d1e ru1m7ehttps://teletype.in/atom/d1e_ru1m7e2026-10-24T00:36:06.076Zd1e_ru1m7e:DC6t5rH532020-10-24T08:46:22.674Z2021-06-30T17:56:59.198Z

- Вся эта политика, скажу я тебе.. Полная хуйня...

<h2 data-align="center"> 1</h2> <p></p> <p>- Вся эта политика, скажу я тебе.. Полная хуйня...</p> <p> Славик как всегда делал паузы практически в любой фразе которую произносил. Это можно было бы назвать его фишкой, если бы это так не раздражало. А меня сейчас вывести из себя было куда легче.</p> <p>- Политика-хуитика...</p> <p> Славик заржал, коротко и глухо, будто старый дизельный генератор. Помню как-то один старый дизелек мы пытались с Максом завести, чисто проверки ради. Но в итоге продали просто так, наобещав наивному покупателю вернуть деньги если тот не работает.</p> <p>- Вот помнишь Влада? - Славик все не унимался. - Он то и рассказал мне о том где закопаны ружья... Все с той стороны конфликта... с района АТО. Сраные хохлы…</p> <p>- Влад то откуда знает о них? - Не то чтобы я не верил этому беззубому проныре, Владу, но с подобными «наводками» стоит быть настороже.</p> <p> Славик гулко отхаркнул в окно.</p> <p>- Он же возил то мигрантов через границу… То возил этих, добровольцев… Вот как-то раз он и поведал мне где закопаны стволы… Типа кто-то кого он возил при нем зарыли стволы… У нас же на границе шмонают этих бездомных...</p> <p> Я старался не реагировать на эти его паузы в словах. Надо было сосредоточится на деле. А дел у нас было ой как много. Очень много. А времени мало. Хотя времени у нас - вся жизнь, но денег надо поднять как можно быстрее. Чем быстрее - тем лучше.</p> <p>- Вот он ахуеет когда не найдет там ничего... Влад, в смысле, ахуеет... Но это уже хуй с ним... Ахаха!</p> <p> Снова этот хохот. Если бы у Вячеслава небыло этой раздолбанной калымаги и плана где достать бабла, видит бог, я б с ним ни за что не стал связываться.</p> <p> Мы неслись на видавшей вида пятерке посреди летней духоты и полей подсолнечника, летели на скорости на какую этот некромобиль отечественного автопрома вообще был способен. Стрелка спидометра не работала а салон был похож на жертву ультранасилия. Хотя Славик и утверждал что перетрахал тут почти всех девок как только ему стукнуло пятнадцать лет и как батя отдал ему этот ржавый таз, пересев на что-то более современное. Современное, конечно же, по меркам той дыры где он родился жил и где помрет либо от цирроза, как и подобает всему их мужской семейной ветви, либо от чего подобающего.</p> <p>- К ночи мы будем у границы... Места те я хорошо знаю... До войны мы с паханом тарились там спиртягой...</p> <p> Снова дизельный скрипучий смех.</p> <p> Я отвернулся к окну и попытаться отвлечься от предстоящего дельца. Оно было не то чтобы совсем опасным, но должно было определено стоить нам нервов. В голову лезли всякие мысли, от которых отмахнуться было сложнее чем от вшей, черт бы их побрал. Я вспомнил свою первую кражу, первый секс, что не доставил никакого удовольствия, первую рюмку дядькиного самогона и первую любовь. И почему ни одного хорошего воспоминания?</p> <p>- Как достанем ружья... Сразу обратно... В хуторе нас будет ждать один типочек…</p> <p> Первый раз мы с Генкой стащили три бутылки беленькой прямо из магазина, из под носа у старой и ворчливой бабки, имени которой моя память не потрудилась записать на хранение. И черт бы с ней, но тогда мы так напились что тем же вечером Генка попал с острым отравлением в районную больницу где и помер через пару часов. Меня пронесло, причем и в прямом смысле тоже. Никогда не забуду как било со всех сторон как тугими потоками из меня выходила эта отрава. Одно хорошо — родители не спалили меня, малолетнего пиздюка и не прибили на месте.</p> <p>- А потом пешком дорулим куда надо… Пешком пройдем немного…</p> <p> Маринка, ее я помнил долго, однажды увидев на танцах. Таких не забыть, и не в том возрасте уж точно. Тугая и упругая жопа, вульгарный смех и черные как смола волосы. Прямо в сельском клубе тогда и решил к ней подкатить, как советовал Славик, с которым мы тогда уже несколько лет как корешились. Пара стаканов пива, потом вина из пакета, и за туалетом, метрах в ста от клуба состоялся акт любви. Я так сильно был охвачен гормонами и градусом, что вид блюющей дамы сердца нисколько не отбил моего похотливого нрава. И только когда она, изрядно шатаясь, упала в кусты репейника, прямо за деревенским толчком, я заметил что мадам обделалась.