@creepy_firsthorror

Контейнер

2026-06-20T12:03:58.203Z

Вчера я проснулся от кошмара. Он заставил меня вспомнить случай, произошедший в детстве с нашей дворовой компанией закадычных друзей, после которого компания, можно сказать, распалась - нам было сложно смотреть друг-другу в глаза.

В кошмаре я оказался в подобии коридора, практически в полной темноте. Из темноты что-то двигалось в моем направлении, что-то не столько опасное, сколько невыносимо отвратительное, вызывающее чувства жалости и щемящей тоски. А я, как это, видимо, часто в таких случаях бывает, не мог даже сдвинуться с места. Во сне я боялся не того, что приближающееся может сделать со мной, а того, что я вообще увижу это воочию и, быть может, от страха сойду с ума.

Не знаю, является ли сон отголоском тех событий. Да хотя что уж там - конечно, блин, является. Случай, вероятно, сильно сказался на моей психике. Как бы то ни было, после пробуждения (я обнаружил себя насквозь мокрым, вцепившимся в спинку разложенного дивана мертвой хваткой) меня накрыл флэшбэк. Я в самых мелких деталях, вплоть до выражения лиц друзей, вспомнил события того дня - и впал в панику, сопоставимую с ночным ужасом. Только на этот раз всё происходило наяву. Как и в тот раз, пятнадцать лет тому назад. Ни на секунду не сомневаюсь в достоверности своих воспоминаний, и прекрасно понимаю, почему предпочёл забыть о произошедшем.

В тот день мы - я и трое моих приятелей - сыграли очень злую шутку с ни в чем не виноватым парнем, просто потому, что он нам не нравился. Насколько всё закончилось плохо, вам ещё предстоит узнать, так как я не собираюсь скрыть ни одной мерзкой детали. Мы четверо поклялись не рассказывать никому и ничего. Маленькие гнилые ссыкуны.

Черт. Я обещал сделать рассказ детальным, но теперь понимаю, что, кажется, не смогу. Меня тошнит, и зря я налил себе выпить, это не помогает. Давайте сделаем так: я пощажу свои нервы и расскажу только суть произошедшего, а вы потом сможете спросить меня в комментариях о чем захотите. Если кто-то после этого отпишется, я не буду возражать.

Итак. Мы четверо дружили и учились в параллельных классах, были обычным пубертатным неприкаянным дворовым пацаньём. А вот с Илюшей мы не дружили. Илюша нас бесил. Он был не сказать чтобы действительно умственно отсталый... А может и был. Как ещё назвать человека, который всегда улыбается, всем верит, не способен не то что дать сдачи, но и отстоять свое мнение в споре. Такие качества, как искренняя доброта и доверчивость, не котируются среди серых хрущевок, говна, заводской копоти и грязи провинциального промышленного посёлка. В контексте суровой действительности эти его качества мы расценивали как слабость. Он был не таким, каким надо. Не готовым выживать, грызя судьбу зубами, а готовым только всему умиляться, удивляться и хлопать большими, как у девки, глазищами.

В тот день мы пролезли на территорию районной больнички, а Илюша увязался за нами. Ну как пролезли - это не сложно, если секция бетонного забора просто лежит в траве. Больница была довольно большая и состояла из нескольких корпусов. Особняком стояли родильное, детское, инфекционное отделения и маленький морг - источник множества страшилок, рассказываемых у костра. Больница поныне на месте и действует, я хожу мимо неё в свои редкие визиты к родителям, по пути с автовокзала.

Территория больницы особо никем не охранялась и сулила множество развлечений. Мы покачались на садовых качелях, установленных для больных под деревьями. Попытались найти щёлочку в окне гинекологического кабинета. Покурили одну сигарету на всех, зайдя за хозпостройки. Илюша таскался за нами и задавал дебильные вопросы, отказываясь отвалить, чем продолжал выводить нас из себя. Негласный лидер нашей команды Паша, когда ему наскучило унижать только глупо улыбавшегося в ответ Илью, сказал ему отойти и собрал нас вокруг себя с заговорщицким видом. Ему пришла в голову "зыкая" идея как избавиться от донимашего нас засранца. Если бы мы его просто отлупили, дома нас отлупили бы самих, как это уже бывало.
Лучше бы мы его тогда отлупили.

В углу территории больницы, среди зарослей за недостроенным и уже начавшим разваливаться новым корпусом, находилась больничная свалка: лишенный травы и засыпанный пеплом пятачок с рядом покоробленных мусорных баков и еще одним баком для сжигания, почти целиком вкопанным в землю. Это был большой стальной ящик или контейнер, такой же, как у торгашей на рынке. Половина крыши была срезана, ее заменяла грубо сваренная решетка из арматуры, видимо, для вентиляции; на другой половине был здоровенный люк, в который и сваливали отходы для сжигания. Сжигали в нем всякое больничное, которое нельзя везти на свалку: использованные "гепатитные" иглы, бинты, просроченные лекарства, окровавленную вату, вырезанные аппендиксы и, по слухам, последствия абортов тоже. Ящик выступал над землей сантиметров на двадцать и ужасно вонял гарью и бензином. Полностью закопченный изнутри, он поглощал весь солнечный свет, проникавший сквозь частую решётку.
В тот угол двора мы и повели послушного Илюшу, который просто продолжал себе лыбиться. Ещё бы, ведь его лучшие друзья задумали какую-то новую интересную игру.

Задумка Павла (интересно, где он теперь, если ещё жив) была проста как пять копеек. Он доверительно пообщался с Илюшей, взяв его за пуговицу. Объяснил, что все мы тут - крутые ребята. У нас, мол, братство настоящих мужиков. А ты, Илюх, настоящий мужик? (Бедный дурачок радостно закивал.) Хочешь с нами дружить, чтоб как брат, и все за одного? Тогда сперва придётся доказать, что ты мужик. Видишь люк?

Ну вы поняли. К чести Ильи, даже он сперва засомневался, стоит ли туда спускаться. Но Паша умел быть чертовски убедительным, да и много ли требовалось, чтобы развести такого, как Илюша? Посмеиваясь и кряхтя, мы открыли люк, сделанный из посаженного на петли цельного куска толстой стали, и наш будущий "брат по крови" спустился в темноту по приваренным изнутри скобам. Люк над его головой мгновенно был захлопнут, а в проушины для отсутствующего замка кто-то загнал палку.

Оглушённый грохотом люка, оказавшийся в едва разбавленной серым светом тьме, Илюша, наконец, сообразил, что его провели. Разваливая ногами невидимый мерзкий мусор, накопившийся с последнего сжигания, он показался под решёткой и стал тянуть руки к нам, с улыбочками стоявшим на решётке. Так продолжалось минут пять. С трудом видимый, Илюша шатался от одной стены контейнера к другой, как слепой котенок в поисках выхода, пачкаясь в саже, плача и раз за разом повторяя свои мольбы: "Ребят, пустите, ну ребят, ну пожалуйста, выпустите". Он явно был очень напуган. В какой-то момент концерт нам надоел, и мы стали обсуждать перспективы сходить на понтон и поймать пару уклеек, пока было ещё светло. Вроде бы Илюша затих в своей подземной клетке, после чего наш разговор оборвал его безумный вопль.

Вздоргнули все, когда раздался переходящий в визг истеричный крик: "ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ МАМОЧКА ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ". Матюгнувшись, Паша наклонился и постарался разглядеть происходящее сквозь решётку, одновременно вопрошая, хули тот орёт как потерпевший. Илья не реагировал и продолжал верещать о том, как "что-то" "есть" и "ползёт" к нему. Судя по всему, он забился в дальний угол контейнера. Нам не было ничего видно, а за его криками - и слышно.

И вдруг Илюша притих. Тишина показалось ватной, только шуршал внизу какими-то пакетами наш пленник. - Крысы? - успел растерянно спросить я. Паша пожал плечами. Всем было не по себе. В этот момент из ящика завизжали вновь, но эти крики уже не только потеряли всякую членораздельность, но стали какими-то совершенно нечеловеческими. Мне даже показалось, что визжат несколько голосов. Ещё мне показалось, что в крик вплетается что-то, похожее на приглушённый, но пронзительный детский рёв, как если бы плакали за стенкой, или даже через квартиру от тебя. В крышку люка заколотили.

Переглянувшись, мы бросились к люку. Деревяшка улетела в куст. Встав вокруг и просунув пальцы в щель, мы начали поднимать крышку. Со скрипом стальной лист стал приподниматься, и чем больше становилась черная щель, тем громче звучал ни на секунду, даже для вдоха, не прекращающийся крик. Вышло так, что мы трое стояли по бокам люка, вцепившись в него пальцами с побелевшими ногтями, в то время как Паша помогал, присев на корточки прямо перед ним. Он и увидел Илью. И что-то ещё.

Мы же заметили только распахнувшиеся глаза друга. Издав влажный булькающий звук, Паша, самый жёсткий из нас парень, чей отец не брезговал при случае учить сына оставляющими на спине настоящие шрамы дедовскими методами - Паша отпрыгнул от люка и нассал прямо в свои крутые новые джинсы.
Когда он отпустил люк, мы успели лишь отдёрнуть руки, чтобы нам не защемило пальцы. Тяжеленная крышка с грохотом обрушилась на место, после чего сразу же затряслась и подскочила на пару сантиметров от нескольких нанесенных изнутри ударов.

Всё что было дальше - панический бег без оглядки, сопровождаемый так и не прекратившимся воем.

∗ ∗ ∗

Я это сделал. Я всё вам рассказал. Остаток истории можно уместить в одном абзаце. Придя немного в себя и отдышавшись, мы пришли на понтон. Паша повис на перилах спиной к нам и стоял так, глядя на воду, вроде бы не испытывая никаких эмоций по поводу позорного пятна на своих штанах. В тот вечер мы смогли выудить из него одну-единственную фразу, а больше он не раскрывал рта на эту тему. Вообще утратил привычку балагурить, стал тихим и в целом как будто по-настоящему... потух. Мы виделись всё реже и отводили глаза, сидя рядом. Как я и сказал, компания распалась. На закате, прежде чем разойтись, мы поклялись никому и ничего не говорить о сегодняшнем дне.

Илью нашли через неделю, когда выгребали золу и несгоревший мусор из контейнера. Да, мусор сперва сожгли, не заглядывая внутрь. Со всеми нами говорил усталый участковый, но безрезультатно. Официально - несчастный случай. Контейнер после этого закопали трактором. Не знаю, что сказать вам ещё.

А, ну и единственная фраза, сказанная Пашей в тот вечер на понтоне: "Оно сидело на нём. Они облепили его голову".

Автор: Chainsaw (Роман Чёрный)

Источник

Ещё от автора в КРИПОТЕ: «Шаркающий человек», «Эхофаг», «Репост»

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Посмотри

2026-06-20T11:13:23.696Z

Привет, Анон. Постараюсь сильно не рассусоливать и быть в меру краток. Намедни со мной случилась история… нет, не история, а пиздец. Со мной приключился полнейший, лютый, самый настоящий пиздец, и ты мне, конечно же, не поверишь. Да и никто не поверит, это нормально. Я сам себе-то верю с трудом. Ближе к делу. Жизнь сложилась так, что я периодически подрабатываю в ночь охранником на одном строящемся производственном объекте. Подрабатываю – одно название. На деле мы с напарником просто топим харю почти всю ночь, ибо объект далеко за городом и на въезде\выезде есть какой-никакой КПП, который отсеивает всех непрошеных гостей, которых ночью, как ни странно, почти не бывает. За ночь мы обычно делаем один или два обхода территории, чтобы спалось спокойнее, и все. Напарник мой – простой деревенский парнишка, человек, который найдет общий язык с любым, типичный «свояк». Больше о нем и сказать-то нечего. Казалось бы, что тут может произойти особенного, кроме, разве что, какой-нибудь крупной кражи или бандитского налета? Так вот, уж лучше бы меня рэкетиры мордой в пол положили или еще что, чем случилось то, что случилось.

Началось все как всегда. Впрочем, как же еще все могло начаться? Мы играли в карты, травили байки, гоняли чаи и зависали втентаклике с телефонов. Даже обход сделали от скуки. Пошел третий час ночи и мы решили, что пора бы спать. Стоит сказать, что в комнате охранников условий для удобного размещения туловища в горизонтальном положении, разумеется, не было, и спали мы в офисном здании. Напарник спал в соседней комнате, табличка на двери которой гласила: «Комната отдыха водителей», на коротком и узком диванчике, который я ему с радостью уступил. Мои же «апартаменты» располагались этажом выше, в комнате неизвестного предназначения, на данный момент исполняющей роль своеобразного склада. Склада коробок со сборной мебелью. Особую ценность для меня представляли коробки со столешницами – длинные, широкие, ровные, они ровной стопочкой лежали у правой стены прямоугольной комнаты. Там я и погружался в объятия Морфея. Оба входа на второй этаж я закрывал за собой, дабы начальство, решившее проверить своих доблестных сотрудников, не ворвалось в комнату со спящим мной. Обе двери на лестничных клетках, являвшиеся единственными местами входа на этаж, были закрыты, мое тело же находилось в одной из комнат. В комнату я дверь не закрывал, так как не видел смысла. И зря.

Пожелав спокойной ночи друг другу, мы разошлись по своим лежбищам. Дверь в комнату я оставлял слегка приоткрытой, чтобы в нее (комнату) попадал свет из коридора, на случай, если придется резко вскочить и куда-либо побежать, дабы не нарваться на коробки с мебелью или не влететь в ту же дверь. Положив телогрейку под голову, я почти сразу же уснул. Спал, однако же, неспокойно и несколько раз просыпался за ночь ни с того ни с сего. Вот в одно из таких пробуждений я, сквозь тягучую дрему, почувствовал себя как-то не по себе. Я лежал лицом к стене, глаза мои были закрыты, а сознание немного заторможено, как это обычно бывает спросонья. Как бы это банально ни звучало, но я лежал, и чувствовал, что со мной рядом еще кто-то есть. Будто воздух из-за его присутствия стал плотнее, а взгляд его буравил мне спину. Я с силой сжал веки, чтобы отогнать от себя это чувство, но тут вдруг услышал легкий скрип двери. Но я же один на всем этаже, ключи от дверей только у меня, без шума, чтобы не разбудить меня, влезть бы никто не смог. Если бы это было начальство, то сначала они проверили бы моего напарника, а он бы уж как-нибудь оттелефонировал мне, чтобы предупредить. Просто скрип. Сквозняк. Древесно-стружечная плита двери прогрелась, расширилась и ее центр тяжести едва сместился, заставив слегка скрипнуть петли. Да что угодно, блять. Я почти успокоил себя, но дурацкое чувство присутствия не хотело отступать. Собравшись уже забить-таки на него железобетонный болт, я вдруг услышал голос… своего напарника. Он окликнул меня. Это повергло меня в небольшой ступор, потому что его не могло тут быть. Да и зачем? Если бы что-то случилось, он бы позвонил. Не успев найти логического объяснения, я снова услышал его: «Лёха. Лёха-а-а». Откликнуться на его призыв не было никакого желания. Может, я и вовсе еще сплю? Тем временем он продолжал шептать едва различимо: «Лёх. Лёха. Эй, посмотри сюда. Ну же. Лёха. Лёха». От этого у меня мурашки побежали на спине, мой затянутый, как в болоте, в дремоте разум не придумал ничего лучше, чем притвориться спящим, вне зависимости от того, что моему напарнику было нужно. Ведь будь это что-то срочное или серьезное, он бы давно растолкал меня… да я еще раньше проснулся бы, услышав, как он выламывает двери на лестничной площадке. Ведь так? Верно. Значит, решил приколоться, или еще что. Ну и пошел он к черту. Но… как же он попал на второй этаж? Может, дубликат ключей выдали, или еще что, в любом случае… Додумать успокоительные отговорки я не успел, поток мыслей опять прервал его голос, на этот раз громче. Он все так же призывал посмотреть меня на что-то. Просто стоял в дверях не двигаясь и звал меня по имени. «Посмотри, посмотри, посмотри, посмотри сюда!». Мне стало нереально не по себе с такого расклада. Что за хуйня вообще происходит? Я хотел было вскочить и выбежать оттуда, но меня будто парализовало. Инстинкт самосохранения сработал самым странным образом и велел мне оставаться на месте и не двигаться. И, главное, не открывать глаза. Ни за что. «ТЫ ЖЕ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, Я ЗНАЮ!!! ПОСМОТРИ СЮДА, ТОЛЬКО ОДНИМ ГЛАЗКОМ, ГЛЯНЬ! ДАВАЙ!». Он перешел на крик так резко, что я чуть не вздрогнул. С этого момента он просто орал, тараторил как из автомата, без остановки, как на аудиозаписи, он ни на долю секунды не остановился, чтобы перевести дыхание. «ПОСМОТРИПОСМОТРИПОСМТОИРСЮДАЛЁХАЭЙНУЖЕПОСМОТРИПОООСМОООТРИИИИИИ!!!». Голос перешел на визг, уже и идиоту было понятно, что это не мой напарник. То, что стояло в дверях в трех метрах от меня, просто глушило своим криком, и вдруг… все стихло. В ушах звенело от только что сотрясавшего комнату визга и от резко наступившей тишины, как будто из комнаты в один миг откачали весь воздух. Ни звука. Ни единого. Я громко выдохнул, холодный пот катил с меня ручьем, меня трясло, но я не смел открывать глаза. Не знаю, что это было, пусть оно ушло, пролежу тут хоть до самого вечера следующего дня, пока за мной не вломится напарник, сменник и злое начальство с целью вставить пиздюлей, которым я буду искренне рад. Стоило мне подумать, что все закончилось, как вдруг прямо у меня над ухом раздался голос… нет, это был даже не голос, это было какое то сплетение голосов, мужской, одновременно женский и какие то еще фоновые визги, как зажеванная пленка или бракованная пластинка. «ПОСМОТРИ СЮДА! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! ПОСМОТРИ». Я не знаю, как долго этот поток голосов продолжал литься на меня. Сквозь закрытые веки начали просачиваться слезы, у меня была истерика, я просто не знал, что делать. Может, открыть глаза? Я увижу что-то ужасное, затем оно убьет меня и весь этот кошмар прекратится? Будто поняв, о чем я думаю, голоса начали говорить с еще большей силой и жаждой. Я уже готов был поддаться, как вдруг в комнате загорелся свет. Тут же крики стихли. Сквозь закрытые глаза я чувствовал свет. И слышал. Слышал трещание ламп дневного света, завывание ветра на улице, глухое падение капель воды на подоконник, журчание воды в ливневом трубопроводе. Все встало на свои места.

Пролежав в позе эмбриона две или три минуты, я решил, что даже если это очередной трюк, то в третий раз я подобного не переживу и открыл глаза. Все как обычно. Та же комната, никаких следов или чего либо еще. Только свет горит. Я же точно его выключил перед сном. Значит, все это мне не приснилось и не померещилось? Может, у меня есть ангел-хранитель? Неважно, думать было некогда. Я быстро схватил свои вещи, ключи с телефоном и пулей вылетел из злосчастного кабинета. Пока я дрожащими руками перебирал связку и искал ключ от двери, ведущей на лестницу, я озирался как ненормальный и вздрагивал от каждого шороха. В сторону кабинета я смотреть даже не смел. Открыл. Наконец-то! Пулей вниз по лестнице, где натыкаюсь на своего напарника. Моя реакция, наверное, показалась ему «немного» странной: я отпрянул от него, споткнулся, упал и заорал как резаный: «СТОЙ! СТОЙ где стоишь, не подходи, блять!». Он молча уставился на меня как на идиота. Я пристально смотрел на него где-то с минуту. Потом встал, сказал, что кошмар приснился, и пошел вниз. Он сказал, что слышал какой-то шум и как раз шел проверить меня. Я ничего не ответил. Оставшееся время я просидел в комнате охраны, а наутро, когда приехали сменники и начальство, сказал, что ухожу на хрен с такой подработки. Объяснять ничего никому не стал, сочли бы еще больным или нариком. Никому, кроме тебя, Анон, ведь нужно же кому-то высказаться, чтобы стало хоть немного легче.

В темное время суток я стараюсь не выходить из дома, а если приходится, то только с достаточно мощным источником света. Спать же я теперь ложусь исключительно при свете. Даже купил бесперебойник на случай, если ночью ток отключат, ведь кто знает, что может случиться. Не каждый день свет загорается сам по себе, чтобы спасти тебя от чего-то ужасного…

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Вопрос веры

2026-06-20T10:52:53.182Z

Игорек был хорошим мальчиком. Учился на одни пятерки и всегда слушался своих родителей. Мама с папой не могли нарадоваться на свое чадо, а потому всегда приносили ему что-нибудь вкусное, сладкое, когда вечером возвращались с работы. Игорек сладкое любил, но своих родителей — еще больше. Они кормили его, одевали, заботились – ну как после этого их не слушаться?

В школу Игорек ходил рано утром, а папа по пути на работу всегда провожал его до самых дверей. Обратно мальчик добирался самостоятельно, чему был не очень рад, потому что немного побаивался увидеть все те ужасы, о которых ему регулярно рассказывали родные. По их словам, где-то по улице обязательно бродили бородатые маньяки, заманивающие маленьких деток вкусными конфетами, где-то бегали голодные, а оттого злые, собаки, а где-то совершенно точно ездили пьяные и кровожадные автолюбители, сбивая по ходу ничего не подозревающих ребятишек. Ничего подобного Игорек ни разу в своей жизни не видел, но очень доверял своим родителям. Ведь они уж точно плохого не посоветуют.

И вот потому Игорек старался добраться из школы до родной квартиры как можно быстрее. Он вжимал голову в плечи, опускал взгляд и быстро перебирал ногами по направлению к дому, стараясь не смотреть по сторонам и не привлекая к себе внимание. К счастью, никаких автодорог переходить Игорьку не приходилось, так что машин он мог не бояться. Но все равно боялся.

Этот переход для мальчика всегда был самым нелюбимым и нервным моментом в течение суток. По приходу домой, Игорек всегда облегченно вздыхал, брал на руки любимую трехцветную кошку Машку, гладил ее и звонил маме на работу. Мама всегда строго-настрого наказывала сыну связываться с ней по телефону сразу же, как только мальчик возвращался из школы. И если по каким-то причинам Игорек задерживался хоть на десять минут, то мама звонила домой сама, а уж если, не дай Бог, он не брал трубку, быстро набирала номер классной руководительницы Тамары Ивановны. Но до этого, к счастью, доходило очень редко.

После разговора с мамой Игорек принимался за уроки. Делал все, что было задано, учил наизусть следующий параграф учебника («про запас, потом легче будет», - как говорил папа), брал в руки любимую книжку про смешных маленьких хоббитов и читал до тех пор, пока не приходили с работы родители. И все в этой жизни, помимо небольшого каждодневного путешествия из школы до дома, мальчика полностью устраивало.

Но в любой жизни, даже если ты девятилетний счастливый мальчик, происходят перемены. Хорошие и не очень. А даже бывает так, что одни события, которые ты считаешь хорошими, плавно переходят в категорию «не очень». Или даже хуже.

Перед началом второй четверти, когда Игорек отдыхал дома на каникулах, родители накопили достаточно денег, чтобы купить новую квартиру. Мама с папой уже давно хотели переехать поближе к школе, чтобы Игорьку не приходилось каждый день так много времени проводить на опасной улице. Мальчик в этом вопросе был с ними полностью согласен.

Квартира была большая, светлая и уютная. Дом, в котором она находилась, был уже не новым, но все еще вполне надежным. Родителей Игорька в новом месте жительства все устраивало, самого Игорька — тоже. А трехцветную кошку Машку — нет.

Следуя давней традиции, папа запустил кошку в квартиру первой. Вернее — хотел запустить, потому что животное наотрез отказалось даже лапой ступать на неизвестную территорию, грозно мяукало и шипело. А потом, когда кошкино терпение лопнуло, она даже сильно покусала папу, чего раньше за ней никогда не водилось. Традицию пришлось забыть.

Уже позже, когда в квартиру были занесены все вещи, Машка соизволила войти. Она испуганно озиралась по сторонам, словно каждую секунду ожидала нападения неизвестного врага. И даже на следующий день она не успокоилась.

Через неделю, когда вещи были почти разобраны и расставлены по местам, Игорек, как обычно, вернулся домой из школы. Теперь ему нужно было пройти совсем немного, так что дорога до дома теперь не доставляла мальчику неудобств. Конечно, он все равно побаивался маньяков, собак и бешеных автолюбителей, но понимал, что теперь вероятность встретить кого-то их них была намного меньше.

Как всегда, Игорек первым делом закрыл за собой входную дверь. Замков было два — внешний и внутренний, и мальчик запер оба. Внутренний замок, что понятно, можно было открыть только из квартиры, так что вечером, когда с работы возвращались родители, Игорьку приходилось бегать к дверям и открывать запоры самостоятельно. Заслышав звонок, мальчик шел ко входу, внимательно смотрел в глазок, удостоверялся в том, что за дверью стоит именно мама (или папа) и только тогда поворачивал защелку. Мама говорила, что плохие люди часто взламывают внешние замки, но внутренние им даются гораздо труднее. Потому пришлось смириться с такой мерой безопасности. Игорек был послушным мальчиком.

Он разделся, положил свой портфель у письменного стола и пошел в родительскую комнату, где теперь находился телефон. Пошел и замер на пороге.

Кошка Машка сидела в углу около дивана, злым взглядом смотрела на потолок и шипела. Шипела громко, страшно, так, что даже начинала хрипеть. Ее шерсть на загривке была вздыблена, хвост ходил ходуном из стороны в сторону. От этого Игорьку стало жутковато. Он медленно подошел к любимице и хотел ее погладить, но Машка коротко огрызнулась, прижала уши к голове и продолжила шипеть на пустой угол. Мальчику пришлось оставить ее в покое.

После того случая, странное поведение кошки проявлялось все чаще и чаще. Она практически перестала спать, отчего выглядела очень уставшей, измотанной и жалкой, но регулярно принималась шипеть на разные части новой квартиры. Это пугало Игорька, но, почему-то, совсем не заботило маму с папой. «Перебесится», - говорили они и махали рукой.

Не перебесилась. Иногда Машка начинала бросаться прямо на стены, сдирая острыми когтями обои. Иногда просто била лапой по воздуху, пытаясь поймать кого-то, видимого только ей. Выглядело все это так, будто она с кем-то боролась, но мальчик не понимал — с кем.

Все это продолжалось больше недели. Игорек жалел кошку, но поделать ничего не мог. А потом случилась та самая ночь.

Тогда Игорек проснулся от дикого крика. Пока мальчик сонно протирал глаза, родители уже вскочили с постели и включили свет. Конечно же, это была Машка. Она лихорадочно бегала по коридору, жутко орала, с ее губ слетала белая пена. Животное бросалось на стены, громко клацало зубами, падало прямо на бегу. Мама крикнула Игорьку, чтобы тот вернулся в свою комнату, закрыл за собой дверь и ложился спать. Мальчик послушался, но долго не мог заснуть, слушая возню Машки в прихожей и тихие разговоры родителей. «Бешеная, наверное», - предполагала мама. Папа что-то неразборчиво отвечал.

Утром Игорек долго не мог найти кошку. Обнаружил ее уже прямо перед выходом из дома. Машка забилась за кровать в родительской комнате, слабо скулила и нервно сглатывала. Она отказывалась от еды и шипела сорванным горлом, когда ее пытались выманить на свет. Так и пришлось оставить ее там.

Когда Игорек вернулся домой и сел за уроки, кошка все еще была за кроватью и выглядела даже хуже, чем утром. Головы она больше не поднимала и ни на что не обращала внимания. Будто с чем-то смирилась.

Игорек как раз доделывал математику, как на кухне что-то громыхнуло. Мальчик сперва испугался, но потом даже обрадовался, решив, что это Машка наконец-то выползла из своего укрытия и отправилась на поиски съестного. Он уже дошел до двери своей комнаты и взялся за ручку, но в этот момент вся радость за выздоравливающую любимицу испарилась из его души.

