошу на выход, – услышал я чей-то хриплый, свистящий голос.

Часть комнат первого этажа были открытыми. Виднелись сразу несколько лестниц наверх, уличные гостиные и кухня. Из-за перегородки появился раздраженный человек с чемоданом в руках, которого подгонял мужчина лет семидесяти в инвалидном кресле:

– Быстро! Быстро!

Для солидного возраста его руки, крутящие колеса, казались слишком уж мускулистыми.

– Но я хотел еще неделю... – лепетал гость, уворачиваясь от коляски.

– Ступай жить в санаторий, покупаешься.

– Но мой желчный пузырь...

– Камней нет, здоров. Не веришь – сходи на УЗИ.

– А как же фонтан? Я так и не попил целебной воды.

– С тебя травок довольно, ступай. Комнату на месяц сняли.

Я замер: неужели гостя выгоняли из-за меня? Когда человек с чемоданом скрылся за воротами, я спросил:

– А если плохой отзыв напишет?

– Не напишет, – ответил мужчина в коляске. – Сходит на УЗИ, еще и благодарность пришлет. Это ты, что ли, приехал?

– Ну я.

– Добро пожаловать в «Херем»! Меня зовут Илья Иосифович Аттар.

Прозвучало как одна из старых караимских фамилий, о которых я читал.

Мы направились к крыльцу. С балкона второго этажа на бронзовых цепочках свисали маленькие и большие камни с отверстиями в центре – куриные боги. Одни были серыми, гранитными, другие бежевыми, из ракушечника, все в цветных разводах – оранжевых пятнах и красных прожилках. Они напоминали апельсины, вымоченные в гранатовом соке. Вместо того чтобы думать головой, я, блин, сочинял метафоры.

– Для чего это? – спросил я.

– Талисманы. Заряжены целебной энергией.

Мы проходили мимо большого, как витрина, окна первого этажа. На полках за стеклом стояли прозрачные банки с птицами в формалине. Я остановился. Никогда прежде подобного не видел. Змей, морских гадов, зародышей – да, но птицы... они мало напоминали самих себя: клювы согнуты, лапки поджаты, перья набухли.

– Что, не нравится? – спросил Илья Иосифович. – Таблетки выглядят поприятнее?

– Я не буду осуждать нетрадиционную медицину, если вы об этом. Я не специалист, откуда мне знать, как правильно лечить.

– Нужно будет прописать тебе что-нибудь мерзкое. Веселья ради. – Он надо мной смеялся.

Я внимательно рассматривал хозяина: седые волосы, местами, однако, сохранившие темный оттенок, смешную бороду с двумя зубьями (кажется, этот вид называется «французская вилка»), массивный нос, черные живые глаза под выступающими вперед надбровными дугами. Лицо волевое и строгое. Он достал из кармана шайбу со снюсом и заложил пакетик за щеку. Илья Иосифович не выглядел презентабельным дедом из рекламы, зато в его внешности и движениях проступала живая, энергичная личность. Невольно задумаешься: каким бы человеком я стал, проживи мои бабушки с дедушками подольше? Как они бы на меня повлияли?

– Извините, – не удержался я, – можно узнать, сколько вам лет?

– Я все ждал, когда спросишь. Мальчишки вроде тебя двух минут не могут утерпеть. Надеются прожить дольше. Мне недавно исполнилось сто четыре.

– Куда уж дольше!

Так коллега не преувеличивал? Мне легче было бы поверить, что Илья Иосифович прибавил себе десяток-другой лет ради большего эффекта. Иначе почему его морщины неглубоки? Почему глаза смотрят молодо? Его старил лишь голос. Не успел я решить, верить хозяину «Херема» или нет, тот меня шокировал: встал с коляски и бодро зашагал к крыльцу.

– Так вы не... Вы не...

– Если б с молодости знал, что можно за собой стул возить, всегда б так делал.

Илья Иосифович провел меня наверх – в белую комнату с деревянными балками на потолке, ореховой мебелью и оранжевым покрывалом на кровати, на котором серебристыми нитями были вышиты двенадцатиконечные звезды и надписи на иврите. Поверх лежал букет сирени и мешочек из органзы со сладостями. Нигде, никто и никогда не готовился специально к моему приезду. Я сказал себе: это просто хороший сервис, – но мое сердце все равно расплылось, как медуза. Я был счастлив, идиот! (Простите, я все еще кричу в душе́.)

Мы зашли в комнату с веранды, опоясывающей второй этаж, других входов-выходов не было. Из единственного окна открывался вид на внутренний дворик с фонтаном из белого камня в центре. Обзор загораживало кривое абрикосовое дерево.

– Смотри ставни не закрывай, – предупредил хозяин, – птенцов смахнешь.

Я взглянул левее и действительно увидел на ближайшей ветке обжитое гнездо. Это зрелище словно было создано для любопытных дворовых мальчишек. Бери и хватай попискивающих птенцов голыми руками. Конечно, я не стал бы этого делать, но мне нравилось чувство, будто мне десять и я лазаю по деревьям. Возможно, так другие люди обрели свою смелость, задор, любовь к жизни.

Хотя откуда мне знать.

Через двор что-то метнулось. Тот самый рыжий кот, что подлез под забор. Наглец подбирался к дереву.

– Сожрет... – подумал я и сказал вслух.

– А ну, Вася, пшел! – Хозяин «Херема» снял с ноги тапку, метнул ее, попал в фонтан, но охотник все равно с испуга удрал куда подальше. – Кот один, а птенцов пять, – пробормотал Илья Иосифович. – Нельзя, чтобы погибли.

– Как тут уследишь?

– Если не быть хозяином в своем доме, лучше уж жить на улице. Птенцы останутся целы. Вот тебе мое слово.

Черная тапка медленно наполнялась мутной оранжевой водой.

По утрам я ходил слушать море и мало-помалу учился плавать. Я гулял по центральным кварталам в поисках домов, похожих на «Херем», и ничего не находил. Днем работал у себя в комнате или на скамейке в саду, ел килограммы пахлавы, гонял кота, когда тот подбирался близко к птенцам. Вечером мылся в своей кабинке – туалет с душем здесь был уличный, но у каждого гостя свой. Потом наблюдал, как Илья Иосифович и пара постояльцев, тоже люди немолодые, сажают клубни. Я пробовал предложить помощь, но хозяин «Херема» пока не подпускал меня к грядкам. Пришлось думать, чем я мог бы завоевать его расположение. Я начал делать то же, что и всегда: конструировать сайт. Пусть моя работа покажет, как я влюблен в это место.

Илья Иосифович, когда не занимался садом и не кормил кур в клетке позади дома, сидел в инвалидном кресле под виноградной лозой. Он вышивал, жевал снюс, массировал колени и порой заговаривал со мной. Я жаждал его внимания.

– Ты еще молод, – говорил он. – Себя не знаешь.

– Знать нечего.

– А что, дома тебя не ждут? На цельный месяц мало кто приезжает. – Илья Иосифович нагнулся, чтобы погладить рыжую спину льнувшего к нему кота.

– Некому.

– Плохо. Исчезнешь – и дела никому не будет.

– Порой мне кажется, что и мигрени от этого. Я одинок, счастливых воспоминаний мало, личность плохо склеена, рассыпается, как плохой код...

– Глупости. Тебе надо в кулак себя взять. Ну да ладно, мы что-нибудь придумаем.

– Мы? Это не ваша проблема.

– Заблуждаешься. Вот ты свалился на мою голову с мигренью, живешь в этом доме – значит, моя проблема. Если кот птенцов сожрет, – он почесал рыжего наглеца за ухом, – тоже моя. Нельзя же выбросить его на улицу. Я не перекидываю другим людям свои беды. За эти ворота выходят только добрые дела.

Мне показалось: раз Илья Иосифович чувствует за меня ответственность, получается, я ему нравлюсь. Здорово! Даже не пришлось читать статьи «Как восполнить отсутствие в жизни фигуры дедушки». Все складывалось само по себе, как у нормальных людей. По крайней мере, я так думал, а я ведь большой эксперт!

Илья Иосифович указал на дальнюю скамейку.

– Вон лежит мешок. Отставь свою машинку, иди возьми собачью кость и закопай под фейхуевым деревом. Удобрение будет.

Я с готовностью отложил ноутбук. Наконец-то мне дали задание. Насколько я понял из разговоров с соседями, это обычно значило: хозяин готов взяться за твое лечение. Само собой, мне не хотелось закапывать в землю собачьи останки, но в этом-то и заключался подвиг. Я был готов на многое, лишь бы Илья Иосифович стал для меня кем-то близким.

Кость оказалась оранжеватой и чересчур большой. Наверное, при жизни та псина была размером с человека.

– Когда закончишь, приходи к фонтану. Я буду там, оставлю калитку открытой. – Илья Иосифович взял со скамейки опустевший мешок и укатил прочь, кот побежал за ним.

Я обрадовался, что попаду в святыню – внутренний дворик. Пожалуй, самую красивую часть сада.

Никогда прежде я не пользовался лопатой, потому брался за ручку то так, то иначе, потратил много времени и за десять минут весь раскраснелся. Открытая калитка манила, но я пошел за Ильей Иосифовичем не раньше, чем закопал ямку.

Войти во внутренний дворик значило: хозяин ценит меня выше других гостей. Насколько я выяснил, никого из них сюда не приглашали. Я представил, будто я внук, а он дед, и мы проводим время вместе.

Я вошел в калитку, обогнул мое абрикосовое дерево, растущее у самого входа. Илья Иосифович стоял тут же и наблюдал за горлицей, прилетевшей кормить птенцов.

Я смог рассмотреть белый фонтан во всем его великолепии. Он походил на гробницу: высотой с человека, четырехугольный, с круглым навершием, с узорами из простых геометрических фигур, цветов, кувшинов и двенадцатиконечных звезд. Фонтан опоясывал желоб глубиною где-то в полметра. Из десятков хаотично расположенных медных краников били струи оранжевой воды.

– Подставь ладони, – сказал хозяин дома. – Будешь приходить трижды в день, пить по литру или больше, пока не поплохеет.

Я подчинился. Глотал целебную жидкость с привкусом тины, мечтая о жизни без мигреней.

– В этом ваш секрет долголетия? – спросил я, когда больше не мог пить.

– Отчасти. Важнее иметь правильное состояние ума. Не позволять жизни случаться без твоего ведома.

Он покачнулся, кое-как прошел несколько шагов и упал в инвалидную коляску.

– Что с вами?

– Колени подводят. С-с-собаки!

– Что ж вы их не вылечите? – вырвалось у меня.

Сложно было представить Илью Иосифовича пенсионером, пришедшим в поликлинику в роли скромного просителя. Нет, он воевал с болезнями в одиночку.

– Не всякое лекарство легко дается, – ответил хозяин дома. – Ты ведь не покупаешь новый магнитофон, едва одна кнопка начнет западать.

Я не стал говорить ему, что вряд ли когда-нибудь куплю магнитофон. Но если алгоритм музыкальных рекомендаций «Яндекса» собьется, пожалуй, я подожду какое-то время, прежде чем сменить подписку.

– А что вылечит ваши колени? Растение особенное? Могу помочь?

– Поможешь, не беспокойся. Я уже все про тебя понял. Ты из тех, кто другим приносит больше пользы, чем себе.

Характеристика прозвучала чересчур лестно. Я действительно любил оказывать людям услуги, которых они не ждали, – в основном создавал сайты. Но не бескорыстно – я хотел заслужить их дружбу.

Мы с Ильей Иосифовичем вышли из внутреннего дворика. Пока он запирал калитку на висячий замок, я заметил на земле под деревом мешок из-под собачьей кости. Бугристый, мокрый и... непустой. В нем лежало что-то небольшое и продолговатое с округлыми, выступающими частями. Килограмм яблок? Старая одежда? У меня появилась еще одна догадка, и я ужаснулся. Нет, не может быть, это уж слишком. Илья Иосифович – не жестокий человек.

На абрикосовом дереве ухала горлица. Будто знала, что ее птенцам теперь ничто не угрожает.

На следующее утро, принимая душ, я заметил: из лейки тоже течет оранжевая вода. Это часть лечения? Кабинку подключили к фонтану? Или цвет всегда был таким, а я по невнимательности не замечал?