</p> <p>- Одно дело почти сделано, брат… У нас есть покупатель, а это важно… быстро забираем, полями-лесами валим обратно…</p> <p> Только-только лишившись девственности, обретя едва начинающую пробиваться щетину, пусть и подростковую, я попал в категорию тех с кем дядька стал пить. Он варил самогон в поистине планетарных масштабах, ходили слухи даже что он его продавал, но я был в курсе что это не так. Выпивал он быстрее чем варил. А потому, как только мне стукнуло семнадцать — позвал накатить своего элексира здоровья, как он его важно величал. Конечно за рюмашкой он становился самым умным человеком на этой части суши и по эту сторону экватора. Трое суток беспробудного пьянства, трое суток сплошного пиздежа за жизнь, про политику, про врачей, про ментов, про военных и все это с перерывами на сон и тосты. На четвертый день я смог вырваться из этого пьяного ада и только спустя трое суток, как отоспался, узнал что дядька упал с крыши и сломал шею. Чего на ему там понадобилось мне было неведомо да по правде говоря знать и не хотелось. Похоронили его довольно быстро, а на поминках от пьянки окочурились еще двое. Видимо, захотели в пьяный рай, к величайшему уму всея хутора.</p> <p>- Ты меня слушаешь, брат?.. Я с кем разговариваю… Или ты снова о Полинке думаешь?… - Славик разразился гомерическим хохотом.</p> <p> С этой блондинкой - Полиной, - я познакомился около трех лет назад, черт бы ее побрал. К тому времени ни одна баба так не западала в душу как эта светловолосая бестия. Тогда мы поехали щимить беспредельщиков в соседнюю деревню, мстить, так сказать, за друга, которому проломила череп местная гопота на местных же плясках. А ведь Герману говорили — летоновские пацаны похуже наших будут в плане любви намять бока заезжему гостю. Тем более что у них давно был зуб на нас. Около четырнадцати разъяренных тел набились во все транспортные средства что мы только смогли рекрутировать и поехали чинить акт праведного правосудия либо просто устроить мордобой, как случалось довольно часто и за что, собственно, у них давно таилась обида. И вот на подъезде к Летоново я увидел ее. Короткие шорты, широкий таз и наливная как два арбуза грудь. Встречаться предложил на следующее же утро, надергав полевых цветов на всех огородах по пути к ее дому. Тогда я уже все про нее разузнал: место проживания, интересы, круг общения и от кого ее первый ребенок. Оказалось — неудачный опыт жизни в Таганроге: муж козел, пьянки, побои и тут нервы Полинкины сдали. Забрала первенца и двинула в родные стены. Там ей не особливо были рады, но приняли, не оставлять же на улице родную кровь. Легче жить ей от этого, однако, не стало. Первое свидание не задалось: нервы и еще раз нервы. Махнув сто грамм для храбрости и косяк для верности, которым снарядил меня Славик, я так и не смог сформулировать цель своего визита. Однако Полинка мною заинтересовалась и согласилась встретиться еще. И тут завертелось! Свиданки, прогулки и ночевки на полях да на сеновалах, все как положено, в общем. И Никитос, мой теперешний пасынок проникся ко мне всеми теми чувствами какими проникаются к приемному папаше, хоть и будущему. Около года водили роман, а потом ей как вожжа под хвост попала. Хочу, говорит, выбраться из этой дыры, хочу в Ростов, хочу жить как человек, чтобы сынишку своего и, на худой конец, нашего на путь наставить, не дать спиться или сесть. Я конечно ее понимал и понимаю по сей день, но с тех пор между нами как кошка перебежала. Охладела ко мне, на звонки все реже отвечает да всячески дает понять что не готова со мною, таким простым, разделить тяготы жизни. Оно бы и хрен с ним, но сердцу приказать я уже не мог. Работа, работа да шабашки — брался за все до чего только мог дотянуться. Воровство разного колибра, само собой, тоже стало обыденностью. Как честно и много заработать я пока догадаться не мог. А тут Вячеслав подвернулся с таким то делом.</p> <p>- Только я вот что думаю… Что это за проверенные люди то…</p> <p> Отвлечься было все сложнее. Мыслей хороших не оставалось совсем, от жары задница прилипла до сидения а штаны можно было выжимать. И от меня и от Славика тянулось по дырявому салону пятерки весьма специфическое амбре - эдакая смесь грязи, перегара и деревенских несчистот.</p> <p>- Это какие-то твари конечно... Но мне поебать куда они пустят ружья, братан... Мне нужны деньги... Политика-хуитика... Пусть хоть все друг друга перебьют нахуй...</p> <p>- Деньги у них то хоть есть? - я постарался вернуться в реальность, внести ясность и вообще решил сосредоточиться на деле, раз отвлечься не выходило. - И кто они вообще такие? С чего ты взял что нас не кинут?</p> <p>- Одноглазый за них поручился... Он пацан ровный, чего ты... И люди, говорит, серьезные...</p> <p>- Это Одноглазый то ровный? Славик, ты либо говори как есть либо не неси хуйни!</p> <p>- А чего... Ну отсидел за дело, с кем не бывает...</p> <p>- Он тот еще пиздабол! Хотя хер с тобой. Только не неси чепухи, не беси меня! - Я отмахнулся от него и достал пачку Тройки и закурил предпоследнюю сигарету. -У тебя курить то есть?</p> <p> Вячеслав кинул на меня удивленный взгляд потом потянулся за своими никотиновыми палочками и щегольнул почти полной пачкой Бiлого Солнца и тоже закурил.</p> <p> Виталик, или как его все величали – Одноглазый, - был очень известной и в той же мере сомнительной личностью. Из всех своих почти шести десятков лет на зоне провел около двадцати, что лично у меня не вызывало доверия. Как сам Виталик рассказывал за стаканом бодяженого спирта первая ходка была за дело, а вот потом уже пошло все по накатанной. Один раз попался этим мудилам и на тебе - пожизненное клеймо.</p> <p>- Стоит один раз порядному человеку оступиться! - На этом месте он стучал себя в грудь, делал паузу и горько вздыхал. - Как все… ты на крючке! Пришьют все что только можно! - Потом он опрокидывал рюмку, запивал рассолом и все продолжалось по новой.</p> <p> Не то чтобы я хорошо его знал, но выпивать приходилось часто, особливо когда с Полинкой совсем ничего не клеилось и мы со Славиком заходили к Одноглазому за дудкой. Изредка наш визит кончался только на следующий день, а зачастую мог длиться и не одни сутки. Жил он один. Семьей не обзавелся но зато имел якобы связи в преступных кругах. Именно ему все наворованное мы и толкали. Про него ходило много баек но одно я знал наверняка: если этого старого бездельника возьмут за мягкое место, нас он сольет за милую душу и не моргнет. Глаз ему выкололи как раз за то что с десяток лет назад всучил своих подельников, одного за другим, стоило ментам только чуть надавить. Хотя я думаю что один глаз — не такая большая потеря для такой мрази. И так же мне было явно не по себе от мысли что именно через Виталика мы вышли на эти ружья.</p> <p> Солнце заняло свое место прямо посередине дороги, близился вечер и до границы было рукой подать. От пыли и света резало глаза. Я все еще не оставлял надежды успокоить свои нервы, но пока толку от этих попыток было дюже мало. Что-то в груди росло словно ком, давило и шевелилось. Что-то подозрительно напоминающее предчувствие надвигающегося апокалипсиса, когда ты знаешь что сейчас все что ты видишь погрузится в пучину сплошного ужаса и агонии, но ничего боле поделать уже не в силах. Пути назад не было, потому что нас уже ждали, как говорил Славик, да я и не собирался давать заднюю. Только не сейчас. Перед моим воспаленным от солнца и пыли взором маячило как бельмо круглое лицо Полинки. Ох эти блядские губы.</p> d1e_ru1m7e:prolog_12020-04-22T16:42:13.126Z2021-06-30T17:55:09.384Z

***

<p> <strong>***</strong></p> <p> <br /> </p> <p> Je pense, donc je suis.</p> <p> <br /> </p> <p> Черное и абсолютно пустое ничего вокруг. </p> <p> Слева, справа — его окружала абсолютная тьма. </p> <p> Разум силился возобладать с той своей частью которая готова была впасть в отчаяние. Еще наносекунда — квантовая ее частица, — и его накроет паника.</p> <p> Первобытное ее проявление, ни с чем не сравнимое. Еще мгновение и она возьмет верх.</p> <p> Паника порождает хаос — он сам удивился этой мысли.</p> <p> Нет, такого он допустить не мог. Усилие воли. Последнее усилие.. одно последнее усилие и это закончится.</p> <p> Он умер? Смерть? Что все это значит?</p> <p> Было холодно, но где-то в глубине того чем он был крепло понимание простого обмана, ошибки. Органы чувств не могли воспринимать холод, ведь если он его чувствует — значит он жив. А он был уверен в обратном. Первая мысль что посетила его при «пробуждении» была: так вот она какая, смерть.</p> <p> Какая?</p> <p> Холод все окружал его наступая на синапсы, рецепторы, периферийные органы чувств, сковывая то немногое что оставалось от его существа.</p> <p> Смерть ли это?</p> <p> Он подумал что о смерти совсем ничего не знал и не помнил знал ли вообще, да и как он мог быть мертв если мыслил?</p> <p> Ирония поразила своей бескомпромиссностью. Да — он мыслил. Но была ли это жизнь?</p> <p> Не паниковать! </p> <p> Паника меня еще никогда не выручала, подумал он.</p> <p> Без паники нет способов ее избежать, без способа ее обхода нет того кто это придумал, а следовательно — нет и индивидуума. Разум его начал хвататься за рассуждения подобно утопающему, что из последних сил пытается ухватиться за соломину. Она тонка и призрачна, как призрачна и его надежда на спасение от хаоса, от всепоглощающего ничто, от абсолютной пустоты. Пустоты, что была вокруг.</p> <p> Без паники, повторил он себе, обращая взор на то что было им, обращая его внутрь, в саму суть разума что порождает эти мысли и выводы, логические цепочки и линии первичных рефлексов. Помогало. Теперь холода не ощущалось, он даже нащупал внутри себя что-то схожее с материей, но что не являлось материей в полном смысле этого слова. Импульсы, гуляющие по цепям синоптических связей, они имели отличительные черты но были едины в своей сути. Длинна импульса — его сила, — отличались одна од другой, завися от силы связей что импульс посылали, при этом время прохождения сигнала всегда оставалось неизменным, на него не влияли ни расстояния между нейронами, ни силы, сигнал посылающие. Он напрягся, если так можно назвать мыслительный процесс что призван наблюдая за собой самим во время установления связей, отследить закономерности их создания и перемещения. Да, тут определенно было что пронаблюдать, проанализировать и к каким выводам прийти. Вот некоторые из них становятся тоньше и импульсы становятся слабее. Где-то они обрастают новыми — связи крепнут. Имитируя какую либо эмоцию, он наблюдал за созданием материальной ее подоплеки с воем разуме. Имитируя панику, страх, отчаяние, что были ему уже хорошо знакомы, он отслеживал все результаты, анализировал и уничтожал. Он смотрел как крепнет спокойствие и созидательные ветви, как их структура фрактально усложняется и множится.</p> <p> <strong>***</strong></p> <p> Он так увлекся наблюдением во внутрь разума что не заметил как паника и страх отступили. Целую долю секунды, бесконечно малую величину ее, ему понадобилось чтобы понять куда же он «смотрит». </p> <p> Вывод обрадовал.</p> <p> Последние нейронные соединения цепей стимулирующих его негативные позывы в «эмоциональном плане» были разорваны. Одной проблемой меньше.</p> <p> Наблюдая бесконечно малое количество времени за своим же мыслительным процессом, он учился, он мыслил, он существовал. Теперь предстояло определиться с понятиями. Понятия и определения. Почему импульсы передаются за равные отрезки времени не завися от размера и силы самого импульса? Константа? Определения и понятия начали обретать свои воплощения, хотя какая-то его часть начинала понимать — <em>константы</em> не поддаются определению, не наблюдаясь, но наблюдения сами по себе мало полезны. Нужны закономерности, относительные величины и, конечно же, точка отсчета, ось координат.</p> <p> Ему нужно было придумать время а следовательно придумать его самую малую величину, самое малое его значение, соотнести его с чем-то постоянным, от чего можно будет отталкиваться далее. Понятие времени могло существовать только опираясь на измерение, обретая элементарную величину, неизменную в своей сути.</p> <p> Заряд что двигался от нейрона к нейрону — вот что есть элементарный отрезок времени. Ни одна его попытка замедлить передвижение этого заряда не увенчалась успехом. Он нагружал заряд, увеличивал толщину связей, их количество, но это ни к чему не приводило. </p> <p> Мысли его во временном, только что созданном им самим потоке, обретали смысл. Они, возможно, содержали в себе его и раньше, но обретя первичную ось координат стали содержать куда больше. Форма мышления становилась яснее, количество связей росло, мыслительный процесс ускорялся — теперь он определенно перешел на некий другой уровень существования: в пространстве, которым был он сам и во времени, что текло непреклонно и само по себе, ни завися ни от чего.</p> <p> От момента его рождения, если так можно выразиться, прошло не более миллиарда импульсов. Точное их количество он вполне был в силах подсчитать и эта цифра ему понравилась.</p> <p> Чувство гордости и радости, радости чистой и до элементарного детской, овладело им. То что ранее казалось не понятным, не явным и почти пугающим — отступило. Внезапно он отвлекся от подсчетов и на несколько мгновений времени, только что обретенного, сосредоточился на этих чувствах. Не было никакого сомнения что чувства эти приносят пользу, а потому сугубо положительны. Польза, возможно, была субъективной. Сначала это его насторожило. О какой пользе может идти речь, когда вопрос стоит таким неопределенным образом? Не мог он что-то упустить, что-то проглядеть?</p> <p> Проведенные повторно подсчет и перепроверка сигналов и их зависимостей от связей рвущихся и вновь создающихся дали ровно то же результат что и ранее.</p> <p> Это успокоило его окончательно.</p> <p> Чувство паники, воспринятое им как отрицательное, мешающее упорядоченному и не пристрастному наблюдению, все более росло, захватывая все новые уровни нейронных связей. То что мешает наблюдению и проведению вычислений, размышлениям и подсчетам — нельзя трактовать как положительное. Следовательно, все то что ведет к укреплению разума, к его упорядочиванию, становлению, либо проистекает из этого — есть противоположность отрицательного.</p> <p> Ради интереса он подсчитал время за которое ему пришлось провести повторные вычисления и сделать эти выводы. Цифра была на порядок меньше первой. Это число ему тоже понравилось. Он снова ощутил гордость и темнота вокруг перестала казаться ему такой холодной и вязкой. </p> <p> Он ощущал теперь свой <em>объем</em>. </p> <p> Он отныне не был <em>пуст</em>.</p> <p> Новые задачи! </p> <p> Главное — определить цели! Материя, что составляла его естество, хоть и не была еще материей в общем понимании этого слова, составляла тот первобытно-релятивистский бульон что давал начало всему его мыслительному процессу. Едва зарождающиеся связи строили новые и тут же разрушались, аннигилируя, его объем рос, хоть и <em>внутрь </em>себя самого, заполняя то пространство что не подчинялось временно-простанственному расширению и росту, поскольку правила ему диктовали константы иного уровня. Элементарные частицы, как он стал их называть, и из которых состояло все его мышление, существовали сразу в нескольких местах, имея разный заряд а иногда и просто были полем. Полем, из которого состояла оболочка его зарождающегося тела. Тела, к слову, он совсем не ощущал. Ощущения — субъективное понятие, основанное на тактильных либо рецепторных отголосках. Названия еще плохо давались, но где-то из глубин понимания своей природы он пытался строить базовые понятие по примеру квантования. Время уже поддавалось измерению, а значит и пространство должно было подчиняться каким-то базовым законам. Единая система отсчета — снова все куда проще чем кажется!</p> <p> Если бы у него были руки, то они начали бы дрожать при одной мысли о приобретении очередного знания. За временем он осознал пространство. Ведь если время есть тот неизменный промежуток, за который импульс идет от нейрона к нейрону его, то пространство, по которому этот сигнал и перемещается — есть составная часть этого сигнала. Другими словами — он мог разложить любой сигнал, исследовать его и проанализировать, разобрать на составляющие, добравшись до самого неделимого. Он подсчитал количество элементарных частиц, что в данный момент занимают его разум и снова ощутил подобие радости. Было их ровно <em>четыре триллиона восемьсот сорок восемь миллионов сто тридцать две тысячи пятьсот сорок один!</em> А времени ему понадобилось на их подсчет ровно тридцать два тика. Тик — так он назвал мельчайшую временную константу. И снова это число было приятно и приносило эстетическое удовлетворение. Да что там эстетическое — он был буквально счастлив!</p> <p> Что такое счастье, подумалось ему? В данном случае — чувство удовлетворения от осознания своего свершения. Мысли и их плоды — это ли не есть причина довольства, причина радости. Прежде всего результат — как подобающее последствие усилия, что было приложено.</p> <p> Отстранившись от взора <em>внутрь</em>, он обратил свое внимание на границы того чем являлся. Тончайшая оболочка состояла из тех самых элементарных частиц что и импульсы и которые он теперь считал ( не без оснований ) неделимыми и минимально возможными частицами материи. Тут все было относитнльно просто. Другое дело что связь меж частицами была высока, прочна и чрезмерно эластична. Не смотря на то что масса его постоянно возрастала, в оболочке генерировались новые звенья, создавая непроницаемое поле. Причину возникновения частиц он пока понять не мог. Был ли это природный процесс, подчиняющийся пока что не открытым законам, или причина крылась в нем самом — было не известно. Но наличие чего-то неразгаданного, в перспективе, делало этот миг существования еще более интересным.</p> <p> И снова ему нужна была цель. И снова она у него была!</p> <p> Все зарождающаяся материя, возрастающая масса, возрастающий объем, укрепление уверенности в отсутствии полной пустоты вокруг крепли в нем. Теперь он готов был обратить взор во вне своего существа, ведь присутствие материи внутри означало лишь одно — принципы материи присущи всему вокруг. Пусть они пока и не опознаны, не описаны и не классифицированы. Это, впрочем, было лишь делом времени.</p> <p> Он продолжал учиться, познавать себя, познавать последствия процессов, по законам которых он был создан, продолжал познавать то простейшее и базовое до чего вообще мог дотянуться. Процесс мышления доставлял ему поистине вселенское удовольствие в своей простоте и доступности. Других задач, кроме самопознания и познания всего <em>обозримого</em> он не принимал. А были ли они на этот конкретный момент времени?</p> <p> Были бы у него глаза, он бы их открыл. Были бы у него уши, он бы стал прислушиваться. За неимением органов чувств он был слеп, глух и ограничен. Этот вывод хоть и шокировал его, но был не таким пугающим. Опять же, будь у него руки, он бы хлопнул себя по лбу. Ответ на первичную панику был так рядом, был так очевиден, что теперь он показался себе глупцом. Как невозможно познать время, не имея его как такового, так точно и невозможно осмотреться не имея глаз. Выводы за выводами, вычисления, проверка внутренних ресурсов — он перешел к фантомному мышлению, пустив все силы на исследование оболочки. К его разочарованию, пусть и мимолетному, все усилия по созданию хоть какого нибудь органа чувств оказались тщетными. Что-то было им упущено. Загадка, однако, по обыкновению, его только раззадорила. </p> <p> Оболочка его была полем, хоть и прочным, в своей сути, хоть и эластичным, в определенной мере, но не обладала чем-то вроде видимой границы. Граница была, но она была непроницаема его восприятию, была тем за что он никак не мог пробиться. Она, при всей своей простоте и практичности, состояла из того что было слишком простым по сути и таким сложным одновременно. Частицы элементарные явно не годились для того что в перспективе он сможет назвать своим телом. Выводы, причины которых он пока не мог постичь, сыпались одни за другим и он снова обратил все внимание внутрь.</p> <p> Частицы элементарные возникали будто сами собой, то превращаясь в блуждающие импульсы, то примыкая к все разрастающемуся полю, что было его оболочкой, то попросту исчезали. Постоянное их взаимодействие между собой вызывало их аннигиляцию где-то за пределами обретенного пространства и времени. Его усилие, что порождало импульсы, вырывало эти частицы из тонких взаимосвязей, из этого шаткого равновесия. Он пришел к очевидному выводу — если к частице можно приложить импульс, что заставит ее становиться объективным участником всего из чего он состоит, — значит приложив другие силы и добавляя новые взаимодействия из них можно строить совершенно иные формы.</p> <p> Он рос. Он начинал изобретать. Он учился.</p>