На кухне отчетливо раздавались чьи-то шаги. У Игорька ком встал в горле. Кто-то ходил по кухне, немного пришаркивая по линолеуму. Мерно и спокойно. Но родителей дома, естественно не было, и прийти незаметно они не могли, потому что Игорек, как послушный мальчик, закрыл входную дверь на внутренний замок. Или забыл? Нет, не могло быть такого.

Мальчик замер на месте. Он боялся вздохнуть, не то, что пошевелиться. Возможно, он так и простоял бы, скованный ужасом, до прихода родителей, если бы не Машка.

Саму кошку Игорек не видел. Он только услышал цокот ее когтей по прихожей и страшное шипение после этого. Именно эти звуки словно пробудили мальчика. Он бросился к письменному столу, схватил стул и припер им дверь, зафиксировав спинкой дверную ручку. Это первым пришло в голову, потому что подобное Игорек уже видел в каком-то кино по телевизору. Мальчик навалился на стул всем своим весом, закрыл глаза и слушал.

А слушать было что. На кухне началась непонятная возня. Звук шагов сменился на громкое постукивание и шорох передвигаемых предметов. Иногда гремела посуда. И все это — под нескончаемое шипение и ворчание Машки.

Когда все это прекратилось, Игорек не заметил. Он просидел около стула до тех пор, пока не раздался заливистый свист дверного звонка. С души как камень свалился. Мальчик вернул стул на место, выбежал из комнаты и принялся открывать входную дверь потными от волнения руками. Даже в глазок посмотреть забыл. Но, к его счастью, это на самом деле была мама.

Заикаясь от страха, Игорек быстро пересказал матери все, чему был свидетелем. Мама потрогала лоб сына, покачала головой и заверила мальчика, что это кошка просто в очередной раз сходила с ума, а остальное — послышалось. С кем не бывает? Особенно в наше-то время, когда по телевизору такие страсти показывают.

Мама подняла пакеты с продуктами и направилась на кухню. И охнула. Игорек, опасливо выглядывая у нее из-за спины, охнул вслед за родительницей.

Кухня была разгромлена. Дверцы всех шкафчиков открыты, посуда валялась на полу, часть тарелок разбита. Мука, макароны и различные крупы тонким слоем покрывали линолеум. Машки нигде не было.

О том, что случилось потом, Игорек предпочитал не вспоминать. Ясно, что мама не поверила рассказам сына. Она кляла кошку, но, наверное, сама понимала, что бедному животному такое сотворить не под силу. От этого мама сердилась еще сильнее, а после того, как Игорек в очередной раз попытался уверить ее в том, что на кухне кто-то был, совсем разозлилась и приказала мальчику сидеть в своей комнате и не высовываться до ужина. Позже вернулся папа, но его реакции Игорек уже не слышал.

Машка исчезла. Домочадцы перевернули всю квартиру, но кошку нигде не нашли. Тогда мама решила, что глупый зверь скорее всего выбежал в подъезд, когда она пришла с работы, и теперь скитается где-то на лестничной площадке или на улице. Как бы то ни было, Машку с того дня больше не видели.

И как раз тогда Игорек понял, что, возможно, на улице не так уж и страшно. От маньяков и прочих можно спрятаться дома, но что делать, когда нечто пугающее происходит у тебя в квартире? В твоей крепости?

Теперь, как только мальчик возвращался с учебы, он закрывал не только входную дверь, но и блокировал свою, комнатную, сдвигая к ней одну из тумбочек, где хранилось белье. Так и сидел он в своей комнате, страстно ожидая заветного звонка.

Шаги на кухне опять появились на следующий день после пропажи Машки. Игорек, дрожа всем телом, старался не обращать на них внимание. В какой-то момент они прекратились, но мальчик все одно не осмеливался выйти хотя бы в коридор.

Так продолжалось день за днем. Но хуже всего было то, что с каждым разом шаги слышались все ближе к коридору, а, соответственно, и к комнате Игорька, в двери которой было большое матовое узорчатое стекло. Больше всего мальчик боялся того, что он увидит через это стекло в тот день, когда шаги доберутся до комнаты. Боялся и увидел.

В один день звук шагов раздался совсем близко. Мальчик боялся смотреть на дверь, но не смог сдержаться. Неизвестность отчего-то была еще страшнее.

За стеклом маячил высокий и темный силуэт. Он стоял неподвижно и не издавал никаких звуков. На глаза Игорька навернулись слезы. Такого ужаса он не испытывал никогда в своей короткой жизни. Руки его тряслись, тело сковал холод. Мальчику очень хотелось разреветься и закричать, но уголком сознания он понимал, что этого делать ни в коем случае нельзя. К тому же он не был уверен, что из его схваченного спазмом страха горла может вырваться хоть один звук. Силуэт поднял руку. Или то, что было вместо нее, поскольку через матовое стекло разобрать что-то было весьма сложно. Поднял и стал медленно раскачивать ей из стороны в сторону. Будто махал кому-то знакомому, но делал это настолько неспешно и плавно, что Игорек сразу понял — человек так двигаться не может. Не может, и все тут.

Звук звонка показался мальчику самой приятной мелодией на свете. Рука силуэта замерла. Нечто медленно развернулось и скрылось в стороне кухни.

В дверь все звонили и звонили, но Игорек настолько обессилел, что просто не мог подняться со стула. Преодолев себя, он впустил все-таки мать в квартиру и сразу же выложил ей все, что было у него в мыслях.

Мама рассердилась. И папа тоже рассердился. А Игорек тихо плакал в своей комнате, не понимая, почему родители не хотели ему верить. Почему?

Ужасный силуэт приходил каждый день. Его появление как обычно предвещали шаги на кухне. Все повторялось снова и снова.

Игорек стал получать в школе сначала тройки, а потом и двойки, потому что был не в состоянии заниматься уроками в то время, как на него из-за двери пристально смотрело нечто. Он не мог разглядеть глаз, да даже лица, но чувствовал, что пугающее существо следит за каждым движением мальчика.

Родители ничего не понимали. Они тщетно пытались допытаться у сына о причинах его плохих отметок, но в ответ слышали только истории о страшном силуэте. Мама ругалась, а папа молча качал головой.

Как-то раз мама отпросилась с работы и повела Игорька к врачу. Бородатый дядька в очках и сером красивом костюме отличался от того образа, который сформировался в мозгу Игорька для слова «врач». Ласковым голосом непохожий на доктора доктор задавал мальчику всякие вопросы, в которых тот не видел никакого смысла. Потом его попросили рассказать о силуэте. Игорьку уже ничего не хотелось говорить об этом, но все же пришлось. Все-таки доктор хорошо с ним обходился и вообще был приятным человеком. Врач внимательно выслушал историю, кивая на ходу и многозначительно хмыкая, что-то записал на планшете и вызвал маму Игорька. Самого мальчика попросили подождать в коридоре. Мама и доктор-не-доктор долго о чем-то разговаривали, а потом родительница вышла из кабинета, бранясь на ходу. «Ничего эти эскулапы не понимают, понакупают дипломов», - бурчала она. По пути домой мама с сыном зашли в аптеку и купили какие-то лекарства. Оказалось, что таблетки предназначались Игорьку.

От этих пилюль мальчику хотелось спать, но больше ничего не менялось. Силуэт продолжал свои визиты, а в один совсем не прекрасный день даже перешел к более решительным мерам.

Появившись днем, он постоял какое-то время, а после, к ужасу Игорька, ручка двери задрожала. Она принялась вращаться то в одну сторону, то в другую. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. В конце концов, она стала дергаться с ужасающей скоростью, будто бы тот, кто стоял за дверью, не понимал, для чего она нужна, но пытался прорваться в комнату любой ценой.

Игорек понимал, что от страшного его защищает только слабая дверь и маленькая тумбочка перед ней. Этого было мало.

В дальнейшем черное нечто не оставило свои попытки. Каждый день оно вращало ручку, иногда легонько толкая дверь. Игорек больше не хотел идти домой после школы, но не мог ослушаться своих родителей. Теперь все маньяки мира не казались ему настолько страшными, как неизвестное существо в его квартире.

В какой-то день, страшный гость принялся скрести своими лапами по стеклу. От этого звука у Игорька внутри все переворачивалось. А потом оно начало говорить.

Когда это произошло в первый раз, мальчик даже подумал, что слышит разговор соседей. Но потом сообразил, что звуки исходят от нечто за дверью. Гость странным тонким голосом что-то бормотал себе под нос, но Игорек не понимал ни слова. Ему казалось, что существо на ходу пытается подражать речи человека, потому что разговором это быть не могло. Нечто упорно булькало и пищало, выдавливая из себя что-то, похожее на слова. А после подняло руку и принялось совершать движения, как будто звало Игорька к себе.

Выходи, тут не страшно.

Мальчик в ужасе замотал головой. Существо тут же противно взвыло, а ручка двери задергалась с дикой силой.

Удар. Еще удар.

А это уже сама дверь содрогалась от толчков, к счастью, недостаточно сильных. Вой стал еще громче, перемежаясь булькающими «словами». Сообразив наконец, что в комнату попасть не удастся, черный гость перестал долбиться в дверь и принялся хаотично содрогаться всем телом, издавая громкие лающие звуки. От этого ужасного «танца» Игорек потерял сознание.

Очнулся от звонка. Еле дополз до входа в квартиру и впустил маму. Та, завидев сына, выронила сумки из рук и побелела лицом.

В тот вечер Игорьку дали две таблетки вместо одной. Он тут же заснул, а утром чувствовал себя очень плохо. Его тошнило и мотало. Родители охали и ахали, глядя на свое чадо.

С тех пор черное чудище, как про себя назвал страшное нечто Игорек, не теряло времени даром. Оно появлялось в одно и то же время и тут же начинало биться о дверь. И с каждым днем мальчику казалось, что удары у гостя выходят все сильнее. Игорек сознавал, что когда-нибудь оно все же пробьется к нему и тогда...

Даже родители стали замечать странные следы на двери. На ее белой поверхности оставались черные разводы, будто ее гладил кто-то густо измазанный сажей. Замечали, но только разводили руками.

По всей квартире начали пропадать и перемещаться в пространстве разные вещи. Мама находила свой фен за телевизором, папа обнаружил свой ботинок в мусорной корзине. Кастрюля оказывалась на кровати, ложки и вилки были распиханы по разным ящикам бельевого комода. Родители печально смотрели на Игорька и думали, не увеличить ли ему дозу таблеток.

После школы мальчик шел домой как на казнь. Ему хотелось подольше задержаться на улице или вообще не заходить в квартиру, но он не мог.

Черное чудище продолжало пробиваться в комнату, невнятно бормоча и лающе посмеиваясь. Игорек стал составлять к двери все, что только мог, а еще завесил стекло старым плакатом, лишь бы не видеть того, кто так настойчиво хотел прорваться к нему. Удары становились все сильнее. Дверь ощутимо содрогалась, а мальчик сидел в это время под своим столом и бессильно глотал соленые слезы. Он устал. Устал бороться.

Треск ломающейся двери, звон разбитого стекла и грохот от падения хлипких баррикад раздались одновременно. Радостный вой влился в комнату. А потом Игорек услышал шаги.

Оно двигалось неспешно, вяло передвигая ноги, словно ходить научилось совсем недавно. Довольно бормотало, и в этом бормотании уже даже можно было различить какие-то слова.

Игорек под столом сжался в комок. Его тело превратилось в камень, казалось, он даже забыл как дышать. В голове горела только одна мысль: «Где же звонок? Когда же они позвонят?» Но никто не звонил.

Звук шагов прекратился. Оно пришло. Со стола на пол полетели ручки, карандаши и любимая книжка про хоббитов. А потом оно наклонилось к Игорьку.

Ольга Васильевна Мошкова устало поднималась по лестнице. В каждой руке она держала по пакету с продуктами, сумка висела на плече. В этот день она купила свои любимые пирожные, но сделала это скорее для того, чтобы создать видимость обыденной жизни. Но все было не так. Из головы не шли мысли о сыне, который, по мнению Ольги, болел чем-то серьезным и никак не хотел идти на поправку. Не помогали даже дорогие препараты. Она никак не могла взять в толк, почему ее сын сходил с ума. Отчего? Они с мужем так следили за ним, так заботились, делали для него все. И вот результат. Почему?

Ее размышления прервал крик. Громкий, страшный, отчаянный. Ни секунды не колеблясь, Ольга побросала все пакеты на лестницу и кинулась к своей квартире. Бутылка с молоком разбилась, по бетонным ступенькам потекли белые струйки. Овощи раскатились в разные стороны.

Дрожащими руками Ольга вставила ключ в замочную скважину. Повернула раз, другой. Дернула дверь на себя. Тщетно.

Игорек был послушным мальчиком. Он всегда слушался родителей. И потому, конечно же, закрыл дверь на внутренний замок.

В следующие несколько минут произошло многое. Ольга отчаянно молотила кулаками в дверь. Звала на помощь. Под жуткие крики своего сына пыталась набрать нужные цифры на сенсорном экране своего телефона. Срывающимся голосом молила полицию выехать как можно быстрее. Рыдая, просила всполошившихся соседей выломать дверь. Сосед сверху, седовласый отставной офицер Михаил Петрович, примчался с ломом и попытался вскрыть замок. И у него это даже получилось до того, как приехала полиция. К тому моменту криков Игорька уже не было слышно.

Ольга, не видя ничего перед собой, влетела в квартиру. Увидела развороченную комнатную дверь, осколки стекла, перевернутый письменный стол. Ковер на полу был опален в нескольких местах, а у окна до сих пор тлел. Игорька нигде не было.

Полиция обыскала всю квартиру, но обнаружила лишь обгорелые детские наручные часы Игорька, которые, почему-то, валялись на кухне.

В тот день вещи семейства Мошковых перестали пропадать. А уже через две недели съехали из квартиры и сами Мошковы. Полиция поначалу подозревала, что к исчезновению Игорька причастны его же родители, но показания соседей, слышавших душераздирающие крики мальчика, отметали эту теорию. Мошковы говорили, что никогда не сделали бы сыну плохого. И им верили.

Игорек был послушным мальчиком и тоже верил своим родителям. Но они, к своему же сожалению, не платили ему тем же.

Автор: Антон Темхагин

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Тени под лестницей

2026-06-17T08:53:32.608Z

Я нашел этот текст в кладовке квартиры, купленной не для себя. Тридцать восемь листов, вырванных из разных тетрадей, — в клеточку, в линейку, с перфорацией и без оной, мятые и ровные — всякие. Они были завернуты в «Литературную газету»: профиль Пушкина — словно портрет на суперобложке.

Литературка-то меня и привлекла — я люблю читать старые газеты. Я развернул ее — и увидел эту стопку. Начал просматривать — и уже не мог оторваться.

Это был дневник.

Очень странный дневник.

Странный дневник странного человека.

Да и человека ли?..

Вот пишу — и понимаю, что выгляжу сейчас дико неоригинальным. Как можно начинать повествование с такого стандартного хода? Избитый прием, заезженный штамп, пошлятина — где только литераторы не находили чужие рукописи: и в бутылке, и в ванне, и в кармане.

У меня вот — в кладовке, на полке, заваленной старыми ботинками, заставленной пыльными банками и бутылками.

Но что делать, если всё, что я рассказываю — правда?!

Вернее, почти всё.

Что-то — совсем немногое — я домыслил. Многое поправил. Еще больше выкинул.

Но суть не изменилась.

Вот эти листы. Сейчас я смотрю на них, я касаюсь их. Они лежат возле клавиатуры компьютера, и мне хочется отодвинуть их подальше, придавить чем-нибудь тяжелым. А лучше — убрать в ящик стола — на самое дно. И забыть об их существовании.

Я так и сделаю — но лишь после того, как закончу этот рассказ.

Мне жутко. Очень жутко.

Потому, что я верю: в этих бумагах — правда.

ЗАПИСЬ ПЕРВАЯ

Зачем я ее послушал? Почему я всегда ее слушаю, хотя, казалось бы, кто она такая? Бывшая жена, чужая жена — раздраженный голос в телефонной трубке. Я даже не знаю, как она сейчас выглядит.

Она велела разменять трехкомнатную квартиру.

И я был не против — действительно, зачем мне большая квартира?

Мне достаточно и однокомнатной, пусть только будет просторная кухня — такая, чтобы можно было там поставить диван. Кухня с диваном — это больше чем кухня. Это уже настоящая комната.

Я давно хотел кухню с диваном.

А жене нужны были деньги.

«Продай квартиру, — сказала она холодным ровным голосом. — Нам с Машей нужны деньги.»

Маша — это моя дочь. Она уже большая. И я не знаю, как она сейчас выглядит.

«Купишь себе что-нибудь поскромней, — сказала жена. — А остаток денег перешли нам.»

Я никогда не умел с ней спорить. Даже когда она стала чужой.

Я продал квартиру.

Вернее, лишился ее.

Вот уже вторые сутки я ночую на вокзале.

Дурак! — отчаянно ругаю себя, и морщусь, и трясу головой. — Знал же о риске! Но не захотел лишней беготни, доверился напористому улыбчивому человеку, пришедшему по объявлению. Дурак, дурак, дурак! Что теперь? Куда теперь? В милиции сделать ничего не могут — так они мне объяснили. Все документы чистые — я сам их подписал, безо всякого принуждения. А улыбчивый покупатель больше мне не улыбается. Он страшный человек — как же я сразу этого не заметил?!

Господи, ну что я за дурак!

Завтра опять пойду туда, к нему. И пусть будет, что будет...

ЗАПИСЬ ВТОРАЯ

На третий этаж поднимался долго — будто по ступеням эшафота шел. Встретил соседку, перекинулся парой слов, хоть совсем не хотел разговаривать. Какой у нее был взгляд! Видимо, всё уже знает.

Наверное, весь дом уже в курсе случившегося со мной.

Ну и пусть!

Позвонил в квартиру. Кнопка возле двери моя, а голос звонка чужой, переливчатый, насмешливый. Вышел новый хозяин: в шелковом халате, босой, бритый, в зубах спичка. Привалился к косяку, глянул сквозь меня:

— Чё?

— Поймите, — говорю ему жалостливо, забыв поздороваться. — Мне совсем негде жить. Вы обманули меня, совсем обманули. Ну купите мне хоть дом в деревне. Какую-нибудь развалюху с печным отоплением. Я не могу без крыши... — тороплюсь, видя, как мутнеют его глаза. И ненавижу себя за слабину в голосе, за дрожь, за неуверенность. — Пожалуйста! Пока лето, я еще как-нибудь. Но ведь осень, зима — как же я буду?..

— Я те говорил, чтоб ты больше здесь не показывался? — Его пальцы сжимаются. — Говорил. Я тебя предупреждал, что урою, если еще раз увижу? — Он делает шаг вперед, прикрывает дверь. — Предупреждал!

Я отступаю, лепечу что-то. Он сильней меня, моложе, тяжелей. Но это не главное. Я знаю, что он страшный человек, что у него много друзей — они все такие же бритые, молодые, здоровые. Я знаю, что у него есть оружие, знаю, что он уже убивал — он хищник, он людоед. А я? Кто такой я? Слабовольный хилый неудачник.

Удар бросает меня на ступени лестницы.

Я задыхаюсь, в животе горячо — но я еще пытаюсь ему что-то доказать.

Мне дико, мне чудно и обидно — меня бьют в моем доме, меня не пускают в мою квартиру.

Очередной удар отзывается звоном в ушах. Я почти слепну. Во рту — вкус крови. Губы горячие, большие, мягкие. Я уже ничего не понимаю, ничего не вижу, закрываюсь руками, пытаюсь спрятаться от ленивых сильных ударов.

Какое счастье, что не встретил никого знакомого, пока катился с лестницы.

Только в самом низу, в тамбуре подъезда мне почудилось шевеление теней под лестницей, где стояли старые детские коляски.

— Это из двадцать восьмой, — послышался мне сиплый голос.

Кто там был?..

ЗАПИСЬ ТРЕТЬЯ

Как пёс зализываю раны, отлеживаюсь. Пробую языком шатающиеся зубы. Нянчу больную руку. Ругаю себя.

Кажется, у меня поднялась температура. То знобит, то в жар бросает. Сознание вялое, растекающееся. Грежу. Запрещаю себе думать о плохом и потому вспоминаю прошлое — всё хорошее теперь только там.

Студенческие годы вспоминаю, поездки в колхоз на картошку, веселую жизнь в общежитии. Стройотряд астраханский, который свёл меня с Верой — моей будущей женой. Свадьба...

Двенадцать лет жили душа в душу. А потом вдруг всё начало рушиться. Страна, работа, семья. Всё, всё развалилось, рассыпалось в прах...

Стоп! Нельзя думать о плохом. Думай о хорошем, вспоминай, мечтай.

Машенька, дочка. Чистый светлый человечек, нуждающийся в заботе. Как смешно она боялась разных пустяков — старинной иконы, стоящей в шкафу, оленьей головы, висящей в прихожей, ночной темноты и кладовки в маленькой комнате.

Она уже в школу ходила, но еще верила в буку, живущего за дверью кладовки. В страхе своем не признавалась, стеснялась его, но иной раз, проснувшись ночью, вскрикивала негромко и звала меня — отца, способного защитить...

Как быстро всё переменилось, как скоро я стал ненужным и жалким. Теперь я пугаю ее больше, чем тот безликий бука.

Самое ужасное в том, что я ее понимаю.

Как же она, наверное, выросла. Совсем взрослая уже, должно быть. Кто теперь ее защищает? Что, если какой-нибудь молодчик вроде того, что занял нашу квартиру? Наглый, бритый, татуированный, с машиной, с пистолетом, с деньгами.

И что теперь я? Пустое место!

ЗАПИСЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Днем ходил в свой двор. Надеялся встретить знакомых, чтобы попросить хоть немного денег. Видел соседку — но она сделала вид, что меня не знает. А я не решился к ней подойти. Возле мусорных баков нашел сумку с бутылками. Сдал, купил аспирин и булку. Сходил за водой на соседнюю улицу, там есть колонка. Умылся.

Хочу в ванную! Боже, как же я хочу забраться в ванну или хотя бы встать под горячий душ!

Нашел бритву, кое-как побрился. Рука почти уже не болит, но на ноге вылез огромный чирей — мешает ходить.

Нельзя, нельзя опускаться!

Постирал носки и рубашку.

Ближе к вечеру обнаружил, что сарай, в котором я отлеживался несколько последних дней, облюбовали подозрительные молодые ребята, похоже наркоманы.

Ушел от греха подальше.

Переночую на улице. Ночи стоят на удивление теплые.

ЗАПИСЬ ПЯТАЯ

Как же я, оказывается, одинок! Раньше этого не замечал. Но вот случилось несчастье — и кому я нужен, кто мне поможет? Старые соседи ссуживают иногда небольшие деньги — но я стесняюсь их брать, а они стесняются давать. Физически ощущаю, что им неприятно меня видеть, — но нисколько их не осуждаю.

А что стал бы делать я, если бы на улице оказался кто-то из них? Пустил бы жить к себе? Конечно, нет. Смущался бы, при встрече опускал глаза, торопился бы дать мелочь или мятую десятку, откупиться от встречи, от разговора, от совести — точно как они сейчас.

Я уже почти и не хожу к нам. И знакомых стесняюсь, и обманувшего меня человека боюсь. Он ведь не просто квартиры меня лишил. Он документы мои отобрал, все вещи куда-то вывез — уничтожил любое напоминание обо мне. А стану мешаться — так и меня уничтожит.

Решил! — переживу зиму и уеду. В глушь, в деревню. Тихо поселюсь в брошенном доме, расскажу сердобольным бабушкам свою историю, попрошу на развод картошку, лук, цыплят попрошу. За грибами стану ходить, рыбу ловить...

Глупо начинать в таком возрасте новую жизнь! Но что еще остается? Обитать в городе, словно бездомный пёс, питаться с помоек, ночевать на вокзале — и паршиветь, дичать, опускаться?..

Только сейчас понял, что я еще чего-то жду, еще на что-то надеюсь. Потому стараюсь не уходить далеко от знакомых мест.

Как же трудно расстаться с прошлым!

Нашел укромное место в кустах за теплотрассой. Притащил со стройки два листа пенопласта, на помойке нашел лист шифера и много картонных коробок — из всего этого соорудил подобие шалаша. В десяти шагах ходят люди — но им меня не видно. Здесь можно жить, будто в логове — но только до холодов.

Думаю, что делать дальше...

ЗАПИСЬ ШЕСТАЯ

Не вытерпел — зашел в свой подъезд. Поднялся до своей квартиры. Дверь уже другая, бронированная — чужая. А кнопка звонка всё та же — моя.

Что теперь там внутри? Посмотреть бы. Найти бы своё.

Единственное место, где я был счастлив, — вот что такое моя квартира. Потому так и тянет сюда...

Меня спугнул шум за дверью.

Странно. Я точно знал, что в квартире никого нет. И тем не менее, я отчетливо слышал шум — будто кто-то, особенно не скрываясь, подошел к двери с той стороны, щелкнул крышечкой дорогого глазка и, громко сопя, на меня уставился.

Я испугался.

Внезапно я вспомнил буку, которого так боялась дочка.

Я почти его увидел — стоящего возле дверного глазка, в полушаге от меня.

Глупость, конечно. Нервы. Разыгравшееся воображение.

Или... Нет, нет, нет!

Я сбежал, чудом не упав по дороге, не поломав ноги и не пробив голову.

И снова во мраке под лестницей мне почудилось движение. И опять я услышал голос:

— Скоро будет наш.

«Наш-ш-ш», — будто змеи клубились там среди ржавых колясок.

Никогда не нравилось мне то темное место. Всегда, войдя в подъезд, я торопился его миновать. Оттуда ощутимо веяло угрозой, там могли прятаться грабители или... Или кто похуже.

Что за чушь лезет мне в голову?! Может, я болен?

Наверное, почти наверняка — я болен, я в расстройстве, у меня расшаталась психика. Мне бы нужно какое-нибудь лекарство — валерьянка? ноотропил? — я не силен в медицине и потому пью настойку боярышника, аптечными дозами пью — алкоголь немного успокаивает, я крепче сплю, меньше тревожусь.

Так легче...

Сбился. Отвлекся. Слегка пьян...

На улице я посмотрел наверх, на окна своей бывшей квартиры. И — клянусь! — увидел, как дрогнула занавеска на окне.

Там кто-то был.

Он стоял за дверью, когда я к ней подошел. Он следил за мной, когда я спустился вниз.

Кто?! Кто?! — это не дает мне покоя.

ЗАПИСЬ СЕДЬМАЯ

Чувствуется близкая осень. Ночами холодно. Я успел привыкнуть жить на улице — но теперь мерзну. Натаскал в свою берлогу рваных матрасов и прочего тряпья, устраиваюсь на них как в гнезде. Содрал с теплотрассы изоляцию, теперь жду, когда включат отопление. И успокаиваю себя, разговариваю с собой: тебе, говорю, грех жаловаться. Вчера на вокзале видел нищего, он босой сидел на бетонном перроне. Подошел, спросил, где он живет. Оказалось, здесь же — под этой же бетонной плитой, в норе-расщелине, забитой мусором и газетами.

У меня-то лучше. У меня почти дом. Почти лачуга.

Вчера весь день ходил по городу. И поражался, сколько же кругом нищих. Раньше и не видел их, не замечал. Пробегал мимо, отворачиваясь. А теперь — будто глаза открылись. Поговорил еще с двумя — помимо того, что сидел на перроне. Они даже милостыню не клянчат, говорят, бесполезно. Живут как бродячие псы.

Невыносимо смотреть на таких людей.

Когда поеду в деревню, попробую уговорить их отправиться со мной. Хотя вижу, что им это не нужно, они не мыслят уже другой жизни.

Я не такой, нет. Я пишу, связано излагаю свои мысли — я не отупел. Я стараюсь мыться, стараюсь стирать одежду. А еще у меня есть дом — крохотная лачуга из картона и пенопласта. Она куда уютней туристической палатки. А я ничем не хуже отдыхающего в лесу туриста.