Я вышел из душа почти одновременно с соседом: мужчиной-танком, который стоял с голым торсом, склонившись над грядкой, и промокал волосы полотенцем.

– У меня вода внезапно выключилась, – соврал я. – Можно руки сполоснуть?

Дождавшись от соседа неопределенного «хм», я проскользнул в его кабинку. В душ не полез – решил проверить раковину. Открыл кран... Вода оказалась прозрачной. Ладно, может, слегка желтоватой, но это уже на совести городской администрации. Открытие меня порадовало: возможно, Илья Иосифович помогал мне одному, видя во мне своего подопечного, даже внука. Я окончательно заигрался в имитацию семьи. Придумывал удобные для себя объяснения – о, в этом я мастер.

Я чувствовал, как целебная вода меняет мое тело. Кожа стала оранжеватой, словно от солярия, и упругой. Щеки превратились в молодильные яблоки из сказок. Или молодильные абрикосы, если судить по цвету. Прошли не только мигрени, но и всякая другая боль. Если я бился пальцем об тумбочку, ощущения казались далекими и ненастоящими. Я мог смахнуть их, как навязчивое уведомление от социальной сети.

Возник и другой странный эффект: покалывание, словно отсидел ногу. Онемение то появлялось, то исчезало в разных частях тела. Иногда казалось, будто кисть или ступня не принадлежат мне.

Я как-то вышел из комнаты и увидел, что Илья Иосифович по своему обыкновению уже восседает в кресле и пьет пахучий цветочный чай.

– Суббота, Денис, – сказал он. – Ты ведь не собираешься работать?

– Только если чуть-чуть, – улыбнулся я.

– Сходи в рыбный ресторан. На набережной есть.

– Да я рыбу как-то не очень...

– Плохо, очень плохо.

Мне нравилось, что кто-то следит за моей жизнью. Наконец-то нашелся человек, которому не плевать.

– Может, еще схожу. Я ведь на месяц приехал, все успею.

– Вы, мальчики, вольно обращаетесь со временем, – покачал головой хозяин «Херема». – Ты как бесцветная, неоконченная картина. Нужно пожить как следует, испытать себя. Вдруг завтра куриный бог тебе на голову упадет?

– Вы бы их это... закрепили попрочнее.

– В реальной жизни ты не можешь предусмотреть все. Вот что: иди в ресторан, закажи осьминогов, только обязательно живых! Макай в соус и ешь!

Илья Иосифович пускался в пылкие тирады, как типичный слегка сумасбродный дедушка, и мне становилось радостно: харизматичность я ценил выше адекватности.

– Почему обязательно живых? – удивился я. – Не привык убивать еду.

– Вчерашняя рыба лучше недельной, так?

– Ну да.

– Свежатинка хороша, но вкуснее всех – рыба, что еще бьет хвостом. Знай маринуй да ешь.

– Спасибо за совет.

Пускай многие не любят, когда старшее поколение настаивает на своем, мне это было в новинку. Положим, я мечтал, чтобы кто-нибудь учил меня жизни. Я действительно решил сходить в рыбный ресторан. Разумно ли не прислушиваться к человеку, прожившему сто четыре года?

Вскоре после разговора о живом мариновании сладкая иллюзия, будто я нашел уютный дом с абрикосовыми деревьями, который могу считать почти что родным, едва не рассеялась. Я совсем забыл о существовании «сорокалетнего внука», и появление некоего Вениамина окатило меня холодом, как майское море. Этот высокий, хмурый мужчина с темными кругами под глазами приехал на белой «газели» и стал заносить большие клетки, обернутые покрывалами.

Расспросив Илью Иосифовича, я узнал не только имя внука, но и что он по образованию хирург, а по натуре – надежный, авторитетный человек, как и все в их семье.

– Решает любые проблемы, – объяснил хозяин «Херема». – Думать, как лучше жить, – удел молодых. Меня переучивать уже поздно.

Из клеток доносилось странное поскрипывание и гоготание.

– Что там? – спросил я.

– Рыжие цапли. Редкая птица.

Я сперва подумал: не слопает ли их кот? А потом вспомнил мокрый мешок, подозрения вернулись, и меня замутило. Я не знал, как спросить Илью Иосифовича так, чтобы он не оскорбился. (Именно так я тогда мыслил, уж простите, самого бесит.)

– А этих цапель разрешено ловить? – засомневался я.

– Раз они здесь, получается, закон не очень-то их охраняет, – подмигнул он.

– Это ведь браконьерство, – я понизил голос. – Вениамин, конечно, ваш внук, но вы не обязаны его покрывать.

– Ты думал, я лечу только растениями?

Признаться честно, я не хотел знать подробностей. Когда мы едим свинину, никто ведь не спрашивает, как звали хряка. Мы покупаем таблетки в аптеке, не заботясь, из чего их сделали и как тестировали. Удобно задавать мало вопросов.

– А если кровь, требуха, перья цапель спасут тебя от мигреней? – Илья Иосифович испытывал меня.

Я внутренне содрогнулся.

– Лучше не говорите мне. Я и так что надо выпью.

Покупают же люди крымские эликсиры, сделанные здесь же, в «Хереме». Почему я должен отказываться?

Прошла еще неделя. Я настороженно наблюдал за общением внука с дедом. Вениамин порой уезжал на полдня: насколько я понял, договаривался с сувенирными лавками о продаже эликсиров. Я почти не ревновал. Они с Ильей Иосифовичем по душам общались мало, иногда ссорились. Веня обвинял деда: «Зря ты играешь с добычей!». Видимо, человек, привезший цапель, все же был способен их жалеть.

Как-то вечером я вышел на балкон повесить плавки сушиться и увидел: дед с внуком переговорили во дворе, а потом Илья Иосифович помахал мне рукой и направился к лестнице. Мы завели обычай в семь часов пить вдвоем сладкий чай. Как всегда, хозяин дома поднялся в мою комнату, я отодвинул от стены столик, поставил стулья, мы сели. Через пару минут Вениамин принес чайник с чашками и ушел. Признаюсь честно, этот момент доставил мне особое, постыдное удовольствие.

Я собирался позже представить Илье Иосифовичу наброски сайта для «Херема». Конечно, он бы не понял, хорош я в своей профессии или плох, но я надеялся показать, что тоже могу позаботиться о бизнесе. Могу обеспечить ему комфортную жизнь в коконе из виноградной лозы и фруктовых деревьев.

Каждый вечер хозяин дома рассказывал мне истории. На этот раз я не дал ему пуститься в плавание по морю воспоминаний, а спросил сам:

– Откуда взялся этот дом? Почему вы помогаете людям? – Я отхлебнул чай, даже не почувствовав, горячий он или холодный, и приготовился слушать.

– Моя семья живет здесь больше двухсот лет. Дома менялись, но сад был всегда.

Мне захотелось стать человеком с богатым семейным наследием. Чувствовать себя частью общего. Наверное, я извращенец, раз испытывал болезненное удовольствие, когда находил все новые причины считаться неполноценным.

– Лечить людей начал еще прапрапрадед, – продолжил Илья Иосифович. – По тем временам его идеи были слишком смелыми, экстравагантными. Да и по нашим временам тоже. Караимская община наложила на нашу семью херем.

– Что это значит?

– Изгнание. Они сказали, Бог подобные опыты не одобряет.

– Но ведь он помогал людям!

Хозяин дома пожал плечами.

– Не все признают, что эта цель важнее всяких условностей.

– А вы сами? Религиозны?

– Я верю во все, что разумно. Живу за рамками общества и религии. Их требования абсурдны и жестоки по отношению к людям. Если можно помочь многим больным малыми жертвами, я помогу.

– А Вениамин? Разделяет вашу миссию?

– Мой внук – еще зеленый плод. Посмотри на овощи – им нужно много времени, чтобы созреть. Почему у людей должно быть иначе? Я помню себя таким. Хотел бросить «Херем», избавиться от груза ответственности. Мальчикам трудно смириться с бременем, которое на них перекладывает старшее поколение. Но с возрастом становишься мудрее.

Я не стал спорить: мол, сорока лет вполне достаточно, чтобы созреть; ваш внук – неблагодарный, не ценит вас, перечит, когда не надо. Во мне говорили темные чувства.

– Пора готовить замену, – добавил Илья Иосифович. – Ты для этого пригодишься.

– Правда? – Мне стало жарко. Неужели я буду жить здесь всегда? Научусь помогать людям?

Хозяин «Херема» замолчал, что лишь подогрело мой интерес. Обычно пожилые люди говорят чересчур много и в такой ультимативной форме, что пропадает всякое желание слушать. Илья Иосифович был немногословен, и сразу чувствовалось: он не жаждет внимания и если говорит мудрость, то лишь чтобы оказать тебе услугу.

Как бы жадно я ни глотал его слова, меня потянуло в сон. Отяжелели руки, пальцы отпустили чашку, веки закрылись, я упал со стула, стукнулся головой. В последнюю секунду перед тем, как я отключился, в голове вспыхнули образы: Илья Иосифович играет с котом, на земле лежит мокрый мешок.

«Я верю во все, что разумно».

«Кот один, а птенцов пять. Нельзя, чтобы погибли».

Я так и не понял, что уже сижу в мешке, который несут к фонтану.

Очнулся я в комнате, освещаемой одной лампочкой, среди криков десятков птиц. Я сидел голый, привязанный к стулу, сверху лилась вода. Сердце панически застучало, ладони вспотели, перед глазами поплыли круги. Я заметался в ужасе. Все тело саднило. Ощущение было неопределенным, раздражающим, похожим на щекотку. Больше всего беспокоила нога. Я опустил глаза и увидел Вениамина, который стоял на коленях и блестящим скальпелем вырезал сухожилие из моей левой голени. Я закричал громче птиц.

Руки и ноги были надрезаны сразу в нескольких местах, кровь почти не текла, но я не мог пошевелить конечностями. Я вопил от боли, которую даже не чувствовал.

– Тихо, тихо. – Из темноты выступил Илья Иосифович, держа в руке банку мяса с белыми прожилками.

Моего мяса.

Я потерял сознание на несколько секунд или минут, не знаю.

– Очнулся? Хорошо, – продолжил хозяин дома. – Не пытайся кричать. Мы под фонтаном. Тебя не услышат.

Действительно, с потолка лились тонкие струйки. На полу лежали большие и маленькие камни, какие-то уже стали куриными богами, другие лишь полубогами. Они напитывались оранжевой водой и моей кровью.

– За что?! – Я еле выдавил человеческие слова.

– Правильнее спросить: для чего? – поправил Илья Иосифович. – Ты ведь хотел помочь мне с коленями.

– Коленями?!

– Вы, мальчики, даже не представляете, как сильно они порой болят. И потом, для Вени это хорошая практика.

Я не мог осознать, что моя жизнь кончилась. В голову пришла абсурдная мысль: начальник разозлится, что я пропал. Я никому не сказал, куда еду, даже тому коллеге. Вот она – трагедия интроверта.

– Не бойся, боль не придет, – сказал Илья Иосифович таким тоном, будто эта фраза могла меня утешить. – Ты замаринован живьем. Нервная система в разладе, тело еще долго останется свежим. Ни один кусочек не пропадет.

Я не выдержал и громко всхлипнул. Не плакал с тех пор, как мама бросила заниматься «Орифлеймом» и сказала, что мой сайт ей не нужен.

Помимо страха перед смертью на меня накатила боль от предательства. Ужасно осознавать, что к тебе относятся вовсе не так, как ты думал. Только в моем случае это заблуждение стоило жизни.

– Все это время вы... Я думал, что нравлюсь вам!

– Нравишься, конечно, – ответил Илья Иосифович. – Я мог замариновать тебя хоть на второй день. Но я хотел все сделать правильно. Не каждый день убиваю людей.

– Мы говорили по душам...

– Не стал лишать тебя последних приятных недель, я же не изверг. Да и мне было интересно поговорить с молодежью.

Я стал задыхаться от паники.

– Ну-ну, спокойно. Ты ведь был счастлив. Животные на скотобойне и этого не получают.

Раздался странный звук. Позади меня что-то упало на пол. Я обернулся и увидел оранжевую кость. Илья Иосифович наклонился, поднял ее, завернул в тряпку.

– На удобрение, – объяснил он. – Ты тоже станешь частью сада.

Я взвыл от отчаянья, ненавидя и дом, и сад, и даже сам факт, что когда-то родился.

Что скрывалось позади? Мне нужно было увидеть. Я выгнул шею. На втором стуле спиной ко мне сидел труп мужчины. Дырявый, как бумажная снежинка. Струи воды сделали мясо и остатки кожи оранжевыми. Сохранилось полголовы, часть руки, остов спины, торчащая наружу печень. Горло трупа дернулось, он глотнул. Куриный бог был еще жив.

– Ему уже десять лет, – заявил Илья Иосифович с гордостью. – Думаешь, легко найти донора, если отдать нужно не пол-литра крови, а все, что есть? Люди не готовы к такому самопожертвованию. Представь, скольким ты поможешь.

Вспомнился выздоровевший коллега. Но я не хотел, чтоб жил он, я хотел жить сам!

Мое тело задергалось в конвульсиях.

– Спину забыл подрезать, – указал дед внуку.

– А ты снотворного мало подсыпал, – огрызнулся Веня.

– Я специально. Надо объясниться, пока у него голосовые связки на месте. Жестоко заставлять человека десять лет мучиться вопросами.

Я устал вырываться, рыдать, кричать. Чувствовал себя оглушенным. Мои эмоции тоже стали оранжевыми, набухшими, мерзкими.

– Не расстраивайся сильно, – сказал Илья Иосифович. – Все равно твоя жизнь была не очень насыщенной. Другим нужнее.

Сначала было ужасно тяжело из-за нелепой надежды выжить. Потом я понял: даже если меня найдут, в теле столько дыр, что спастись не получится.

Я уже не мог двигаться, не мог говорить, не мог кричать (зато Илья Иосифович бодро сбегал по лестнице, и его голос звучал молодо). Мне оставалось без конца размышлять. Как странно, что мы всегда многого ждем от окружающих, но не задумываемся, какая роль отведена ими для нас. Все те недели в «Хереме» я заботился лишь о собственных желаниях, оставаясь слепым к реальности. Вы и не заметите, как другие люди используют вас.

Когда Илья Иосифович приходил в прошлый раз, он сказал, что на очереди мой мозг, и я расплакался от радости. Из него сделают биологические добавки от головной боли (что довольно иронично, учитывая мои мигрени).

Не знаю, смогу ли я мыслить по-прежнему, потому постарался вспомнить и заучить всю мою историю. Вы выпьете биологическую добавку и вместе с ней – кусочек меня. Может, вы услышите мои мысли, найдете «Херем» и сообщите полиции. А может, все бесполезно, и таких домов много, они повсюду, но никто об этом не знает, и никому нет дела.

Кто-то спускается по лестнице. Надеюсь, это конец.

Прощайте.

[галлюцинация заканчивается]

[вы еще держите в руке липкую мерную ложечку]

[думаете: «Чушь какая привиделась!»]

[зато эликсир помог – голова уже не болит]

Автор: Дарья Сницарь

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Странный день

2026-05-23T07:58:44.825Z

Странный день. Не знаю, почему, но с самого утра в воздухе что-то не то. Какое-то ощущение нереальности, как будто не проснулся до конца, и бодрствуя, продолжаешь видеть сон. Звуки приглушены – обычно шум машин за окном, грохот трамвайных колёс и крики соседей-алкоголиков бьют по ушам, а сейчас доносятся словно из-под воды. Ещё туман этот на улице… В общем-то обычное дело для октября, но он какой-то неправильный, с зеленоватым оттенком, тоже напоминающий стоячую болотную воду. И ветер с востока. Екатеринбург стоит на восточном склоне Урала, и если двигаться дальше в этом направлении, то уместнее будет говорить не об Уральских горах, а об Уральском болоте – оно там на многие километры тянется, переходя в Западно-Сибирскую низменность, где вообще сухого места не найти. Вот оттуда и ветер. Не могу перестать думать об этих болотах – кажется, что мы живём на границе между миром людей и древней хтонической пустошью, принадлежащей совсем другим существам, и однажды эта граница может быть прорвана с противоположной стороны. И тогда от всей нашей реальности камня на камне не останется.

В общем, странный день, и мысли в голове соответствующие. Хорошо хоть выходной и идти никуда не надо. Пожалуй, стоит немного расслабится, благо вчера собрал урожай – вон лежит, сушится на газетке. Самое время попробовать, что там у меня выросло. Позвал бы за компанию соседа, Витьку Чернецова, он-то знатный ценитель достижений отечественного агропрома, да только пропал он куда-то неделю назад. Снова придётся лететь на Марс в гордом одиночестве, аки Илон Маск.

Вот, кстати, тоже странность – упомянутое исчезновение соседа. Нет, конечно, мало ли какие у человека могут быть дела, но его машина всю эту неделю так и стоит у подъезда, и какие-то добрые люди уже благополучно отвинтили от неё дворники и зеркала. Странно, что ещё колёса не сняли, район у нас не самый спокойный, хоть вроде бы и оживлённая улица. Не знаю, будь у меня автомобиль, я бы его вот так не бросил, но, видимо, у Чернецова нашлись более важные дела. Готов поспорить, что раздел его транспортное средство тот самый бомж, который накануне ломился к нему в квартиру. Долго ломился, не меньше часа, а потом ещё сидел всю ночь на лестничной площадке и пялился таким характерным стеклянным взглядом в одну точку – обдолбанный, наверное. Никто из соседей связываться с ним не стал, даже ментов не вызвали, здешнему народу всё глубоко по барабану, да и у самих наверняка рыльце в пушку, чтобы лишний раз иметь дело с правоохранителями. Я с ними в общем-то солидарен – мне тоже особо светиться не стоит, да только бомж был какой-то… Стрёмный, вот – самое подходящее слово. Честно говоря, он меня даже несколько напугал – не знаю, чем именно. Грязный неимоверно, лицо такое осунувшееся, глазницы впалые, нос заострённый, ещё и воняло от него на весь подъезд. Нет, конечно, бомжи всегда не элитным парфюмом пахнут, но тут стояла такая смесь ароматов мокрой земли, затхлой воды и чего-то гниющего, что я было подумал, что у нас в доме канализацию прорвало. Принюхиваться, уж простите, не стал - обошёл его по большой дуге и домой. Да, однако, интересные у Чернецова друзья.

Пока моя голова была занята мыслями о таинственных бомжах, руки проводили привычные манипуляции с кальяном, и вот уже поплыл по комнате ароматный сизый дым. Да, неплохо, неплохо, могу себя поздравить с очередным достижением в сфере растениеводства. Звуки стали ещё приглушённее, туман за окном ещё гуще, а преследовавшее меня с утра состояние полусна трансформировалось в полноценное сновидение наяву. День больше не выглядел странным – казалось, что всё так и должно быть, так и было с самого начала запланировано Создателем Миров, но только какая-то смутная фоновая тревога засела в подсознании, давила низкочастотным гулом на грани слышимости, и мой спутанный разум никак не мог найти её источник, чтобы подобно Люциферу вынести его на свет и сделать своим союзником. Я умею справляться с бэд-трипами и спокойно созерцать проявления своих подсознательных страхов, но это не было бэд-трипом, это было что-то слишком глубокое, словно покоящееся с начала времён на самом дне чёрно-зелёных болотных топей и протягивающее оттуда свои холодные щупальца к моему мозгу. Нет, всё-таки странный день.

Так, секундочку, а это что, глюк? Вон то пятно на стене – его вроде бы раньше не было. Или было? Нет, даже если оно и было, оно вряд ли двигалось и меняло форму. Чушь какая-то, не может от этого дела быть глюков, это же не грибы. Что я такое вырастил? Или, может быть, у меня со зрением что-то? Ладно, всё равно я сейчас ничего не соображаю, остаётся только расслабиться и получать удовольствие.

Пятно между тем потемнело и приняло вид тени, отдалённо напоминающей человеческий силуэт. Постень – всплыло в голове слышанное когда-то давно и столь же давно забытое слово. Тень, стена, тень ползёт по стене – постень. Кажется, я уже видел что-то подобное в далёком детстве, проведённом у многочисленных родственников в уральских деревнях. Живая тень, которую видно в лунном свете, но не видно того, кто её отбрасывает, потому что его нет – тень живёт сама по себе. Как в том эпизоде из «Носферату», где граф Орлок поднимается по лестнице, но сам в кадре не появляется – лишь его искажённый непропорциональный силуэт на стене. Ну привет, полтергейст. Зачем пришёл? Сейчас же даже не ночь, да и я уже не ребёнок и в сказки не верю.

Тень увеличилась в размерах и окончательно приняла форму человека, только с длинными заострёнными ушами… Или рогами? Вытянула руку, погрозила кривым когтистым пальцем. Казалось, она улыбается. Смотреть на неё стало неприятно, и я закрыл глаза, погружаясь в зелёный туман. Он клубился в моей голове, вызывая расплывчатые образы, плавно перетекающие один в другой, сквозь его толщу доносились какие-то шумы, будто размытые фленджером и многократной реверберацией. Шумы трансформировались в холодный булькающий голос, монотонно бубнящий что-то на непонятном языке: «Тунра сяхыл экваг ойкаг олэг, акв янк хулах оньсег, кол титпал нупыл акв мус вит, ма атим, ойка кона ат квалы, коны ма матхурип ат вагтэ…» Я был уверен, что он говорит что-то очень важное, фундаментальное, повествует о великой тайне Вселенной, о том, как на самом деле был создан наш мир, и порой мне казалось, что я почти понял всю суть, но каждый раз смысл незнакомых слов вновь ускользал от меня. В какой-то момент среди тумана я увидел отчётливый образ белого ворона, клюющего человеческое тело. Стоило ему проглотить несколько кусочков плоти, как перья его изменили цвет на чёрный. После этого голос стал стихать, а туман рассеиваться. Трип подходил к концу.

Я вновь открыл глаза. Никакого пятна на стене, разумеется, не было, она сияла девственной белизной. Да, давно меня так не уносило. За окном начинало темнеть, болотно-зелёный оттенок исчез, уступив место обычной осенней серости, уличные звуки постепенно возвращались, этажом выше привычно заголосил алкаш Семёныч. Казалось, только сейчас я проснулся по-настоящему. Интересно, что же мне снилось минувшей ночью, что после этого сна был такой странный день? Никак не могу вспомнить…

Автор: Mrtvesvit

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Человеческие люди

2026-05-20T19:32:36.322Z

Голос мужика, который, войдя в вагон, затянул свою обычную телегу, проникал в сонное утреннее сознание не глубже, чем стандартная фраза из динамиков: "Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — Парк культуры". И то, и другое обращение к пассажирам стали для Виктора неотъемлемыми звуковыми атрибутами станции Киевская кольцевой линии метро.

На мужика Виктор давно уже перестал обращать внимание. А первый месяц, как устроился на работу и стал ездить утром по кольцу, все удивлялся — как же так? Сидел Виктор обычно в первом вагоне, и почти каждый раз, чаще — на Киевской, реже — на Парке культуры, в вагон заходил мужчина в драной синей телогрейке и работал номер в классическом разговорном жанре: "граждане-пассажиры-извините-что-я-к-вам-обращаюсь". Наблюдая этого персонажа, практически, ежедневно, Виктор стал думать, что, может, мужик и вправду отрабатывает номер. В смысле — актер, готовится к исполнению роли. Серьезно подходит к делу. Или просто тренинг какой-нибудь по психологическому раскрепощению личности. Ну не может же быть у настоящего профессионального попрошайки такого несерьезного подхода к работе — каждый день, неделю за неделей, в одно и то же время в одном и том же месте объявлять, что вчера у него украли деньги и билет на поезд! Пассажиры-то ведь тоже, в большинстве своем, одни и те же тут ездят. Они уж знают этого "пострадавшего", как облупленного. А он им каждый раз: "Сам я из Харькова, был здесь в командировке. Вчера я собирался уезжать домой, но по дороге на Киевский вокзал на меня напали, ударили по голове, и пока я был без сознания, с меня сняли плащ, в карманах которого были деньги, билеты..." И так далее. Словом: "Помогите, если есть у вас возможность". В конце концов, Виктор решил, что попрошайки московского метро просто вовсе уж обнаглели и совершенно перестали заботиться хотя бы об элементарной культуре обслуживания обираемых лохов. В офис Виктор начал ездить с конца апреля, сейчас уже начинался сентябрь, а "командировочный из Харькова" на станции Киевская все так же регулярно наносил визиты в первый вагон.

На выходе из метро утренний сентябрьский холодок прибавил немного бодрости. Но спать все равно хотелось. А ведь сегодня, если все сложится... Сегодня вечером предстояла встреча с Леной. И Лена знала, что родители у Вити на даче, и, в общем-то, все, по идее, шло к тому, что спать придется не очень много.

— Широко шагает молодой эксперт!

Виктор обернулся. Сзади во весь рот улыбался Степан:

— Я вас категорически приветствую, господин Матвеев!

— Привет, — ответил Виктор, пожав протянутую руку. (Как там было сказано у Кнышева? "Чувство, возникающее при приближении доброго, но глупого человека.")

Рабочий день начался.

И закончился в восемнадцать ноль-ноль. С Леной договорились встречаться в полвосьмого у метро Третьяковская. Время девать Виктору было, в общем-то, некуда, и он решил для начала, пользуясь хорошей погодой, пройтись до места встречи пешочком, по Пятницкой. А там видно будет. Может, в "Макдональдс" заглянуть, а то — просто побродить по переулкам. Ужасно любил Виктор это дело — погулять по старым переулочкам центра. Старины, правда, осталось маловато. Нет, ну, конечно, особняки-то прошлых веков стоят, красуются, весь центр в этих особняках, все отреставрировано, везде офисы, банки, и это очень красиво, и все такое, но... Но не это любил Виктор в старом центре. А любил он свернуть в какую-нибудь арку между двумя помпезными фасадами, пройти подворотней, со стенами, исписанными граффити, оказаться во внутреннем дворике и обнаружить там вдруг часть стены, нетронутой еще рукой реставратора. Полуразрушенной, кирпичной, а то даже еще и бревенчатой. И что-то таинственное, сказочное поднималось тогда в душе, и, казалось, что всплывают какие-то смутные воспоминания. И хотелось тогда задержаться в этом дворе, постоять, подождать, потому что чувствовалось: тогда обязательно что-нибудь произойдет. Что-нибудь интересное. Вот сейчас выйдет из этого старого подъезда странный человек, подойдет, задаст какой-нибудь странный вопрос. И потом такое начнется! А когда обнаруживалось, что вот в этой пристройке располагается клуб, а вот в этом подвале — выставка авангардных художников, так сразу и хотелось все бросить и немедленно зайти, потому что ясно было: вот оно, интересное и мистическое — сейчас вот именно там и поджидает. И надо бы все бросить и зайти... Но обычно всякий раз выходило, что именно сейчас, конкретно, зайти никакой возможности нет, а вот уж в другой раз — непременно! Ну и, понятное дело, этот другой раз так и оставался всегда другим разом. Да, наверное, оно и к лучшему. По крайней мере, сказка жила в мечтах. А не поленись как-нибудь, да зайди на эту выставку авангардистов? Пожалуй, мягко говоря, одной сказкой тут же станет меньше!

Теперь же настроение было не особенно-то и сказочное. Другие интересы занимали мысли Виктора в этот вечер. Вот, пожалуй, бутылочка хорошего красного вина не помешает им с Леной сегодня. Даже две бутылочки им не помешают. Сначала не помешает первая, а позже — вторая. Немного ломает, конечно, тащить это добро домой из центра, но ведь не факт, что дома, на Беговой, в ближайших магазинах быстро найдется достойное вино. Не факт. А таскаться по магазинам с Еленой... Зато здесь на Пятницкой отличный имеется винный магазинчик. Прямо на углу. И ассортимент всегда на уровне. Пройдя подземным переходом под Садовым кольцом, Виктор вышел на Пятницкую, к угловому дому. Но тут его ожидало разочарование. Винный оказался закрыт на ремонт. Ладно, нет худа без добра. Не придется, значит, с бутылками из центра к себе тащиться. На Беговой купим, ничего. Рядом с входом в ремонтирующийся винный была еще одна дверь. Судя по виду, вход в какое-то помещение, где ремонт уже закончен. Аккуратное скромное мраморное крыльцо, свежая штукатурка, деревянная дверь с блестящей металлической ручкой. Над дверью вывеска. Виктор скользнул по надписи беглым взглядом и двинулся, было, дальше, но... что-то в этой вывеске зацепило его внимание. Виктор задержался. На доске было написано:

"РОССИЙСКИЙ ИНСТИТУТ ПРОСВЕЩЕНИЯ.

ФАКУЛЬТЕТ ОБРАЗОВАНИЯ".

Забавно! Странная какая организация. Сплошная тавтология. Институт просвещения, университет образования. Чему тут учат-то? Виктора разобрало любопытство. Он взялся за ручку двери и потянул на себя. Массивная на вид дверь неожиданно легко открылась. Перед Виктором предстал коридор, ведущий куда-то вглубь здания. В самом начале этого коридора была дверь направо. Виктор осторожно толкнул ее.

— Смелее! — раздался голос.

В комнате за большим столом сидел мужчина лет сорока, в деловом костюме и с чрезвычайно приветливым лицом. На столе были аккуратно разложены какие-то бумаги, стоял монитор.

— Заходите, заходите, молодой человек, не стесняйтесь! Интересуетесь нашим факультетом?

Виктор, не готовый к такому быстрому и конкретному развитию событий, несколько растерялся и зачем-то ответил:

— Да.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Вот, почитайте для начала, — мужчина протянул Виктору цветной буклетик. — А потом я отвечу на ваши вопросы.

Вот к чему приводит дурацкое любопытство! Не скажешь же теперь: "Я, вообще-то, просто так заглянул. Название у вас, знаете, больно уж нелепое — сплошная тавтология!" Придется из вежливости присесть, почитать буклет. Да ведь за тем, собственно, он и заглянул сюда — узнать, что за ВУЗ такой. Виктор уселся на стул и открыл буклет.

— Не угодно ли кофе? — спросил мужчина.

Ну надо же — кофе предлагают всякому досужему визитеру! Удивительное заведение! Интересно, в самом деле, что ж тут такое?

— Не откажусь, — ответил Виктор.

— Одну минуту. Вы пока почитайте, а я пойду сварю.

И мужчина вышел, прикрыв за собой дверь.

Чтение буклета ситуации не прояснило. Совсем не прояснило. В буклете было сказано:

"Факультет образования Российского Института просвещения занимается обучением студентов и приемом поступающих абитуриентов. Наша организация функционирует в рамках структуры высшей школы Российской федерации и относится к категории ВУЗов. Специальности нашего факультета:

— обучение;

— получение образования;

— овладение знаниями;

— освоение изучаемого материала..."

И так от первой до последней страницы. Воинствующая тавтология и ничего конкретного. Все это было, конечно, довольно забавно, но, в то же время, ситуация начала уже надоедать. Дернул же его черт зайти сюда! Да еще и кофе пожелал. Теперь и подавно не уйдешь. Человек пошел варить кофе. Специально для него. Варить! А не разводить растворимый напиток... Виктор посмотрел на часы. Время до свидания с Леной еще оставалось. Ладно, можно еще подождать. А потом выпить кофе и вежливо откланяться. Но где же, однако, этот гостеприимный хозяин?

Прошло еще минут десять. Никто так и не появился. Ну что ж — еще лучше! Есть повод удалиться по-английски.

Виктор толкнул дверь. Она не поддалась. Да ее и надо было-то не толкать, а тянуть на себя, дверь открывалась внутрь комнаты. Точнее, открывалась бы, если бы было, за что ее потянуть. Но ручка на двери отсутствовала. При этом злополучная дверь была закрыта достаточно плотно, так, что просунуть пальцы в щель под ней тоже никак не удавалось. Щель была слишком узкой.

Виктор вновь уселся на стул. Ситуация приобретала совершенно уже идиотский характер. Оказаться узником в комнате, дверь которой не заперта даже на замок!

Приветливый мужчина все не появлялся. Однако, не вечно ж здесь сидеть! Виктор громко постучал в дверь. Крикнул:

— Эй! Эй, кто-нибудь! Откройте, пожалуйста!

Прислушался... Тишина. Вот же, черт! А может быть, под дверь можно будет подсунуть что-нибудь вроде ножниц? Виктор подошел к столу. На столешнице, среди бумаг, почти на самом видном месте, лежал кусок стальной проволоки, изогнутый буквой "Г". Да ведь это именно то, что надо! Виктор просунул проволочину под дверь, загогулиной параллельно полу, затем повернул ее так, что загогулина встала вертикально с той стороны двери, и потянул на себя. Дверь легко открылась... и раздались аплодисменты. Подняв глаза, Виктор увидел троих мужчин ожидавших с той стороны двери.

— Двадцать шесть минут, сорок секунд! — объявил один из них, посмотрев на часы. Это был тот самый приветливый мужчина, что, якобы, пошел за кофе. Двое других выглядели постарше, лет за пятьдесят, и внешность имели солидную, можно сказать, профессорскую. Однако в приветливости они оба не уступали своему более молодому коллеге.

— Ректор института, — представился один из них.

— Декан факультета, — сообщил второй.

— Мы просим прощения, молодой человек, за несколько необычное испытание, которому мы вас подвергли, но оно уже позади! Такова наша процедура приема студентов на факультет. Отнеситесь к этому, пожалуйста, как к своеобразному собеседованию.

— Которое вы только что с успехом прошли! Знаете, реакция абитуриентов в предлагаемой ситуации бывает, как правило, трех видов. Одни, не выдержав, начинают стучать в дверь кулаками, кричать и делают это до тех пор, пока им не откроют. Таких мы зачисляем на Вертикальный поток. Другие — напротив, сидят целый час и спокойно ждут. Эти попадают к нам на поток Горизонтальный. А вот тех, кто, подобно вам, находит способ открыть дверь, причем укладывается при этом в сорок пять минут, мы зачисляем на самый наш престижный поток — на Человеческий! Вы приняты, поздравляем вас! Надеемся, документы у вас с собой?

— Какие документы? — спросил Виктор. Он уже совершенно не знал, как реагировать на весь этот цирк — то ли ругаться на этих странных людей, то ли, наоборот, извиниться за праздный визит не по делу.

— Документы для подачи в приемную комиссию. Аттестат о среднем образовании, диплом о высшем образовании, если есть. Принесли?

— Нет, не принес.

— Ну что ж вы так? Впрочем, не страшно. Сегодня уже, наверное, не успеете, а завтра с утра приезжайте, пожалуйста, с документами, и мы вас оформим. Ну, еще раз поздравляем! До завтра. Приятно было познакомиться!

Слава богу! Наконец-то можно уйти. Виктор направился к выходу.

— Прошу прощения! — приветливый мужчина, встречавший Виктора, взял его за рукав. — Как председатель приемной комиссии, я имею честь сообщить вам, что выход у нас с другой стороны. Да, да, здесь только вход. А выход — на параллельную улицу — вон туда, по коридору, пожалуйста!

Удивляться уже ничему не хотелось. Пройдя по коридору, Виктор выбрался на соседнюю улицу — Большую Ордынку. Обернулся. Над дверью, из которой он вышел, громоздились вывески: "Парикмахерская", "Химчистка", "Горящие путевки", "Обмен валют". И в тот же момент возникло ощущение, будто что-то не так... Ощущение, подобное тому, которое бывает, когда входишь в хорошо знакомую комнату, где какая-то вещь находится не на своем обычном месте, и сразу чувствуешь: что-то не так, и только уже в следующие секунды осознаешь, что именно. И тут же Виктор понял, что именно было на улице не так. Малый театр! Елки-палки! В здании, из которого только что вышел Виктор, всегда был филиал Малого театра. Но, как сейчас оказалось, его тут больше нет. Во дела!

К Третьяковской можно пройти и по Ордынке. А ведь давно, однако, Виктор тут не хаживал... Все так изменилось! Ордынку прямо не узнать. Малого театра нет, а зато далее, ближе к центру, на левой стороне улицы попалось здание с вывеской: "Театр самодвижущихся вертикальных кукол". И "Макдональдса" у Третьяковской не было. Такое на памяти Виктора случалось впервые. До сих пор в Москве "Макдональдсы" только появлялись, а вот чтобы ликвидировались существующие, этого никогда еще не бывало. Странно, что это они его убрали? Место здесь бойкое, посетителей всегда туча, очереди, и свободного столика никогда не найдешь. Чудеса!

К месту встречи с Леной Виктор явился без опоздания, даже чуть раньше. Подошел к газетному лотку. Газеты и журналы, имевшиеся в ассортименте, были, большей частью, Виктору не знакомы. Он, в общем-то, газет обычно и не читал — так только, иногда, случайно. И названия представленных на лотке изданий ничего ему не говорили. "Грибы и школа", "Безопасные страдания", "Липовая калькуляция", "Заяц или не заяц?" Виктор купил какой-то, судя по обложке, модный молодежный журнальчик под названием "Дикция". Взглянул на часы — половина уже есть, но Елена, по обыкновению, опаздывает. Виктор поежился — к вечеру здорово похолодало. Небо затянуло какой-то серостью. Прилетевший невесть откуда пакостный ветерок гонял вокруг урны обрывки бумаг и пытался оторвать от афишной тумбы плакат с изображением какого-то иисусоподобного персонажа и надписью "Коля Jesus и группа Bad Filеs". Холодно было прямо-таки даже не по-сентябрьски. Застегивая куртку на все пуговицы, Виктор заметил, что, однако же, большинство прохожих были одеты вполне по погоде, будто знали заранее, что к вечеру так похолодает. "Надо слушать прогноз погоды по утрам," — подумал Виктор и открыл купленный журнал. Речь в нем шла о каких-то клубах, концертах, модных ди-джеях и группах, но ни одного из упоминавшихся имен Виктор не слышал. Он подумал о том, что совсем отстал от жизни. Давно никуда не выбирался, не слушал новой музыки. Непорядок. Деградируем. Надо исправляться.

Однако, где же Лена? Виктор вытащил телефон и набрал ее мобильный номер. Мужской голос ответил: "Вы ошиблись". Виктор позвонил еще раз. Ответил тот же голос: "Какой номер вы набираете?" Номер оказался тот самый, причем мужчина заявил, что пользуется им уже года три и никакой Елены не знает. Но ведь Виктор десятки раз разговаривал по этому телефону с Леной! Как же это понимать? Позвонил Лене на домашний. Там никто не отвечал. В половине девятого, прождав час и никуда не дозвонившись, Виктор понял, что надо ехать домой, ничего другого не оставалось. К тому же он уже и продрог до костей. Зашел в метро и поехал к себе, на Беговую. Выйдя из метро на улицу, Виктор еще раз набрал Ленкин мобильный номер. Ответил все тот же уже знакомый мужской голос. Дома у Лены по-прежнему не брали трубку.

У подъезда Виктора встретила классическая сцена: бабушки на лавочке. Вот только лавочки перед его подъездом никогда раньше не было. Старушки тоже были незнакомые и посматривали с подозрением. Войдя в лифт, Виктор обнаружил, что на его стенках появились надписи, которых с утра еще не было. И что интересно: написаны были, в основном, названия групп, о существовании которых он узнал всего часа полтора назад, полистав журнал "Дикция". Упоминался тут и Коля Jesus.

Выйдя на своем этаже, Виктор сперва подумал, что случайно нажал в лифте не на ту кнопку. Потому что перед ним оказалась дверь не его квартиры. Хотя номер на двери был правильный. А вот дверь другая. На его двери всегда была обычная обивка, крест-накрест перетянутая леской. А дверь, которую Виктор сейчас видел перед собой, была отделана деревом. Это что же получается? Родители вернулись с дачи и зачем-то заменили дверь? Вот не понятно — на хрена? И, главное, не сказали ничего. И они, стало быть, сейчас дома! Нет, положительно, сегодня не судьба им была с Ленкой тут провести ночь. Все в этот день не складывается! Попытавшись сунуть ключ в замочную скважину, Виктор обнаружил, что вместе с дверью сменили и замки. Нажал на кнопку звонка... Не дай бог, еще и ушли теперь куда-нибудь! Виктор готов уже был к любым неприятным сюрпризам. Однако же нет, в прихожей послышались шаги, и дверь открылась.

— Здравствуйте. Вам кого?

На пороге стояла незнакомая пожилая женщина.

— Да я, собственно, домой пришел, — пробормотал Виктор.

В принципе, кусочки мозаики событий этого вечера уже беспощадно сложились в ясную общую картину, но сознание все еще сопротивлялось, не желая признавать случившегося.

— Домой пришли? К кому?

— К себе.

— В каком смысле?

— Маша, что там такое? — послышался из глубины квартиры мужской голос.

— Тут молодой человек что-то ищет...

Разумеется, оказалось, что эти люди живут в этой квартире уже двенадцать лет и ни о каких Матвеевых отродясь не слышали.

Не слышали о Матвеевых и старушки на скамейке перед подъездом. Зато они, похоже, много слышали о бытовой химии. Укоризненно качая головами, закудахтали:

— Что, милок, клею нанюхался? Как его там... "Пэ-Пэ-Цэ"? Аж забыл, где живешь?

— Не, они теперь лаком для волос на хлеб прыскают, кладут на батарею, а потом этот хлеб едят.

Виктор, уже безо всякой надежды, подошел к дому бывшего своего одноклассника и лучшего друга, Сереги, но, набрав код подъезда, и убедившись, что он не срабатывает, дальнейшие попытки оставил. Набрал Серегин сотовый. Ответил незнакомый голос. Еще раз позвонил Лене на домашний. И тут мобильник разрядился и вырубился. Заряжать его было негде.

Виктор присел на качели на детской площадке и задумался. Приходилось признать, что он каким-то образом попал в другой мир. Город тот же, дома те же, а люди другие. Раскрутив в обратном порядке события этого вечера, Виктор понял, что началось это все с того момента, как он зашел в этот проклятый "Институт просвещения". Нет, если точно, то изменения начались с того момента, когда он вышел оттуда на Ордынку. Ну да, и сразу заметил, что исчез филиал Малого театра! А когда заходил с Пятницкой... Нет, когда заходил в здание со стороны Пятницкой, все, вроде, было нормально. Ну, винный только был закрыт на ремонт, но это вполне могло быть и в нормальном мире. Значит, все произошло в этом "Институте"! Ну конечно, не даром же они его и вывели через другой выход! Вход из одного мира, выход — в другой. Значит, надо возвращаться в "Институт"!

У входа в метро купил хот-дог. Обычный хот-дог, такой же точно, какие были и в нормальном мире. К счастью, и деньги оказались тут те же. Денег с собой, кстати, у Виктора было не так много, долго на имевшуюся сумму прокормиться не удалось бы. Но думать о том, что все это может продолжаться долго, не хотелось. Срочно обратно на Ордынку! Вероятно, надо сделать так: зайти в здание с Ордынки и выйти на Пятницкую, и тогда он вернется в свой родной мир.

На Ордынке Виктор оказался уже в сумерках. Вход в здание под вывесками "Парикмахерская", "Химчистка", "Горящие путевки" был закрыт. Виктор прошел на Пятницкую. Там его ждал еще один неприятный сюрприз. Никакого "Института просвещения, факультета образования" не было! Как не было и винного магазина. В доме со стороны Пятницкой располагался магазин "Колбасы".

Темнело. Надо было думать о ночлеге. Ни на что особенно не надеясь, Виктор купил в киоске у метро Добрынинская карточку для таксофона, зашел в будку и позвонил по номерам нескольких приятелей. Увы, похоже было, что во всем, что касалось человеческого круга общения Виктора, параллельный мир отличался радикально. Ни по одному из телефонов знакомых Виктора не оказалось. Где же ночевать? В принципе, денег, наверное, хватило бы, чтобы заплатить за вход в какой-нибудь недорогой ночной клуб или за комнату в скромной гостинице. Но на это, по-любому, ушли бы почти все финансы. Страшновато было расставаться с ними в такой ситуации. Уж наверняка можно будет забраться на ночь в какой-нибудь подъезд!

Изучив ассортимент товаров, имеющихся в киосках у метро, Виктор купил шаурму и бутылку пива. Сорта пива тоже были все незнакомые. Виктор выбрал пиво "Русский, немец, мусульманин". На этикетке были изображены три человека, сидящие за столом и распевающие застольную песню, обняв друг друга за плечи. Левый был в красной рубахе со славянским лицом и светлыми волосами, правый — в восточном халате и тюбетейке, а посередке — негр с дредами. "Интересно, кто из них немец?" — подумал Виктор.

Оставалась надежда на то, что завтра утром, когда откроются все эти парикмахерские и обмены валют, можно будет зайти в здание со стороны Ордынки, пройти насквозь и выйти на Пятницкую уже в своем мире. Ну или, как минимум, зайти в то помещение, где была приемная комиссия этого злосчастного института. Так что уходить куда-то от этого места смысла не имело. Меж тем, в своей легкой джинсовой куртке Виктор замерз уже не на шутку. В темноте стал он бродить по дворам в поисках какого-нибудь открытого подъезда или еще иного какого помещения, и судьба сжалилась над ним. В одном дворе Виктор наткнулся на сарай, примыкавший к старому двухэтажному домишке с вывеской "Ателье" на втором этаже. И дверь сарая оказалась не заперта. Внутри стояли лопаты, грабли, метлы, ломы — дворницкий инвентарь. Нашлась там и деревянная лавка, а на лавке — о, счастье! — на лавке валялась телогрейка! Чего еще может желать человек? Виктор прикрыл за собой дверь, улегся на лавку, накрылся телогрейкой и провалился в сон.

Рано утром из сарая его выгнал дворник, приняв за бродягу. И тут удача снова улыбнулась Виктору. С криком: "Куда дрянь свою вонючую оставил?! Забирай, на хрен!" — дворник кинул ему вслед телогрейку. Виктор не стал возражать. Телогрейка была как нельзя кстати. Ранним утром на улице было, казалось, еще холоднее, чем ночью. А что, нормальная такая синенькая телогреечка, не такая уж рваная, не такая уж грязная. По улицам можно ходить, почему обязательно — бомж? Так и работяга какой-нибудь может выглядеть. Да тот же дворник. Вот метлу бы еще где-нибудь украсть или лопату, тогда совсем солидный видок будет — рабочий человек в спецодежде.

Вход в злополучное здание с Ордынки был еще закрыт. Пройдясь по улице, Виктор наткнулся на магазинчик, работающий круглосуточно, купил там батон хлеба и пакет молока. Позавтракал. Вход все еще был закрыт, но на месте не сиделось, хотелось как-то действовать. И тут же возникла идея. Виктор направился в телефонную будку. Набрал ноль-девять. Тишина. Никаких гудков. Вышел из будки, обратился к прохожему:

— Извините пожалуйста, вы мне не могли бы напомнить номер бесплатной телефонной справочной? Что-то совсем вылетело из головы.

Прохожий с некоторой брезгливостью посмотрел на молодого человека, в свои годы уже успевшего допиться до таких радикальных провалов в памяти, но, все же, ответил:

— Сто-пятнадцать.

По сто-пятнадцать, действительно, работала справочная. Виктор поинтересовался телефоном Института просвещения и получил ответ, что в базе данных о такой организации никаких сведений нет. Попытался узнать в справочной какую-либо информацию о себе самом. В Москве не числилось ни одного Матвеева Виктора Даниловича. Что ж, по крайней мере, определенность! Спасибо папе за отчество, а то был бы каким-нибудь Матвеевым Виктором Петровичем — бросился сейчас бы искать себя среди десятков полных тезок...

Наконец, в десять утра открылся вход в здание с Большой Ордынки и заработали парикмахерская и химчистка. Ворвавшись внутрь, Виктор побежал по коридору. Он кончался тупиком, выхода на Пятницкую не было! Двери в помещение приемной комиссии института тоже не было — в этом месте проходила глухая стена коридора. Виктор зашел в парикмахерскую, стал спрашивать насчет "Института просвещения". Никто о таком не слыхал. Зашел в химчистку — то же самое. На Виктора смотрели с подозрением, и он почувствовал, что если чего-то тут своими расспросами и добьется, так это того, что хозяева, пожалуй, вызовут милицию. Тоже, кстати, вариант — сдаться ментам. Все рассказать, как есть. Примут за сумасшедшего, отправят в психушку. А там крыша над головой, кормежка... Чего только в голову не полезет от отчаяния!

Далее день проходил тупо и бестолково. Сначала, совершенно не зная, что предпринять, Виктор проторчал у злосчастного здания почти до полудня, то посиживая на скамейке троллейбусной остановки на Пятницкой напротив магазина "Колбасы", то возвращаясь на Ордынку. Раз отошел к метро за шаурмой. Запил ее маленьким пакетиком томатного сока.

В целом ситуация принимала такой характер, что надо было уже задумываться, как бы обустроиться в этих условиях хотя бы на первое время. Так, чтоб не искать каждую ночь новое убежище для ночевки, да и с кормежкой как-то решить проблему. Денег, имеющихся в кошельке, надолго не хватит. Вот вписаться бы к каким-нибудь хиппанам в компанию! Вероятно, какое-то время перекантоваться можно было бы. Сам-то Виктор системным никогда не был, но людей таких знавал, жизнь тусовки в общих чертах себе представлял. Казалось, что в Москве вписаться было бы вполне реально, даже такому "цивилу", как он. Только вот нюанс: в Москве его мира! А здесь? Есть ли тут, вообще, хиппи? И если есть, где они тусуются? Съездить, пройтись, что ли, по Арбату? Если тут есть Арбат... Или просто на улицах поприставать с расспросами к молодым людям с длинными волосами? Только что-то пока не попадались такие в поле зрения...

Следующая мысль показалась более здравой: а не поехать ли в студенческую общагу? Три года назад Виктор окончил МАИ — институт весьма крупный, при котором имелся большой студгородок — несколько корпусов общежитий. В былые времена, в студенческие годы, сколько раз бывало: зайдешь в общагу к друзьям — там пьянка, тут тусовка, все кочуют из комнаты в комнату, просыпаешься наутро, бывает, аж на другом этаже, среди каких-то людей, которых еще вчера не знал, да и сегодня не очень-то припоминаешь. И кажется: живи-тусуйся, сколько хочешь, если хороший человек и людей не напрягаешь. Общага большая — не тут, так там место переночевать найдется. Поехать, что ли, в самом деле? Пройтись по комнатам, интеллигентно так: "Ищу, мол, друзей. Вроде, где-то тут жили, точно не помню... Сам окончил три года назад..." То да се, слово за слово... Бутылку водки купить какой-нибудь приличной... Какая тут у них приличная? По цене можно сориентироваться. Для бюджета урон будет, конечно, изрядный. Но вписка — дело не шуточное. Тут риск оправдан, игра стоит свеч. Да, определенно, надо ехать в общагу! Получится ли зацепиться, не получится, в любом случае, студенческая среда может оказаться полезной. Там и про тех же хиппи можно узнать. Да, в конце концов, если никакие варианты не прокатят, можно и просто рассказать все как есть — фантастическую историю пришельца из чужого мира. А что? Ну, не поверят, высмеют, пошлют на фиг. Ну так терять-то нечего. Надо ехать на Сокол, в МАИ! Если, конечно, тут вообще есть МАИ и метро Сокол.

Метро Сокол было на своем месте. И МАИ оказался на месте, и студгородок. А вскоре Виктор возблагодарил сам себя за осторожность и предусмотрительность. В самом деле, если с чем-то он и мог себя поздравить, так это только с тем, что прежде чем разоряться на покупку приличной водки, он решил сначала добраться до места и разведать ситуацию с возможностью прохода в общагу. В родном мире на входах в корпуса общежития МАИ дежурили вахтеры, которые спрашивали пропуск. Но если человек приходил в гости, он мог показать паспорт, назвать комнату, куда идет, и пройти.

В этом же мире проходные общаги оказались устроены иначе. На входе был турникет, а рядом с ним находилась будка с прозрачными стенками из чего-то вроде толстого оргстекла. В глубине будки сидел дежурный, погруженный в чтение газеты. На проходящих через турникет студентов он не обращал ни малейшего внимания. А прямо за передней стенкой будки громоздилась какая-то масса. Подойдя ближе, Виктор с удивлением разглядел, что это была свинья! Живая свинья. Она лежала на столе, просунув пятачок в специальный круглый вырез в передней стенке будки. И каждый студент, проходивший мимо, протягивал руку, прикладываясь к пятачку тыльной стороной кисти, подобно тому, как дамы в прежние века протягивали ручку для поцелуя. В ответ на прикосновение свинья дрыгала правым передним копытцем, очевидно, нажимая какую-то кнопку, и на турникете загорался зеленый индикатор. Студент проходил, и зеленый свет индикатора сменялся красным. Пока следующий входящий не прикладывался к свинячьему носу. Решившись, Виктор тоже подошел и протянул руку к пятачку. Хрюшка не отреагировала на это никак. Индикатор турникета остался красным. Дежурный поднял голову над газетой, внимательно посмотрел на Виктора и сделал знак подойти к двери будки.

— Инъекцию не делали?

— Какую инъекцию?

— Вы в гости?

— Да.

— К кому?

— К Алексею Потемкину.

Ну, неужели станет проверять по спискам? Хорошо еще, телогрейку свою подозрительную Виктор, прежде чем заходить в здание, снял и припрятал в кустах за гаражами. Проверять по спискам дежурный не стал.

— В первый раз к нам, очевидно?

— Да, первый.

— Ваш Алексей Потемкин вас ждет?

— Да!

— В таком случае, он подал в бюро пропусков на ваше имя заявку на одноразовую одор-инъекцию.

— В бюро пропусков?

— Да. Пятая проходная, со стороны Волоколамского шоссе. Правда, вынужден огорчить, — добавил дежурный, посмотрев на часы, — Инъекции делаются до часу дня, так что сегодня вы уже опоздали. Придется вам отложить посещение до завтра. Заявка в бюро пропусков действует в течение недели.

Выйдя из здания, Виктор пристал с расспросами к парню, курившему у входа.

— Слушай... А что это за прикол такой — свинья на проходной?

— Ты че, приезжий?

— Да нет... Ну, то есть... на самом деле, да, приезжий.

— У нас пропускная система. МАИ — режимный ВУЗ. В институт, в общагу — вход по запаху. Студентам и сотрудникам раз в полгода делается в руку одор-инъекция. Вкалывается вещество, источающее определенный запах. Запах слабый, человек его не чувствует, а свиньи чувствуют. И по нему они определяют — свой/чужой.

— И что, на всех проходных — свиньи?

— Ну да. Поначалу, вроде, собак использовали, но собаки, типа, устают быстро. Со свиньями оказалось проще.

— А не проще ли — магнитные карточки там какие-нибудь?

— Слушай, ты из какой такой тайги приехал? — засмеялся парень. — Что ее стоит скопировать-то, твою магнитную карточку? На любом пишущем дисцернере! Ты еще скажи — фотографию цветную!

— А что там за запах, в этой инъекции?

Парень снова усмехнулся, сделал затяжку, и сообщил:

— Основная несущая — запах трюфелей. Модулируется номером учебной группы или кафедры. Ну и плюс еще цифровой код, который каждые полгода меняется. Или код однодневного действия, если разовая гостевая инъекция. Короче, ты вручную не подделаешь, можешь даже не пытаться!

— Ясно... А у меня тут, понимаешь, проблема такая — приехал к другу, без предупреждения, хотел сюрприз сделать. Насчет инъекций ваших был не в курсе. А друг мой сегодня, как назло, похоже, отсутствует. Не посоветуешь, тут где-нибудь как-нибудь переночевать не реально?

— Не, ну как, в общаге нашлась бы койка, но ж ты без инъекции внутрь-то не войдешь!

— А договориться с дежурным?

— Не прокатит. Глухой вариант. Ладно, бывай! — парень бросил бычок в урну и скрылся за дверью.

Прежде чем надевать свою непрезентабельную телогрейку, Виктор решил еще подойти к выходу из главного учебного корпуса и покрутиться там среди студентов.

Покрутился. Замерз. Разговоры как-то не клеились. Не то, чтобы насчет ночевки — даже и про наличие в этом мире хиппи толком ничего выяснить не удалось. А на часах меж тем был уже четвертый час. И тут насчет ночевки подумалось самое банальное: вокзал! И Виктор пошел обратно к общаге, в кусты, за телогрейкой. Конечно, он уж не тешил себя надеждой, что на вокзале всё выйдет гладко. Там и в домашнем-то мире гладко не вышло бы. Ведь на вокзал не пускали без билетов на поезд. Надо было готовиться к тому, что и тут не пустят. Но попытаться стоило.

Ближайший к Соколу вокзал — Белорусский. На станции метро Белорусская. Но вот такой станции в этом метро не оказалось! После Динамо шла сразу Маяковская, и на ней была пересадка на кольцевую линию. Виктор немного поколебался — не выйти ли в город, чтобы поискать где-то поблизости Белорусский вокзал, но решил, что не стоит и лучше уж ехать по кольцу, для начала, до Киевской (такая станция была в наличии) и пытаться там попасть на Киевский вокзал, а если уж не выйдет — тогда ехать на Комсомольскую, где вокзалов должно быть целых три.

На Киевской, поднимаясь по эскалатору, Виктор обратил внимание на щит местной рекламы, висевший словно специально в качестве издевательства над ним. На плакате была изображена женщина средних лет, посредственной внешности, с глупой, но доброй улыбкой на лице, протягивающая вперед, к зрителю, руку ладонью кверху. На ладони лежала монета. Слоган внизу сообщал: "ОДИН РУБЛЬ ЛУЧШЕ, ЧЕМ СОТНЯ, ПЕРЕДАЕТ ВЕЛИКОЛЕПИЕ ДЕНЕГ". Гораздо больше Виктору понравилась стандартная табличка метро, висевшая над выходом с эскалатора: "ВЫХОД В ГОРОД К КИЕВСКОМУ ВОКЗАЛУ".

Наверху в вестибюле метро обнаружилось кафе. Виктор решил притормозить и подкрепиться. Купив хот-дог и стаканчик горячего кофе, он только собрался приступить к скромной трапезе, когда мужчина за соседним столиком, стоявший спиной, повернулся, чтобы бросить в урну использованную салфетку. Увидев лицо мужчины, Виктор понял, что оно ему знакомо! Это человек, которого он встречал в своем родном мире! Мужчина, меж тем, направился к выходу на улицу. С хот-догом в руке, оставив кофе на столике, Виктор последовал за ним. Человек перешел проезжую часть и зашагал в направлении Дорогомиловской улицы. Идя следом, Виктор лихорадочно вспоминал: где же он его встречал?! И вспомнил! Это же попрошайка! Попрошайка из метро, тот, который в родном мире почти каждое утро побирался в первом вагоне поезда на кольцевой линии! Сейчас этот мужчина выглядел вполне интеллигентно. Приличный плащ, шляпа, выглаженные брюки, начищенные ботинки. Как и о чем с ним заговорить, Виктор совершенно себе не представлял. Но попытаться было необходимо. Прохожий свернул на Брянскую улицу. И тут Виктор догнал его.

— Извините, пожалуйста... — начал он, поравнявшись с мужчиной.

— Почему не на работе? — неожиданно строго спросил тот, остановившись.

— В смысле? — растерялся Виктор.

— Тунеядец?

— Кто, я?

— Ну не я же! Я-то здесь в командировке. А ты вот шляешься по улицам, почем зря, шваль подзаборная! Что, клею нанюхался и ищешь теперь, кого бы ограбить?

— Да что вы...

— Ты посмотри на себя! Ты в чем по улице ходишь? Всю столицу загадили, сволота, как ни приедешь — везде вы!

— Да что ж вы на меня набросились?!

— В армии служить не хотите, работать не хотите! Вот из-за таких вот уродов Россия никогда не станет великой!

— Слушай, дядя, заткнись на минутку!

— Ах вот как?! Ну, погоди! Я всегда говорил: пока мы сами не начнем приводить мир в порядок, порядка не будет!

Мужчина достал из кармана плаща мобильник и набрал какой-то короткий номер.

— Милиция? Тут попытка ограбления! На меня, на меня напали. У Киевского вокзала, начало Брянской улицы. Приметы грабителя: лет двадцать — двадцать пять, среднего роста, волосы светлые, одет в синюю телогрейку. Я его задержал пока, жду вас!

Виктор понял, что лучше поскорее убираться восвояси.

— Стоять, сука! Сейчас ты у меня отправишься, куда следует!

Мужчина крепко ухватил Виктора за руку. В другой, свободной руке, Виктор все еще держал хот-дог. Уронив его на землю и развернувшись, Виктор изо всех сил заехал свободной рукой агрессивному прохожему по голове. Тот неожиданно рухнул на землю и остался лежать без движения.

"Сам напросился! — в бешенстве подумал Виктор. — "Приводить мир в порядок!". В моем мире порядок был такой — в драной синей телогрейке ходил ты! К счастью для Виктора, прохожих поблизости не было. Он быстро стащил с мужчины плащ и надел его на себя, а телогрейку накинул на поверженного противника и поспешил скрыться в переулке. Пускай теперь милиция найдет в начале Брянской улицы человека в синей телогрейке! Мужик, кстати, тоже среднего роста и со светлыми волосами! Только вот по возрасту явно постарше.

Убравшись подальше от места преступления, Виктор еще часа два слонялся по улицам, переживая случившееся и воровато озираясь — не появится ли с какой-нибудь стороны милиция? В украденном плаще, конечно, разгуливать не стоило бы, но без верхней одежды на улице он долго не протянет. На улице весьма и весьма холодно. Так, а что, кстати, в карманах? В одном кармане оказались деньги — чуть меньше трех тысяч рублей, а в другом — билет на поезд до Харькова. От Киевского вокзала!

И тут Виктор сдался. Холод, голод, сумасшедшие переживания последних суток добили его наконец. Гори оно все синим пламенем! Заберут в милицию — пускай забирают! Жить на улице все равно не получится. А пропадать — так в тепле и на сытый желудок! Есть билет на Киевский вокзал. Есть деньги. Вот и отлично!

Вечер этого дня Виктор провел в ресторане Киевского вокзала, не отказав себе ни в еде, ни в горячительных напитках. Благодаря последним, после закрытия ресторана Виктору легко и быстро удалось уснуть на неудобной жесткой скамейке зала ожидания.

Виктору снился давешний дворник, у которого он прошлой ночью разжился телогрейкой. Дворник во сне спрашивал его: "Вы к нам через какой портал прибыли? Через "Церковный храм религиозного вероисповедания"? Или через "Магазин торговли товарами"? "Нет, — отвечал Виктор, — Я через "Институт просвещения, факультет образования"! "Ясно! Ну, поздравляем вас, молодой человек! — говорил дворник. — Тех, кто приживается в неправильном мире, мы зачисляем в категорию "вертикальные люди". Тех, кто не приживается — в категорию "горизонтальные люди". Те же, кто, подобно вам, находят способ привести мир в порядок, попадают в категорию "человеческие люди"!

Проснулся Виктор около половины восьмого утра. Поздравил себя с тем, что пока еще на свободе. Перекусил в буфете (денег после вчерашней гулянки еще немного осталось). Как ни жаль было покидать уютный вокзал, на который не известно, получится ли еще проникнуть, но хотелось действовать! Вечерний пессимизм за ночь несколько развеялся. Вернулась вчерашняя задумка поискать тусовку хиппи. В голову пришла здравая мысль, что лучше всего искать волосатых на концерте какой-нибудь соответствующей группы. Вспомнилась афиша, которую он видел позавчера на Третьяковской: "Коля Jesus и группа...." Как там ее? Какие-то там файлы... Этот Коля Jesus на афише выглядел, помнится, типичным хиппи. Что ж, для начала можно тупо съездить на Новокузнецкую и посмотреть, когда и где будет тот концерт.

Виктор вошел в метро и сел на поезд в направлении Октябрьской, чтобы там сделать пересадку на оранжевую линию. На станции Парк культуры, после того, как двери закрылись и поезд тронулся, в дальнем конце вагона послышался голос:

— Граждане пассажиры! Извините, что я к вам обращаюсь! Сам я из Харькова, был здесь в командировке. Вчера я собирался уезжать домой, но по дороге на Киевский вокзал на меня напали, ударили по голове, и пока я был без сознания, с меня сняли плащ, в карманах которого были деньги и билеты на поезд...

Похолодев, Виктор, осторожно повернул голову в сторону того конца вагона, откуда слышался голос попрошайки. Но можно было и не смотреть. Он узнал его уже и по голосу. Да, это был тот самый мужик!

Стараясь не делать резких движений, Виктор встал и подошел к схеме метро, висевшей на стене вагона, всеми силами делая вид, что внимательно изучает ее. По проходу, к которому Виктор был теперь расположен спиной, двигался попрошайка. Он приближался... Уф! Прошел мимо! Дошел до противоположного конца вагона. На станции Октябрьская Виктор, осторожно выглядывая из дверей, проследил, как попрошайка зашел в следующий вагон поезда. И тогда Виктор выскочил на платформу. Двери закрылись и поезд умчался в тоннель.

Сердце бешено колотилось. Что это еще за новый поворот ситуации? Что, теперь и в здешнем мире встречи с этим типом станут постоянными?! И тут у Виктора возникло чувство, будто он видит перед собой что-то до боли знакомое и родное... А что, собственно, он видит перед собой? Рекламный плакат на стене тоннеля. С надписью "Реклама в метро". И с фотографией улыбающейся женщины в форме сотрудницы метрополитена. Знакомый, родной плакат из домашнего мира! Виктор застыл и так простоял с минуту, не сводя глаз с плаката, боясь поверить в произошедшее. Неужели он вернулся домой? Как проверить? Быстрее всего, позвонить кому-нибудь по телефону. Позвонить Лене!

Виктор побежал на эскалатор, поднялся наверх, вышел на улицу, огляделся. Вроде, все в порядке, все как было. Достал мобильник, и тут только вспомнил, что он ведь уже более суток, как разряжен. Ну ничего, можно позвонить из автомата. Только нужна карточка. Да ведь у него есть карточка, купленная вчера! Интересно, сработает ли она здесь? Виктор стал шарить по карманам... И тут услышал за спиной голос:

— Широко шагает молодой эксперт! "Степ-бай-степ, пока от монитора не ослеп!"

Обернувшись и увидев своего коллегу Степу, Виктор едва не бросился на него с объятиями!

— Категорически приветствую господина Матвеева! — Степан протянул руку. — Ты куда пропал вчера? Чего на работе не был и не предупредил?

— Да тут такое дело... — пробормотал Виктор. — Потом расскажу.

— Заболел, что ли? Что-то хреновато выглядишь!

— Заболел, — согласился Виктор. Кстати, похоже было, что он и вправду здорово простыл. Чувствовал он себя неважно, да и температура, кажется, поднялась.

— А чего дома-то тебя не было? Шеф тебе вчера и домой звонил. А тебя там нет. Вот так больной! Короче, ругался вчера Леонидыч на тебя конкретно.

Виктор посмотрел на часы. Без семи девять. Рабочий день начинался.

Разговор с начальником на работе, действительно, вышел пренеприятный. И это было еще только начало. Виктор позвонил Лене. Та, услышав его голос, бросила трубку. И ее можно было понять. На свидание не пришел, дома не ночевал и по мобильному не отвечал. В довершение ко всему, простуда разыгралась. А с работы-то уйти никак нельзя! В обед еще раз звонил Елене. Снова бросила трубку.

Виктор с трудом дождался конца рабочего дня. Но, как ему ни хотелось скорее добраться до дома и лечь в кровать, он все-таки не удержался и пошел на Пятницкую. Винный магазин был на месте. И никакого ремонта в нем не было. Не обнаружилось и крыльца с вывеской "Институт просвещения, факультет образования". Виктор обошел здание и вышел на Ордынку. Филиал Малого театра стоял на своем обычном месте. В мире все было в порядке. Напротив, на другой стороне улицы находилась аптека, и Виктор решил купить пачку аспирина. Подойдя ко входу в аптеку, он взялся за ручку двери и потянул уже, было, ее на себя, но тут его внимание привлекла надпись над входом:

"ФАРМАЦЕВТИЧЕСКАЯ АПТЕКА

ЛЕЧЕБНЫХ МЕДИЦИНСКИХ ЛЕКАРСТВ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ".

Виктор замер на месте.

В кармане зазвонил мобильник. Это была Лена:

— Слушай, ты меня извини, я сегодня погорячилась... Я просто так волновалась за тебя. Пропал куда-то. Думала, что-то случилось! У тебя ничего не случилось?

— Да нет. Все нормально. Я тебе расскажу при встрече.

— Ага. Слушай, а я сегодня дома одна. Может, приедешь?

— Приеду.

— А что у тебя с голосом? Охрип что ли?

— Да, похоже, простудился немного.

— Ой, а у меня дома ничего такого нет, от простуды. Ты зайди по дороге в аптеку-то. Есть у тебя аптека там где-нибудь поблизости?

— Нет, — медленно проговорил Виктор, не отрывая глаз от вывески. — Поблизости аптеки нет. Я ее где-нибудь в другом месте поищу.

Развернулся и зашагал к метро.

Автор: Алексей Толкачев

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Человеческие люди

2026-05-20T19:29:46.310Z

— Широко шагает молодой эксперт!

Виктор обернулся. Сзади во весь рот улыбался Степан:

— Я вас категорически приветствую, господин Матвеев!

Рабочий день начался.

"РОССИЙСКИЙ ИНСТИТУТ ПРОСВЕЩЕНИЯ.

ФАКУЛЬТЕТ ОБРАЗОВАНИЯ".

— Смелее! — раздался голос.

— Заходите, заходите, молодой человек, не стесняйтесь! Интересуетесь нашим факультетом?

Виктор, не готовый к такому быстрому и конкретному развитию событий, несколько растерялся и зачем-то ответил:

— Да.

— Не угодно ли кофе? — спросил мужчина.

— Не откажусь, — ответил Виктор.

— Одну минуту. Вы пока почитайте, а я пойду сварю.

И мужчина вышел, прикрыв за собой дверь.

Чтение буклета ситуации не прояснило. Совсем не прояснило. В буклете было сказано:

— обучение;

— получение образования;

— овладение знаниями;

— освоение изучаемого материала..."

Прошло еще минут десять. Никто так и не появился. Ну что ж — еще лучше! Есть повод удалиться по-английски.

— Эй! Эй, кто-нибудь! Откройте, пожалуйста!

— Ректор института, — представился один из них.

— Декан факультета, — сообщил второй.

— Нет, не принес.

Слава богу! Наконец-то можно уйти. Виктор направился к выходу.

— Здравствуйте. Вам кого?

На пороге стояла незнакомая пожилая женщина.

— Да я, собственно, домой пришел, — пробормотал Виктор.

— Домой пришли? К кому?

— К себе.

— В каком смысле?

— Маша, что там такое? — послышался из глубины квартиры мужской голос.

— Тут молодой человек что-то ищет...

— Что, милок, клею нанюхался? Как его там... "Пэ-Пэ-Цэ"? Аж забыл, где живешь?

— Не, они теперь лаком для волос на хлеб прыскают, кладут на батарею, а потом этот хлеб едят.

— Сто-пятнадцать.

— Инъекцию не делали?

— Какую инъекцию?

— Вы в гости?

— Да.

— К кому?

— К Алексею Потемкину.

— В первый раз к нам, очевидно?

— Да, первый.

— Ваш Алексей Потемкин вас ждет?

— Да!

— В таком случае, он подал в бюро пропусков на ваше имя заявку на одноразовую одор-инъекцию.

— В бюро пропусков?

Выйдя из здания, Виктор пристал с расспросами к парню, курившему у входа.

— Слушай... А что это за прикол такой — свинья на проходной?

— Ты че, приезжий?

— Да нет... Ну, то есть... на самом деле, да, приезжий.

— И что, на всех проходных — свиньи?

— Ну да. Поначалу, вроде, собак использовали, но собаки, типа, устают быстро. Со свиньями оказалось проще.

— А не проще ли — магнитные карточки там какие-нибудь?

— А что там за запах, в этой инъекции?

Парень снова усмехнулся, сделал затяжку, и сообщил:

— Не, ну как, в общаге нашлась бы койка, но ж ты без инъекции внутрь-то не войдешь!

— А договориться с дежурным?

— Не прокатит. Глухой вариант. Ладно, бывай! — парень бросил бычок в урну и скрылся за дверью.

— Извините, пожалуйста... — начал он, поравнявшись с мужчиной.

— Почему не на работе? — неожиданно строго спросил тот, остановившись.

— В смысле? — растерялся Виктор.

— Тунеядец?

— Кто, я?

— Да что вы...

— Ты посмотри на себя! Ты в чем по улице ходишь? Всю столицу загадили, сволота, как ни приедешь — везде вы!

— Да что ж вы на меня набросились?!

— В армии служить не хотите, работать не хотите! Вот из-за таких вот уродов Россия никогда не станет великой!

— Слушай, дядя, заткнись на минутку!

— Ах вот как?! Ну, погоди! Я всегда говорил: пока мы сами не начнем приводить мир в порядок, порядка не будет!

Мужчина достал из кармана плаща мобильник и набрал какой-то короткий номер.

Виктор понял, что лучше поскорее убираться восвояси.

— Стоять, сука! Сейчас ты у меня отправишься, куда следует!

— Широко шагает молодой эксперт! "Степ-бай-степ, пока от монитора не ослеп!"

Обернувшись и увидев своего коллегу Степу, Виктор едва не бросился на него с объятиями!

— Да тут такое дело... — пробормотал Виктор. — Потом расскажу.

— Заболел, что ли? Что-то хреновато выглядишь!

Виктор посмотрел на часы. Без семи девять. Рабочий день начинался.

"ФАРМАЦЕВТИЧЕСКАЯ АПТЕКА

ЛЕЧЕБНЫХ МЕДИЦИНСКИХ ЛЕКАРСТВ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ".

Виктор замер на месте.

В кармане зазвонил мобильник. Это была Лена:

— Да нет. Все нормально. Я тебе расскажу при встрече.

— Ага. Слушай, а я сегодня дома одна. Может, приедешь?

— Приеду.

— А что у тебя с голосом? Охрип что ли?

— Да, похоже, простудился немного.

Развернулся и зашагал к метро.

Автор: Алексей Толкачев

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Человеческие люди

2026-05-20T19:29:37.673Z

— Широко шагает молодой эксперт!

Виктор обернулся. Сзади во весь рот улыбался Степан:

— Я вас категорически приветствую, господин Матвеев!

Рабочий день начался.

"РОССИЙСКИЙ ИНСТИТУТ ПРОСВЕЩЕНИЯ.

ФАКУЛЬТЕТ ОБРАЗОВАНИЯ".

— Смелее! — раздался голос.

— Заходите, заходите, молодой человек, не стесняйтесь! Интересуетесь нашим факультетом?

Виктор, не готовый к такому быстрому и конкретному развитию событий, несколько растерялся и зачем-то ответил:

— Да.

— Не угодно ли кофе? — спросил мужчина.

— Не откажусь, — ответил Виктор.

— Одну минуту. Вы пока почитайте, а я пойду сварю.

И мужчина вышел, прикрыв за собой дверь.

Чтение буклета ситуации не прояснило. Совсем не прояснило. В буклете было сказано:

— обучение;

— получение образования;

— овладение знаниями;

— освоение изучаемого материала..."

Прошло еще минут десять. Никто так и не появился. Ну что ж — еще лучше! Есть повод удалиться по-английски.

— Эй! Эй, кто-нибудь! Откройте, пожалуйста!

— Ректор института, — представился один из них.

— Декан факультета, — сообщил второй.

— Нет, не принес.

Слава богу! Наконец-то можно уйти. Виктор направился к выходу.

— Здравствуйте. Вам кого?

На пороге стояла незнакомая пожилая женщина.

— Да я, собственно, домой пришел, — пробормотал Виктор.

— Домой пришли? К кому?

— К себе.

— В каком смысле?

— Маша, что там такое? — послышался из глубины квартиры мужской голос.

— Тут молодой человек что-то ищет...

— Что, милок, клею нанюхался? Как его там... "Пэ-Пэ-Цэ"? Аж забыл, где живешь?

— Не, они теперь лаком для волос на хлеб прыскают, кладут на батарею, а потом этот хлеб едят.

— Сто-пятнадцать.

— Инъекцию не делали?

— Какую инъекцию?

— Вы в гости?

— Да.

— К кому?

— К Алексею Потемкину.

— В первый раз к нам, очевидно?

— Да, первый.

— Ваш Алексей Потемкин вас ждет?

— Да!

— В таком случае, он подал в бюро пропусков на ваше имя заявку на одноразовую одор-инъекцию.

— В бюро пропусков?

Выйдя из здания, Виктор пристал с расспросами к парню, курившему у входа.

— Слушай... А что это за прикол такой — свинья на проходной?

— Ты че, приезжий?

— Да нет... Ну, то есть... на самом деле, да, приезжий.

— И что, на всех проходных — свиньи?

— Ну да. Поначалу, вроде, собак использовали, но собаки, типа, устают быстро. Со свиньями оказалось проще.

— А не проще ли — магнитные карточки там какие-нибудь?

— А что там за запах, в этой инъекции?

Парень снова усмехнулся, сделал затяжку, и сообщил:

— Не, ну как, в общаге нашлась бы койка, но ж ты без инъекции внутрь-то не войдешь!

— А договориться с дежурным?

— Не прокатит. Глухой вариант. Ладно, бывай! — парень бросил бычок в урну и скрылся за дверью.

— Извините, пожалуйста... — начал он, поравнявшись с мужчиной.

— Почему не на работе? — неожиданно строго спросил тот, остановившись.

— В смысле? — растерялся Виктор.

— Тунеядец?

— Кто, я?

— Да что вы...

— Ты посмотри на себя! Ты в чем по улице ходишь? Всю столицу загадили, сволота, как ни приедешь — везде вы!

— Да что ж вы на меня набросились?!

— В армии служить не хотите, работать не хотите! Вот из-за таких вот уродов Россия никогда не станет великой!

— Слушай, дядя, заткнись на минутку!

— Ах вот как?! Ну, погоди! Я всегда говорил: пока мы сами не начнем приводить мир в порядок, порядка не будет!

Мужчина достал из кармана плаща мобильник и набрал какой-то короткий номер.

Виктор понял, что лучше поскорее убираться восвояси.

— Стоять, сука! Сейчас ты у меня отправишься, куда следует!

— Широко шагает молодой эксперт! "Степ-бай-степ, пока от монитора не ослеп!"

Обернувшись и увидев своего коллегу Степу, Виктор едва не бросился на него с объятиями!

— Да тут такое дело... — пробормотал Виктор. — Потом расскажу.

— Заболел, что ли? Что-то хреновато выглядишь!

Виктор посмотрел на часы. Без семи девять. Рабочий день начинался.

"ФАРМАЦЕВТИЧЕСКАЯ АПТЕКА

ЛЕЧЕБНЫХ МЕДИЦИНСКИХ ЛЕКАРСТВ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ".

Виктор замер на месте.

В кармане зазвонил мобильник. Это была Лена:

— Да нет. Все нормально. Я тебе расскажу при встрече.

— Ага. Слушай, а я сегодня дома одна. Может, приедешь?

— Приеду.

— А что у тебя с голосом? Охрип что ли?

— Да, похоже, простудился немного.

Развернулся и зашагал к метро.

Автор: Алексей Толкачев

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Человеческие люди

2026-05-20T19:29:31.929Z

— Широко шагает молодой эксперт!

Виктор обернулся. Сзади во весь рот улыбался Степан:

— Я вас категорически приветствую, господин Матвеев!

Рабочий день начался.

"РОССИЙСКИЙ ИНСТИТУТ ПРОСВЕЩЕНИЯ.

ФАКУЛЬТЕТ ОБРАЗОВАНИЯ".

— Смелее! — раздался голос.

— Заходите, заходите, молодой человек, не стесняйтесь! Интересуетесь нашим факультетом?

Виктор, не готовый к такому быстрому и конкретному развитию событий, несколько растерялся и зачем-то ответил:

— Да.

— Не угодно ли кофе? — спросил мужчина.

— Не откажусь, — ответил Виктор.

— Одну минуту. Вы пока почитайте, а я пойду сварю.

И мужчина вышел, прикрыв за собой дверь.

Чтение буклета ситуации не прояснило. Совсем не прояснило. В буклете было сказано:

— обучение;

— получение образования;

— овладение знаниями;

— освоение изучаемого материала..."

Прошло еще минут десять. Никто так и не появился. Ну что ж — еще лучше! Есть повод удалиться по-английски.

— Эй! Эй, кто-нибудь! Откройте, пожалуйста!

— Ректор института, — представился один из них.

— Декан факультета, — сообщил второй.

— Нет, не принес.

Слава богу! Наконец-то можно уйти. Виктор направился к выходу.

— Здравствуйте. Вам кого?

На пороге стояла незнакомая пожилая женщина.

— Да я, собственно, домой пришел, — пробормотал Виктор.

— Домой пришли? К кому?

— К себе.

— В каком смысле?

— Маша, что там такое? — послышался из глубины квартиры мужской голос.

— Тут молодой человек что-то ищет...

— Что, милок, клею нанюхался? Как его там... "Пэ-Пэ-Цэ"? Аж забыл, где живешь?

— Не, они теперь лаком для волос на хлеб прыскают, кладут на батарею, а потом этот хлеб едят.

— Сто-пятнадцать.

— Инъекцию не делали?

— Какую инъекцию?

— Вы в гости?

— Да.

— К кому?

— К Алексею Потемкину.

— В первый раз к нам, очевидно?

— Да, первый.

— Ваш Алексей Потемкин вас ждет?

— Да!

— В таком случае, он подал в бюро пропусков на ваше имя заявку на одноразовую одор-инъекцию.

— В бюро пропусков?

Выйдя из здания, Виктор пристал с расспросами к парню, курившему у входа.

— Слушай... А что это за прикол такой — свинья на проходной?

— Ты че, приезжий?

— Да нет... Ну, то есть... на самом деле, да, приезжий.

— И что, на всех проходных — свиньи?

— Ну да. Поначалу, вроде, собак использовали, но собаки, типа, устают быстро. Со свиньями оказалось проще.

— А не проще ли — магнитные карточки там какие-нибудь?

— А что там за запах, в этой инъекции?

Парень снова усмехнулся, сделал затяжку, и сообщил:

— Не, ну как, в общаге нашлась бы койка, но ж ты без инъекции внутрь-то не войдешь!

— А договориться с дежурным?

— Не прокатит. Глухой вариант. Ладно, бывай! — парень бросил бычок в урну и скрылся за дверью.

— Извините, пожалуйста... — начал он, поравнявшись с мужчиной.

— Почему не на работе? — неожиданно строго спросил тот, остановившись.

— В смысле? — растерялся Виктор.

— Тунеядец?

— Кто, я?

— Да что вы...

— Ты посмотри на себя! Ты в чем по улице ходишь? Всю столицу загадили, сволота, как ни приедешь — везде вы!

— Да что ж вы на меня набросились?!

— В армии служить не хотите, работать не хотите! Вот из-за таких вот уродов Россия никогда не станет великой!

— Слушай, дядя, заткнись на минутку!

— Ах вот как?! Ну, погоди! Я всегда говорил: пока мы сами не начнем приводить мир в порядок, порядка не будет!

Мужчина достал из кармана плаща мобильник и набрал какой-то короткий номер.

Виктор понял, что лучше поскорее убираться восвояси.

— Стоять, сука! Сейчас ты у меня отправишься, куда следует!

— Широко шагает молодой эксперт! "Степ-бай-степ, пока от монитора не ослеп!"

Обернувшись и увидев своего коллегу Степу, Виктор едва не бросился на него с объятиями!

— Да тут такое дело... — пробормотал Виктор. — Потом расскажу.

— Заболел, что ли? Что-то хреновато выглядишь!

Виктор посмотрел на часы. Без семи девять. Рабочий день начинался.

"ФАРМАЦЕВТИЧЕСКАЯ АПТЕКА

ЛЕЧЕБНЫХ МЕДИЦИНСКИХ ЛЕКАРСТВ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ".

Виктор замер на месте.

В кармане зазвонил мобильник. Это была Лена:

— Да нет. Все нормально. Я тебе расскажу при встрече.

— Ага. Слушай, а я сегодня дома одна. Может, приедешь?

— Приеду.

— А что у тебя с голосом? Охрип что ли?

— Да, похоже, простудился немного.

Развернулся и зашагал к метро.

Автор: Алексей Толкачев

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram