Maxim de Potemkin

Охота на овец: третий роман Харуки Мураками (и этим всё сказано)

2022-11-25T16:13:26.595Z

специально для telegram-канала "Isle of Movies" (@isleofmovies)

А вот и она, моя неидеальная рецензия, которую я начал в далеком апреле — полгода назад, по сути. Я хотел сделать ее идеальной — такой, чтобы каждая фраза переворачивала с ног на голову внутренний мир читателя — но, поставив себе такую высокую планку, я никак не мог ей соответствовать. Ты, главное, начни, говорил я себе, а потом отредактируешь и получится рецензия. То были слова, которым я не верил.

Меня не отпускала идея «писать гениально». Я не хотел писать просто хорошо. Поэтому я писал — и стирал. Писал — и стирал! Казалось, что вот еще немного, и гениальные строчки пойдут сами собой, без моего участия — останется только записывать. Но случалось наоборот. Я все еще сидел перед пустым листом и мечтал. Иногда мне удавалось обмануть внутреннего критика: я писал абзац, страницу, две — но заканчивалось все одинаково. Я стирал лишнее и оставался сухой, непримечательный текст, который я удалял без остатка и начинал сначала — пока не забросил затею совсем.

Вот так и лежала эта рецензия с апреля на моем рабочем столе. Документ с названием «Охота на овец» ничего уже во мне не вызывал. Он стал предметом интерьера, фона. Только теперь, спустя полгода, я наконец признал, что заранее наметить план гениальной рецензии, рассказа или романа — невозможно. Невозможно наметить траекторию гениальности. Гениальность проверяется временем. Можно творить, а остальное — решится потом.

Вряд ли великие люди прошлого знали, что создают какой-то шедевр. Шедевром это признали потомки. Можно посмотреть на это с другой стороны. Сколько графоманов пишут нечитабельный бред, который они сами считают великим? Я думаю, что очень многие. Так я пришел к мысли, что в искусстве главное процесс, а не результат. Однако, хотя я и забросил рецензию на книгу на долгие месяцы, я много раз мысленно возвращался к ней, пока не понял, что, по иронии судьбы, в ней и заключался тот писательский принцип, которого я так избегал. Но обо всем по порядку.

Можно сказать, что это первая настоящая книга Харуки Мураками — две предыдущие, «Слушай песню ветра» и «Пинбол-1973», которые также входят в трилогию Крысы — это чистая повседневность. В них ничего не происходит. И если в «Пинболе» еще есть какая-то детективная линия: главный герой ищет пропавший аппарат для пинбола, то в «Слушай песню ветра» нет даже этого. В представлении автора жизнь интересна сама по себе. Очень жаль, что первые две книги Мураками остаются без такого же внимания, как остальные. Но вернемся к «Охоте на овец».

Она тоже напоминает детектив, но к какому-то конкретному жанру ее отнести трудно. По сюжету, главный герой путешествует по стране в поисках пропавшего друга — того самого Крысы из первых двух частей трилогии. Помогает ему в этом девушка с паранормальными способностями. Они опрашивают людей из разных частей страны, натыкаются на улики присутствия своего друга и продолжают поиски. Может показаться, что это типичный детектив с привычными для жанра оборотами, но тут вся «обычность» и заканчивается. Ведь как это бывает? Есть условный полицейский. Он натыкается на улику — сюжет получает развитие. Он заходит в тупик — сюжет останавливается. Детективный роман в обычном понимании — это серия коротких забегов от одной зацепки к другой. Динамика то резко подскакивает, то падает.

У Мураками не так. Сведения о нахождении Крысы, которые получают герои, лишь косвенно влияют на сюжет. Размеренный ритм сохраняется от начала до конца. Герои никуда не торопятся и, кажется, прекрасно знают, что рано или поздно найдут своего товарища. Их ничего не волнует и, как будто, ничего не тревожит. С ними происходят почти что мистические события, но они принимают их со стоическим безразличием. Надо, значит, надо. Структура книги напоминает бесконечное пустое шоссе, где нет ни остановок, ни забегаловок, ни заправок. Захотел — остановился. Захотел — пошел дальше.

Кажется, как будто книга и не заканчивается на слове «финал» (честно, я не помню было ли там слово «финал»). История выходит за пределы романа, продолжает существовать без внимания читателя, сама по себе. Мураками удивляет именно тем, насколько он умеет НЕ удивлять, тренируя в читателе то самое стоическое безразличие, присущее его героям. Овцы вселяются в людей? Ладно. Девушка с паранормальными способностями? Ладно. Книги Мураками — это ничто, пустота, но очень цепляющая пустота. Наверное, он очень хорошо воплотил в своей жизни принципы даосизма.

И, возвращаясь к началу рецензии, я хочу сказать, что нет особой разницы закончу я её или нет. Важен не результат, а процесс. Даже если я никогда не закончу эту рецензию — что ж, я над ней работал, что принесло мне определенный опыт. Потому что писательство — это не соревнование. Здесь нет победителей и проигравших. Здесь нет трагичного или счастливого финала. Писательство — это бесконечное пустое шоссе.

"Двойник", Достоевский: история о человеке, который сходит с ума

2022-06-23T16:30:37.306Z

специально для telegram-канала @isleofmovies

Мне настолько понравилась повесть, что я прочел ее за три дня. Редкий случай для классики. Для сравнения: «Игрока» я растянул на несколько месяцев. В повести меня зацепила тема психической болезни, которая развивается у главного героя.

Поговорим о сюжете.

У господина Голядкина есть все, о чем только можно мечтать. Высокая должность, просторная квартира и хорошая зарплата, благодаря которой он может содержать собственного слугу и время от времени совершать поездки в карете. Нет у него самого главного — силы характера.

Голядкин — человек слабовольный, неуверенный в себе, боязливый и мнительный, не способный постоять за себя. Над ним потешаются коллеги — за спиной и в открытую. Его ни во что не ставят. Им пренебрегают. Он жаждет признания, уважения и любви, но не получает ни первого, ни второго, ни третьего. «Ветошка с амбицией», как он себя называет.

Однажды Голядкина приглашают на бал, куда он радостный спешит в карете. Однако, в дом его не пускают. «Не велено», отвечают слуги. И это при том, что другие приглашенные свободно входят в помещение. Голядкин в смятении. Он хочет ехать домой, но придумывает план «получше». Он врывается на праздник, но долго там не задерживается. Его позорно выводят под недоумевающие смешки публики.

После этого случая у Голядкина развивается паранойя и, судя по всему, галлюцинации. Голядкину кажется, что вокруг него плетется заговор, что все стремятся задеть его, подгадить, отомстить, то есть «действуют ему в пику». Голядкину трудно осмыслить происходящее — он полностью уверен, что какой-то заговор все же есть и в доказательство к нему приводит совершенно несвязанные друг с другом ситуации.

Особенно сильным толчком для развития болезни становится появление в конторе нового служащего — того самого Двойника. Они с Голядкиным похожи, как две капли воды, и даже носят одинаковые фамилии, имена и отчества. Однако, это совпадение никому в конторе в глаза не бросается, даже когда Голядкин на него указывает. Интересно, почему?

Лже-Голядкин вступает с героем в дружеские отношения и даже ночует в его квартире. Голядкин видит в новом друге возможность отомстить старым обидчикам — в одиночку он на это, конечно, не способен. Но события разворачиваются не так, как он хотел. Вчерашний друг оказывается подлецом — лже-Голядкин быстро заводит связи среди коллег и начинает вместе с ними травить «оригинал».

Голядкин завидует своему уже не приятелю, его смелости, решительности и, особенно, подлости. Голядкин и сам бы рад сделать кому-нибудь подлянку, но подавляет это желание, прикрывает его тягой к добродетели. Отомстить завравшемуся Двойнику, который распускает о герое нелестные слухи, он тоже не может, хотя очень часто об этом мечтает…

Главный вопрос повести: а был ли на самом деле двойник или это только плод воображения героя? Я думаю, что истина где-то посередине. Наверняка и были в конторе какие-то заговоры — а есть они, судя по литературе, во всех подобных конторах — но не в настолько преувеличенном виде, как воспринимал это Голядкин. У вас может быть другое мнение. Повесть дает простор для трактовок — одно из ее преимуществ.

Еще мне нравится прием к которому прибегает Достоевский. Повесть написана от третьего лица, но время от времени автор как бы встает на место героя и тогда его собственный голос начинает дрожать, заикаться. По этой причине современники критиковали «Двойника» за лишнюю многословность и повторы — действительно, одни и те же мысли почти дословно кочуют из одной главы в другую. Но, как по мне, это играет истории на руку, ведь показывает насколько Голядкин зациклен на одних и тех же идеях.

И не надо забывать, что Достоевскому на момент публикации исполнилось всего двадцать пять лет. В этом возрасте многие только-только расписывают первые черновики, а у него уже готовая повесть. Этот факт заслуживает отдельного уважения.

Жизнь на продажу: роман последнего японского самурая впервые на русском

2021-12-29T13:46:17.724Z

Утром 25 ноября Юкио Мисима и его сподвижники из «Общества щита» приехали на базу сухопутных войск, где взяли в заложники командующего базой. После этого с балкона командующего Мисима обратился к солдатам с призывом государственного переворота. План «Общества щита» состоял в том, чтобы японской армии была возвращена ее изначальная задача — защищать страну от иностранного вмешательства. В послевоенной Японии эта роль была отведена американцам. Японская же армия существовала в государстве на правах полиции. Однако, призывы Мисимы солдаты встретили со смехом. Они кричали, чтобы он спускался и прекратил это шоу. Тогда Юкио Мисима вернулся в кабинет командующего, где совершил харакири…

Читая эти строки испытываешь странное замешательство. Послевоенная Япония? Американцы? Это точно 20-й век. Но харакири? 14-й? Да нет, точно 20-й. Если заглянуть в интернет — можно узнать, что умер Мисима в 1970-м. Вторая половина 20-го века. Но кто в современности следует самурайским законам? Да, таких людей было немного, однако, среди них был Мисима, 45-летний писатель, номинант на Нобелевскую премию. С ранней молодости он жил мыслью о смерти. Смерти не обыкновенной и не от болезни какой-нибудь, а смерти благородной, смерти ради чего-то возвышенного. И, кажется, именно это возвышенное он нашел в желании вернуть своей стране былое величие.

Останавливаться на его биографии я надолго не буду. Все же это текст о книге, а не о нем. Но счел нужным упомянуть пару моментов его жизни — они важны для понимания романа. Даже более того — без них вся прелесть его теряется. Стоит начать с того, чем славятся романы Мисимы. Первое — острым интересом к теме смерти. Ни что Мисима не описывал так ярко, как смерть, будто был рожден именно для того, чтобы писать о ней. Смерть у писателя не жуткая и не гнетущая. Она не стоит в образе старухи с косой где-нибудь за углом. Смерть у Мисимы — простой и понятный ориентир. То, для чего стоит жить. Все по самурайским канонам: «Когда стоит выбор: жизнь или смерть — выбирай смерть».

Второе — глубокой проработкой внутреннего мира героев. Знаю, что так можно сказать о многих писателях, но о Мисиме — особенно. Чувства его героев предельно ясны, поступки — оправданы, недосказанности, если такие есть — обоснованны. Интересует Мисиму не столько действие или событие, сколько мотивы, стоящие за ним. Именно поэтому после какого-нибудь даже, на первый взгляд, незначительного обстоятельства натыкаешься на многостраничное полотно с размышлениями. Это роднит его романы с эссе. Язык писателя богат на эпитеты, метафоры, самые различные сравнения. Читая, будто проживаешь описанное на себе. Также, из-за неторопливого темпа, за чтением время как будто останавливается.

Третье — интерес к традициям. Хотя действие его книг разворачивается в 20 веке — уклад жизни его героев с типичными атрибутами современности почти не соприкасается. Особенно это видно на примере «Золотого храма», главный герой которого учится в школе при буддистской академии. Эти вещи я счел нужным упомянуть, чтобы выразить, насколько недавно переведенный роман «Жизнь на продажу» выделяется на фоне остальных. Здесь нет глубоких героев — вместо них картонные муляжи. Пресловутой «традиционности» также не видно — каждый абзац пахнет современностью. Интерес к смерти да, есть, но размышлений о ней почти нет. Вместо неторопливости — стремительность, вместо созерцания — бег. Возможно, вы уже представили отвратительный роман, читать который невыносимо. Роман, написанный ради денег. И вы бы еще сильнее укоренились в этой мысли, если бы узнали, что впервые напечатан он был в… японском Playboy. Но я хочу разуверить вас в образе, который сам же и поселил. Это — один из важнейших романов Мисимы, который говорит о его авторе и о Японии тех лет больше, чем другие произведения. Но начнем по порядку.

Ханио — 27 лет. Он работает копирайтером в рекламной фирме «Tokyo Ad». В деньгах он не нуждается, судя по всему, а вот желания жить в нем не осталось ни грамма. Ханио пытается покончить с собой, но его спасают медики. Тогда он придумывает более изощренный план. В местной газете он публикует такое объявление: «Продам жизнь. Можете использовать меня по своему усмотрению. Конфиденциальность гарантирована». Через какое-то время объявляются и первые «покупатели», один другого безумней, а Ханио оказывается втянут в заговор мирового масштаба. Нормально умереть толком не получается, потому что на это времени просто не остается. Приходится разгребать проблемы, что принесла сумасшедшая затея.

Важно отметить в какой период писалась «Жизнь». 1968. Два года до самоубийства. Мисима во всю работает над тетралогией «Море изобилия». Это последнее его произведение, после которого он скажет, что исписался, что высказал все, что хотел сказать. Два романа уже написаны — это «Весенний снег» и «Несущие кони». Мисима делает перерыв и садится за «Жизнь на продажу». По сравнению с двумя романами этот — бульварная халтура, что выглядит и читается как попытка автора отдохнуть от сложного стиля, переключить свое внимание на что-то простое. После нее он напишет еще два произведения, завершив тетралогию — это «Храм на рассвете» и «Падение ангела», а «Жизнь на продажу» останется тем романом, о котором принято упоминать вскользь, постольку-поскольку. Что уж говорить? На испанский роман перевели в 2018-м, на английским в 19-м, на французским в 20-м, а на русский только в этом году. На фоне более важных произведения «Жизнь» и впрямь казалась событием незначительным, но, как мы можем судить теперь, это далеко не такое простое произведение, каким кажется поначалу. Очень жаль, что его так долго игнорировали, потому что этот роман, как последний кусок пазла, без которого всю картину не составить.

Обманчивая простота сбила с толку и критиков. Они сходились на двух вещах: роман отдает Тарантино и выполнен в жанре сатиры. Вроде бы и да. Тарантино учился писать диалоги, читая романы Элмора Леонарда — не самый известный у нас писатель, но вот на Западе вокруг него сложился культ. Писал Элмор, в основном, криминальные триллеры, вестерны и нуарные детективы… Но здесь и проявляется первое и главное различие, после которого становится понятно, что у обоих не так много общего. У американского режиссера к этим жанрам истинная любовь. Если он и высмеивает какие-то традиционные каноны — сатира у него безобидная, с долей уважения. У Мисимы же сатиры нет ни грамма — есть только презрительный плевок в адрес американской культуры — причем всей сразу. Ненависть к Америке видна невооруженным глазом. Это — не сатира. Это — открытое издевательство.

Вот она, одна из причин, почему я посчитал нужным указать эти биографические подробности. «Жизнь на продажу» — не глубокий роман, но очень обширный. И чтобы разглядеть эту обширность, чтобы выкупить все культурные отсылки, стоит отойти на почтительное расстояние. Да, язык очень простой, но если не знать контекст — рассмотреть можно будет только «прикольное чтиво и что-то там про смерть». Погрузиться в роман легко, а вот удастся ли поплавать? Если понимать контекста, напомню — да. Перейдем же к сюжету. Мисима в нем нещадно пародирует то комиксы, то мыльные оперы, то другие оплоты американской культуры. Я бы упомянул и видеоигры, если бы в том 68-м они были распространены так, как сейчас — но происходящее и впрямь напоминает видеоигру местами. Мисима, как игрок, прошедший основную сюжетную линию — скучает, мучает персонажа (Ханио), заставляет его исследовать опасности мира. Последних на его долю впадет и впрямь много.

Диалоги нарочито карикатурные, неживые, плоские, напичканы клише и штампами. Живых, глубоких образов, кроме главного героя, напомню, нет. Все они либо уже известные читателю архетипы, либо полные фрики, что не добавляет им ни грамма изюминки. Их странности — посредственны, насколько вообще могут быть посредственны странности. Здесь есть все: старик-извращенец-куколд, извращенец-гангстер-фотограф, мега-крутые (по их мнению) грабители, роковая женщина-вампир, библиотекарша, которая только готовится стать роковой женщиной, озабоченный подросток, тайные организации, девушка-неформалка, американцы… И если персонажи-мужчины еще обладают какой-то, пускай весьма размытой, индивидуальностью, то о женских героинях такого сказать нельзя — они обрисованы грубыми мазками, будто Мисима не хотел тратить на них время, а ввел в сюжет просто чтобы были. Хотя к чему настоящему самураю женщины? Они только сбивают с верного пути! В этом романе они выглядят жалкими потаскухами — иначе и не скажешь. На лицо влияние Америки — намекает Мисима.

Но вот что интересно. Как бы не были неприятны и глупы эти персонажи — контакты с ними приводят Ханио к неожиданным мыслям. Мыслям о жизни, а не только о смерти. Но не спешите строить поспешные выводы. Сомнения Ханио в ценности смерти носят несколько иной, чем у нас, простых людей, характер. Я сам осознал это только когда сел писать рецензию. Прежде я и сам думал, что, видимо, через своего персонажа Мисима сомневается в правильности собственных идеалов. Возможно, тема смерти уже не так привлекает его, как раньше… но я ошибался. Все совсем наоборот. В книге есть важный эпизод, который может как сбить с толку, так и дать верный ответ. На нем нужно остановиться поподробнее. В герое появляется жажда жизни лишь после того, как в сюжете во втором раз (!) появляются американцы. Если не связать эти два обстоятельства — любовь к жизни и американцы — можно неверно подумать, что от идеи смерти Ханио совсем отказался. Но дело вот в чем.

Я не зря поставил восклицательный знак у «во второй раз». Ханио уже работал на них. Тестировал на себе лекарство, за что получил деньги. Деньги — тоже важная деталь. Но когда американцы появляются вновь — платить они уже не готовы. Подозрительные до предела, они считают Ханио шпионом и хотят его убрать. Лишить его жизни просто так, за бесплатно, то есть, не купив жизнь. И вот тут в сознании Ханио происходит сдвиг. Он начинает цепляться за жизнь не из любви к жизни, а из любви к смерти — тут нужно опять остановиться. Первый сдвиг в мировоззрении героя произошел еще в начале романа. После неудачной попытки суицида он не предпринимает дополнительных попыток. Почему? Да потому что Ханио не из тех, кто умирает ради одной смерти. План американцев по убийству героя противоречит его собственному. Ему не так важно умереть, как умереть ради какой-то цели, ради кого-то или чего-то. Я не очень силен в самурайских обычаях, но, насколько мне известно, хозяин самурая имел полное право попросить того совершить самоубийство — просто потому, что владел им. Таким образом, в Ханио доминирует желание подчиняться хозяину, роль которого в разных главах отведена разным покупателям. Да, пускай их связывают только деньги, а не высшие идеалы или традиции — это лучше, чем ничего. Объявление, в котором за жизнь не предлагали бы деньги выглядело бы просто подозрительно. Кажется, что Ханио сообразил и на этот счет.

Что же до американцев? Они — не хозяева, а чужаки, «гайдзины», что везде суют свои лапы. Ханио их правила игры не принимает. Да, он работал на них однажды, но и тот раз был через посредника — библиотекаршу. Таким образом, денежными отношениями он с ними напрямую никогда не был связан. И он готов отстаивать свою жизнь, чтобы потом, когда никто не будет довлеть над ним — благородно умереть, найдя для этого новую цель. Я, конечно, не люблю обобщения такого рода, но Ханио — как бы олицетворение прошлого и будущего Японии. Герой, который готов бороться против чужого (читай — иностранного) вмешательства в свою жизнь. Ханио — это ушедшее прошлое, но также и будущее, к которому Япония рано или поздно вернется. Настоящее же — это те самые покупатели. А американцы? Их из сюжета очень символично изгоняют. Наконец-то Ханио обретает свободу и может распоряжаться своей жизнью как сам того захочет. И больше никто не посмеет диктовать герою как ему жить и как ему умирать. С этим он разберется как-нибудь сам. Может быть, еще одно объявление в газету даст…