ЗАПИСЬ ВОСЬМАЯ

Схожу с ума?

Происходит что-то невообразимое, что-то невозможное. Я начинаю видеть странные вещи. То, что раньше составляло мою жизнь, теперь ушло на второй план, словно дымкой подернулось, размылось, поблекло. И сквозь этот мутный фон начинает проступать нечто совершенно мне незнакомое, пугающее, страшное.

Не верю своим глазам, свои ушам — всем своим чувствам.

Галлюцинации! Да, галлюцинации!

Я болен, я сильно болен — больше не знаю, чем объяснить происходящее со мной.

ЗАПИСЬ ДЕВЯТАЯ

Два дня лежал в берлоге, никуда не ходил, лечился боярышником. Кажется, мне чуть лучше. Но — чёрт возьми! — я начинаю бояться большого мира. С ним определенно что-то происходит.

Сегодня пойду в свой дом клянчить деньги у соседей. Стыдно. А, впрочем, ладно! Не обеднеют. Я же не по сто рублей прошу. Десятка — это максимум, на который я рассчитываю.

Вот только наберусь храбрости — и сразу отправлюсь.

ЗАПИСЬ ДЕСЯТАЯ

Это невыносимо! Это невозможно!

Я видел их! Я говорил с ними!

Напьюсь! Сейчас же! Только бы забыть эти лица!

Неужели со мной всё кончено?

Не верю, не верю, не верю...

ЗАПИСЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Теперь пьян. Так лучше. Могу рассказать, что произошло. Должен рассказать. А то эти истерики на бумаге мне самому неприятны. Так хоть будет ясно, почему я взвинчен.

Итак: сегодня после полудня я отправился обходить знакомых. Двери открыли только трое. Они смотрели сквозь меня, когда я просил у них денег, — будто не могли сфокусировать на мне плавающий взгляд. Их лица были похожи на обмылки. Кажется, они с трудом меня понимали.

Но дали сорок рублей.

На четвертом этаже на окне лестничной площадки подобрал пять пивных бутылок, сунул в пакет, который теперь всегда ношу с собой.

Постоял у своей квартиры, испытывая жгучее желание позвонить. Знал, что хозяина нет, но предчувствовал, что звонок мой заставит кого-то зашевелиться.

Кого?

Не подобного ли тем, что живут под лестницей?

Стоп! Забегаю вперед...

Постоял у двери и побрел вниз. Наткнулся на соседку с пятого этажа. Поздоровался. Она повела себя странно: вздрогнула, дернулась, и заторопилась — почти побежала по ступенькам.

А потом я услышал песню.

«Вставайте, товарищи, все по местам, последний парад наступает...»

Галлюцинация — решил я. Но, спустившись ниже, вдруг понял, что песня доносится из-под лестницы, где мне уже не раз чудилось движение.

И я заглянул туда — за коляски и ржавые санки.

Там оказалось больше пространства, чем я всегда думал.

Там в глубокой тьме тлел крохотный огонек, а вокруг него сидели люди.

Впрочем, нет, не совсем люди.

Там сидели СУЩЕСТВА, похожие на уродливых людей. Они были невысокого роста, горбатые, колченогие. Их бледные лица были раздуты и напоминали неровные комки теста. Волосы — у некоторых как грязная пакля, у других как звериная шерсть. Одежда — сплошь рваньё.

«... Врагу не сдается наш гордый «Варяг»...

— Привет, — сказало одно из этих существ, поворачиваясь ко мне. — Водка есть?

— Нет, — на автомате ответил я.

— Будет, приходи, — сказало оно.

— А вы кто? — очумело спросил я.

— А то ты не видишь... живем мы тут...

Они действительно там жили — и, кажется, довольно давно. Как же я раньше их не замечал? Почему их не гонят отсюда? Почему им позволяют здесь находиться?

Всё это промелькнуло в моей голове в одно мгновение.

Второе мгновение дало разгадку — никого тут нет. Это лишь моя галлюцинация. И живет она не под лестницей, а в моем больном мозге.

ЗАПИСЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Я вижу их всё больше, всё чаще. Они всюду. Уродливые и страшные. Отвратительные, отталкивающие. Они сидят на тротуарах, роются в урнах, справляют нужду в кустах, в лифтах, за гаражами. Они ютятся под лестницами, они оккупируют дома-развалюхи, они обитают в подвалах и на чердаках. Они всюду, буквально везде — в парках они ловят собак, на свалках ищут одежду и прочее барахло, с помоек тащат еду, на рынках воруют кошельки. Они паразиты, как клопы, как тараканы. Но клопов и тараканов можно увидеть, включив ночью свет, их можно поймать и раздавить, а эти — совершенно неуловимы, абсолютно невидимы.

Я один их вижу.

Всюду.

Это потому, что я постепенно становлюсь таким же, как они.

ЗАПИСЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Это не галлюцинации. Теперь я в этом уверен. Эти существа абсолютно реальны. Все они когда-то были обычными людьми, но потом их жизнь сломалась — и они изменились. Они опустились — и оказались на самом дне мира, куда взгляд обычного человека не может проникнуть.

Это словно параллельные пространства. Да, да! Именно так! Мы здесь, рядом, мы живем в одном мире, но в разных его плоскостях.

Когда-то я читал, что пчелы не замечают, не воспринимают людей, не знают об их существовании. Так уж они устроены.

А благополучное человечество не подозревает о существовании другой вселенной — вселенной изгоев.

Вчера я, уже ничего не боясь, ходил к своей квартире — и нос к носу столкнулся с новым ее хозяином. Он не увидел меня. Он прошел рядом — я мог бы его пнуть, мог бы толкнуть, подставить ногу, ударить по голове.

Наверное, он даже ничего не понял бы.

Как же я его ненавижу!

Другие люди тоже не замечают меня. Не все. Но большинство.

Вчера я воспользовался этим и украл бумажник.

Нет, мне не стыдно. Документы я вернул — подбросил к двери. А денег там было сто тридцать рублей. Я никого не разорил.

Нужно бояться собак. Они нас чуют.

Еще я опасаюсь милиционеров. Многие из них меня всё еще замечают. Думаю, это временно.

Дна я пока что не достиг.

Но я туда стремлюсь.

У меня есть план...

ЗАПИСЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Наблюдаю. Анализирую.

Они разные. У них существует определенная иерархия (очень долго вспоминал это слово — чувствую, что тупею). Те, что обитают на улице — самые низшие. Они держатся стаями, и воюют с другими подобными стаями. Из-за помоек воюют, из-за еды, из-за пространства. Другие селятся в домах — в подвалах, в подъездах, на чердаках. Их меньше, они образуют подобие семей. Они обычно сильней тех, что живут на улице, хитрей и умней. Но выше их стоят «домовые» — живущие в квартирах бок о бок с обычными людьми. Эти пользуются всеми благами, не знают проблем с едой, и даже с домашними животными находят общий язык.

За последнюю неделю обошел все окрестности. Трижды дрался. Они слабы. В подвале дома номер десять на Минской улице я легко одолел троих мужчин.

В иерархии я стою выше их. Физически я более развит. И мой ум гораздо острей.

Эти, уличные — почти животные.

Мое место не с ними.

Экспериментировал. Подсаживался к обычным людям, придвигался в упор, заглядывал им в лицо. Они меня не замечают, но какое-то чувство заставляет их отодвигаться. Если я их касаюсь, они вздрагивают и либо начинают чесаться, либо ищут на себе насекомых. Одного я сильно ударил в лоб — и тогда он меня увидел.

Делаю вывод: надо вести себя тихо.

Странно: в зеркалах и в витринах я с трудом различаю свое отражение. Приходится напрягать глаза и всматриваться.

Осталось подождать немного.

Нестерпимо хочу домой.

ЗАПИСЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

Привык к зиме. Морозов почти не ощущаю. Когда очень холодно, иду с водкой в подъезд под лестницу. Разговариваем о разном, много поём. Они глупые, но лучшей компании мне не нужно. Узнаю много нового о жизни.

А пишу всё реже и реже. Заставляю себя, голова должна работать. Но вроде не о чем писать. Зато много читаю, когда светло. Люди теперь выбрасывают много разных книг. Особенно нравится читать цветные журналы.

Когда не очень холодно, живу в своем доме. Как эскимос. Как чукча. Снега навалило много, дом завалило с крышей. Получилась такая снежная избушка. Забыл как называется. Внутри тепло — особенно если прижаться к трубе.

Ем совсем немного. Но всегда сыт. Даже чудно.

Хорошо живу. Жду весну.

ЗАПИСЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

С крыш капает. Слякоть и неприятно.

Самое время.

Вчера ходил на разведку. Разговаривал с домовым через дверь. Его зовут Саша, он уже старый. Помнит мою дочку. Говорит, она его несколько раз видела. Маленькие дети нас могут увидеть, я знаю.

Меня тоже помнит. И жену.

Я ему угрожал. Велел убираться.

Он просил неделю. Хочет перебраться к соседке. Там пока свободно.

Боится меня.

Еще бы — я хозяин.

Разрешил ему. Вернусь домой через семь дней.

Скорее бы!

ЗАПИСЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Сегодня!

Собираюсь. Вещей почти нет. Складываю эти записи.

Избушку оставлю Вадику. Он из уличных, но совсем не глуп. Просто слабый. И много пьет.

Даже жалко всё бросать. Уж вроде и привык.

Нет! Хочу домой! Там есть телевизор и ванна и диван.

Там лучше.

Сейчас иду...

Вот сейчас...

ЗАПИСЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Как всё просто. Позвонил. Он открыл. Наверно думал мальчишки балуют. Выглянул, посмотрел вниз по лестнице. Никого не увидел.

А я спокойно боком прошел мимо. Вошел в квартиру.

В свою квартиру.

В прихожей другие обои и мебель другая. Оленьей головы нет. Зеркало напротив двери, его раньше не было. И тумбочки не было. Ничего моего не осталось. И так везде — во всех комнатах, на кухне и даже на балконе. Но всё равно это моя квартира. Я ее знаю. Я помню, какой она была, когда здесь жила моя семья.

Я вернулся домой.

В кладовке много места. Поселюсь там.

Но не собираюсь торчать в ней всё время.

ЗАПИСЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Он чужой!

Не могу жить с ним рядом. Не хочу.

Ненавижу! Ненавижу!

Сегодня ночью я подошел к нему и долго смотрел, как он спит.

Он отвратителен.

Я многое о нем узнал. К нему часто приходят друзья, и они говорят о делах — мне противно их слушать. Еще они говорят о развлечениях. Они мучают молодых девушек, а потом хвастаются этим. Вспоминаю дочку. Может, у нее такой же друг?

Я решусь.

Честное слово, решусь.

Вчера они гуляли втроем. До утра шумели. Приходил милиционер, но сразу ушел. Они грозились узнать, кто его вызвал. Потом опять были женщины.

Как же это всё мерзко...

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТАЯ

Я словно в раю. Когда никого нет дома, я смотрю телевизор. Я снова стал читать хорошие книги. Откуда они у этого недочеловека, зачем? Я принимаю душ. В холодильнике всегда есть еда. Впрочем, я не сильно в ней нуждаюсь. Я очень изменился. Боюсь признаться себе в этом — но, кажется, я больше не человек. Я кто-то другой. Вылупившийся из старой оболочки — так бабочка выходит из кокона.

Я — человек-невидимка.

Я могу всё. Мне всё дозволено.

Не боюсь его больше.

Вчера облил его красным вином. Позавчера выкинул в окно бутылку водки. Одному из его дружков отрезал волосы.

Не могу удержаться. Хоть и ругаю себя каждый раз за это.

Он приглашал попа. Тот махал кадилом и кропил святой водой. Обрызгал и меня. Что толку? Я не чёрт. Я — хозяин этой квартиры.

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

По ночам наваливаюсь на него сверху и душу. Не даю двинуться. В полночь включаю телевизор на полную громкость. Сбрасываю с полки книги. Рву простыни. Рисую на зеркале разные знаки и буквы.

Он боится, я это вижу.

Когда ложится, оставляет свет в других комнатах. Под подушкой прячет пистолет и фонарик. Всё чаще вызывает себе подружек — при них я веду себя тихо. А сегодня он врезал замок в дверь спальной комнаты. Что ж, даже если он сумеет там без меня запереться, я всё равно смогу стучать и царапать дверь.

Я здесь хозяин!

Я заставлю его отсюда съехать.

Не будет ему никакой жизни!

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Перестарался.

Но ничуть не жалею.

Только холодок в груди — я убил человека.

Да, он, наверное, заслуживал смерти. Но сейчас мне как-то неуютно, и тошно, и муторно.

Я лишь хотел выгнать его из квартиры, как он сделал это со мной.

Этой ночью он заперся в спальне, но я был уже там. В два часа ночи я сел ему на грудь. Я душил его, и чувствовал, что ему снится кошмар. Потом он проснулся. Вокруг была непроглядная тьма, хотя вечером он оставлял включенной лампу на тумбочке. Он захрипел, задыхаясь, вырвал правую руку из-под одеяла. Ударил ладонью по невидимой кнопке. Но лампа не зажглась. Я выдернул ее из розетки.

Он задергался, пытаясь меня скинуть. Но я крепко держался.

Он вытащил пистолет из-под подушки. Но я увернулся от выстрела, и выбил оружие из его руки.

И тогда он выхватил фонарь.

Луч света ударил меня в лицо. Я совершенно ослеп, я ослабил хватку. Но он уже не пытался вырваться. Он вдруг весь обмяк, и воздух вышел из него, как из проколотой шины.

У него не выдержало сердце.

Думаю, я знаю, почему. Уверен.

Он увидел меня.

И умер от ужаса.

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Наконец-то всё кончилось: шум, сутолока, милиция, чужие люди.

Теперь я один. В своей квартире.

Теперь у меня всё хорошо.

Жду. Знаю, что рано или поздно у меня появятся новые жильцы. Я не собираюсь им мешать. Опять займу кладовку. Стану жить тихо, ничем себя не выдавая.

Если, конечно, они будут хорошие люди.

Ну, а если нет... Что ж...

Тогда придется напомнить им, кто здесь хозяин.

Автор: Михаил Кликин

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Лукавый зашел в гости

2026-06-16T10:31:04.209Z

То, что я вам сейчас расскажу, больше похоже на вымысел, оно и не удивительно, подобная жесть в принципе не должна существовать, даже в форме выдумки. Меня зовут Дмитрий, и не побоюсь этого слова, но я жив. Будь это чудо, везение или божественный промысел, не суть, я выжил. Поэтому мне важно рассказать о том, что произошло со мной. Оставить после себя хоть что-то, будь это даже сомнительная история не похожая на правду, но уж поверьте, всё что я вам поведаю, действительно происходило со мной в ту проклятую ночь.

В мае, когда мне исполнилось двадцать три года, родители помогли мне съехать на собственное жилье. Они оплатили первый и последний месяцы аренды, и так сказать подтолкнули мой кораблик самостоятельного плавания вперед. Квартира самая обычная однушка, без ремонта, с еще старыми советскими приколами, вроде окна из ванной и туалета в кухню. Кухня маленькая, не развернуться, всё буквально нужно обходить боком. Зато зал, он же спальня, довольно просторный и для одного человека эта квартира просто хоромы.

За пару дней мы перевезли туда мои вещи, и моя мама сразу поставила иконы в правом углу зала. Она верующая, поэтому первым делом обратила внимание на то, что в квартире нет этих церковных наклеек, о том, что дом освящен. Для неё это было важным, и она заказала освящение, которое было запланировано через пару недель.

Для меня же это было абсолютно неважным, квартира хоть и была запыленной, жить в ней было можно. Я по чуть-чуть убирал, приходя домой с работы по вечерам, но из-за усталости откладывал это на выходные. Работал я тринадцати часовую пятидневку на хлебозаводе, и сил что-то делать, просто не было. Так что для себя, я всегда находил оптимальным вечер пятницы, когда можно сделать последний рывок, а затем два дня отдыхать. Именно в ту проклятую пятницу всё и случилось.

Придя с работы, самое тяжелое и первое что я хотел сделать в тот вечер, это отмыть ванную. С момента переезда, я каждый раз купаясь, чувствовал её шершавую поверхность под собой, внешний вид ванной был и того хуже. Желтая полоса вдоль всей длины и своеобразная ржавая борода, идущая вниз от дополнительного слива под краном. Я кинул телефон на зарядку в зале, ноутбук поставил на стол в кухне, и открыл на ютубе свой плейлист «Смотреть позже». Обычно за неделю там собиралось то, что я планировал слушать и смотреть на выходных. В основном там были подкасты и разные недослушанные страшные истории, я включил то, что было в самом верху списка, чтоб пока я буду мыть ванную, после окончания, проигрывалось следующее видео. Вроде первым был какой-то подкаст Рогана, включив его, я пошел в ванную и принялся её драить. Через то странное окно из кухни в ванную мне было всё прекрасно слышно, поэтому саму дверь в комнату я прикрыл.

Подкаст для меня скорее звучал фоном, и мысленно я был еще где-то на работе. Вспоминал различные ситуации за неделю, прокручивал неприятные моменты с коллегами и попутно мыл ванную. Прошло минут сорок, подкаст закончился и автоматически начало проигрываться следующее видео из плейлиста. Жуткий голос стал проговаривать вступление, тогда я еще подумал, кто бы это мог быть. Мне были знакомы почти все каналы со страшными историями, но именно этот голос я слышал впервые. Он завораживал и пугал, я мысленно сделал себе заметку, что после следует глянуть кто это, и продолжил мыть ванную, краем уха слушая начавшуюся страшную историю.

Всё также я мысленно проваливался в свои воспоминания, думал чем займусь завтра, с кем пойти гулять и что посмотреть перед сном. Периодически я переключался на звучащую фоном страшную историю. Начало я почти прослушал, что-то про трагедию и утрату, договор с нечистой силой, затем описание дома и постоянное нагнетание атмосферы, словно медленный туман, подступающий к земле. Потом речь начинает идти о квартире и пареньке что туда заехал, как он работает пять дней в неделю, и планирует уборку. Тогда я подумал, что это прикольное совпадение, после чего в истории этот паренек решил помыть ванную, открыл на ноутбуке ютуб, и поставил верхнее видео из плейлиста «смотреть позже». Рассказ всё продолжал звучать из кухни, а я стоял без движения в ванной и со странным трепетом внутри вслушивался.

«Он стоял в ванной, и затаив дыхание вслушивался в каждое слово, хоть его тело переполнял трепет, совсем скоро его ждал настоящий кошмар». Что?! От услышанного, моё сердце начало учащенно стучать. «Его сердце принялось учащенно биться, а в уме проплывали жуткие мысли» Этого не может быть, этого точно не может быть. «Он пытался струсить с себя услышанное, словно попавшую на волосы паутину. Но он даже не догадывался, что в зале его ждет Лукавый».

По моему затылку пробежала волна леденящего холода, я пытался не издавать и звука, вслушиваясь в небольшую паузу рассказа. «Лукавый знал, что стоит Диме только выйти из ванной и его жизнь будет проклята. У тьмы в зале был сегодня гость, его присутствие выдавали лишь багровые угольки глаз. Стоя в зале, Лукавый вслушивался в Димино дыхание, в его учащенный пульс, он и не думал торопить события, ведь знал что Диме уже никто не поможет». Не знаю, каким чудом моё сердце не разорвалось от страха, но в остальном тело меня не слушалось. Медленно сползая на пол, я старался подпереть спинной дверь в ванную.

«Дима осел на пол, и навалился спиной на дверь, он наивно полагал что Лукавого может что-то остановить. По своей глупости, он принялся молиться, от чего улыбка Лукавого стала еще шире». Страх парализовал меня, я не мог выйти из ванной, не мог ничего сделать, даже мой телефон остался на зарядке в зале. «В порыве отчаянья, Дима судорожно думал, как спастись. Его телефон был в зале, а за дверью ожидал Лукавый. Стоило ему только выйти из ванной, и он столкнулся бы с Ним, в темноте он бы увидел лишь красные угольки у самого потолка, проклятые очи. Они бы клеймили душу Димы, и тот бы уже никогда не смог спрятаться от Лукавого».

Эти постоянные описания моих действий и того что меня должно ждать начинало меня сводить с ума. «Лукавый медленно ступал в зале, вот-вот скрипнет пол возле угла с иконами, Он занес ногу для шага, после чего в квартире повисла долгая пауза». Мое дыхание дрожало, а тело покрывали волны холодного страха. Больше всего сейчас я не хотел услышать тот скрип половых досок, о котором было сказано в истории ранее. В голове я видел этого «Лукавого», что вот-вот перенесет вес тела, и сделает шаг, за которым в квартире раздастся скрип. Видел как он словно силуэт тьмы в темном зале, будто он стоит спиной к входу, в том углу, где иконы. Как он медленно разворачивается, и красные точки, его глаза угли начинают двигаться в мою сторону.

«Пока Дима представлял, как Лукавый стоит в зале, Он тихо подошел к двери ванной, и протянул руку к выключателю. Щелк и свет в ванной потух». После чего действительно свет в ванной погас, и единственным источником света было кухонное окно. «Лукавый уже был в кухне, и протягивал свои когтистые пальцы к выключателю. Щелк, и уже в кухне погас свет». Секунда и свет в кухне потух. Моя шея и лицо горели от страха, а тело само скрючивалось в позу эмбриона. Я лежал на полу возле двери, и невольно пытался забиться под ванную, закрыв лицо ладонями.

«Дима лежал скрючившись на полу, пытаясь спрятаться. Ему казалось что самое страшное происходит с ним здесь, и сейчас. Но он даже не догадывался о том, что в доме его родителей, скоро маленькая искра из проводки перекинется на обои. Она будет медленно тлеть, пока его мама с папой будут тихо спать. Проснуться они не успеют, дым будет медленно заполнять квартиру, и огню достанутся уже их задохнувшиеся тела. Дима бы мог предупредить их, будь у него телефон под рукой. Из ванной до лежащего на полу телефона было совсем близко, он лежал на зарядке в зале, буквально сразу за углом. Но Дима боялся за свою шкуру, он был слишком труслив, чтобы выйти из ванной. Его жалкое тело уже не слушалось его, и быть может, он скоро обмочится от страха».

Мои родители? Этого не может быть, я понимал, что мне надо выйти и любой ценой позвонить им, пока то что здесь происходит, не добралось до них. «Трусливый Дима всё еще колебался, он только хотел выйти из ванной, но искра в обоях уже тлела. Времени у него оставалось всё меньше и меньше». Начав медленно вставать, я выдохнул, и уже готовый выйти на секунду испытал гипнотический ужас, и вновь спросил себя, стоит ли мне выходить.

«Дима замер, думая стоит ли ему спасать своих родителей. Он всё пугал себя каким-то Лукавым, что бродит в его квартире, а быть может и нет никакого Лукавого. Ведь Дима не видел его, а всё время прятался как трус в ванной. А ведь может, это Ангелы меня предупреждают, подумал Дима»

Я такого не думал, я точно такого не думал! Это не мои мысли, это мысли «Лукавого».

«Трусливый Дима стал понимать, что всё это он себе выдумал, сейчас он твердо решил встать и открыть дверь».

Нет, нет, нет, это точно не так. Нельзя подаваться, это не мои мысли.

«Дима вновь повалился на пол, он начал думать, что он умнее всех. Лукавый стоял в кухне и через окно смотрел в ванную. Его багровые угольки глаз горели у самого потолка, Диме не избежать встречи с ними».

Нет, чтобы не случилось нельзя открывать глаза. Он так и хочет заглянуть в мою душу, нельзя открывать глаза. Вжавшись головой в колени, я натянул футболку до головы и замер.

«Наивный Дима все пытался избежать своей участи, он сжался как последний трус и спрятал свои глаза от Лукавого. Он не увидел, как Лукавый оказался в ванной и стоял над Димой».

От этих слов я практически умер, мне казалось, что мое сердце это футбольный мяч, в который продолжают накачивать воздух, еще немного, буквально один миг, и оно лопнет. Всю жизнь я испытывал страх как что-то телесное, адреналин, мурашки, дрожь тела. Но впервые мне казалось, что от страха дрожит моя душа, это самое холодное и загробное что происходило со мной, когда либо.

«Лукавый стоял над Димой, и тянул к нему свой длинный когтистый черный палец».

Вжавшись еще сильнее, я стал без перерыва молиться.

«Сейчас Лукавый дотронется до левого уха Димы».

Услышав это, я отодвинулся вправо.

«Лукавый присел возле Димы и сейчас прошепчет что-то пугающее ему на ухо. Если бы Дима был достаточно умен, он бы выскочил из ванной и не дал бы себе так глупо закончить. Но Дима слишком трусливый, он так и будет лежать тут и ничего не делать, пока в доме его родителей начинается пожар».

Всё это время голос шел из моего ноутбука в кухне, после последнего предложения в комнате повисла долгая тишина. Боясь пошевелится или издать громкий вдох, я затаившись постоянно молился. Стараясь как можно быстрее добраться до той части молитвы, где была фраза «Избавь нас от Лукавого». Меня не покидала картинка стоящего надо мной черного силуэта с багровыми угольками глаз.

«Если сегодня жалкий трус Дима не посмотрит Лукавому в глаза, то остаток жизни Димы будет не завидный. Лукавый еще вернется за ним, и тогда он не будет играть с ним как сейчас. Лучше бы Диме открыть глаза, ведь потом будет совсем худо».

Главное не верить, и ни при каких обстоятельствах не открывать глаза, повторял про себя я.

Всё это время звук доносился из ноутбука в кухне, а потом случилось то, после чего я потерял сознание. Этот голос шепотом произнес в мое ухо.

«Открой глаза».

После этого тьма. Утром, открыв глаза первое что я испытал, это резкий протяжной внутренний крик «нет» внутри себя. Я открыл глаза. Быстро закрыв их, я поймал себя на мысли что уже рассвет, и в ванной было светло и пусто. Тогда всё еще ожидая подвоха, я вновь открыл глаза и осмотрелся. Ванная была пуста, «Лукавого» не было. Сначала нерешительно, а затем чуть более смело я вбежал в зал, и замер в ужасе. Все вещи из полок и шкафов были вывалены на пол. Икон в углу комнаты не было, балконная дверь настежь. Подойдя поближе к балкону, я вновь замер от чувства жути. Все три иконы были перевернуты и стояли в ряд на балконных перилах, готовые упасть от малейшего дуновения ветра, и только чудом балансирующие на грани падения. Аккуратно убрав их оттуда, я заметил еще одну странную и пугающую деталь. Стекло каждой из икон внутри было запотевших, словно там образовался конденсат. «Родители!» – как от укола в сердце я вышел из оцепенения.

Вспомнив слова про пожар, я полетел к телефону и стал звонить маме. Было шесть утра, и она не сразу взяла трубку. К счастью с ними было всё хорошо, похоже, это была очередная проверка от «Лукавого». Я без какого либо стыда, потребовал чтоб меня забрали из этой квартиры, после случившего я не представлял свою жизнь тут.

Вообще подобное трудно рассказывать другим, но с мамой я всё же поделился этим. Было непонятно, верит она мне или нет, но выслушала она меня до конца, пока мы собирали вещи. Через час за нами заехал отец, и мы всё погрузили в машину, сумки с вещами в багажник, ноутбук и кухонная посуда в салон и под ноги. Мама дала мне иконы везти в руках, чтобы они не разбились. Испарина уже прошла и за стеклом вновь были видны святые. По дороге я прибывал в своих мыслях, думая что же произошло этой ночь. Была ли это случайность, или в этом виновата квартиры где я был. Как и почему это возможно?

Утренняя дорога была пуста, и яркие лучи восходящего солнца ослепляли, отражаясь от редких проезжающих машин. Солнечные лучи периодически попадали в салон, на иконы что лежали у меня на коленях. Я перевел взгляд на одну из них, и заметил одну странность, словно разводы в центре. Покрутив икону под разными углами, сначала я подумал, что это какой-то подтек сверху, но затем стал понимать, что это внутри стекла. Будто арабская вязь, и вместе с этим ко мне начало приходить жуткое понимание. Перевернув одну, я прочитал зеркально написанное слово «Вернусь», на другой было «Еще», а на третьей «Я». «Я еще вернусь».

Автор: Пучок Перцепций

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Жвачный король

2026-06-15T14:51:34.480Z

Конец 80-х годов прошлого века. Где-то в Московской области

Последние родители уже покинули территорию пионерского лагеря «Бригантина», дежурные закрыли тяжелые металлические ворота, а сторож, дядя Гриша, навесил на них тяжелый амбарный замок. Родительский день закончился. Воцарилась непривычная, оглушительная тишина, даже из радиорубки больше не доносились бодрые песни и марши.

Солнце было еще высоко, оно лишь склонилось к верхушкам огромных сосен - в июле темнеет поздно. День сегодня был насыщенным: после обычных зарядки и линейки все отряды целый час дружно убирали территорию, подбирая редкие фантики, валявшиеся в траве.

На этот раз никто не роптал, не возмущался, потому что вожатые сказали: кто не участвует в уборке, того к родителям не выпустят. И это было обидно. Не только потому, что ребята сильно соскучились по своим родным и с нетерпением ждали сладостей, которые разбавят сытный, но пресноватый рацион столовой. Родителей ждала целая развлекательная программа, в которой участвовали все дети.

Любителям спорта предлагалось пройти на стадион, чтобы поболеть за команды, сражающиеся за кубок в двух видах спорта – футбол и пионербол. Поклонников изобразительного искусства ждала выставка работ, которые дети старательно выполняли на самых разнообразных кружках: рисование, лепка, выжигание, аппликация из соломки, рисование на стекле, чеканка. На площади перед столовой была организована выставка-ярмарка, где детские изделия можно было купить. На прилавках красовались раскрашенные разделочные доски, чуть кособокие глиняные миски, разнолапые и разноглазые звери, видовая принадлежность которых можно было определить очень приблизительно – этих монстриков дети шили в кружке «мягкая игрушка».

Здесь же, на площади, были организованы аттракционы, где попробовать свои силы могли и дети, и родители. Бег в мешках, перетягивание каната, упрощенный вариант «пиньяты» - где игроку с завязанными глазами нужно было срезать нитку с привязанной к ней конфетой и еще много других развлечений.

Ближе к вечеру в актовом зале начался концерт «Алло, мы ищем таланты», и здесь уже дети отрывались по полной. Кто-то танцевал «цыганочку», кто-то показывал движения модной аэробики, мальчишки из четвертого отряда разыграли цирковую миниатюру, которую они видели по телевизору – два клоуна носят тяжеленное бревно. Смазливый чернявый мальчик из первого отряда, облачившись в узкие джинсы и украшенную булавками жилетку, выскочил на сцену под запись песни «Белые розы». И так как, и правда, был слегка похож на солиста группы «Ласковый май», Юру Шатунова, сорвал бешеные аплодисменты, переходящие в овацию.

Словом, праздник удался. Закормленные вкусностями дети лениво поковырялись в тарелках за ужином, попили чаю и вернулись в свои корпуса. Сегодня не было ни фильма, ни дискотеки, и вожатые объявили так называемые «тихие игры», по факту, разрешив детям заниматься своими делами до самого отбоя.

В палате третьего отряда четверо девчонок, развязав пионерские галстуки и переодевшись из форменных юбок и рубашек в удобные платья и сарафаны, словно потерпевшие кораблекрушение после бури, разбирали дары с того берега – из мира взрослых и дома. Пыльный луч заходящего солнца тянулся через комнату, освещая кружащие в нем пылинки и раскрытые сумки.

─ «Артек»! ─ провозгласила Таня и сморщила и так курносый носик. ─ Опять эти вафли! Ну ведь знают, что терпеть их не могу, а все равно привезли!

─ Та же ерунда, ─ вздохнула Наташа так горестно, как будто не видела сладкого уже год, а ей привезли буханку черного хлеба. ─ Только у меня пастила. Целый пакет! Фу! Могу угостить, если кто хочет или сменять на что-нибудь…

─ «Монпансье»! – без восторга констатировала Оля и, как погремушку потрясла вытянутую коробочку, где тут же деревянным звуком застучали друг о друга леденцы. ─ А я шоколадные просила… «Мишку». Или «Белочку»…

─ А у меня… и вафли, и пастила, и леденцы, – засмеялась Катя. – И печенье есть! Если кому чего не хватит, могу поделиться! ─ ее смех прозвучал немного нервно в тягучей вечерней тишине.

─ Не-е, неохота. Своего полно, – с досадой протянула Оля, немного покачавшись на скрипучей панцирной сетке, подпрыгивая и снова усаживаясь. Пружины издали громкий противный скрежет. Девочка довольно хмыкнула, и откинулась на подушку, установленную красивым треугольником. – Надоело это все… Лучше бы жвачку привезли. «Турбо». Там вкладыши здоровские такие… Или хоть нашу, пластинками. Клубничную… Или апельсиновую… Так ведь не допросишься… ─ И мои не покупают, – поддержала ее Наташа, мечтательно глядя на трещину в потолке. – Говорят, что вредно. Для зубов и для желудка. Язва будет. ─ А мои покупают! – похвасталась Таня, и в ее голосе прозвучала победа. – Но так редко… Бабушка ругается, говорит, что эту резинку жуют только те, кто… ─ она понизила голос и почти шепотом закончила. ─ те, кто курят «Беломор».

Девчонки на несколько минут замолчали, продолжая разбирать «гостинцы» и раскладывать их по тумбочкам.

─ Ой… ─ ахнула Катя.

Девчонки, как по команде обернулись к ней и увидели, что она держит в руке пачку апельсиновых жвачек. Целых пять пластинок! Мечта… Казалось, что даже в воздухе появился легкий цитрусовый аромат, а сам воздух стал слаще и гуще. Видимо эта маленькая упаковка лежала на самом дне сумки со сладостями, и Катя не сразу ее заметила.

─Счастливая! ─ завистливо вздохнула Наташа.

─ Девчонки, я поделюсь! Вот, смотрите, всем по штучке, а мне две останется!

─Спасибо, не надо. Не бедствуем! - гордо отказалась Оля, но было видно, с каким трудом далось ей это усилие.

Чуть подумав, отказались и остальные, но Катя чувствовала себя неловко - она привыкла делиться. Молчание затянулось.

─ Слушайте! - вдруг предложила Таня. - Ну что это за ерунда - по штучке, по две? Я знаю, что надо сделать! Мы вызовем Жвачного короля и жвачек этих у нас будет миллион! Или даже два.

─ Кого? - удивилась Оля.

─ А как это? ─ в один голос с ней спросила Наташа.

Таня поняла, что настал ее звездный час, уселась на кровати поудобнее, поджав под себя ноги и начала вещать низким таинственным голосом, каким обычно перед отбоем рассказывали страшные истории.

─ В общем так. Есть такой Жвачный король. Он совсем не страшный, даже, может, и смешной в чем-то. Он похож на гномика - в яркой одежде, с бородой и в колпаке. А еще он как будто картонный - знаете, как куклы такие, которым одежки из бумаги вырезать надо? В общем, он такой же картонный, но при этом живой. Представляете?

─ Фигня! ─ перебила ее Оля. ─ Не бывает такого! Это же не Колобок – чтобы и хлеб, и живой одновременно. Сказки!..

─ И совсем не фигня! ─ возмутилась Наташа. – Я в прошлом году в другом лагере была, там тоже про него рассказывали, только мы тогда побоялись его вызывать. Смешной-то он смешной, да только если разозлить его или что-то неправильно сделать, то он отомстить может. Вот мы и решили, вдруг что-то перепутаем? Как его вызвать только со слов знаем. А если ошибемся? Да ну, на фиг!..

─ Это да, - согласилась Таня. – Это правда. Он, если что, и отомстить может - мало не покажется. Но зато... Зато, если все правильно сделать, он даст, знаете сколько жвачек?.. За всю жизнь не пережевать!.. В прошлом году девчонки из соседней палаты вызывали, у них все получилось!

─ А вы? ─ усмехнулась Оля. ─ Вы-то почему не вызвали в прошлом году, если это так просто и точно сработает?

─ А я разве сказала, что просто? У нас не все было для того, чтобы его вызвать, вот и не получилось… ─ Таня смущенно замялась.

─ Класс! ─ восхитилась Катя. ─ А что надо делать?

─ Значит так, ─ Таня почесала голову, вспоминая. ─ Самое главное, нужна пачка жвачек. Именно наших, пластинками. Не важно, какие – кофейные, клубничные, апельсиновые, главное, чтобы целая пачка была, новая, не открытая. Мы мелом на полу рисуем пятиконечную звезду и в каждом ее углу кладем по одной жвачке – как раз в пачке их ровно пять…

В этот момент свет в палате мигнул и на несколько мгновений погас, погрузив комнату в почти полную темноту. Девчонки дружно взвизгнули ─ таинственную атмосферу Тане удалось создать идеально. На секунду воцарилась гнетущая тишина, в которой явственно послышались чьи-то шаги за окном: странные, медленные, шаркающие, будто тот, кто бродил в темноте, переставлял их с огромным трудом. Катя побледнела и молча, дрожащим пальцем, указала на окно. ─ Дурочка! И трусиха! ─ рассмеялась Оля, но смех ее прозвучал немного нервно. ─ Ты думала это уже Жвачный король к тебе пришел? Это же дядя Гриша обход территории делает каждый вечер! А у него ноги больные, вот и шаркает! Свет так же внезапно вернулся, и Таня с Наташей с облегчением засмеялись, а потом и Катя к ним присоединилась, смущенно покраснев.

Когда веселье стихло, Таня продолжила свой рассказ, правда, таинственность куда-то делась, и говорила она теперь обычным, будничным тоном, словно пересказывала рецепт пирога с картошкой.

─ В общем, когда жвачки разложим, встаем вокруг этой звезды в круг, беремся за руки и три раза повторяем: «Жвачный король, появись!..» И ложимся спать. Только кому-то одному надо остаться караулить. Потому что ровно в двенадцать часов ночи появится Жвачный король, соберет все жвачки и начнет их жевать. Вот тогда надо не зевать, а хватать его и... отрывать ему нoги. Чем выше oтoрвешь, тем больше жвачек он насыплет на пол: если пo кoлени, так и весь пол по колени засыплет, а если по пояс – то и пояс. Это у него выкуп такой. Чтобы отпустили. Ну а если не успеешь, тогда он просто исчезнет. А и плакали наши жвачки…

─ Ой, девочки, - Кате явно идея не понравилась. ─ Как же так можно - нoги-тo?... Тань, ты же говоришь, что он живой... Жалко его, ему же бoльнo будет... Нет, я не хочу...

─ Вот дуреха! ─ снова рассмеялась Таня, переглянувшись с Наташей. ─ Сказано тебе ─ картонный он! Ничего ему не больно! Новые вырастут! А жвачек не хочешь? Он же разных может насыпать – и со вкладышами тоже, не только наших.

─ Такой ценой ─ нет! ─ твердо сказала Катя.

─ Кать, ну что ты как маленькая? Что за глупости? То тебе Пиковую Даму жалко, то спрашиваешь, кто лежит в гробу на колесиках, может, его обидели и он просто помочь просит, то плачешь из-за девочки, которая маму не послушалась и купила красные туфельки…

─ Потому что мне их жалко! Даже если они сами виноваты! Все равно жалко!

─ Это точно! ─ кивнула Оля, ты и в кино ревела, когда нам «Вий» показывали – ах, Панночка такая молодая, такая красивая! Почему она умерла!..

Катя скрестила на груди руки и поджала губы.

─ Ладно, ─ кивнула Таня. ─ Твое право. Можешь не вызывать с нами и никому ноги не отрывать. Только жвачки отдай, а то без них ничего не получится.

─ Не отдам! Не хочу, чтобы вы Жвачного короля мучили! Нехорошо все это! Жестоко!

─ Жадина-говядина!

─ Сама говядина! Я предлагала на всех разделить, а для Жвачного короля не дам! Пусть не приходит!

Девчонки переглянулись, тяжело вздохнули, и Таня предложила:

─ Ну давайте тогда пасьянс разложим на Сережу? Кто ему нравится?

─ Вот это другое дело! ─ повеселела Катя и с готовностью пересела на кровать Тани, которая уже доставала из-под матраса карты.

Оксана,молоденькая симпатичная вожатая, заглянула в палату, показала девчонкам кулак – карты, вообще-то были под запретом, и напомнила, что скоро отбой:

─ Через десять минут выключаем свет! Приду, проверю! Если будете болтать, то только шепотом!

─ Я зубы чистить! ─ Катя поднялась с кровати, потянулась и достала из тумбочки пасту с нарисованным на ней Чебурашкой и белый футляр с зубной щеткой.

Стоило ей выйти из палаты, Таня молнией метнулась к ее тумбочке и, ни секунды не медля, выхватила из ящика пачку жвачек: она, конечно, проследила, куда Катя убирала это сокровище.

─ А если заметит? ─ зевнув, лениво спросила Оля.

─ Сегодня точно не заметит, ─ Таня уже убирала пачку в свою тумбочку. ─ Она же правильная. Раз зубы чистить пошла, значит, ничего есть уже не будет. А завтра у нас этих жвачек будет… Еще и домой увезем! Так что еще спасибо мне скажет!

─ Ты так уверена, что все получится?

─ Конечно. А ты? ─ Таня хитро прищурилась. ─ Или тоже участвовать не хочешь?

─ Еще чего! ─ возмутилась Оля. ─ Как это не хочу? Мы в этом году еще никого не вызывали!..

Таня оказалась права. Вернувшись в палату, Катя расправила постель, аккуратно свернула покрывало и развесила одежду на спинке кровать. Таня и Оля понимающе переглянулись.

─ Ложитесь? ─ снова заглянула Оксана. ─ Молодцы! Свет выключаю!

Выждав для верности несколько минут после ее ухода, Наташа, понизив голос почти до шепота, спросила:

─ Готовы? Тогда слушайте. Одна семья получила квартиру в новом доме. Они, конечно, очень обрадовались и даже не обратили внимания на то, что…

Катя уснула уже на середине истории. Днем она и в пионербол играла, и «Кадриль» на концерте плясала, а потом из-за этого Жвачного короля перенервничала. Вот и не дождалась окончания рассказа. Наташа же, заметив, что ее соседка тихонько сопит носом, специально стала говорить еще тише и медленнее.

─ Ну что, начали? ─ прошептала Таня, садясь на кровати, когда Наташа замолчала.

В палате было темно, света луны и уличного фонаря было явно недостаточно, поэтому Оля осторожно приоткрыла дверь в коридор, чтобы лучик света хоть немного разогнал темноту. Да и, честно говоря, с ним не так страшно было. Она сама себе не хотела признаваться, но какое-то нехорошее предчувствие заставляла сжиматься ее сердце.

─ Может, на фиг? ─ дрожащим голосом спросила она.

Однако Таня и Наташа, похоже, были настроены серьезно. Их тени, искаженные и длинные, плясали на стене, руки подрагивали, лица в неярком свете казались белее простыни. За окном жалобно прокричала ночная птица, заставив всех вздрогнуть. Где-то вдалеке снова послышались шаркающие шаги. И в глубине души каждая из девочек на секунду представила себе этого шуршащего, картонного короля, бродящего в ночи между соснами «Бригантины» в ожидании приглашения. Таня резко выдохнула, покрепче сжала в руке мел и принялась чертить на полу пятиконечную звезду.

─ Готово! ─ кивнула она.

Звезда получилась кривоватая, но линии были хорошо видны. Оле почему-то показалось, что они слегка светятся. Девочка моргнула, и наваждение пропало. Она протянула руку, забрала у Таня пачку жвачек и, больше не сомневаясь, разложила пластинки возле нарисованной звезды – по одной возле каждого луча.

─ Жвачный король, приди! Жвачный король, приди! Жвачный король, приди! ─ тихо проговорили девочки и с тревогой посмотрели на Катю – не проснулась ли?

Катя глубоко вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.

─ Дрыхнет! ─ хихикнула Таня. ─ Все, ложитесь! Я остаюсь караулить.

─ А почему ты? ─ прищурилась Наташа.

─ Вот почему! ─ Таня продемонстрировала запястье с маленькими часиками. ─ Как ты узнаешь, что полночь наступила? А у меня часы есть!

Аргумент был более, чем убедительный, поэтому Наташа и Оля больше не спорили и молча легли в свои кровати.

Время тянулось медленно, до полуночи оставалось еще минут сорок. Таня потерла глаза – спать хотелось сильно, глаза буквально слипались, веки словно налились свинцом. «Ну уж нет! ─ подумала она, осторожно слезла с кровати и поочередно подошла к кроватям соседок. Все спали. ─ Отлично!» Она нагнулась и быстро собрала с пола все жвачки.

─ Так я и знала! ─ ехидный голос Наташи заставил ее замереть на месте и медленно обернуться. ─ Жвачный король, значит, да? Молодец!

─ Ладно, ─ слегка смутилась Таня. ─ Раз ты меня спалила, давай делиться. Три мне, две тебе.

─ И еще половинку за молчание!

─ Жухала!

─ От жухалы слышу!

Таня, стараясь шуршать потише, открыла пачку, вытянула оттуда две пластинки, третью разделила пополам и протянула Наташе ее часть «добычи».

Сопя от возмущения, Таня и Наташа улеглись в кровати и отвернулись друг от друга. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящей Кати и шуршанием целлофана под подушкой у Тани. Ритуал не состоялся, но добыча была поделена. Однако странное напряжение, какое бывает в воздухе перед грозой, и того, что что-то важное было нарушено, не покидало комнату. В воздухе пахло апельсинами, все сильнее и сильнее, а странные шаркающие шаги раздались под самым окном. Но девочки этого не слышали: все четверо спали глубоким сном.

─ Подъем, подъем, кто спит, того убьем! ─ чуть фальшиво Оля подпевала горну, игравшему команду «подъем». ─ На стеночку повесим и пенделя отвесим…

─ Девочки, подъем! ─ в дверь постучала Оксана и, не заглядывая в палату, быстро пошла по коридору дальше – будить остальных.

Катя села на кровати, свесила ноги и ойкнула, увидев на полу нарисованную мелом и уже чуть стертую звезду.

─ Что это? Тань! ─ она строго посмотрела на соседку. ─ Только не говори, что вы все-таки это сделали!

─ Ну… почти… ─ Таня опустила глаза в притворном раскаянии. ─ Я, правда, как лучше хотела… Жвачки твои стащила вечером… Извини, Кать!.. Я не нарочно…

─ Но… ─ Катя, не отрываясь смотрела на пол. ─ Сейчас их там нет! И линии смазанные… Выходит…

─ Выходит, что я ворона! И соня-засоня! ─ Таня покаянно сложила ладошки у груди. ─ Я осталась караулить и заснула. Не уследила… жвачный король пришел, а я спала уже… Правда, Кать, прости! Хочешь, я тебе вафли свои взамен отдам? И пять конфет еще?

─ То есть, ─ медленно проговорила Катя и посмотрела на Таню сияющими глазами. ─ Ты хочешь сказать, что Жвачный король приходил, но ты проспала и не покалечила его? Он просто ушел? Сам? ─ она вдруг засмеялась и захлопала в ладоши. ─ Вот и отлично! Выходит, с ним ничего не случилось! Не нужны мне твои вафли! И жвачек не жалко! Главное, что с королем все хорошо!

Она накинула халатик, схватила полотенце и, чуть ли не пританцовывая, убежала умываться. Оля, Таня и Наташа расхохотались издевательским смехом – ну что за наивная дурочка!

─ Стоп! ─ остановилась Оля. ─ А правда, жвачки-то где?

─ Я же говорю – проспала, ─ беспечно пожала плечами Таня.

─ То есть… король все-таки приходил?..

─ Ну приходил, ─ она тоже взяла полотенце. ─ Я же говорила – я хорошо знаю, как ритуал проводить. Конечно, он приходил! Только толку… жвачки-то тю-тю…

Таня тоже вышла, а Оля еще несколько минут сидела на кровати, не в силах справиться со страхом. Надо же… сработало… Она не заметила, как странно усмехается Наташа, надевая спортивный костюм. И лишь, когда она потрясла Олю за плечо, та очнулась:

─ А?

─ Бэ! ─ передразнила Наташа. ─ На зарядку пора!..

…Третий отряд лениво махал руками, повторяя движения за физруком. Утро было хмурым, пасмурным, собирался дождик.

─ Три круга вокруг корпуса! ─ скомандовал физрук и дунул в свисток.

Катя, Таня и Наташа бежали предпоследними, бегать они сосем не любили, полноватая Оля же отставала даже от них. Оставался последний поворот и финишная прямая. Физрук отвлекся, разговаривая с вожатой, и Оля, по лицу которой уже тек пот, решила «срезать» несколько метров, пробежав по газону. Однако стоило ей ступить на траву, как она, громко вскрикнув, упала и схватилась за ногу.

Ее подружки, остановившись, бросились к ней и остолбенели. Из резиновой подошвы ее ботинка торчал крупный осколок прозрачного стекла, на котором сохранился даже кусочек этикетки, а брезентовый верх обуви уже окрашивался в темно-бордовый цвет.

Подбежавшие на крик Оксана и физрук попытались поднять девочку и поставить на ноги, но она со стоном упала обратно: когда стекло, пронзило подошву и вошло глубоко в пятку, Оля упала так неловко, что вывихнула и вторую ногу. Идти она не могла. Вожатая побледнела, видимо, собираясь упасть в обморок, а физрук, не обращая внимания на детей, выдал длинную непечатную тираду и подхватил Олю на руки.

─ В изолятор! ─ крикнул он прямо в лицо Оксане. ─ Живо! Беги, зови медсестру! Пусть навстречу идет!

Таня, Наташа и Катя, остолбенев наблюдали за развитием этой сцены. В тот момент, когда физрук взял девочку на руки, ее ботинок с так и торчащим осколком взметнулся вверх, и Катя успела увидеть на обрывке этикетки буквы «ТА» на черно-бело-оранжевом фоне. «Фанта?» - сама не зная, почему, подумала она и побежала следом за взрослыми – вдруг потребуется какая-нибудь помощь.

Олю оставили в изоляторе до вечера, предупредив, что и ночевать, скорее всего, она останется там. Рана на пятке была небольшой, но очень глубокой, да и вывихнутая лодыжка сильно опухла. Ходить девочка не могла.

Удрученные таким известием, соседки нехотя сходили на полдник, выпили по стакану шиповника и съели булочку, посыпанную сахаром. На столе остались четыре апельсина, и Катя, посмотрев на них, почему-то вздрогнула.

─ Я не буду, ─ сказала она. ─ Если хотите, ешьте мой!

─ О, класс! ─ Наташа с готовностью схватила оба апельсина – свой и Катин – и прижала к себе. ─ Хоть килограмм могу съесть! Обожаю просто!

Катя только слабо улыбнулась и напомнила, что тут еще и порция Оли есть, неплохо бы ей отнести.

─ Да брось! ─ Наташа уже запихнула два апельсина в карманы кофты и потянулась за третьим. ─ Ей в изоляторе дадут. Все, пойдемте! Я сегодня на выжигание пойду.

─ Я с тобой! ─ Таня поднялась из-за стола.

─ А я, пожалуй, до изолятора прогуляюсь, Олю навещу. А потом в библиотеку. Что-то настроения совсем нет.

─ Давай! Только не засиживайся! Ужин сегодня на полчаса раньше будет, потом «Пиратов двадцатого века показывать будут». Не опоздай!..

Девчонки разошлись в разные стороны и не виделись до самого ужина, а перед киносеансом Катя рассказала, что Оле уже лучше, и она передает всем привет. Обещают, что завтра к обеду ее выпишут.

Фильм был захватывающим, очень напряженным, а актер, играющий главную роль – настоящим красавчиком, и девочки на полтора часа забыли обо всем на свете, следя за приключениями отважных героев. В корпус они шли, обсуждая фильм, и на этот раз заснули очень быстро, почти сразу после отбоя.

На следующее утро, когда горн протрубил подъем, Наташа не вскочила с кровати, как обычно, а тихо застонала. Ее ноги до колен, покрывшись какой-то странной сыпью, распухли и горели огнем, будто их кто-то долго и методично скоблил наждачной бумагой. Кожа была красной и воспаленной.

─ И сколько же апельсинов ты съела, милочка моя? ─ насмешливо спросила вызванная Оксаной медсестра, указывая на кожуру, лежащую на тумбочке.

─ Т-три, ─ чуть заикнувшись, ответила Наташа. ─ Но у меня никогда не бывает диатеза! Вообще никогда! Хоть килограмм съем!

─ Ну да, ну да. Верю. Но, вообще-то, странно… Место какое-то нетипичное… Ноги… Да, я такого даже не видела раньше… Говоришь, аллергии нет? Может, тогда другое что-то? Давай-ка в изолятор на всякий случай!..

Наташа кое-как сползла с кровати и охнула. Если стоять она могла, то идти было совершенно невозможно. Ноги не гнулись.

Пробормотав что-то про «скорую помощь», медсестра спешно вышла из палаты.

Уже через полчаса Катя и Таня смотрели, как их подружку несут на носилках и загружают в машину «скорой помощи». По обеспокоенным и растерянным лицам врачей они поняли, что дело тут гораздо серьезнее аллергии на апельсины.

«Апельсины, ─ крутилось в голове Кати. ─ Апельсины… Причем тут они? И почему мне кажется, что они как-то связаны и с этой внезапной болезнью, и с травмой Оли?.. Да ну, ерунда! Этого просто не может быть!..»

─ Так, Катя, Таня! ─ на Оксану было страшно смотреть, такой бледной и испуганной она выглядела. Шутка ли – двое больных за сутки! ─ Я понимаю, что вы переживаете за подруг. Я тоже за них переживаю. Но сегодня наш отряд идет в бассейн сразу после завтрака, так что давайте, собирайтесь! Вам же нравится бассейн? ─ и, не дожидаясь ответа, она вышла из палаты.

Катя с ногами забралась на кровать. Была бы ее воля, она бы сейчас забралась под одеяло и накрылась бы с головой. Настроение было – хуже некуда. Жалко девчонок и почему-то очень страшно. Она и сама не могла понять, чего именно боится, что вызывает в ней такую тревогу, что хочется схватить ручку и написать родителям: «Заберите меня отсюда! Пожалуйста!..» Но она прекрасно знала, что этого не будет. До конца смены осталось полторы недели, а письмо будет идти около недели. Да и в эти выходные родители не приедут. Приходилось ждать неизвестно чего, сходя с ума от страха.

С другой стороны… Вода всегда помогала Кате забыть о тревогах, заставляя тратить все силы так, что на рефлексию их просто не оставалось.

─ Оксана права, ─ со вздохом сказала она и поднялась. ─ Давай собираться.

Таня не отвечала. Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги и кусала большой палец. Ее глаза были расширенными от… страха? Но чего она боится?

─ Эй! ─ осторожно позвала Катя.

Таня вскинулась:

─ Что? А, бассейн! Да-да! Давай собираться. Я сегодня хочу с бортика попрыгать.

Катя оказалась права – в бассейне ей стало легче, все дурные мысли отступили. Вода приятно охлаждала разгоряченное тело. Девочка уверенно плыла по дорожке, чуть снисходительно глядя на ребят, не умеющих плавать, которые прыгали в «лягушатнике», в мелкой части бассейна. Таня, кажется, тоже совершенно пришла в себя. Она уже три года занималась плаванием в секции, и подготовка у нее была гораздо лучше, чем у всех остальных. Именно поэтому физрук ей одной разрешал не просто бултыхаться, а нырять, прыгая с бортика.

Таня отошла к стене и помахала рукой Кате. «С разбега прыгнет,» - подумала Катя. И правда – Таня разбежалась, и уже была готова оттолкнуться от бортика, как вдруг поскользнулась, и со всего маха упала на мокрый кафель, ударившись спиной.

Когда перепуганные дети и взрослые подбежали к ней, девочка была в сознании.

─ Я не чувствую ног, ─ шептала она. ─ Я совсем не чувствую ног…

─ Кто посмел принести сюда апельсин? ─ заметался под стеклянным куполом грозный крик физрука.

Мужчина наклонился и поднял кусок апельсиновой кожуры, лежавшей на полу, рядом с Таней. Похоже, именно на ней девочка и поскользнулась.

Катя замерла, и ее мир сузился до этого оранжевого пятна на мокром кафеле. Она поняла всё. Апельсины! «Фанта» – апельсиновый напиток! Это не было совпадением. Это был расчет. Точный, безжалостный и идеально исполненный. Жвачный Король взимал свою последнюю плату. У Оли – стопы, у Наташи – колени, а у Тани… Похоже, у Тани он забрал возможность ходить. Он забрал у нее детство.

И пока взрослые суетились вокруг Тани, Катя подняла глаза к стеклянному куполу. На самом его краю, в тени, ей показалось, она увидела на мгновение маленькую, плоскую фигурку в остроконечном колпаке. Она сидела, свесив картонные ножки, и жевала. А потом исчезла, оставив после себя лишь сладко-горький и невыносимый запах апельсинов.

«А я? – с каким-то равнодушием думала Катя, глядя, как и вторую подругу увозит скорая, истошно завывая сиреной. ─ Что он сделает мне? Убьет?..» Она медленно дошла до корпуса, ничего не видя и не слыша вокруг. Дверь в палату открылась с каким-то странным скрипом, но Катя и на это не обратила внимания. Она без сил опустилась на свою кровать, ее расфокусированный взгляд скользнул по пустым кроватям соседок и вернулся к тумбочке. Но что это? Сверху, так, чтобы сразу было заметно, лежало четыре пачки апельсиновых жвачек – ровно таких, как та, с которой все началось два дня назад.

«Ну да! ─ подумала Катя. ─ Все правильно. Я не участвовала в ритуале. Я была против. И жвачку у меня украли, я не хотела ее отдавать. Получается, Жвачный король наградил нас всех, как посчитал нужным.»

Она снова посмотрела на оранжевые пачки и вдруг начала хохотать – громко, истерично, так, что никак не могла остановиться, даже когда из ее глаз потекли слезы. Даже когда испуганная Оксана, которую позвали ребята, плеснула ей в лицо холодной воды. Катя хохотала, и только одна мысль билась в ее голове: «Я больше никогда не буду есть апельсины и жевать жвачки. Никогда. Никогда. Никогда…».

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Слово на букву "З"

2026-06-11T10:27:51.070Z

День, а следовательно, и неделя начались скверно. Ну или, если угодно, продолжили устойчивую тенденцию. 8 Для начала у Тома Тэннера не сработал будильник. Точнее говоря, будильника в общепринятом смысле у него не было; пиликанье электронных часов было слишком деликатным, чтобы победить его сон. Поэтому, когда Тэннер оставался один, он оставлял на ночь включенным свой компьютер, дабы соответствующая программа в установленное время обрушила на него случайно выбранную песню во всю мощь динамиков. Однако в это понедельничное утро компьютер так и остался безмолвен. К счастью, физиология оказалась надежнее технологии, и Том проснулся всего лишь на восемь минут позже, повинуясь домогательствам со стороны мочевого пузыря. Он бросил сонный взгляд на часы, затем раздраженно-удивленный — на компьютер; встал с постели и пошуровал мышкой, пробуждая к жизни «уснувший» экран. Тот остался черным; при этом лампочка на корпусе горела и, прислушавшись, можно было различить привычное тихое гудение вентилятора. Поняв, что машина наглухо висит, Тэннер нажал кнопку перезагрузки и побежал в ванную.

Здесь его поджидал очередной сюрприз. Как всегда по утрам, Том не ограничился простым умыванием, а прыгнул под душ и для начала открутил холодный кран. После полуминутной пытки ледяной водой он поспешно открыл горячий кран, предвкушая привычное наслаждение; контрастный душ полезен и неплохо помогает взбодриться, но и немалое удовольствие при переходе от его садистской к гедонистической фазе не стоит сбрасывать со счетов. Однако из душа продолжала хлестать одна лишь холодная вода. Том, припрыгивая на месте и растирая мокрыми руками плечи, подождал еще несколько секунд, надеясь, что бьющие из душа струи потеплеют, но увы. Горячей воды не было. Совсем.

Ругаясь на чем свет стоит и стуча зубами от холода, Тэннер выскочил из душа и принялся яростно растираться полотенцем, пытаясь согреться хотя бы так.

Поспешно натянув одежду, он опять подскочил к компьютеру и убедился, что тот завис снова — на сей раз прямо в процессе загрузки системы. Плохо. Вот это уже по-настоящему плохо. Похоже, накрылась материнская плата — и Тэннер догадывался, из-за чего это могло произойти. Не иначе, ночью опять был бросок напряжения — и на сей раз такой, которого машина не перенесла. За двенадцать лет, которые Том прожил в Хамперсвилле, сбои с электричеством случались три раза, не считая нынешнего — один раз восемь лет назад во время каким-то чудом доползшего с юга урагана и дважды за последний год.

Тэннер понадеялся, что хотя бы данные на диске не пострадали; у него, правда, были резервные копии, но, как всегда, не самые свежие. Однако разбираться с этим сейчас было уже некогда. Он заглянул в холодильник (тот, по крайней мере, работал исправно), скептически окинул взглядом почти пустые полки и решил, что позавтракает в кафе по дороге; это выйдет и быстрее. Набросив куртку, он поспешно вышел из дома.

И сразу же увидел мертвеца.

Мертвец, облаченный в синий почтовый комбинезон, брел по улице, катя перед собой тележку с утренней корреспонденцией. У дома Тэннеров он остановился, вытащил из сумки на тележке несколько конвертов и сунул их в почтовый ящик. Два конверта при этом скользнули мимо отверстия; Тэннер явственно услышал, как они шлепнулись на тротуар. Однако мертвец никак на это не прореагировал и покатил свою тележку к следующему дому.

Том вздохнул, подошел к ящику и вытащил почту; затем наклонился и подобрал упавшие конверты. Зомби, разумеется, был в перчатках, как и предписано инструкцией, и все же от бумаги исходил слабый, но отчетливый трупный запах. Том никак не мог к нему привыкнуть, хотя большинство уверяло, что давно уже не ощущает его; кое-кто заверял даже, что никакого запаха нет вовсе, а то, что Тэннер якобы чувствует — не более чем самовнушение, вызванное его косным консерватизмом.

Том быстро просмотрел почту, не отходя от ящика. Как он и ожидал, ничего хорошего там не было. Реклама и счета.

Счета, да. В том числе от электрической компании — той самой, что спалила его компьютер. И предъявлять им претензии, разумеется, бесполезно. Сошлются на «обстоятельства непреодолимой силы» или еще какую-нибудь хрень. Да, кажется, по их стандартному договору они вообще не несут ответственности за такие вещи. Если бы тока не было вообще — тогда да, законный повод не платить. А бросок... поди еще докажи для начала, что он вообще был...

Впрочем, электричество — это еще не самая худшая статья расходов. И деньги на ремонт компьютера он как-нибудь наскребет. А вот если он просрочит очередную выплату за дом...

Надо поговорить с мистером Дикенсоном. Сегодня же. Да, конечно, Том отнесся с пониманием к урезанию зарплаты три месяца назад. Кризис, всем тяжело. Но и босс должен понять его ситуацию. Тем более что Тэннер в последнее время выкладывался вовсю, фактически работая за двоих. Собственно, это и стало причиной его ссоры с Мелани. С одной стороны — «ты уже дома совсем не появляешься», с другой — «на что мы будем жить?» Уж выбрала бы что-нибудь одно... Хотя, по большому счету, Мелани права. Усилия должны вознаграждаться, иначе на кой черт?! В конце концов, он хороший журналист. Может быть, не пулитцеровский лауреат, но по хамперсвилльским меркам уж точно один из лучших. И Дикенсон не может этого не понимать. Нет, сегодня Том с него не слезет, пока не добьется повышения. А потом позвонит Мелани. Пока что та гостит у своей матери и не велит той звать ее к телефону. Но ради такого дела она, конечно, возьмет трубку...

Тэннер отпер машину. Завел мотор, неприязненно покосился на указатель топлива, показывавший четверть бака. Можно бы, конечно, дойти пешком — небо хмурится, но дождя пока нет, и идти-то всего пять кварталов... но в этом случае придется пожертвовать завтраком, и даже это не даст гарантии, а начинать просьбу о повышении с опоздания никак не годится. Хотя цены на бензин прут вверх, и конца этому не видно. Неудивительно — на Ближнем Востоке хаос. Новая реальность стала шоком для всех религий — а для атеистов так и в еще большей степени — но, чем консервативнее религия и чем ортодоксальнее ее адепты, тем хуже они мирились с тем, что случилось...

Тема была столько раз обмусолена в третьесортных ужастиках, что, когда это случилось на самом деле, никто, разумеется, не поверил. Не поверили ни заголовкам в таблоидах (ну это само собой — хотя кто еще решился бы напечатать такое?), ни выложенным в интернете роликам, снятым на мобильные телефоны (ну ясное дело — при таком качестве шутникам даже не надо сильно тратиться на грим), ни даже прямому репортажу CNN (просто потому, что такого не может быть). Потом последовали первые вынужденные заявления официальных лиц. Как водится, правдивыми они не были. Говорилось о «возможной вспышке неизвестной болезни», которая, конечно же, «будет взята под контроль в ближайшее время», а пока что гражданам следовало сохранять спокойствие и избегать паники — а также, по возможности, общественных мест, «в особенности кладбищ». Но это не была болезнь. Это не был вирус, мутация или секретное оружие. Это были зомби.

Точно такие, как в ужастиках. Выползающие из могил. Мертвые. Гниющие. На первый взгляд, медлительные и неуклюжие — но на самом деле способные двигаться достаточно быстро. Было лишь одно существенное отличие. Они не проявляли никакого гастрономического интереса к человеческим мозгам — да и вообще агрессии как таковой.

Поначалу, правда, казалось, что и тут все в соответствии с канонами. Репортаж о первом задокументированном случае гласил, что в здании окружного морга в Луизиане оживший мертвец растерзал троих человек — проводившего вскрытие патологоанатома, санитара и охранника. Последний, как бы ни был он шокирован видом идущего прямо на него голого трупа, Y-образно разрезанного от ключиц до паха, с вываливающейся из живота и хлюпающей по коленям требухой, все же успел сделать несколько выстрелов; две пули ушли мимо, еще четыре оказались совершенно бесполезны. Прибежавший на крики и звуки стрельбы второй охранник был большим поклонником вышеупомянутых ужастиков и знал, что зомби нужно стрелять в голову. Что и проделал с завидным, учитывая ситуацию, хладнокровием. А затем точно так же прикончил своего только что убитого товарища, доктора и санитара.

В течение следующих нескольких дней зомби отстреливали по всей стране — и всему миру — но из могил и моргов лезли все новые. Число жертв множилось стремительно — правда, не за счет нападений зомби, а за счет паники; вряд ли уже когда-нибудь удастся подсчитать, скольких бедолаг застрелили по ошибке из-за того, что они выглядели недостаточно бодро или были одеты недостаточно чисто. Пока, наконец, не выяснилось, что первый случай был всего лишь совпадением. Мертвец, убивший троих, прежде был маньяком, застреленным при задержании. Зомби же, получившиеся из законопослушных граждан, не пытались ни на кого напасть даже после того, как полиция и войска открывали по ним огонь. Предоставленные сами себе, они просто стремились вернуться к занятиям, характерным для них при жизни.

Дальнейшие исследования показали, что, хотя зомби невозможно обучить ничему новому, прижизненные навыки у них сохраняются достаточно неплохо. Они даже способны говорить и читать — не так хорошо, как живые, но тем не менее. Они откликаются на собственное имя и способны понимать поставленную задачу — если, опять-таки, эта задача соответствует тому, чем они занимались прежде. Что же касается пищи, то поначалу казалось, что зомби не нуждаются в ней вовсе — хотя физики и заявляли, что такого не может быть, поскольку это противоречит закону сохранения энергии. Однако физиков мало кто слушал, поскольку ожившие мертвецы и без того противоречили целой куче их законов. Но оказалось, что как раз в данном случае физики правы — еда зомби все-таки нужна, без нее они попросту быстро разлагались, полностью сгнивая где-то за две-три недели. Однако наилучшей пищей для них были вовсе не мозги или кровь (хотя в секретных лабораториях ставились и такие опыты), а самые обычные продукты с просроченной годностью — то есть, проще говоря, гнилье и тухлятина. При этом бывшие кулинарные пристрастия также частично сохранялись: мертвые вегетарианцы отдавали предпочтение гнилым овощам, а мясоеды, соответственно — червивому мясу и тухлой рыбе.

Обнародование этой информации, однако, не слишком сбило волну паники. Воскресение мертвецов считали верным признаком скорого конца света. Одни толпы осаждали церкви, другие — оружейные магазины и продовольственные склады. Однако дни шли за днями, а светопреставления не случалось. Разве что на фондовом рынке, да и то лишь в первое время (нескольких бизнесменов, сказочно обогатившихся на скупке обесценившихся было акций, левая пресса потом обвиняла в том, что за оживлением мертвецов стоят именно они — но, разумеется, никаких доказательств так и не представила). Страны и территории начали отменять чрезвычайное положение (в мире это первыми сделали Нидерланды, а в Штатах — Массачусетс). Новости о зомби уходили с первых страниц газет на вторые, затем на третьи. Мир адаптировался. Причем прагматичная Америка, где все началось и где даже на пике кризиса большинство населения продолжало ходить на работу и делать покупки в магазинах, шла в авангарде процесса.

Первым делом следовало решить юридические вопросы.

Движение с требованием признать за мертвецами право на жизнь возникло практически сразу — еше до того, как было официально объявлено, что зомби не представляют опасности (если, конечно, они были в ладах с законом при жизни). Вскоре оно добилось моратория на отстрел зомби в Массачусетсе и Калифорнии и завалило исками суды прочих штатов. Дело дошло до Верховного суда, который после тщательного разбирательства вынужден был признать, что нигде в англосаксонском праве нет указаний на то, что базовые права и свободы предоставляются только живым. Даже знаменитое положение habeas corpus, защищающее от незаконного ареста, означает «ты должен иметь тело».

Тела у зомби определенно были.

Таким образом, не только их уничтожение, но и их насильственное удержание в организованных было специальных лагерях было признано антиконституционным.

С имущественными вопросами было сложнее. Здесь как раз законы недвусмысленно указывали, что факт смерти влечет за собой переход имущества к наследникам. Очень скоро, правда, возникло множество фондов, которым можно было завещать свое имущество с тем, чтобы они осуществляли управление им в интересах клиента после его смерти — однако это был выход лишь для тех, кто только планировал умереть (и, кстати говоря, деятельность фондов чуть ли не с первых дней сопровождалась скандалами и обвинениями в мошенничестве — обвинениями, которые, конечно, выдвигали не сами зомби, а нанятые ими еще при жизни адвокаты и финконсультанты, гражданские активисты из числа борцов за права живых мертвецов и, само собой, родственники, желавшие добиться аннулирования завещания и получить то, что они уже привыкли считать своим). Армия же зомби, поднявшихся из могил еще до возникновения этих прогрессивных учреждений, внушительная несмотря даже на то, что воскресали только умершие относительно недавно, автоматически пополнила ряды неимущих — и, таким образом, имеющих право претендовать на различные пособия. И, хотя личные потребности живых мертвецов были весьма скромными, в масштабах страны это создавало существенную проблему.

Проблема, впрочем, имела очевидное и притом выгодное решение. Как водится, частная инициатива освоила его прежде, чем неповоротливая государственная бюрократия. Государству, в конечном счете, осталось лишь легализовать сложившуюся практику. Тем более что для этого даже не пришлось особенно менять законодательство — разве что переписать кое-какие санитарные инструкции.

Зомби стали принимать на работу.

Разумеется, не всех и не на всякую. Покойный менеджер компании, ученый или дизайнер едва ли представляли интерес в своем новом качестве. Покойный мусорщик, грузчик или сельхозрабочий — совсем другое дело.

Впрочем, если поначалу зомби брали лишь на самую примитивную, грязную и тяжелую работу, то понемного список доступных им профессий стал расширяться. Все-таки там, где не требовался творческий подход, они справлялись достаточно недурно. Они не отвлекались на посторонние помехи и всегда сохраняли спокойствие. Никто и никогда не видел пьяного зомби. (Те из них, что при жизни любили приложиться к бутылке, пытались по инерции делать это и после смерти, но алкоголь не оказывал на них никакого действия. Им нужно было лишь соблюсти ритуал — и вскоре специально для зомби была налажена продажа бутылок из-под спиртного, в которые разливали водопроводную воду, а то и вовсе любую жидкую дрянь.) Ну, правда, работали мертвецы все-таки несколько медленней и хуже, чем живые люди, но об этом старались не говорить. С одной стороны — благодаря широкомасштабной кампании по «искоренению предрассудков и предвзятости в отношении неживых», развернутой правозащитниками. (В результате этой кампании даже само слово «зомби» вскоре стало считаться ретроградным и оскорбительным. Никто, правда, никогда не видел, чтобы зомби на что-нибудь обижались, и уж тем более на слово «зомби» — но на всякий случай прогрессивно мыслящие граждане подхватили официальную формулировку «неживые американцы» или, если легальный статус не был столь однозначен, «неживые лица», а для краткости — просто «неживые».) Ну а с другой стороны... брать на работу зомби было просто чертовски выгодно. Ведь платить им можно было сущие гроши. К тому же, как проницательно заметил сенатор-республиканец от Аризоны, лучше нанимать на работу американцев, хотя бы и неживых, чем прибегать к сомнительным услугам нелегальных иммигрантов. Сенатор-демократ от Иллинойса, правда, тут же заклеймил такую точку зрения, как расистскую.

На полпути до работы Тэннер свернул за угол и припарковался возле своего любимого кафе «Маяк». При чем тут маяк, никто в сугубо сухопутном Хамперсвилле не знал, хотя соответствующее сооружение и красовалось на вывеске — но кормили здесь вкусно и недорого, хотя и без изысков; Том регулярно забегал сюда то утром, то вечером, желая перехватить что-нибудь по-быстрому. Даже женитьба на Мелани не сильно повлияла на эту его привычку, поскольку кулинария не была ее сильной стороной.

Кафе оказалось почти пустым — разве что за столиком в углу какая-то толстая тетка ковыряла вилкой пирожное. За прилавком, как всегда, возвышался старина Джон. Была у него, разумеется, и фамилия, из тех, что невозможно ни запомнить, ни произнести с первого раза — но все знали его исключительно как Долговязого Джона. С таким прозвищем ему, вероятно, следовало бы работать в «Долговязом Джоне Сильвере», но, за неимением такового в Хамперсвилле, Джон всю жизнь прослужил в «Маяке» — с самого открытия заведения, с тех затерянных во мраке прошлого времен, когда — как неизменно отвечал он сам, когда его об этом спрашивали — Линкольна уже убили, а Кеннеди еще нет. По правде говоря, это была одна из немногих его шуток, багаж которых не обновлялся уже по меньшей мере лет тридцать.

— Как ты сегодня, Том? — приветствовал Джон частого клиента.

— У меня компьютер сгорел, — поведал Тэннер вместо стандартного ритуального ответа «хорошо, а ты?» — Ночью. Чуть не опоздал на работу из-за этого.

— Это плохо, — посочувствовал Джон, который, конечно, вынужден был освоить в свое время компьютер, подключенный к кассовому аппарату, но в целом имел об «этом электронном барахле» довольно туманное представление. — Что будешь? Омлет с ветчиной и кофе?

— Как обычно, — Том водрузил локти на стойку, дожидаясь, пока Джон гремел посудой в глубине заведения. Аппетитно пахло жареным. Наконец старик вернулся, неся заказ. Тэннер, как обычно, не стал относить еду за столик и тут же принялся орудовать вилкой.

— Как это его угораздило? — спросил Джон. — Твой компьютер.

— Бросок по питанию, — пояснил Том. — Третий за последние семь месяцев. Не считая тех, которых я, возможно, не заметил. А еще с утра нет горячей воды, представляешь? Наверное, придется вызывать мастера.

— Да уж, поможет тебе этот мастер, — скривился Джон.

— Что ты имеешь в виду?

— А то ты сам не знаешь! Откуда все эти проблемы. Электричество, то-се. Кого они нынче берут на работу, а?

— Не боишься прослыть неживофобом, Джон? — усмехнулся Тэннер.

— Я старый человек, — брюзгливо ответил тот. — Мне терять уже нечего.

Том торопливо допил кофе и вытащил бумажник расплатиться.

— Оставь, — отмахнулся Джон. — За счет заведения.

— С чего вдруг? — удивился Том. — У вас какая-то акция?

— Да уж, акция... Знаешь анекдот: «Пока мой хозяин трахает мою жену наверху, я трахаю его бизнес здесь»?

— Жену? — тупо переспросил Тэннер. Жена Джона, которая была его ровесницей, умерла девять лет назад — задолго до того, как началось все это. Достаточно задолго, чтобы не воскреснуть.

— Анекдот, — повторил Джон. — Почему бы не сделать хорошему человеку подарок напоследок?

— В каком смысле «напоследок»? — нахмурился Том. — Не хочешь же ты сказать, что вы закрываетесь?

— «Маяк» — нет. А я — да. Последний день тут сегодня.

— Понятно... — протянул Тэннер. Представить себе «Маяк» без Джона было так же сложно, как Рождество без Санта Клауса. Хотя, конечно, рано или поздно это должно было случиться... — Решил-таки уйти на покой?

— Я-то ничего не решил! — зло воскликнул старик. — Здесь прошла вся моя жизнь! Что мне делать теперь в моей одинокой пустой квартирке? Но хозяин «Маяка» решил иначе. Он, видите ли, подыскал мне замену...

— И кого же?

— Догадайся.

Тэннер потрясенно уставился на Джона:

— Нет. Не может быть.

— Оказывается, может.

— Зомби не имеют права работать в заведениях общественного питания!

— Теперь имеют.

— Но... от них же воняет! И вообще...

— Перчатки. И дезодоранты. Ты ведь журналист, Том? Это ты мне должен сообщать новости, а не я тебе.

— Видишь ли, в последнее время шеф дал установку не касаться этой темы... Уж больно она скользкая.

— Это точно, скользкая. И вонючая, — осклабился Джон; похоже, он только что изобрел новую шутку. Но тут же выражение его лица изменилось на испуганное: — Эй, что он творит? Это же твоя машина?

Тэннер резко обернулся и увидел, как сдающий задом грузовик — судя по всему, доставивший в «Маяк» свежие продукты и напитки — неумолимо надвигается на его «олдсмобиль». Секунду-другую Том не мог поверить, что водитель действительно не видит препятствия, а затем с криком «Стой! Куда?!» бросился на улицу.

Но было уже поздно. Правый задний угол грузовика отвратительно проскрежетал по левому боку «олдсмобиля».

Вне себя от ярости Том подскочил к кабине грузовика.

— Ты что делаешь, мать твою?! Тебя кто водить учил? Ты... — он осекся.

Из кабины на него равнодушно смотрело бледное лицо с трупными пятнами на щеках.

На работу Тэннер, разумеется, опоздал.

— Шеф уже два раза тебя спрашивал, — сообщила Зельда. — Утренний блок новостей мы кое-как сделали, но...

— Все понял. Побегу к нему.

Том быстро поднялся на второй этаж, где размещался кабинет Дикенсона. Владелец и директор «Дикенсон радио» и «Дикенсон газеты» встретил его молчаливым взглядом, едва ли сулившим светлые перспективы.

— Я дико извиняюсь, — затараторил Том с порога, — но я попал в аварию. Точнее, моя машина. В нее въехал чертов зомби.

— Сколько раз вам говорить, Тэннер — следите за своим языком.

— Ну я же не в эфире.

— Не хватало нам только подобных выражений в эфире.

— Извините, — только и смог еще раз сказать Том.

Шеф собирался изречь что-то еще, но в этот момент у него на столе зазвонил телефон.

— Ладно, — торопливо бросил Дикенсон, — идите готовьте двенадцатичасовой выпуск. Вечером зайдете ко мне. Алло?

Тэннер спустился в свой отдел. Усевшись за компьютер, он в двух словах поведал коллегам о своих утренних злоключениях.

— Не знал, что зом... неживым уже выдают водительские лицензии, — закончил он.

— Новых не выдают, — уточнил Майк, — но старые, что у них были при жизни, остаются действительными. Не так давно было решение суда.

— А машина сильно пострадала, Том? — сочувственно спросила Зельда.

— Да чуть не весь бок разодран! Крыло и обе двери менять... Страховка покроет ремонт, но сколько это протянется... Мой механик сказал — через неделю в лучшем случае, а скорее через две!

— Что-то долго, — заметил Майк. — Пару лет назад у меня был похожий ремонт...

— То-то и оно! Сейчас все стало ужасно долго.

— Хочешь сказать, что... в автосервисе теперь тоже работают неживые? — уточнила Зельда, слегка понизив голос.

— В моем — нет, — гордо ответил Том, — но как раз из-за этого образовалась огромная очередь. Все хотят чиниться там, где все механики пока еще живые... Ну ладно, займемся полуденным выпуском!

Увлекшись работой, Тэннер как-то позабыл о своих неприятностях. В самом деле, долго размышлять о них было некогда — нужно было не только готовить к нужному часу свежие радиовыпуски, но и подбирать материалы для завтрашнего номера «Дикенсон газеты», а потом еще писать туда свою колонку. Как это постоянно бывало в последнее время, коллеги уже давно разошлись по домам, а Том все еще сидел за компьютером. Но вот, наконец, он сохранил последний файл, удовлетворенно потянулся и выключил машину. Только у самого выхода из здания он вспомнил о разговоре с шефом.

Дикенсон был еще на месте; надо отдать ему должное, он чуть ли не ночевал в офисе.

— Вы хотели меня видеть, босс, — бодро произнес Том, входя. Про себя он надеялся, что факт его нахождения на работе через два часа после официального окончания рабочего дня вполне искупает утреннее опоздание, в котором он к тому же не был виноват — а стало быть, разговор еще можно будет повернуть в нужное русло относительно повышения.

— А, Тэннер... — Дикенсон оторвался от каких-то бумаг и посмотрел на журналиста. — Видите ли, наша компания переживает не лучшие времена. Это не ваша вина и не моя, это ситуация на медийном рынке в целом, в условиях продолжающихся неблагоприятных экономических тенденций... ну, вы сами писали обзорную статью на той неделе... Так что мы вынуждены прибегнуть к экономии средств.

«Еще одно снижение зарплаты?!» — Том чуть не задохнулся от возмущения. «Ну уж нет!»

— Поэтому мы больше не нуждаемся в ваших услугах, — буднично закончил Дикенсон и подвинул в его сторону конверт.

— Что?! — опешил Тэннер. — Вы меня увольняете? И кто же будет делать мою работу, интересно? И так уже одни и те же люди занимаются радио и газетой! Дальше ужиматься просто некуда!

— Это уже не ваши проблемы.

— Что значит не мои? Я отдал компании столько лет! Я... я, в конце концов, не хочу, чтобы без меня тут все просто развалилось!

— Не развалится.

— Вы... кого-то нашли на мое место? — понял Том. — Кого-то, кому можно платить сущие гроши? Какого-то мальчишку, который... о нет! Только не говорите мне, что это зомби!

— Ну а почему бы и нет? — усмехнулся Дикенсон. — Мы прогрессивная компания и идем в ногу со временем.

— Но это же журналистика! Творческая работа! Здесь нужны мозги!

— Не переоценивайте себя, Тэннер, — поморщился Дикенсон. — Никаких таких супероригинальных репортажей вы не делаете. По большей части просто берете информацию с чужих новостных сайтов и пересказываете своими словами. Это нормально, Хамперсвилль слишком спокойное место, чтобы выезжать на местных новостях... но неживой вполне способен пройтись по заданому списку сайтов, скинуть тексты в файл и переставить несколько фраз. Может быть, стиль выйдет не столь изысканным, как у вас, но 90% аудитории даже не заметят разницы.

— Но моя колонка!

— Существует десяток шаблонов, по которым можно написать колонку на любую тему, даже особо не вдумываясь в текст.

— А как же моя личная программа на радио?

— У нее все равно низкий рейтинг, — отмахнулся Дикенсон. — Широкой публике и, главное, рекламодателям малоинтересна ваша аналитика. Мы лучше забьем этот час популярной музыкой.

— А почему не... — начал Том и осекся. Он хотел спросить «почему не Майк, не Зельда», но решил, что пытаться подставить другого вместо себя было бы подло — даже несмотря на то, что Дикенскон едва ли стал бы менять свое решение. Да и к тому же Том знал ответ на свой вопрос. Потому что он был лучше и получал больше — а значит, на нем можно было больше сэкономить.

— Ладно, Тэннер, — произнес его бывший шеф, не дождавшись продолжения, — вот ваше выходное пособие, и всего вам доброго. А у меня сегодня еще дела.

Тэннер вышел в темноту улицы. Было холодно; накрапывал мелкий дождь. Но Том, вынужденный возвращаться домой пешком, даже не обратил особого внимания на погоду. В голове билась одна мысль — «Я этого так не оставлю!» В конце концов, на Дикенсоне свет клином не сошелся. В стране хватает СМИ куда как крупнее и авторитетнее. Конечно, пробиться туда не просто, но... он напишет материал, какой не осмеливаются написать все эти широко известные обозреватели и аналитики. Проведет настоящее, убедительное исследование на тему «как зомби разрушают американскую экономику». И не только экономику, если уж на то пошло... Как раз сегодня, просматривая новостные ленты, он наткнулся на статистику — за последний год смертность в целом по стране выросла на 7%. С чего бы это, а? Он не поставил эту новость в эфир, следуя установке Дикенсона давать больше позитива, но теперь Дикенсон ему не указ. Тут, конечно, нельзя хвататься за первую попавшуюся корреляцию, тут надо убедительно доказать причинно-следственную связь... с цифрами и фактами, от которых не смогут отмахнуться никакие «защитники прав неживых»... В конце концов, Первую поправку никто не отменял! Он уже придумал название — «Мертвый хватает живого». Есть такая французская поговорка...

Погруженный в свои мысли, Тэннер едва не столкнулся с каким-то парнем в низко надвинутом капюшоне, который брел навстречу. Том шагнул в сторону, чтобы обойти незнакомца, но тот заступил ему дорогу.

— Давай деньги, — глухо донеслось из-под капюшона.

Том даже не испугался. Самыми серьезными преступлениями в Хамперсвилле были магазинные кражи, ну и, иногда, пьяная драка в баре. Он не помнил случаев, чтобы здесь кого-то грабили на улице. Так что это, скорее всего, был просто наглый попрошайка, которого следовало отшить.

Однако в следующий миг в окне напротив зажегся свет, и в этом свете тускло блеснули оскаленные зубы вымогателя. Оскаленные коренные зубы. Левой щеки у него не было. Лишь с подбородка свисали какие-то гнилые лохмотья.

— Зачем тебе деньги, — усмехнулся Том, — ты теперь уже даже ширяться не можешь.

Мертвец, не говоря больше ни слова, ударил его ножом в грудь. Тэннер открыл рот — больше от удивления, чем от боли — и медленно повалился на мокрый асфальт. Зомби побрел дальше, не озаботившись даже обыскать жертву на предмет бумажника.

Помощь подоспела быстро. Женщина из ближайшего дома — та самая, что включила свет — позвонила 911. Тома доставили в госпиталь св. Фомы. Он мог бы оценить символизм имен, если бы не был в коме.

Врачи сделали все, что могли, но могли они при таком ранении немногое. Через четверть часа после начала операции хирург стянул с лица маску.

— Запиши: смерть наступила в 9:28. Он донор органов?

— Нет.

— Жалко, — вздохнул доктор. — Конечно, теперь мало кто на это соглашается... Надо известить его родных.

— Ваш муж не вносил изменений в завещание, составленное три года назад, — бодро рапортовал нотариус, — таким образом, вы наследуете дом и все прочее имущество. Кроме того, вы, разумеется, получите возмещение по договору страхования жизни.

— Отлично! — сказала Мелани и тут же прикусила язык, поняв, что слово не очень соответствует контексту. — Это поможет мне выплатить кредит за дом, — пояснила она извиняющимся тоном.

— Остался еще один вопрос. Согласны ли вы оставить покойного на своей жилплощади? Напоминаю, что в этом случае вам положена скидка с налога на недвижимость.

— Думаю, что смогу пока держать его в подвале, — мужественно решила Мелани. — Он все-таки был моим мужем. Выгонять его было бы не по-христиански.

В 9:01 утра среды Том, как обычно, пришел на работу, сел за свой компьютер и включил его. Коллеги украдкой косились на него, но лишь в первое время; к тому же он этого не замечал. Список сайтов, служивших обычно источниками национальных и мировых новостей, уже был в памяти его браузера. В мешанине черных значков на белом поле некоторые комбинации привлекали внимание Тома. Когда-то он хорошо понимал, что они означают, а теперь реагировал на них рефлекторно, выделяя содержавшие их абзацы и копируя их в окно текстового редактора. Затем вновь водил мышью и тюкал пальцами по клавишам (несколько медленней, чем прежде), удаляя и перемещая куски текста, изредка что-то дописывая — все так же на автомате. Он знал, какие слова должны следовать за какими, примерно так же, как знает это человек, заучивший песню на незнакомом языке. Умная программа сама исправляла опечатки и заменяла синонимы. Потом его работу бегло просматривала Зельда; кое-что она правила, но немного. Из-за этого ей, впрочем, все же пришлось задержаться на работе против обычного; зато Том ушел несколько раньше.

По дороге домой он зашел в «Маяк». За прилавком, как всегда, возвышался Долговязый Джон.

— Как ты сегодня, Том? — спросил Джон.

— Хорошо, а ты?

— Хорошо, спасибо. Тебе как обычно?

Том кивнул. Джон поставил перед ним тарелку с тухлятиной и положил рядом заплесневелый хлеб. Том поспешно заработал вилкой. Старик был в рубашке с высоким воротом, и странгуляционная борозда от петли на его шее была практически незаметна.

Ничего не изменилось.

Ну, почти ничего.

Автор: Ю. Нестеренко

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Фотографии на паспорт

2026-06-09T05:06:02.192Z

Наверное, вы уже не помните те странные помещения, где делали фото размером «три на четыре». Возможно, если вы младше тридцати, то даже не успели их застать. Никогда бы не подумал, что наиболее страшная история, услышанная за мою жизнь, будет касаться именно этого места.

Две недели назад, мы как обычно пошли компанией на баню. Обычно нас порядка пяти человек, все друзья еще со школы. Темы разговоров избитые, скорее имитация общения, лишь бы покрепче напиться да скорее расползтись по домам. Уровень дружбы примерно такой же. Так что позвать кого-то со стороны, из знакомых, в нашу так сказать «компанию», было вполне обычным делом.

За посиделками мы травили типичные «жили-были» истории. По мере того, как вечер близился к концу, кто-то закономерно засыпал, другие успевали уехать, а та самая крупица стойких «бойцов», что перепила пьяное состояние и вышла на очень странное, трезво-пьяное плато, начинала говорить на всякие интересные темы. Раз в пять лет, бывало, так, что одна из этих тем касалась потустороннего. И вот в компании двоих моих друзей и одного приглашенного мной знакомого, на третьем часу ночи разговор повернул на подобные жуткие темы.

Димон, мой друг еще со школы рассказал про то, что пару раз видел в зеркале заднего вида силуэт, когда перегонял тачки с Литвы. Колян, еще один мой друг, рассказал историю про иголки в двери, поход к ведунье. Мне рассказывать было нечего, но из недр памяти отчетливо всплыла истории Сани, того самого гостя в нашей компании. С ним мы учились в технаре, а последние пару лет видимся почти каждый день, так как наши точки на рынке рядом. Он торгует электроникой, а я бытовой химией. По пятницам пьем пиво компанией, а затем идем париться в баню.

Вспомнилась мне его история. Он в нашем технаре вроде как был фотографом. Вся его семья еще с перестройки занималась фотиками, пленкой и фотографией. Не сказать, что он был душей компании, в технаре мы обменивались дисками с играми, на этом и общались. Конкретно эту историю он мне рассказывал на курилке, на последнем курсе технаря, после летней подработки. Работал он у своего бати, в затхлом помещении возле паспортного стола. Небольшой коридор и лавочки как в актовом зале, в которые можно легко провалиться. В конце коридора касса «джековская» в соседстве с небольшим магазином канцелярии, возле которого и была его работа.

«Экспресс - фото». Обычные фотки «3х4», одни можно было забрать на следующий день за 5 гривен, и за 15 гривен «экспресс», которые Саня быстро обрабатывал в Фотошопе и выдавал уже через пол часа. Сидел он там пять дней в неделю, с девяти до шести, и в основном делал фотки на паспорт. Были там, конечно, всякие диковины для нашего относительного небольшого города, вроде принтов на кружках и печати на футболках, но именно фотографии на паспорт заставили уволиться моего знакомого.

Был то год 2008, и может где-то уже было посовременней, но конкретно в их фотосалоне, в центре комнаты стояла тренога, на которой был закреплен здоровенный «Canon», от которого длинный провод шел прямиком на комп. Напротив фотоаппарата стояла небольшая табуретка, за которой был белый фон. Заходишь, вешаешь шмотки на вешалку, смотришься в зеркало, прихорашиваешься, садишься. Далее, уже Саня начинал говорить сидящему перед камерой человеку как ему смотреть и куда наклонять голову. Хоть камера и была по меркам 2008 года довольно крутой, все огрехи техники того времени в ней всё равно присутствовали. Может из-за неопытности Сани в то время, может из-за ограниченности техники, мини покачивание головой, и всё - фото размазано. Пусть и делал он за раз несколько десятков, порой и они были запороты. Вот бывало и приходилось ловить кадр в течении минуты. Тут Саня и увидел то, что привело его в ужас.

Пришла к нему женщина лет пятидесяти. Самая обычная женщина, никаких выразительных черт или странных деталей во внешности. Как обычно, «вот 15 гривен, экспресс - фото пожалуйста», ну и Саня – «конечно, вот проходите, тут одежду вешайте, вот зеркало, присаживайтесь». Женщина присела на табуретку, Саня сказал ей приподнять подбородок, показал, как приосаниться и стал за фотоаппарат. Пытается навести камеру, но она никак не фокусируется, долго в течении минуты, а женщина с каждой секундой ведет себя все беспокойнее. Начинает через раз спрашивать: «Долго еще?!», крутить головой, кашлять, громко, утробно. Саня тогда подумал, мол спешит, наверное. А как камера сфокусировалась, посмотрел на экранчик фотоаппарата и замер от страха. Увидел её лицо, перекошенное, с слегка приподнятой верхней губой. Женщина пытался сдержать оскал, её лицо подрагивало, а тело периодически прошибали конвульсии, которые она усиленно пыталась подавить. Сане стало очень не по себе. Единственное что он мог делать, это просто наблюдать за ней, смотря в маленький экранчик камеры. Тот его фотик имел стандартный окуляр, который Саня именовал «глазок» и маленький экран, который так же выводил изображение, только более детально. Обычно Саня старался не касаться камеры, даже для того, чтоб сделать снимок у него был специальный провод с кнопкой. Пытался лишний раз не трогать идеально выставленную камеру, но тут он потянулся к ней, стараясь спрятаться за крошечным пространством фотоаппарата. Спрятаться от того, кто хрипел сидя перед ним, и смотрел ему в глаза, прямиком через объектив камеры. Тогда он быстро сделал несколько десятков снимков, вскочил от страха, и попросил зайти через пол часа, а сам места себе не мог найти от нахлынувшего испуга. Стал смотреть фотки, выгруженные на компьютер, а там всё та же женщина, но везде этот оскал. Глаза темные, блестящие. Челюсть, вытянута вперед, нос презрительно сморщенный. Но все выражения, все эти гримасы, будто едва уловимы. Словно женщине удалось себя сдержать от чего-то большего, а то, что увидел Саня, лишь крошечные проблески чего-то еще более страшного.

Саня выбрал четыре наименее жутких фотографии, и напечатал их. На каждой из них все равно присутствовали эти микро-эмоции, при взгляде на которые, становилось не уютно. Он напечатал их, но ни через пол часа, ни через день за ними никто не пришел.

Конечно, он был напуган, и даже просил у родителей увольнения, но на него сразу надавили семейной моралью, так что и дня работы он не пропустил. Себя он убедил в том, что женщина просто сумасшедшая и за пару недель оклемался. А затем похожий случай.

Теперь это был дедок, на котором камера никак не хотела фокусироваться, и по мере того, как долго он находился перед камерой, лицо его начинало корежить. Сначала это была дурная ухмылка, с поджатыми губами. По мере того, как Саня с ужасом вглядывался в его лицо, и осознавал, что видит нечто сравнимое с гримасой той женщины, дедок всё больше выпучивал глаза. Старик ничего не говорил, даже звуков особо не издавал, просто усиленно подавлял в себе что-то. Как и в первый раз Сане было очень страшно, он не пытался сделать хорошо или ловить кадр, только судорожно жал кнопку на шнуре, будто это был спусковой курок.

Как и в первый раз за фотографиями никто не пришел. Они лежали в маленьких зеленых бумажных файлах «Kodak» в его столе. Один поверх другого. Само нахождение с ними в одной комнате вызывало у Сани дискомфорт. Он то и дело клал их на шкаф, что был возле самого входа. Пытался их положить как можно дальше от себя, на уровне психологии сторонился их. Было в них что-то неправильное, чуждое людям. Хоть рога и клыки у тех, кто были на фото отсутствовали, легче от этого Сане не было.

Целый месяц к нему за фотографиями ходили обычные люди, а потом пришла женщина со своей маленькой дочкой. Девочка постоянно ерзала на стуле, мама через раз на неё шикала, постоянно одергивала, поправляла косички. Саня ждал подходящий момент, а потом стал чувствовать что-то не то. Приподнял голову и глянул на мать девочки, а та, словно загипнотизированная стояла сбоку, и смотрела в объектив камеры. С искривленным лицом, и телом, которое перекашивало у Сани на глазах. Вывернутые руки тянулись за спину, а ноги разъезжались в кривом приседе. Голова, повернута вбок словно, прислушивалась к чему-то. Это перекошенное подобие человека смотрело в сторону объектива, хоть она и не была в кадре, а стояла справа от своей дочки. Когда Саня увидел лицо девочки, его большой палец чуть не проломил кнопку для фотографирования на проводе. Откинув голову назад, она, широко распахнув рот смотрела вверх, будто сидя в стоматологическом кресле. Напряженные глаза закатывались.

Как он мне тогда рассказывал, в период, когда это всё происходило, говорил, что обосрался. Не фигурально. Мне казалось, что это лишь классическое обиходное приукрашивание, но после того, что он рассказал на наших посиделках в бане, и после того, что случилось в тот вечер, я всё меньше сомневаюсь в правдивости его слов.

Тот эпизод с девочкой и ее мамой окончательно его добил. Он уволился, вернее ушел с работы. Это был наш последний курс в технаре, тогда он и рассказал мне ту часть истории, что я изложил выше, но была и другая, та, что последовала после. После того как мы разъехались в разные города на учебу. После того как у него не получилось встать на ноги во взрослой жизни, и ему пришлось вернуться к отцу на работу. Спустя три года, в тот же фотосалон с названием «Экспресс - фото».

- Скажу сразу, я верю во всё. В чертей, в призраков, в сглазы, привороты, пиковых дам и гороскопы. Поэтому меня не нужно переубеждать в том, что было, а что нет, - сказал Саня и сделал большой глоток пива. – Просто примите на веру что то, что я вам скажу, существует, и всё, - продолжил он. – Мне самому было бы проще будь это всё выдумкой. Если будет желание в конце могу показать пару фоток, а пока к истории, - сказал он и принялся рассказывать.

Когда Саня вернулся обратно на прежнее место, старые клиенты не заставили себя долго ждать.

Он всё так же смотрел на них через маленький экран камеры, как на их лицах проскакивали едва уловимые жуткие выражения. Как они пырились, скалились, напрягали скулы и выпучивали глаза. Они никогда не проявляли агрессии по отношению к Сане, не кидались на него. Только вели себя очень пугающе. Пугало то, что их невозможно было отнести к какой-то определенной возрастной группе или социальному классу. Странно вели себя, как молодые девушки, так и глубокие старики. В каждой возрастной группе находился человек, который иногда явно, порой чуть менее очевидно выдавал себя какой-то страшной чертой. Судорогой на лице, оскалом, выдвинутой челюстью, скулой что сползла, вывернутой губой, закатившимся глазом. Всё это проходило порой очевидно, чаще довольно мимолетно, но всегда соблюдало одну закономерность. Чем дольше они находились перед объективом камеры, тем сильнее их начинало крутить. Несколько десятков секунд перед объективом ничего не давали, но стоило им задержать прямой взгляд на камеру чуть ближе к минуте, как с ними начинали твориться странные вещи. Они, будто начинали осознавать себя, не люди, а то, что было внутри них. Что-то пробуждалось, и словно вспоминало себя. Не знаю, как это работает, но они будто видели себя через камеру. Одним это нравилось, и они не спешно позировали, хоть на деле это довольно жуткое зрелище, другие, наоборот, начинали сатанеть. Их выворачивало, ломало и всё это сопровождалось страшными утробными звуками. Но итог у всего был одинаковый – что-то чуждое осознавало себя. Саня слишком поздно начал понимать, что может скрываться за всем этим. Он только наблюдал, с каждым разом почему-то более спокойно. Ему хотелось посмотреть, что будет, если продержать «их» перед камерой не минуту, а чуть больше.

Первый его «эксперимент» получился удачным, если к подобному вообще можно применить данное слово. Кожа на лице женщины побелела так, что Сане показалось она вот-вот потеряет сознание. Губы закатились, от чего лицо приобрело трупные очертания. Саня сфотографировал её. Как и всегда за фотографиями потом никто не пришел.

Во второй раз он решил провернуть подобное на толстом мужике. Он держал его перед объективом порядка двух минут. За это время лицо мужчины превратилось в дебильную рожу, с разведенными в сторону глазами, и напряженным поверх бровями. Голова тянулась вниз, скулы застыли в неуверенной прелюдии к улыбке. А потом он стал задыхаться и хохотать. Повалился на пол, бился в припадке. Его огромное тело с поджатыми к груди руками подобно здоровенной рыбине прыгало на полу. Саня вызвал скорую и боясь дотрагиваться до мужика стоял над ним. Мужик той же гримасой смотрел уже непосредственно в Санино лицо, и выпрямлял маленький пухлый палец в его сторону. Будто говоря ему «Это ты!ТЫ! ТЫ!!!». Бессильно, безжизненно. Так могла указать на него настенная плесень, или поток грязи, принесенный ливнем.

Этот случай должен был отвадить Саню от чего-то подобного. Приезд скорой, тот палец, указывающий на него. Возможно, наблюдая подобное Саня начал терять связь с реальностью, других объяснений у меня, увы, нет. Но он продолжил свои «эксперименты». Он держал «их» перед объективом, с каждым разом всё дольше. А они безвольно сидели, с перекошенными лицами, пока он наконец не делал снимок. В своих опытах он дошел до пяти минут, а потом случилось то, что на фоне всей той жести что с ним была до этого, напугало его.

На распечатанных фотографиях тех, кто пробыл перед объективом камеры больше пяти минут, была пустота. Четыре квадратика пустоты. Саня озвучил свои мысли на этот счет.

— Вот вы знаете, что для демона самое страшное? Его имя. Это настолько избитое клише, что порой, встретив подобную сцену в кино, начинаешь непроизвольно улыбаться. «Назови свое имя! ИМЯ!», - немного повысил голос Саня. – А я понял другое, что для демона или какой-то сраной нечисти, нет ничего страшнее факта что ее фотографируют. Запечатлеют в нашей реальности. Этот глюк или баг, наверное, единственное что её выдает. Вы же наверняка видели, как всякие быдланы только наведи на них камеру, тут же кричат: «НЕ СНИМАЙ! УБЕРИ КАМЕРУ!», при том, что такое явление как съемка человека на видео, в контексте человечества, капец какое молодое. Мы бы просто не успели выработать видовую неприязнь съемки, довести её до области условного рефлекса. А значит тут нечто другое. И, быть может, некоторые из вас замечали, как одни на камеру реагируют довольно обычно, а у других сразу лицо начинает перекашивать в дурной ухмылке. Нет, конечно, не в тех рожах что доводилось видеть мне, но тем не менее. Вот поэтому мне и начало казаться что я видел каких-то демонов. Или демоны видели сами себя. Знаете, как два зеркала поставить друг напротив друга. Их начинало глючить, и они впадали в ступор. Это всё объясняет. Но те пустые фотографии, я объяснить как не пытался, к сожалению, так и не смог.

- Всё понятно, - включился до того почти дремавший Димон. От его резкого возгласа, голову приподнял уже откровенно храпевший на диване Колян. – Ты там их фоткал, но всё что у тебя осталось это одни пустые фотографии. Молодец! – Димон с довольным смешком прикрикнул, и закурил.

- Не совсем, - сказал Саня, и перешел к заключительной части своего рассказа.

После того как на последних фотографиях исчезли «люди». Его не покидало странное чувство, будто в их рожах, в этих перекошенных лицах было что-то важное, что он упускал. У него еще была определенная коллекция фотографий, на которых те, кого он выдерживал перед объективом находились меньше пяти минут. Каждый день он подолгу разглядывал их, всматривался в лица, снова и снова. Пытался увидеть что-то, что бы помогло ему разгадать причину этих лиц. Связать всё это воедино. Его пугало то, что не было единой закономерности. Все лица были ровно насколько ужасные, настолько и разные. Неповторимые и страшные. Прокручивая раз за разом сотню лиц, он периодически стал ловить себя на мысли, что то язык в его рте как-то странно повернется, то нос сморщится. Шутки ради он мог крутить колесико мышки, крючковатым пальцем, подражая увиденному на одной из фото. Через раз ловил себя на мысли, что стоит ему чуть больше минуты всмотреться в какое-то лицо, как он уже сидит, выпучив губу на манер того, кто был на фото. Чем больше он смотрел на эти фотографии, тем сильнее подражал им. Пытался повторить эти жуткие рожи, садился перед зеркалом, и долго кривлялся, пока нечто похожее не выражало его лицо. Так проходили недели, пока он не осознал, что ему это нравится. Не проходило и дня чтоб он не стоял перед зеркалом с жутким выражением лица.

Рассказывая всё это, Саня не делал лирических отступлений про то, что у него тогда могла поехать крыша, он говорил это на полном серьезе. Не шутя в промежутках, даже не пытаясь это сводить в сторону шутки. Чем больше он углублялся в детали, тем сильнее мне становилось не по себе. Даже периодически кидающий в ходе рассказа пьяные шутки Димон, и тот стал слушать более настороженно.

Месяцами Саня каждый день стоял напротив зеркала повторяя те рожи что ему довелось увидеть, а затем он начал фотографировать себя. На свой же фотоаппарат, всё тем же проводом с кнопкой. Перед камерой он высиживал и пять, и десять минут. В момент, когда он рассказывал, как он сидел перед камерой, вокруг его губ начала скатываться белая пена. Димон периодически поглядывал на меня. Шел четвертый час утра. Ночь уже откровенно повернула не в ту сторону, и мне хотелось поехать домой, к жене. Разговор начал постепенно подходить к самим фотографиям. Димон всё спрашивал покажет ли ему Саня те самые жуткие фотографии страшных демонов. Он всё пытался свести его историю на шутку. Пытался втягивать в разговор меня, расталкивал спящего Коляна. Эта история должна была кончится фразой, «фотографий у меня нет, но всё так и было», но вместо этого Саня встал и потянулся к джинсам. Достал оттуда кошелек, вытащил из него небольшой глянцевый квадратик, и протянул его Димону. Издалека мне было видно четыре одинаковых квадратика.

- Так это же ты, - удивленно проговорил Димон смотря на Саню, а затем еще пристальнее всмотрелся на фотографии в своих руках. – Стоп… – А как…. – Но это же ты…

Он почему-то смотрел то на Саню, то на фотографии.

- А как… как ты… - проговорил он, и начал выпячивать переднюю челюсть. – Не понимаю, - говорил он, и пристальнее всматривался в фото. – Как… – говорил он словно пытался повторить то, что видел на фотографиях в своих руках.

Всё также держа фото в своих руках, он вскочил и подошел к зеркалу. Смотря то на фото, то на своё отражение, он начал делать жуткие лица. Вытягивать челюсть, напрягать скулы. Мне почему-то не хотелось смотреть на то, как он это делает, и я начал поспешно одеваться. В уме всплывали сотни кривляющихся лиц, жутких гримас и рож. Подобно наваждению они пролетали перед глазами. И только после того, как вскочил ничего не понимающий сонный и еще пьяный Колян, я понял, что это не пролетающие лица, не наваждение, это крик Димона, который пробивался в мой разум таким странным способом. Димон орал, схватившись за голову, выл, мычал. Его полные боли глаза кричали «Помоги!!!». Вместо его лица было длинное рыло. Натуральная пасть. Челюсть была настолько вытянута вперед, что его череп приобретал конские черты. Её попросту заклинило. Он не мог открыть рот чтоб что-то сказать, лишь сдавленно мычал, пока по щекам текли слезы. На крики пришла сонная банщица, увидев лицо Димона, она перекрестилась да так и осталась стоять на месте.

Странного было мало в том, что скорую вызвал еще несколько минут назад мычавший пьяный Колян. Не знаю каким чудом он сориентировался в том, что происходит. Так же странного было мало в том, что Димон не помнил, что произошло. И хотел бы я сказать, что странного не было в том, что Саня пропал, а два пьяных тела, (одному из которых заново ломали челюсть и теперь оно с зашитым ртом ест через трубочку), вообще не помнят, что он с нами был. Но вот что действительно странно, так это то, что рядом со мной на рынке, там где я работал, вместо Саниной точки с электроникой, был пустой прилавок, где выцветшая надпись «Аренда», из красного цвета уже перешла в желтый.

Они говорили про призраков, Колян говорил, Димон мычал. Многие говорили, кому не рассказывал, все как один твердят про привидение, но меня это как-то не пугает. А вот что реально страшно, так это то место, где некогда был фотосалон «Экспресс - фото». Оно там же, через дорогу от паспортного стола. Надпись совсем помутнела и уже едва различима. Дурацкие лавочки давно убраны, вместо них три обтёртых офисных стула. Коридор так же пахнет потерянным временем. Теперь на месте касс «джека» разливное пиво, а канцтовары сменил, магазин женского белья. Лишь «Экспресс - фото» на своем месте. Железная дверь. Давно закрытая. Только стеллаж перед ней висит там же. Он давно выцвел, те самые образцы фотографий размера «3х4» с трудом проглядываются на белом фоне. Но даже при всём этом, Саню я узнал без труда. Рядом с каждой из этих фотографий, очень давно кто-то ручкой нацарапал что-то свое. Будто то имя, или кличка. «Саня». Он смотрел прямо, немного поджав нос, если можно так выразится. Его челюсть была выдвинута чуть вперед, а брови приподняты. Что-то было в этом выражении. Никак не пойму что.

Автор: Пучок Перцепций

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Ни туда, ни сюда

2026-06-03T09:19:57.570Z

— Да протолкните вы его уже! Что встали, глаза вылупили?! Люди домой опаздывают!

Тоня резко очнулась от дрёмы, вернувшись из грёз в своё тяжёлое усталое тело. Это было неприятное пробуждение – её создание словно сбросили вниз с балкона пятого этажа, как ленивые домохозяева бросают мусорные мешки, а пустое тело закемарившей в вагоне метро школьницы оказалось как раз под балконом, вот она в него и угодила с размаху. Веки не разлеплялись, и для того, чтобы содрать с них корочки сна, пришлось освобождать из-под лежавшей на коленях школьной сумки правую руку – предварительно убедившись, что эта рука у неё действительно есть. Тело ещё не успело толком осознать себя, а голова уже болела, в горле уже запершило, а под ухом уже орала какая-то тётка. Почему-то, если заснёшь вечером минут на двадцать, не больше, пробуждение выходит всегда наиболее мерзкое, даже будь ты дома, а не под землёй.

— Я спрашиваю, вы его проталкивать будете?! Позовите машиниста, есть же где-то кнопка! Да что ж это такое! — всё не унимался старушечий голос где-то совсем рядом с Тоней. Ему вторила пара голосов помоложе, а потом их вдруг резко перекрыл новый – басовитый, явно мужской.

— Сама и зови, мать! А ещё лучше – успокойся и не лотоши! Не видишь, мы почти его пропихнули уже? Чуть-чуть осталось! Давай, дедуля, помогай!

В ответ мужчине раздалось неразборчивое шамканье, будто рот собеседника оказался набит хлебным мякишем. Тоня резко раскрыла глаза – чавкающий звук сработал лучше, чем любой будильник. Он был ей хорошо знаком – и лишь сейчас, оглядывая не шибко забитый, но и не полупустой вагон, школьница сумела догадаться о том, что, должно быть, произошло. Можно было понять и раньше, если бы не сонливость.

Вагон стоял, похоже, уже не первую минуту. Пассажиры смотрели друг на друга хмуро, цыкали, кидали взгляды на наручные часы и экраны смартфонов. По электронному табло носилось слева-направо название следующей станции – как раз перед той, где Тоня обычно высаживалась. Название будто тоже заскучало и стремилось зажевать собственный хвост, как пиксельный Уроборос – девочка и улыбнулась бы пришедшему в голову сравнению, но её беспокоило другое. Прямо рядом с ней, по правую руку, образовалось столпотворение – у дверей сгрудилась добрая треть вагона, не иначе. Сквозь их голоса, бубнёж, споры и чётко различимое Тониным ухом чавканье проступал ещё один звук – мягкие хлопки, будто где-то отбивали мясо. Выгнувшись слегка вперёд, Тоня заглянула за спину старушки в бордовом платке – той самой, чей крик разбудил её — и разглядела, наконец, то, что так яро обсуждали люди. Что-то подобное девочка и ожидала увидеть.

Мужчине было, наверное, лет шестьдесят, если судить по лицу – а кроме лица, неровно выбритого, с повисшими на одной дужке очками, разобрать что-либо ещё было сложно. Мясистая шея расширялась к основанию, натягивая кожу, покрытую красной сеточкой сосудов – словно палатка, торчащая посреди лужайки телесного цвета. Рёбра и лопатки были растопырены настолько, что оказались на одной линии с плечами, создав словно бы прямоугольную поверхность: снизу шли обтянутые кожей рёбра, потом соски, ключицы, торчавшая, как вентиль из трубы, голова, а над ней – чётко обрисованные контуры лопаток, торчащих вверх, как два стрекозиных крыла, между которыми натянулась мембранка кожи. Что было дальше, за этим монструозным панно, разглядеть было трудно, но явно что-то большое – двери вагона никак не могли закрыться, врезаясь в мягкую, мясистую преграду, и с каждой их новой попыткой мужчина дёргался, морщился, вновь что-то шамкал опухшим ртом, но двинуться не мог. По бокам, на уровне плешивой седой макушки, торчало то, что осталось от рук – сухие и тонкие, словно узловатые ветки, они бесцельно хватали воздух посиневшими от прекратившегося кровотока ладонями со слипшимися воедино, будто варежка, пальцами. Смявшаяся под раздутым телом ткань, видно, бывшая ещё в начале поездки пальто, рубашкой и штанами, вытирала теперь пол вагона от каждого толчка дверей, и на неё обильно подтекало из-под тела чем-то белёсо-жёлтым. Мужчина, очевидно, застрял – ни туда, ни сюда.

— Уважаемые пассажиры! Поезд скоро отправляется. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах и не… — остаток сообщения по громкоговорителю в вагоне потерялся в скрежете плохих динамиков. Двери снова хлопнули пожилого мужчину по занявшим весь дверной проём бокам, и тот зашёлся в кашле, пуская по подбородку кровавую слюну. Тоня на автомате вспомнила, что у неё с утра была початая бутылка воды, и уже хотела открыть сумку, но запоздало сообразила, что допила её после физкультуры. Больше она ничего предложить несчастному старику не могла, а потому просто откинулась на сидении, стараясь не слышать ни шамканья, ни бубнежа, ни хлопанья дверей о мягкую, но такую неподатливую плоть. Как же некстати сел телефон… Можно было бы заткнуть уши музыкой и не слышать. Дома наслушается, в конце-то концов.

— А ну-ка наподдай ещё! Ничего, дедуль, вытолкнем… Ваша ж остановочка, так? Вот, значит, и вытолкнем…

Бесформенного старика проталкивало уже трое мужчин, оттеснивших старуху в платке и большинство других зевак, ничем действию не помогавших. Тот то и дело коротко кричал от боли, но больше просто шамкал – так, что ни слова не разобрать. Тоня боялась закрывать надолго глаза – на неё вновь накатывала дрёма. Уснёт, пропустит свою остановку, получит от бабушки очередной нагоняй… Бабушка и так устроит ей за двойку по физкультуре и за замечание “спала на уроке”, выведенное в дневнике безжалостной рукой географички. Ну а что делать, если дома спать стало уже невозможно от криков и вони? Даже в метро их каким-то образом удавалось фильтровать, почти не слышать, если не стараться – хотя и шамканье, и полные боли крики, и характерная сладковатая вонь стояли точно такие же. Потому Таня и не рисковала – заставляла себя держать глаза открытыми, выпучила их перед собой, то и дело ловя самым краешком суматоху, движение, кутерьму чьих-то спин.

Вдруг справа от Тони раздался хруст, а сразу за ним – неразборчивый вопль, в котором едва угадывались слова. Вопль мгновение спустя перекрыла брань одного из мужчин и причитания какой-то женщины, а чуть позже – радостные возгласы. Тоня повернулась в сторону столпотворения как раз вовремя, чтобы увидеть, как старика проталкивают глубже в дверной проём – дело наконец-то пошло. Пошло, правда, не как по маслу, а скорее по крови и лимфе – именно эти жидкости стекали теперь на пол вагона, липли на створки дверей и руки толкавших мужчин. Старик перестал кричать – лишь тряс головой, как китайский болванчик. Очки сорвались наконец с его уха и были быстро перемолоты ногами пассажиров в кашу из пластика и стекла, но в них и не было более нужды – мутные, будто подёрнутые матовой плёнкой глаза застрявшего мужчины навряд ли что-то ещё могли видеть.

— Смотрите, почти, ыть его так, почти!.. — с придыханием шептала старуха в бордовом платке прямо у Тони над ухом, а Тоня и хотела б не смотреть, но уже не могла отвернуться. Умом она понимала, что видит страшное, что человек, возможно, умер, или вот-вот умрёт, а если и нет, то ему же хуже – но душа уже не находила силы на сочувствие. Силы есть у тех, кто хорошо ест, спит по восемь часов в сутки и закаляется по утрам, как пионеры из советских книжек. У Тони же остались лишь усталость, безразличие и, где-то на самом донышке, страх. Страх даже не того, что бабушка будет ругать за двойку или за замечание – куда хуже было то, что придётся делать после, когда они поужинают, “чем Бог послал”, и наступит время помогать по дому. Взять в руки миску бесцветной перловки и чайную ложечку, сделать глубокий вдох, открыть скрипучую дверь в…

Пока Тоня отвлеклась на свои мысли, эпопея с выталкиванием старика всё же завершилась. С громким чавкающим шлепком упал он на платформу, немного не достав до жёлтой линии, которую не следует пересекать пассажирам. Тоня видела его через окно, и могла наконец оценить весь масштаб изменений – она уже не помнила, каким был старик до посадки, не обратила внимания, но так за один день обычно не меняются, тут прошла как минимум пара месяцев с начала процесса. Растерявший всю свою одежду, которую теперь брезгливо выталкивал из вагона носком ботинка один из мужчин, старик был похож на мясной куб, ободранный и кровящий по бокам. Места, куда впивались только что двери вагона, виднелись на розово-белых боках красными блестящими полосами; одна сухонькая ручка вывернулась из сустава и теперь висела, не дёргалась даже, не хватала больше воздух. Голова пошамкала ещё немного остатками рта, и тоже повисла, роняя кровавые слюни. Пассажиры, пробегавшие мимо, косились на мужчину со смесью брезгливости и жалости, а потом бежали дальше – видно, пересесть на первую линию. Все, кто хотел ехать в сильно запаздывавшем вагоне, уже и так успели сесть в него, воспользовавшись другими дверьми.

— Ну наконец-то… Раз так уже болеешь, неча и ездить! Дома бы сидел, менялся себе спокойно и другим не мешал! Оно ж всяко лучше, дома-то… — ворчала над Тониным ухом старуха в платке, пока её не прервал резкий толчок – поезд наконец тронулся, оставляя позади станцию с больным стариком. Тоня провожала его взглядом, пока могла – все те секунды, что его ещё было видно. Старик ещё не умер – он смотрел перед собой, и его матовые карие глаза казались почти что извиняющимися – вот я, старый дурак, напортачил, люди из-за меня опоздают домой, к своим, которым, может, тоже нужна помощь.

“Нужна, деда, нужна. Дома меняться не лучше. Совсем не лучше…”, думала Тоня, а поезд, пропахший сладковатой вонью перемен, подъезжал уже к её станции.

∗ ∗ ∗

— Ба, я дома, — Тоня закрыла за собой тяжёлую входную дверь, и та приветственно ей ухнула, как ухала всегда. Дверной замок защёлкивался автоматически, но Тоня знала свою бабушку – закрыть на ключ, на верхний и ещё на цепочку, иначе посреди ночи обязательно нагрянут воры, наверняка уже давно присмотревшие их квартиру. Что именно они собирались воровать, разве что старенький Тонин смартфон или бабушкин хрустальный сервиз, Тоня понятия не имела, но проверять не хотелось – представить, как поведёт себя бабушка, если один из её многочисленных фантомов всё же окажется реален, было просто страшно. Ведь если их и впрямь ограбят, то, получается, и бабушкины опасения по поводу врачей-душегубов, которые специально прописывали ей капли для сердца, вызывающие привыкание, и ставили не те диагнозы, чтобы побольше содрать за лекарства, были оправданы? И террористические группировки, которые подсыпают в воду и в вакцины хитрый нейротоксин, заставляющий людей голосовать на выборах за нужного им кандидата? И тайное общество сатанистов-иллюминатов, которое покупает в США ядовитые споры и распыляет над страной, вызывая пандемии?

Тоня вымученно улыбнулась своим мыслям, но хмурая мина всё равно наползла назад на лицо почти сразу. В коридоре зашаркали бабушкины тапочки, и школьница уже предвкушала неизбежное. Нет, бабушке не нужны никакие доказательства – она и так будет верить и во врачей-душегубов, и в нейротоксин, и в сатанистов. Зачем ей ещё больше доказательств, если жизнь их и так постоянно подбрасывает? В Тонином детстве тоже ведь была пандемия. Тогда не стало мамы с папой, и они остались втроём: Тоня, бабушка и совсем маленький Стёпа. Кое-как жили на выплаты и бабушкину пенсию, перетерпели и пандемию, и всё, что пошло дальше… Пока новая напасть не свалилась на мир, совсем как та боеголовка, которой всех пугали из телевизоров лет пять назад.

За стеной раздался скрип, потом удар, будто опрокинули что-то тяжёлое. За стеной, где Стёпкина комната. Тоню передёрнуло – и именно в этот момент в коридоре появилась бабушка. Её насупленное, похожее на черносливину лицо смерило девочку таким взглядом, что захотелось провалиться под пол, к соседям – если в квартире снизу ещё хоть кто-то жил.

— Ну, что кривляешься? Пришла со школы и кривляется! Лучше б руки мыть шла, а то шляется где-то, шляется… Ты на часы-то смотрела?! Этот, небось, обдристался весь! Я его тебе мыть буду?! Чтоб за столом через десять минут… И дневник принеси!

Тоня молча терпела бабушкино ворчание, глубоко запуская ногти в грубую кожу внизу ладоней – это место девочка царапала постоянно, когда на неё ругались или давили. Боль помогала отвлечься и промолчать – ссориться с бабушкой совершенно не хотелось. Тоня уже давно поняла, что доказывать свою правоту – бессмысленная затея, что с бабушкой, что с учителями, что с любым другим взрослым. На тебя просто ещё грубее наорут, а делать, что сказали, всё равно придётся. Вот и Тоня, повесив на крючок за почти оторванную петельку свою куртку и поставив в угол к пыльным роликам набравшие слякоти ботинки, послушно побрела мыть руки в ванную. Школьный дневник она предусмотрительно вытащила заранее – не влетит хотя бы за то, что она “лапает его мокрыми руками” после ванной.

Сидя за побитым жизнью деревянным обеденным столом, таким же мрачным и тяжёлым, как и она сама, бабушка внимательно читала Тонин дневник, будто впервые видела что расписание уроков, что имя и фамилию родной внучки. Наконец закончив, видимо, читать, пожилая женщина подняла на Тоню выцветшие серо-синие глаза, едва видные за шторками из нависшей морщинистой кожи. Тоня молчала, чувствуя, как непрожёванная макаронина застревает в горле.

— Это вам так мало задали? — спросила наконец бабушка. Она была без вставной челюсти, а потому шамкала, но понять её было всё равно легче, чем старика из метро – всё-таки бабушка была здоровой, хоть и старенькой. Изменения её не коснулись.

— Нет… Остальное просто электронно задали. А это уточнения, — заученно ответила Тоня. На самом деле, делать пометки в бумажном дневнике было и не обязательно, но бабушка иначе не понимала – электронный дневник был для неё чужд и неприемлем. Все домашние задания, требовавшие работы за компьютером, Тоня делала в библиотеке – на собственную машину не было ни денег, ни бабушкиного позволения. “Ты и так вечно в телефон сидишь уткнутая! Хоть в туалет бы его не брала, а ну как уронишь?! Второй покупать не буду!” Тот факт, что одного смартфона не хватало ни для распечатывания докладов, ни для создания презентаций в PowerPoint, бабушку не убеждал – что смартфон, что персональный компьютер были в её глазах единозначны.

— После ужина сделаешь… Ты ешь давай, котлеты стынут, и так подогревала! А потом Стёпкой займись!

Тоня с огромным трудом проглотила всё же макаронину и отломила вилкой кусок котлеты. Еду она сейчас с огромной радостью променяла бы на сон, хотя бы на дрёму минут на двадцать – но это была непозволительная роскошь. Два месяца уже… Как долго они с бабушкой смогут так жить?

— Ба… Я сегодня поздно пришла, потому что в метро поезд долго стоял. Там мужчина изменился и в дверях застрял… Выталкивали его всем вагоном.

— Ага… И как, вытолкнули? — отложив в сторону дневник и не сказав ничего ни о замечании, ни о двойке (надела не ту пару очков, не разобрала?), бабушка хлюпала жидким пюре, подтирая то и дело рот салфеткой. Так в их семье повелось: макароны, овощи, мясо и вся прочая “твёрдая” еда доставалась Тоне, пюре и жижица из супа – бабушке, а Степану с некоторых пор — перловка.

— Вытолкнули, — кивнула Тоня, домучивая котлету. Холодный мясной комок, светлый внутри и покрытый корочкой снаружи, не вызывал у девочки аппетита – он был похож на кусок от того старика, на его мясистую ладонь-варежку.

— И слава Богу, что вытолкнули… — старушка тяжело вздохнула и допила через край миски воду, оставшуюся от пюре. — Они-то не смышляют ничего, а людям домой надо.

“Смышляют”, подумала Тоня, но вслух не сказала. Она вспомнила взгляд старика – периоды осмысленности, что проявлялись в них, когда он кричал, выглядели куда страшнее, чем застывший взгляд сомнамбулы, за которым уже не было ничего. Если ничего нет, то там и не болит, так? Как зуб, из которого вынули нерв и поставили на его место стержень. Зуб мёртв, но не болит – и человеку сразу хорошо.

Тоня смотрела на бабушку, отмачивавшую в чае и без того мягкий кусок белого хлеба, и думала о старых фотографиях, ещё чёрно-белых, из семейного альбома, где бабушка была совсем другой – молодой, крепкой, с коротко стриженными тёмными волосами. Больше всего Тоне нравилось фото, где эта высокая плечистая женщина держит высоко над головой плакат с буквой “К”, а за ней тянется шеренга одинаково одетых людей, каждый с похожим плакатом – вместе у них получалось слово “Комсомол”. Эта женщина ещё не знала, каким будет её будущее, она улыбалась так уверенно, будто ей уже всё пообещали – счастливый брак, здоровых детей, любимую работу и безбедную старость. Интересно, если б можно было отмотать вспять время и сделать бабушку снова той женщиной с фото – какой была бы жизнь с ней рядом? Она бы взяла на себя часть Тониной работы, а может, и всю её ношу за раз – с такими-то широкими плечами. Она рассказывала бы про радужное “завтра”, обещанное некогда советской молодёжи? Было бы Тоне спокойнее спать, зная, что в соседней комнате живёт кто-то сильный и надёжный?

Умом Тоня прекрасно понимала, что бабушка и женщина с фотографии – один и тот же человек, просто годы прошли, и всё равно втихаря оплакивала её – примерно так же, как маму, и папу, и Стёпку, который тоже был жив там, за стенкой, но… “Но разве ж это жизнь?”

Допив чай, совсем уже не горячий, Тоня заставила себя встать со скрипучего стула. Она хотела было помыть посуду, но бабушка остановила её повелительным жестом руки – “сама, мол, помою”.

— Иди Степашку покорми, и помой его, пропеленай, а то сопреет… А потом за уроки садись, раз вам много задали.

Девочка послушно кивнула словам бабушки, зная, что от неприятной обязанности не отвертеться. Бабушка и так кормила Стёпку обедом, пока Тоня была в школе, а вот завтрак и ужин были на ней, как и вечерняя помывка. Иногда, когда Стёпка артачился и был при этом достаточно чистым, удавалось обойтись и без помывки. Сегодня же, остановившись у двери в комнату младшего брата, Тоня уже по запаху поняла, что помывка тому необходима. В нос бил сладковатый смрад пота, плесени и чего-то мускусного, жирного, будто даже кондитерского, но от того лишь более мерзкого.

— Стёпка, — Тоня приоткрыла дверь, осторожно заглядывая внутрь, — а я тебе перловку принесла! Твою любимую!

От перловки брат почему-то не плевался, хотя раньше, когда был здоров, терпеть её не мог, как и многие мальчишки. Любую другую пищу, как показал опыт проб и ошибок, отвергал теперь либо его организм, либо он сам, в силу каких-то своих причин, уже не понятных здоровым мозгам бабушки и сестры. Первое время Тоня пыталась с ним разговаривать, показывала видео на смартфоне, обсуждала события в школе и передавала пожелания от одноклассников, даже если их приходилось придумывать самой. За последние два месяца, однако, её силы окончательно истощились, оставив после себя лишь пересохшее дно, усеянное дохлой рыбой. У каждой рыбы было имя: “Стёпкин первый класс”, “Стёпкин день рождения”, “Стёпке подарили ролики”, “Стёпка умоляет завести щенка, если получит в конце года одни пятёрки”. Увы, в конце года, до которого осталось совсем чуть-чуть, они вряд ли получат что-то хорошее.

Тоня привычно задержала дыхание – пускать в свои лёгкие смрад изменившегося тела было выше её сил. Запахи, телесные жидкости, проживание в одной квартире – ничто из этого не могло заразить изменениями, иначе и Тоня, и бабушка, и много-много других людей по всему миру давно бы уже заразились. Изменения просто начинались однажды – срабатывал какой-то курок у человека внутри, отекали лимфоузлы, набухали язык и глаза, кистами вытеснялись с насиженных мест внутренние органы. Не было двух одинаковых изменившихся – каждый организм отчебучивал что-то своё. Кто-то ложился в больницу и платил огромные деньги за продление кошмара, кто-то продолжал жить, как раньше, пока это было возможным, кто-то просто запирался дома и ждал конца. Болезнь, которую нельзя предугадать, предотвратить или вылечить – к ней оставалось лишь привыкнуть, и люди в который раз доказали, что привыкнуть можно ко всему. Даже к тому, что Тоня видела теперь каждый день в комнате своего брата Стёпки.

— То-ня… Тонь-ка… Куш… Дай… — пробормотал скошенный рот, словно бы переплывший с низа лица на правую щёку. Глаза – два белёсых выпученных шара – смотрели мимо Тони, но, видно, брат всё ещё опознавал её по голосу. Округлая, раздувшаяся словно бы от водянки голова, из макушки которой всё ещё торчали рыжеватые кудряшки, повернулась в Тонину сторону, прежде покоившаяся на плече – и от плеча ко рту протянулась прозрачная слюнявая нитка. Ниже шеи шёл основной массив Стёпки – расширявшееся к основанию тело, одетое в мясистые кожаные складки. Стёпкина одежда давно уже на него не налезала, да в ней и не было нужды – топили дома хорошо, от чего изменившийся мальчик лишь сильнее потел, а гостей, кто мог бы посрамить его за наготу при чужих людях, в квартире не бывало. Это был мир лишь на троих, куда посторонним нельзя – ни соседям, ни врачам-душегубам, ни тем более соцслужбам, давно подкупленным сектантами-иллюминатами, распылившими над страной эту страшную отраву.

На вопрос, почему тогда заболевали и в других странах, включая те же США, бабушка лишь дёргала плечами – видно, над США её распылили уже другие страны, в отместку, или они сами на себе всё испытывали, они же там совсем тупые. Тоня не спорила – не имело смысла. Пускай бабушка верит в сатанистов, которые во всём виноваты, и в их споры из США. Лучше уж так, чем признать, что никто ничего не знает – неизвестность порождает беспомощность, она жжёт куда больнее, чем фантомы разума, которые всё объясняют. До тех пор, пока ты что-то ненавидишь или чего-то боишься, ругаешь его всеми правдами, не пускаешь его в свой дом, ты словно бы контролируешь ситуацию – ты делаешь хоть что-то. Не делать ничего – смерть.

— Стёпка, самолётик… Смотри, самолётик… Сейчас прилетит… — приговаривала Тоня, целясь в кривой опухший рот брата ложкой. Попасть с первого раза получалось не всегда – Стёпка ни то не мог, ни то не хотел открывать рот достаточно широко, а язык, пытаясь слизать с ложки перловку, часто просто выдавливал её на лоснящийся розовый подбородок. С этого всё и началось – у Стёпки порозовело и начало лосниться лицо, будто он обгорел, хотя лето и выдалось пасмурным. Тревогу никто тогда бить не стал, и первого сентября краснолицый Стёпка стоял со всеми на праздничной линейке — а уже через пару недель у мальчика вывернулся сустав, пока он писал диктант, и школьная медсестра не смогла его вправить – лишь ещё больше извратила. Вызов бабушки в школу, поездка в детскую клинику, Стёпкины уверения, что ему совсем не больно, хотя кисть и сместилась почти к середине предплечья – и страшный диагноз, который никто в здравом уме не хотел бы услышать. Ошибки быть не могло – у мальчика присутствовал самый характерный симптом, встречавшийся у ста процентов изменившихся. Что бы не происходило с их телом, им не было больно от изменений – боль вызывали лишь вмешательства извне, пролежни, опрелости, двери вагона метро. Сами же изменения просто приходили – и меняли что-то не только в теле, но и в сознании больного.

— То-ня… Ты са-ри… Там щень… — проглотив очередную ложечку перловки, Стёпка пробормотал неразборчивую фразу и принялся тыкать в потолок тем, что теперь представляла из себя его рука – толстенькой культей, кисть которой доползла уже до подмышки и торчала оттуда, шевеля опухшими красными пальцами, словно коралл, притаившейся в расщелине на морском дне. Мальчик, похоже, видел что-то своё – возможно, того самого щенка, которого хотел выторговать у бабушки за хорошие оценки. Тоня была с самого начала уверена, что щенка брат не получит – тот факт, что он видел его хотя бы иллюзорно, был вроде бы и утешением, но всё равно довольно горьким. Интересно, бабушка теперь жалеет, что не потакала каждой прихоти внука, пока тот был здоров? Сама Тоня определённо жалела – и что не давала брату свои гелевые ручки, и что ругала его, когда он брал без спросу её смартфон и смотрел с него глупые видео с распаковкой дорогих игрушек, тратя драгоценный мобильный Интернет. Сейчас, будь это возможно, Тоня с бабушкой купили бы Стёпке весь этот хлам в ярких обёртках вместе с целой псарней щенят, залезли бы в любые долги, если бы радость от подарка сделала его вновь ребёнком, а не неповоротливым коконом из кожи и пота. Увы, деревянные Пиноккио становились настоящими мальчиками только в сказках. В реальной жизни это мальчики превращались в Пиноккио с раздутыми носами и руками-ветками – и рядом, как назло, не оказывалось ни одной Голубой феи.

— Щень, щень, конечно щень… Ты кушай, ещё ложечку… Да ешь ты уже, не кривляйся! Достал! Мне тоже, знаешь, неприятно! — поддавшись неожиданному даже для себя порыву, Тоня яростно протолкнула ложку между губ брата. Металл звякнул о его зубы, перловка залила горло – Стёпка даже не закашлялся, а замычал и будто бы заухал по-совиному. Толстые культи затрепыхались по бокам от Тони, а сама девочка в ужасе отпрянула, выдёргивая из Стёпкиного рта ложку – та оказалась вся в вязкой кровавой слюне.

— Прости, Стёпочка, прости! — плохо видя сквозь слёзы, Тоня вытирала рот брата салфеткой, а тот всхлипывал и икал, не то от боли, не то от обиды. Девочке было невыносимо стыдно. Она и раньше срывалась, колотила подушку и стену школьного туалета, подралась даже с одноклассником после уроков. Благо, что учителя об этом не прознали, а сам одноклассник, Вовка Спицын, никому не рассказал – устыдился, видно, что ему девчонка нос расквасила. От этих выплесков всегда становилось легче – но не теперь, когда пострадал не задиристый Вовка и не безмолвный кафель в туалете, а её несчастный беспомощный брат.

Стёпку не сразу удалось успокоить – а когда он наконец перестал всхлипывать и, кажется, начал нормально дышать, уставшая заплаканная Тоня ощутила такую терпкую вонь, что котлета и макароны едва удержались там, где им было место. Одного взгляда на пелёнки, в которые было неловко завёрнуто седалище брата, хватило, чтобы понять – без ванной сегодня не обойтись, уже железно. Зажимая нос и стараясь делать как можно более мелкие вдохи, Тоня широко раскрыла дверь и поманила брата за собой, надеясь, что он догадается, что от него хотят. Стёпка не догадался – и Тоне пришлось взять его за культю, чтобы насильно вытащить раздутое тело в коридор. Выгнутые колесом тонкие ножки не могли уже удержать несоразмерно огромное туловище – Стёпка полз за сестрой на коленках, и всё равно был столь высок, что задевал макушкой дверной косяк. Бледно-розовые складки на боках едва не застряли, силясь протиснуться через дверь – но Тоня потянула изо всех сил, и брат с тихим звуком “чпок” вывалился из проёма, как перелившееся через край кадки дрожжевое тесто. О том, какой след оставят на полу его пелёнки, Тоня думать пока не хотела.

— Ба, я пойду Стёпку мыть! Приготовишь ему чистое? — крикнула девочка в темноту кухни, где старушка всё ещё допивала чай. Та буркнула в ответ что-то утвердительное, и Тоня восприняла это как знак, что злиться на неё сегодня не будут. Кто знает, возможно, Стёпкина печаль поменяла что-то и в бабушке – тяжело быть строгой к внукам, когда страх их потери так неиллюзорен, почти что столь же настоящий, как и нейротоксины в воде из-под крана. Сейчас это было неважно – впереди уже забрезжила открытая дверь объединённого санузла.

— Сейчас помоем тебя, Стёпонька… Сейчас-сейчас, ты только погоди…

Тоня щёлкнула выключателем и вошла в дверь ванной спиной вперёд, оглядываясь то и дело, чтобы не споткнуться о швабру или совок. Запихнув в ванную затычку и включив горячую воду, чтобы та наполнялась, девочка повернулась к брату и вновь подтянула того к себе за культю. В маленькой ванной им двоим было не развернуться, но Тоня уже успела выработать алгоритм – нужно лишь осторожно обойти брата, двигаясь вдоль стенки, а потом помочь ему залезть в ванную, не расплескав всю воду. Это была далеко не первая его помывка – и, конечно, мыть Стёпку, пока тот так сильно не разросся, было куда легче. Увы, сжиматься изменившийся ребёнок явно не планировал – иногда Тоне становилось жутко при мысли о том, в какую сторону тот ещё сможет вырасти, покуда изменения не зайдут слишком далеко.

— Давай, иди сюда, Стёпа… Давай… Ты чего?

Стёпка пыжился, фыркал, постанывал, но вперёд почему-то не шёл. Тоня потянула за культю вновь, и встретила сопротивление – оттягивалась лишь рука, всё остальное тело будто приросло к полу. Заглянув за его огромный торс, надеясь, что он просто чем-то зацепился, что нужно просто приоткрыть дверь ванной пошире, Тоня увидела, как бугрится, шевелится, будто бы кипит Стёпкина кожа. Его бока пузырились, восходили, как дрожжи, отпуская из себя влажные побеги – он опять менялся. Менялся, стоя прямо посреди и без того узкого дверного проёма ванной.

— Стёпа, погоди, ты что делаешь?! Не надо, слышишь?! Не надо!

Девочка в панике выталкивала брата из ванной – ей вдруг стало до головокружения душно в замкнутом пространстве, уже пропитавшемся смрадом перемен. От горячей воды помещение заполняло паром, по лбу градом стекал пот – Тоня, полностью одетая, была словно бы заперта в сауне, и её руки соскользали с лоснящихся потных боков исполинского тела брата. Плечи Стёпы уткнулись в косяк, тот вдавился в них, заставляя голову съехать вниз, на грудь — теперь Стёпка напоминал того старика из вагона метро, разве что был более тучен. Плоть, ставшая вдруг мягкой и вязкой, облепляла дверной проём и стены, врастала в них, вклеивалась намертво – Тоня пыталась раздирать её ногтями, как драла часто собственную кожу в минуты сильного расстройства, но на место сорванной плоти тут же липла новая. Поняв, что проигрывает эту битву, Тоня закричала — так, что едва не сорвала голос. — Ба! Бабушка! Иди сюда! Помоги! Стёпа в дверь не пролазит!

Гул воды и стенания Стёпки заглушали то, что творилось за его спиной, и всё же Тоня различила знакомое шарканье, а за ним – громкое “ох” и звук разбитого стекла. Бабушка что-то прокричала ей из-за двери, но Тоня не разобрала и слова – мешал Стёпка, его огромное тело, залепившее каждую щёлочку дверного проёма.

— Ба, помогай! Тяни его на себя, а я толкать буду! — командовала Тоня, утирая рукавом свитера едкий пот, не то свой, не то Стёпкин. Она толкала мычавшего и упиравшегося брата в грудь, надеясь, что бабушка с той стороны помогает – пускай и хрупкая, но всё же взрослая женщина, когда-то серьёзно занимавшаяся спортом, должна была хоть чем-то подсобить. И правда, Тонин слух, давно привыкший различать мельчайшие звуки сквозь стены, когда это было ей нужно, уловил надсадное старческое кряхтение, постепенно переходившее в стон – и тут этот стон резко поднялся на пару октав, захлебнулся собой, прекратился, и на пол позади Стёпки упало что-то тяжёлое. Упало и затихло – ни стонов больше не было, ни кряхтения.

— Бабушка?.. — позвала Тоня, скорее с наивной надеждой, нежели со страхом. Ну не могло такого быть, не могло! Это не бабушка там упала, нет, это Стёпка что-то уронил своим огромным задом… Не могло бабушке стать так плохо, что она там… Там…

— Бабушка, ба, отзовись! Отзовись, пожалуйста, ты меня специально пугаешь?! Не смешно! Исправлю я эту двойку, выше всех буду прыгать! Не молчи, хватит молчать, мне же страшно! — Тоня уже не пыталась отодрать бока брата от стен – она колотила его в голую сальную грудь, погружая кулаки глубоко в мягкие вязкие складки, надеясь хоть так достучаться до умолкшей в коридоре бабушки. Стёпка тяжело дышал, гыкал, пытался что-то лепетать, но лишь слюнявил себе подбородок. Ниточки этой слюны стекали Тоне на плечо, но она этого не замечала – лишь обессилев, едва дыша от духоты и собственного крика, девочка наконец осознала, что её потуги бессмысленны. Перестав месить кулаками грудь брата, Тоня ощупала карманы своих школьных джинсов – вдруг каким-то чудом в них окажется смартфон? Смартфона, конечно же, не было – он ведь разрядился сегодня в школе, и лежал там же, где хозяйка его оставила, в неразобранной школьной сумке. Вертясь волчком посреди ванной, бегая от одного угла к другому в поисках чего угодно, что могло бы ей помочь, Тоня случайно тронула бортик ванной и обожгла об него руку – горячая вода вот-вот должна была пролиться через край. Девочка поспешно завинтила кран, только сейчас заметив, как же её руки дрожат. Пар, пот, вонь, бешеное биение сердца — удивительно было, что она ещё не потеряла сознание. Перед глазами танцевали мушки, и Тоне казалось, что ванная тоже танцует перед нею – калейдоскоп из крана, полотенец, унитаза, Стёпкиного красного лица и наполненной ванны. Осев на пол, обхватив руками унитаз, Тоня тяжело дышала и пыталась прийти в себя, борясь с тошнотой и вертиго. Ей нужно было что-то решать. Следующие несколько часов Тоня провела, пытаясь докричаться до соседей. Иногда она всё ещё пыталась позвать бабушку, надеясь, что той стало лучше, но из-за Стёпки никто не отзывался, а из-за соседских стен – и подавно. Тоня не знала, есть ли у них жильцы снизу и сверху, но рядом на лестничной клетке точно жила семья – пожилая семейная пара и их взрослая дочь. Тоня всегда здоровалась с ними, когда встречала на лестнице, соседи казались ей неплохими людьми, и сейчас девочка срывала горло, зовя их на помощь, осознавая с ужасом, что даже не знает, как их зовут.

— Помогите! Мы тут застряли! Это ваша соседка, Тоня, Виктории Павловны внучка! Мы застряли, я и Стёпка! Вызовите нам пожарных! Скорую вызовите, там бабушке плохо! Пожалуйста!

Соседи не отзывались – даже не стучали по трубам. Под конец Тоня просто орала что-то нечленораздельное, а Стёпка вторил ей звериный воем — и лишь окончательно сорвав голос, жадно глотая воду из-под крана, чтобы промочить охрипшее горло, Тоня поняла, что давно уже не слышала, чтобы соседи били по трубам, или хоть как-то реагировали на ночные Стёпкины крики, ставшие в последнюю пару недель обязательным его полуночным занятием.

“Они поставили звукоизоляцию… Или игнорируют… Или съехали… Или ходят по квартире в берушах…”

Мысли крутились в голове, как дурная карусель из цветных медведей и лошадок, а Тоня бессильно плакала, избивая крышку унитаза, пока та не отскочила от сиденья – хлипкие пластиковые крепления не выдержали. Поддавшись внезапной горячечной идее, девочка выкрутила на полную кран, позволив воде, в которой так и не довелось искупаться Стёпке, всё же перелиться через край и хлынуть на пол.

“Затоплю соседей снизу… Даже если их там уже нет, есть под ними... Четыре этажа, где-то кто-то должен жить… Увидят, что их затопили, вызовут полицию, ЖКХ, кого там должны вызывать… Нас найдут, нам помогут… Нам помогут…”

Остаток дня Тоня провела, сидя с ногами на унитазе, глядя, как под ней плещется мутная вода, та самая, в которой бабушка подозревала наличие нейротоксинов – девочка не знала даже, что это такое, на химии подобное пока не проходили. Стёпке было холодно, и он постоянно ныл, тряся складками – Тоня хрипела ему утешения, сколько могла. Иногда она набирала в стакан из-под зубных щёток воды и давала Стёпке попить – мальчик жадно глотал воду кривым ртом, проливая половину на себя.

— Ничего, Стёп, — ласково хрипела ему сестра. — Воды у нас много, это не перловка. Пей, не пей, не важно – она будет течь, хоть запейся… А теперь отвернись, пожалуйста, мне надо в туалет. Я ж не могу, как ты, у всех на виду… Хорошо, что мы в ванной застряли, а не в кладовке, правда? Тут и вода, и унитаз… Да мы тут можем жить!

Тоня сипло рассмеялась своей шутке, расцарапывая до крови тыльную сторону ладони.

∗ ∗ ∗

Когда Тоня в первый раз уснула, скрючившись на унитазе, как зародыш, ей снилось, что мама и папа не умерли – они просто куда-то уезжали и вот вернулись, и привезли с собой чёрно-белую женщину со старой фотографии. Вместе они помогли бабушке подняться – та просто подвернула ногу, упав в коридоре – и вызвали “скорую”, а потом они все вместе поехали в больницу, вправлять Стёпке вывихнутые руки. Бабушка много шутила, Стёпка, совсем маленький, не крупнее котёнка, сидел у неё на коленях и кричал, что очень всех забавляло, а потом вдруг оказалось, что семья едет не в больницу, а в “Комсомол” – это такой летний лагерь, куда ходили когда-то пионеры, а теперь пойдут и современные дети, потому что там весело, а закалка такая, что даже можно будет исправить двойку по физкультуре. Тоня радовалась, как малышка, махала из окна изменившемуся старику, когда “скорая” проезжала мимо его станции метро, став в какой-то момент поездом – старик смотрел ей вслед и тоже кричал, совсем как Стёпка-котёнок.

Проснувшись среди душного журчания и сладкого запаха гнили, Тоня поняла, что не приснились ей лишь крики – они были взаправду, в отличие от родителей, молодой бабушки и “Комсомола”.

В воде, поднявшейся уже почти по колено, плавали ошмётки облезшей кожи – Стёпка словно линял, раскисая в холодной мутной жиже. Он кричал не так, как обычно, блея на одной ноте, а пронзительно, словно от дикой боли. Ручки-культяпки колотили воздух, словно пытаясь отбиться от полчищ невидимых мошек, на макушке и с боков зеленели пятна окислившейся меди – Тоня догадывалась, что это плесень, но не понимала, как та могла разрастись столь быстро. Едва заставляя больное затёкшее тело разгибаться, девочка потянулась со своего “островка” за стаканом, чтобы налить себе и Стёпке воды, но онемевшие пальцы уронили стакан прямо в мерзкую воду, и вылавливать его Тоня побрезговала. Вместо этого она набрала воды из крана в ладони, умыла лицо, долго и много пила, чтобы заглушить голод, а потом перекрыла краны – скорее всего, соседей они и так уже затопили, а поднимать уровень воды в ванной страшно не хотелось. Вода не уходила под дверь – тот разъём был плотно занят телом Стёпки. Одна надежда была на то, что она всё же протекала сквозь кафель.

— Мы в аквапарке, Стёпка… Давай играть, будто мы в аквапарке! Сейчас по горке скатимся! У-у-у! — улыбка на измученном Тонином лице была не более осознанная, чем гримаса искривлённого рта её брата. Схватив с высокой полки старую, мамину ещё расчёску с острой железной ручкой, Тоня изобразила, как расчёска, ставшая в её воображении вагонеткой, делает мёртвую петлю, несётся вверх, а потом ухает вниз. Стёпка следил за действиями сестры во все глаза, и тут засмеялся – звонко, почти как когда был здоров. Тоня подхватила этот смех и тут же закашлялась – горло вновь смертельно запершило. Пришлось выпить ещё воды, от вкуса которой уже тошнило, а Стёпка всё не замолкал – его голова дёргалась взад-вперёд, роняя выпавшие за ночь волосы, а белёсые глаза вращались в глазницах, будто волчки. Иллюзия исчезла, и вместо здорового счастливого брата Тоня вновь была заперта с обезумевшей горой мяса.

— То-тя… Щень… То-тя… Ба-ба… Там щень! — вот и всё, что мог выдавить из себя вместе со слюной этот несчастный ребёнок, которого Тоня едва могла назвать человеком. Голова раскалывалась, перед глазами вновь летали мушки – девочка закрыла ладонями уши, едва не ткнув себя в висок расчёской, и принялась раскачиваться взад-вперёд, подвывая брату.

— Замолчи… Замолчи-замолчи-замолчи-замолчи-замолчи! — не выдержав, девочка взвизгнула и, прыгнув в холодную мерзкую воду, которая и впрямь оказалась ей по колено, подняв вокруг себя бурю из мути и кожных ошмётков, замахнулась на Стёпку расчёской, её острым железным концом. Стёпка словно бы понял угрозу – перестал смеяться, вылупил на сестру подслеповатые глаза, растерянно хрюкнул.

— То-тя… Ма-ма… Куш, дай? — пробубнил он сквозь пузыри почерневшей слюны, протягивая культи в сторону девочки. Та помотала головой, глянула на руку с зажатой в ней расчёской, словно себе не веря, после чего кинулась к брату, не замечая затхлой воды вокруг себя, обняла его, прижавшись щекой к заплесневелой макушке.

— Прости, Стёпочка… Нету больше “куш”... Водичка есть, хочешь водички? — свободной рукой девочка слепо шарила позади себя, пытаясь выловить злополучный стакан. Её свитер и джинсы пропитались водой так, что стали неподъёмны – их хотелось снять, но Тоня боялась, что замёрзнет тогда лишь сильнее. Надо будет подбавить горячей воды, но сначала – напоить Стёпку…

— Щень… — сладко проблеял Стёпка, слизывая с щёк и подбородка остатки бабушкиной воды с нейротоксином, и Тоне действительно показалось, что на стене, там, куда врастал верх Стёпкиной спины, мелькнула тень небольшого зверька – или просто ещё одна чёрная мушка.

— Вот он, твой щень… Пришёл к тебе играть… — прошептала девочка, лаская брата по стремительно лысеющей головке.

∗ ∗ ∗

С тех пор Тоня засыпала ещё несколько раз, но снов больше не видела. Стёпка, казалось, не спал вообще – он то орал, то блеял, то требовал “куш” и “щеня”. Пару раз он затихал, безвольно опускал голову, и в сердце у Тони неизменно кололо – не то ужасом, не то надеждой. Брат, однако, неизменно вновь приходил в себя, так быстро, что даже дрёмой его состояние назвать было невозможно. Тоня поила его, поила себя, пыталась даже почистить зубы, но не удержала щётку в трясущихся руках. Она всё чаще кашляла – сначала звонко, потом надсадно и глухо. Горло драло с каждой минутой лишь сильнее, не важно, берегла девочка голос или нет – создавалось ощущение, что давешние крики не были единственным источником проблемы. Когда начала болеть и голова, а руки и ноги заломило ватной густой слабостью, Тоня окончательно решила, что больше не будет кричать и звать на помощь. На крики уходило слишком много энергии, которая была ей необходима для другого – чтобы жить, пить воду и поить Стёпку.

— Та-тя… — позвал её знакомый булькающий голос, и Тоня с трудом разлепила покрытые корками глаза. Брат уже давно не выговаривал её имени, но Тоня знала, что “Татя” – это она, и “баба”, и “мама” – тоже теперь она, ведь никого больше не осталось. Весь мир утонул, в нём вообще не осталось больше людей – одни сатанисты-иллюминаты, наверное, спаслись на своих летающих тарелках. На опустевшем островке под названием Земля остались только Тоня и Стёпка, а ещё всё, о чём Стёпка всегда мечтал – его щенок, его ролики, дорогие игрушки в ждущих распаковки цветных обёртках, его мечта стать когда-нибудь полицейским и защищать бабушку от врачей-душегубов, а квартиру – от воров. Все мечты Стёпки исполнились, они были просто под водой – и Тоне нужно было лишь поднять её уровень чуть-чуть повыше, подержав кран открытым несколько часов, чтобы вода накрыла Стёпку с головой. Тоня тоже тогда к нему нырнёт – посмотреть на щенка, на игрушки и на Стёпку-полицейского, такого взрослого и высокого. Наверное, её мечты все тоже там будут, только на самом дне – мама и папа, молодая бабушка с буквой “К” на плакате, полный пятёрок дневник, компьютер, и даже вредный Вовка Спицын… Всё там, под кафелем, нужно лишь просочиться в квартиру соседей вместе с водой…

— Та-тя… — позвал её вновь Стёпка, и Тоне пришлось сфокусировать на нём взгляд. Плесени на брате стало больше, волос – меньше. Одна культя почти отвалилась, висела на тонкой полосочке кожи.

— Ты что, себя ел? Дурак… — прохрипела девочка, убирая с лица мокрые пряди волос. Расчёска с железной ручкой так и лежала под рукой, на бортике ванной – Тоня взяла её и попыталась причесаться, как русалка, что сидела на ветвях в поэме Пушкина. На иллюстрациях в учебнике литературы русалка всегда причёсывалась красивым гребнем, а волосы её струились гладко, словно шёлк – Тонины же спутались настолько, что попытка навести красоту вызвала лишь боль, а за ней – новый приступ грудного кашля.

— Та-тя… — блеял знакомый до боли голос, словно впиваясь напрямую в мозг.

— Ну чего тебе надо? У тебя же всё есть… — недовольно пробурчала Тоня, выдирая из волос расчёску. Больно было жутко, между зубчиков осталось немного рыжеватых волос – похожие прядки, только Стёпкины, а не её, плавали сейчас в воде, подобно дрейфующим морским змеям. Подушечки пальцев, сжимавших расчёску, сморщились настолько, что, разглядывая их достаточно долго, Тоня начала замечать в каждой подушечке бабушкино лицо. Десять бабушек, и каждая будет ругать, когда узнает, что Тоня и Стёпа затопили соседей – это ж какой начнётся галдёж… Кстати, почему Стёпка так давно не кричал?

Обратив наконец внимание на брата, Тоня сразу заметила, насколько тот стал бледен. Некогда красные участки кожи теперь были скорее фиолетово-лиловыми; от распухшего лица словно бы отлила вся кровь, оставив его похожим на глубоководную рыбину-альбиноса. Кривой рот на правой щеке улыбнулся; в матово-белых глазах отразилось словно бы чувство вины.

“Ну что ты, ты не виноват… Это всё иллюминаты, так бабушка говорила…”, хотела было утешить брата Тоня, но из горла не вырвалось в этот раз даже хрипа. С трудом заставив себя встать посреди мутной воды, девочка подгребла к живой стене из плоти и плесени, посреди которой, как дверная ручка или крючок для одежды, торчала голова её брата. Тот что-то шептал одними губами, и Тоня хотела расслышать, что именно.

Словно дождавшись, пока сестра не подплывёт чуть ближе, Стёпка перестал шевелить губами – он улыбнулся ещё шире, приоткрыл рот, вывалив синюшный язык, и резко дёрнул вдруг своей перекошенной шеей. Что-то щёлкнуло в его позвонках, в уголках губ пошли чёрные пузырьки, культи конвульсивно дёрнулись несколько раз – и всё вдруг стихло. Ни хриплого дыхания брата, ни блеяний его не было больше слышно.

— Стёпка?... — одними губами прошептала Тоня, судорожными движениями подгребая к брату. Её руки легли на холодную, студенистую кожу, коснулись обвисших щёк, выпуклых глаз, которые Стёпка не попытался даже закрыть, стёрли тёмную струйку слюны, стёкшую по подбородку. Тоня не верила в то, что видит – ей хотелось плакать, но слёзы не шли, хотелось кричать, но в груди остался лишь кашель. Обняв безвольно повисшую голову, Тоня целовала её, прижимала к себе, словно сокровище, вдыхала сладковатый запах его тела, будто так пахли розы или яблочные пироги.

— Стёпка, Стёпочка… — хриплым шёпотом выводила Тоня, осыпая поцелуями холодный восковой лоб брата. — Спасибо тебе… Спасибо, что ты умер… Спасибо…

Оторвавшись наконец от тела Стёпки, Тоня сделала пару шагов назад, примерилась, занесла руку с зажатой в ней расчёской и со всех оставшихся сил вонзила её острым концом в холодную плоть брата, ещё не начавшую коченеть. У неё оставалось совсем немного времени, чтобы проковырять себе выход – но это уже куда лучше, чем ничего.

Автор: Rein Deilerd

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Рука, мел и сиськи

2026-06-02T17:57:21.290Z

Светка была себе на уме и считала себя настоящей ведьмой. По ее словам, в предках у нее были сплошь шаманы, ведьмы, знахари и прочие колдуны, а родилась она, согласно гороскопу, в момент какой-то там силы. Лёхе было бы на это начхать, если бы не Светины сиськи пятого размера, а потому он прилежно учил руны Футарка, увлеченно слушал истории про всяких лярв, даже пробовал читать Кастанеду. К сожалению, все это никак не увеличивало доступность сисек – Светка будто не замечала его подкатов и видела в нем только друга по магической херне. Он же продолжал ходить за ней хвостиком и мечтал когда-нибудь все же выбраться из френдзоны.

Вот и сейчас он поперся вместе с ней в этот заброшенный дом. Светка собиралась попробовать здесь какой-то из ритуалов, насоветованных мудрецами из Интернета. Тарахтела она без умолку, но ее щебетание по большей части пролетало мимо ушей Лехи, так как все его внимание было сосредоточено на определенных ее атрибутах.

- Местные говорят, что до революции тут какой-то помещик жил, то ли Кабаневич, то ли Поросевич, и вот, когда за ним пришли коммунисты, он что-то такое сделал, что и сам помер, и всех положил. Дом так и забросили с тех пор, даже во время войны не использовали. Это прям идеальное место, Лешик, такая трагедия просто должна была оставить тут место силы. Форумчане говорят, что тут еще и лей-линии пересекаются, так что все с гарантией. Вот, держи.

Светка вручила ему предмет. Лёха не сразу понял, что держит часть настоящего скелета, но, немного покрутив и пощупав руку, он убедился, что это не пластик. Взявшись за средний палец, он оттянул его, сделав на руке фак.

- Откуда это? Кладбище ограбила?

- Не дури, Лешик. У нас в универе, в подвале, куча всякого хлама лежит. Там скелет стоял, весь в пыли и грязи, я зажигалкой его попробовала оплавить, а он только закоптился, значит, настоящий. Мне вообще череп только нужен был, но я и руку, и ногу себе забрала, все равно он там никому не нужный был. Там проволочки такие тоненькие были, я их ножницами отрезала, в сумку спрятала и убежала, а никто до сих пор и не знает. Разве я не умничка?

- Конечно умничка. Еще и красивая – страх!

- Не смущай, Лешик, мне рисовать надо.

Вытащив кусок мела, она подошла к наиболее сухой стене и нарисовала на ней прямоугольник в человеческий рост. Затем добавила петли, ручку, и вуаля, на стене красовалась всамделишная дверь в стиле «точка, точка, два крючочка».

- Давай руку.

Лёха протянул ей ладонь скелета.

- Ну не дури, свою давай! Я же говорила, нужно, чтобы мы за руки держались!

Ладошка у нее была сухой и горячей.

- Так, полнолуние есть, место силы есть, рука мертвеца тоже есть, дверь нарисовали… Вроде все. Так, теперь попробуй рукой скелета за ручку взяться. Просто протяни ее туда, она должна сама схватиться.

Лёха протянул мертвую кисть к ручке… и ничего не произошло. Покрутив ее так и этак, он попробовал придать ей форму, как раз такую, какую он с удовольствием применил бы на Светке, и попробовал снова.

Меловой прямоугольник засветился настолько сильно, что ему пришлось почти наглухо зажмуриться. Рука скелета стала жечь его ладонь, и Лёха отпустил ее. Как раз вовремя, потому что через секунду она загорелась ярче двери и исчезла во вспышке. Он инстинктивно закрылся руками, пытаясь хоть как-то защититься от всепроникающего света.

Когда глаза снова смогли что-то видеть, Лёха включил фонарик и понял, что он не там, где до этого был. Дверь они открывали прямо у входа, в здоровенном помещении с двумя лестницами, а сейчас он был в спальне. Точнее, это когда-то было спальней, так как присутствие кровати угадывалось лишь по насквозь ржавому остову. Светки же рядом не было; для порядка покричав ее имя, он все же решил в первую очередь свалить отсюда, а потом найти ее. Это решение он оправдывал тем, что здание в аварийном состоянии, и ему может на голову кирпич свалиться, пока он тут бродит. А там можно МЧС и ментов вызвать, хай ищут, им за это зарплату платят.

Произошедшее не укладывалось у него в голове, ведь до этого все это было лишь игрой своего рода, а теперь что-то из этого взяло и сработало. Он попытался вспомнить что-то из всей той писанины, которую ему давала почитать Светка, но бесполезно.

Вместо коридора за дверью была еще одна комната, следом – еще одна, и еще, и еще, будто строители этого дома ненавидели коридоры и решили сделать весь особняк сквозным. Через какое-то время Лёха понял, что он снова оказался в той же спальне, откуда начинал, хотя, вроде бы, шел по прямой. Может, комнаты в доме построены кругом? Хотя до этого в спальне, вроде, была всего одна дверь.

Через какое-то время он окончательно понял, что с этим местом что-то не так. Комнаты повторялись, но каждый раз они были немножко разными, а в каких-то из них при попытке прикинуть план помещения начинала сильно болеть голова. Иногда он видел двери на потолке, иногда – окна, которые вели в другие комнаты, разбитые, гнилые и вонючие, пару раз оказывался в помещениях вообще без дверей, но каким-то образом оттуда все же выходил.

Так он бродил несколько дней, если дни вообще шли в этом месте. Когда Лёха окончательно выматывался, он просто садился на пол и отрубался, а проснувшись шел дальше. Иногда ему везло, и он находил какие-то склянки, банки или подобную дрянь с водой. Конечно, вода была тухлой и воняла, но на безрыбье и рак рыба. С едой же было хуже. Припасенный шоколадный батончик он съел еще в первый день, и с тех пор ему не попадалось чего-либо съестного; когда-то он слышал по телеку, что без еды человек может протянуть неделю, но сколько ему еще осталось, было неясно.

Потом он нашел Светку. Вернее, ее часть, ну или всю, тут как посмотреть. Правая часть ее туловища торчала из стены, головы видно не было, но по одежде опознать ее было довольно легко. Тело было уже холодным, да и запах явно намекал, что она висит тут уже довольно давно. Наверное, зря Лёха отпустил ее руку.

Вывернув карман ее брюк в надежде найти что-либо съестное, он нашел только зажигалку и кусок мела. Какое-то время он крутил в руках мел, думая, можно ли его сожрать, но потом ему пришла в голову идея.

Да, до ее сисек он так и не добрался, сердце ее он завоевать тоже не смог, но, возможно, она хотя бы поможет ему ручкой. Рассмеявшись собственной шутке, Лёха пошел искать что-нибудь острое.

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram