Devyshka_s_veslom

Ланжерон

2026-06-30T04:09:14.079Z

Построил дачу Ланжерон. Было дело. Губернатор все-таки. У моря, конечно. В самом конце будущего парка имени категорически тогда неизвестного Тараса Шевченко. На дачу Ланжерон частенько зазывал Пушкина. Любил декламировать свои стихи да трагедии столичному поэту. А в награду за терпение давал почитать письма, которые писал ему император Александр Павлович.
Эх, славные были времена. Прошли, правда. Где та дача? В море сползла. Где та гора по имени Ланжерон, торчавшая хозяйкой над входом в залив? Оползни, оползни… Где геройские батареи, стоявшие высоко и лупившие по англичанам? Где командный пост на даче генерала Лидерса? Бульвар, высотки, пока никаких оползней.
Где тот Ланжерон? Хотя… Ланжерон все-таки остался.
- Хотите, я вам город покажу? - спросил я как-то одну красивую знакомую. Вышли.
- Мы на улице Ланжероновской… - начал я.
- Знаю, знаю, - захлопала она в ладоши, - это в честь пляжа названо?
Дерибасовская, Оперный, Потемкинская, Дюк… И, конечно, пляж Ланжерон. Гордимся, да!
А для нас он был просто пляж. И то нет! Мы и слова такого – пляж – не знали. Ходили на море. С мамами и папами. Мам было больше. Папы не у всех. Потом ходили сами. Довольно долго тайком. Потом, наконец, убедившись, что чада плавают, как рыбы, родители милостивились. Отпускали…
Я родился совсем белокожим. На солнце обгорал мгновенно. Становился красным, пугая окружающих. Дома меня мазали сметаной, приговаривая:
- Сколько можно говорить, чтоб не лез на солнце?
Потом я болел, стонал, то и дело переворачивал подушку, чтоб немного остудить лицо. Еще потом облазила лоскутами кожа.
Сейчас легче. Сестра Мила присылает всякие кремы. Намажешься и сиди себе, принимай солнечные ванны. А тогда страдал.
И надо же такому произойти, что из всех своих работ больше всего я любил шастанье по пустыне Каракумы вдоль газопроводов. Иногда, правда, приходилось отвлекаться на Кызылкумы и Устюрт. Кавказом еще побаловался.
Купались обычно на плитах. Огромных бетонных. С них прыгнешь – и сразу на глубине. И вода почище. Считалось, что на песок ходят приезжие, а на плиты свои, одесситы. Так это? Не так?
Искупавшись всласть, то есть почти до синего цвета, падал на подстилку – греться. Солнце припекало, мелкие наглые крабы копошились рядом, периодически пытаясь ущипнуть. Крабы побольше водились на скалках, совсем большие, с царский пятак, уже на скалах, но на пляжах диких.
Почему-то, когда лежал на подстилке, всегда сон наваливался.
- Обгоришь! – говорили те, кто со мной.
- Обгорю… - покорно соглашался я.
Дремота такая сладкая. И сквозь сон:
- Рачки, рачки, рачки!
- Какаруза! Кому какаруза! – это для приезжих.
- Пшонка! Пшонка! – это для своих.
- Фото снимаю! Фото снимаю!
- Морожено! Морожено!
- Акамупить! Акамупить!
Море, накатывая на плиты и уползая, слегка шипело. И вроде бы качало. Баюкало.
- Нет ничего ласковей моря! – думалось.
Первый шторм я увидел не на Ланжероне, а в Люстдорфе. Там у нас какое-то время дача была. Метров тридцать от моря. На обрыве. Спустился вниз по тропинке и… умываться подано. Скатился вниз, умылся, поплавал, повалялся на спине, глядя на небо, и на берег, и домой завтракать.
Однажды море встретило меня ревом. Встретило? Скорей, не подпустило. Берега, широкого песчаного берега не было. Мутная вода подымалась чуть не над головой и падала вниз. Неумолимая такая. Вместе с водой падали какие-то обломки, камешки. Но страшно было даже не это. Берег, сухой, теплый, надежный берег медленно и неумолимо сползал в воду. Я подался назад. Вода, если ЭТО можно было назвать водой, не догоняла меня. Просто тропа, по которой я отступал, исчезала за спиной.
Шторм на Ланжероне совсем другой. Волны, вспрыгивая и роняя белые парики, накатывают на плиты. Вот одна из них, самая большая, накатив, поднимает стену воды и брызг. Стена рушится . Плеск, шорох, шипение. И камни, довольно увесистые, принесённые волной, летят в немногих зрителей. Летом штормы – шторма, как говорят у нас, – нечасты. А под зиму обычны.

Я любил ходить на Ланжерон в ноябре, когда небо налито свинцом и спускается почти к склонам. Верней, не так. Я любил пешеходную тропу от Ланжерона до Аркадии, гуляя по которой так хорошо думается и сочиняется.
Шторм всегда привлекал, и я спускался к пляжам, чтоб полюбоваться водой. Редкие гуляющие с пониманием оглядывались.
Я вдруг понял, что шторм на плитах, к которому привык, сильно отличается от шторма на песчаном Ланжероне, а тот, в свою очередь, совсем иной, чем в Отраде, где скалки тогда чередовались с ровным берегом, где между Лермонтовкой и Отрадой ржаво торчал в воде заброшенный буксир. Волны лупили в него с особой яростью. Буксир содрогался, его шатало, скребло, давило… А на песок волны накатывали спокойней. Они как бы соревновались, какая волна дальше забежит. И шипели, и бранились, разозлясь и проиграв.
Волны всегда проигрывают, ибо вслед за одной обязательно будет другая. Больше, меньше, какая разница?
Но есть, есть нечто пострашнее шторма. Мертвая зыбь. Это когда волны на берег не накатывают, а подымаются и опускаются равномерно, как дыхание. Мало кто мертвую зыбь выдержать может. Я не выдержал. Это меня и спасло.
Уговорил я Витьку-быка взять меня на рыбалку. Лет четырнадцать мне было. Взрослый. А Витька только-только откинулся – из тюрьмы на свободу вышел. В большом авторитете был. Водиться с таким лестно и перспективно.
- Ладно! Беру! – сказал вечером Витька. – Мелкой услугой отплатишь.
- Какой?
- Потом скажу…
Утром он разбудил меня свистом. Я выскочил во двор.
Витька на рыбалку собрался не один. С ним был хлопец лет тридцати, как Витька. И тоже в наколках.
- Глеб! – представился он.
И мы отправились в путь. Парк, арка, спуск, плиты, пункт проката…
А на море была мертвая зыбь.
- Пацан выдержит? – спросил Глеб.
- Куда денется? – усмехнулся Витька.
Вышли. Метрах в ста от берега встали на якорь. Не клевало… Ну, совсем не клевало…
Зато стало мутить. Лодка равномерно поднималась вверх-вниз.
Витьке хоть бы что! Сидит на банке, курит свой Памир.
- Подойдем к берегу через часок, - говорит он, - сядешь на весла и будешь лодку на месте держать. А мы на берег прогуляемся, пару приемников сшибем и назад. Будешь в доле!
Тогда только-только появились миниатюрные японские транзисторы. Размером с пачку сигарет, они ловили все! И голоса, и настоящую музыку. Чудо! Мечта!
И вдруг до меня дошло, что приемнички просто украдут, а я буду соучастником.
Отказаться? Я представил себе, что со мной сделает Витька и стал прощаться с жизнью. Но не успел. Потому что пришлось склониться над бортом.
- Ты что?
- Травит… - спокойно сказал Глеб. – Уболтало салаку.
- И что с ним теперь делать? – растерялся Витька.
- Кинь за борт!
- Еще потопнет…
- Ну и что?
А мне было все равно. В дополнение навалилась головная боль.
В несколько гребков направил Витька лодку к берегу. Когда до него оставалось метров пятьдесят, Витька скомандовал:
- Плыви, малый! И рот зашей! А то урою!
Как был – в шароварах и майке – перевалился за борт и поплыл. Стало чуть легче, но когда я лег на спину отдохнуть, стало снова укачивать. Не помню, как выбрался на берег. Рухнул на песок. Навалилось что-то вроде сна. Когда очнулся, солнце было в зените. Встал. Тело горело. Отряхнув песок, собрался домой. Покачивало. Потом прошло. Зато обнаружилось, что тапочки остались в лодке.
- Дешево отделался! – решил я, отправляясь домой босиком.
Больше во дворе Витька меня не замечал.
Вроде, и вправду отделался.
В следующий раз на рыбалку пошел нескоро. И то с условием ловить с берега. Везло. Притащили домой полные куканы бычков. Понравилось. Стали ходить регулярно. Ловили с причала для катеров, но лучше ловилось со скалок за песчаным пляжем. Не доходя до Лермонтовки на скалы перед Отрадой ходили. В принципе, улова хватало. Мы ж не торговать! И еще одно привлекало на рыбалке – мидии! Отрыбачив и оставив куканы в воде, срезали, кто сколько мог, тину с мидиями со скал. Потом выдирали мидии из тины, мыли их, как следует. Ну, чтоб без песка. Укладывали камни вокруг костра, на них ставили противень – тогда он назывался – лист – а на лист мидии, причем, без всякой воды.

Они сами, раскрываясь, сок пускали. В бульон макали серый хлеб. Вкусно! Ради этого стоило жить. А еще и комки самих мидий! Когда подросли, стали запивать все это сухариком. Бутылки – обычно две – не выбрасывали, а умело били об скалу, чтоб получилась розочка – горлышко и стекло бутылки с зазубренными краями.
Шли толпой, выставив розочки напоказ. На склонах кучковались бичи – нынешние бомжи, но агрессивные и сильно пьющие. Они норовили отобрать улов, обшмонать карманы. Мы их ненавидели. Собственно и розочки были для них. Но, слава Богу, в ход их пускать не пришлось.
В Бретани мидии зовут мулями. Их варят в белом вине со сметаной. Подают мули вместе с тонкими соломками жареной картошки. Вкусно! Очень вкусно. Но не так, как в детстве у костра с ломтями серого ржаного хлеба в руках.
На плитах люди читали, играли в карты, ухаживали за девушками и, нечасто, ели. Лично я на пляже пил кофе. Кофе я попробовал на даче у старшего друга Саши Гельмана. И полюбил. А главное, сделал открытие: когда я на пляже открываю термос и наливаю кофе в крышечку, много-много носов, в том числе и женских, поворачивается в мою сторону. Ну, а дальше, как повезет. Довольно часто везло…
Никогда не любил пить кофе один. Долгое время лучшим кофеспутником был Олег Соколов. Он работал в музее, всего в квартале от бара гостиницы Красной. Я заходил за ним в музей, шел рядом, раздуваясь от гордости, а потом мы степенно пили с ним кофе, говоря о живописи или о стихах. Олег был ко мне расположен, мы были на ты, хоть он ненамного был младше мамы. На ты… Смешно… Ведь я очень трудно перехожу на ты. Есть люди, с которыми дружу тысячу лет и на вы. Хоть тресни, не могу перестроиться. А вот с Олегом сразу.
Ланжерон. Никуда мне от него не деться. Зимой, летом, весной, осенью рвусь туда. В любую погоду…
Главное, много пляжей в Одессе! Фонтан со всеми его станциями, Аркадия, не к ночи будь названа, Люстдорф, Лузановка… А тянет на Ланжерон. Почему? Зачем? Что я там забыл, особенно зимой, когда ветер орет, а море замерзло? Что тянет меня идти по замерзшей воде вдоль берега, самому замерзать и петь дурным голосом от счастья. Услышал бы кто-то, спросил бы:
- И давно с тобой такое?
А я бы ответил:
- Всегда!
Ланжерон. Одесское время мое.
Я понимаю Ланжерона. Он был с морем, не отрываясь от дел, не выходя из дома. С морем можно говорить, жаловаться и советоваться.
А от дома Ланжерона осталась только арка, построенная в 1830 году, за год до смерти графа.
А за аркой шлагбаумы и будки. Это жадные люди взимают плату с автомобилистов за проезд на Ланжерон.

©Александр Бирштейн

Еврейское сало

2026-06-23T12:27:36.127Z

К селёдке всегда полагалось еврейское сало – тонко нарезанные белые кружки лука, обильно смоченные уксусом и постным маслом и чуть-чуть присыпанные сахарком.
Картошку в мундирах ели, не снимая кожуру. Взял картофелину, положил сверху ножом кусочек коровьего масла, откусил, добавил кецык селёдки и много лучка. И ешь, запивая сладким, крепким чаем из большой глиняной кружки.
Это счастье называлось – воскресный завтрак.
И происходило счастье, конечно, в Одессе. Вообще, счастья в других местах были какими-то одноразовыми…
До поры до времени, конечно, до поры до времени…
Но вернусь туда, где точно было хорошо, в детство, в одесское утро. В давно… Бабушка жива, мама, папа… Даже две бабушки! И – это важно! – еда! Я рос голодным. Может, поэтому воскресная еда без всяких каш и порошковой яичницы была счастьем.

Селедка была трех видов: Атлантическая, Тихоокеанская и Балтийская. Потом появилась Иваси. Но ее не очень праздновали. Домой покупали селедку за рубль тридцать. Была еще за рубль десять, но не нравилась. Не нравилась и за рубль пятьдесят четыре. Больно жирная. У селедки была вкуснейшая рыжая икра, которую мне давали, положив на кусок хлеба с маслом.
Лук для еврейского сала покупали на Привозе. Лук был двух видов – фиолетовый и золотистый. Брали золотистый. Его продавали на вес и плетенками. Бабушка любила покупать плетенки лука. Их можно было подвешивать, и лук не прорастал.

Слово – еда – было священно. Вернее, не слово, а понятие – еда! А какая еда обходится без лука? Даже в сладкое блюдо – цимес – полагался лук. Лук ели всякий – жареный, тушеный, сырой.
Жареный лук – это котлеты, подливы, соусы, шейка, фаршированная рыба…
Тушеный – это плов, жаркое, луковый суп… Да-да, луковый суп. Вы что думаете, что его одни французы трескали? Моя бабушка варила такой луковый суп с гренками, что никаким французам не снился!
И, наконец, лук сырой – еврейское сало в самом чистом виде. Он шел и к селедочке, и в салат настоящий летний с помидорами, огурцами и брынзой, да и так он вполне годился на закусь, когда его просто резали на четыре части и подавали на стол – чаще всего командировочный! – в блюдечке с солью и постным маслом.

Еврейское сало… Писатель Аркадий Львов называл его «жыдивськым».
- Жыдивського сала побольше! – орал он официантке, принявшей заказ, на весь ресторан. На нас оглядывались.
Дело было в Ильичевске, и он рассказывал нам про Малку - еврейскую маму князя Владимира, крестившего Русь. Мы не верили…
Потом выяснилось, что так оно и есть.
- Он высокий, красивый, с усами. Но он наш учитель. И старый… - говорила мне самая красивая девочка в нашем классе. Нас после десятого класса зачем-то отправили в колхоз.
- Он завтра приедет! – радовалась она.
Приехал… Преподаватель труда Аркадий Львов. К литературе и истории его не подпускали. Он читал нам свои рассказы на куче свеклы, от которой мы отрубали хвостики.
- В Америке издали роман Аркадия Львова «Двор» - передало годы спустя «нехорошее» радио.
В Америке… Именно там. Он уехал туда, едва это стало возможно, захватив бывшую самую красивую девочку нашего класса, свою тогдашнюю жену.
Принесли селедку, густо-густо посыпанную луком. Налили. Выпили. Мы закусили селедкой. Он луком.

Если не спорят о вкусах, тем более, не стоит спорить о запахах. Я лично обожаю запах жареного лука. А он годится всюду. Жарю, жарю… Иногда кажется, что специально становлюсь готовить, чтоб пожарить лук. До золотистости. Конечно, до золотистости.

На Мангышлаке лука не было. Вернее, был, но стоил семь рублей за кило. А в Хорезме, где мы до того работали, лук стоил двадцать пять копеек. Четыре кило на рубль. И? Правильно. Снарядили мы экспедицию. Это ж надо: две тысячи километров Устюртом, чтоб купить немного лука. Но интересно же!
Конечно, мы заблудились. Устюрт ровный, дорог валом…. Но, сперва неплохо было. Останавливались, фотографировались. У нас служебный фотоаппарат имелся – «Смена-2».

Потом надоело. Едем, скучаем, грустно. Остановились чай попить в заброшенной кошаре. Там, для начала, один йолд мне камень на мизинец правой ноги уронил. Камень он нес, чтоб огонь от ветра заслонить. А с другой стороны камня скорпион отдыхал. Йолд его заметил, подошел ко мне и спросил:
- Это кузнечик такой? – йолд же.
- Ага, скорпион! – врезал я правду-матку.
Ну, он камень и уронил.
Потом, часами двумя позже, я треснулся копчиком о генератор в будке ЗИЛа. Да так, что перестал ходить. Стоять мог и даже не падал. А ходить, временно, нет. Так что, стоял, когда меня вынимали из машины и ставили.
Так и в том ауле было. Ну, в который мы, наконец, попали. Обрадовались. Раз аул, значит дорога. Она нам и нужна! Так что, меня вынули, установили и в ближайшую юрту на разведку.
Но не заладилось. Вылетели они оттуда пулей и к машине.
- Интересно, - думаю, - обо мне вспомнят?
Вспомнили. Забрали с собой. Потом рассказали, что в той юрте прокаженные в карты играли.
Дорогу они так и не узнали. Зато, отъехав километров пятьдесят, затеяли мыться. Дело полезное. Но с перегибом. Последнюю бутылку водки на протирания употребили. И ни единого голоса против!
Самое смешное, что мы как-то доехали. Не до Хорезма. До станции Каракалпакия. Там у нас другая бригада работала. Ну, мы их и навестили.
- Водка есть? – потребовали они.
И нам стало стыдно.
А в магазине один «Агдам»… Горе… Представляете, лук есть, шашлык из сайгачатины есть. А с чем этим богатством лакомиться? Вот она трудная судьба наша.
Отдохнув, дальше поехали. Я, как раненый, поездом, остальные машиной.
А в Хорезме лука просто море. И лук белый, и желтый… Бери-не хочу. Но мы-то хотели. Кто-то говорил, что надо брать тонну, кто-то, что две.
А я сказал, что надо на ярмарку в Ташауз прошвырнуться, глянуть, какой дефицит бог послал. Ну, против ярмарки в Ташаузе никто не возражал. Поехали… А там… Онораки японские, сапоги женские австрийские, шарфы исландские, духи французские двадцати – минимум! – видов!
- Не зря ехали! – радовались, растратив все деньги.
- Хорошо, хоть билеты обратные куплены! – умилялись.
- А лук? – пискнул кто-то.
Стали рыться по карманам, гривенники считать. Рубля три наскребли. Полпуда лука купили. И хлеб. А тушенка у нас имелась.
- Доедем!
И, таки, доехали.

Поздней осенью, когда холодно и сыро, открываем мы сезон. Триста водки, что-то горячее и две порции селедки с луком. Чокаемся, выпиваем… Все. Впереди зима.
Летом водку не пьем. Собственно, обычно, вообще ничего не пьем. Кроме кофе. Но к кофе лук не пристегнешь. Вот не сочетаются они и все! И вообще их рядом даже упоминать преступление.

Хотя… Был, был в моей биографии более страшный грех.
Прилетели мы с Вовкой – товарищем моим боевым в Батуми. Из отпуска. А часть наша, военная, высоко в горах. Как ночью туда добираться? А мы и не добирались. У нас в пригороде Кахабери третий друг имелся. И автобус туда еще ходил, и телеграмму мы ему вовремя дали. В смысле, чтоб встречу готовил.
Он и приготовил. Шампанское. Ящик, по-моему.
- А еще? – спрашиваю.
- А этого мало? – удивляется.
- Мы кушать хотим! – настаиваю.
- Закусывать! – Вовка меня поправляет.
Порылся третий друг в сусеках и нашел полхлеба и две луковицы.
То еще застолье получилось.

В небольшой итальянской не то харчевне, не то просто кафе мне принесли маленький графинчик с граппой, пиццу, потому что я точно знал, как ее заказать и продолговатую тарелочку с селедкой, правда, без лука. Тарелка с селедкой была на картинке в меню. Все было здорово, но чего-то не хватало. А не хватало мне еврейского сала. Лука, то бишь. Но как, как попросить еще и лук?
И вдруг я вспомнил!
- Чиполлино! Чиполлино! – возопил я к официанту.

В песках под Хивой любая погода неудачна. Даже дождь. Но дождя не было. Зато был звездопад. Рыжие, упитанные звезды, сорвавшись с насеста, летели к земле. Обычно, при этом, загадывают желание. Но нам было не до того. Готовили ужин. Часа за три до этого выехали мы на охоту. И не прогадали. Четыре зайца пали жертвами новых постановлений туркменского правительства.

А эти постановления убрали, в частности, столовые с компрессорных станций. Представляете, пустыня, через пустыню газопровод, на газопроводе – компрессорная. А до ближайшего жилья сто-сто пятьдесят километров. Ну, и чем питаться командированным? Местные раз в неделю-две гоняли на базар. А мы? В вагончиках условий для готовки не имелось. Охотились…
О. эта умопомрачительная пора, когда с десяток луковиц нашинкованы кружками, а казан, подвешенный над горящим саксаулом уже готов принять масло. Масло хлопковое, нелюбимое. Чтоб отбить его запах, в кипящее масло выливается немного воды. Шипение, треск… Можно кидать лук. Нет ничего лучше аромата жарящегося лука. Сначала, он самостоятельно царит среди черных, ночных песков, потом к нему буквально на мгновенье примешивается запах крови и дичи. Но лук побеждает и тут. Он всесилен и прав. Перемешав варево, добавляем туда дикий чеснок и помидоры. Казан закрывают крышкой и поднимают повыше. Скоро, уже скоро станем цеплять ложкой куски зайчатины, дуть на них и вгрызаться в сочное, мясо. И главное – главное! – макать куски лепешки в прозрачную луковую карамель, оставшуюся на дне казана.

К водке в Хорезме, при застолье, полагалось хе, цыплята, испеченные в духовке и закуска особая, ургенчская. Кстати, мое любимое блюдо, пригодное, правда, к употреблению только в долгих командировках. Компоненты: постное масло в блюдце, горка соли там же, и местный белый лук, разрезанный на четыре доли. Ну и хлеб конечно. А лучше и полезней слоенная лепешка с помидорами. И достаточно. Мы ж просто посидеть, а не наедаться.

Говорят:
- Горе луковое!
Почему горе? Наверное от слез, которые текут, когда чистишь лук. Есть масса способов избежать этих слез. Но зачем? Эти слезы полезны. Они промывают глаза и лучше, много лучше видно, как славной, золотистой луковицей над Одессой взошло солнце.

Привоз

2026-05-23T09:36:42.329Z

Я долго думал над названием этого рассказика. Но потом понял, что само слово «Привоз» понимающему человеку скажет больше, чем любое, даже самое затейливое заглавие.

Надо сказать, что сейчас я на Привозе почти не бываю. Живу возле Нового базара, туда и хожу чуть что. Но когда жил на Жуковского, и мои родители, и соседи ходили только на Привоз. О нем и сказ.
В те времена, о которых рассказываю, на Привоз ездили первым троллейбусом. Надо было пройти квартал до Пушкинской, втиснуться в троллейбус и доехать до вокзала. Это конечная остановка. А дальше пешком, но недалеко – метров двести. Тогда на месте нынешнего большого и нелепого универмага стояли длинные, приземистые лабазы – рыбные ряды. А там… Но лучше войдем сами. Только, умоляю, не заходите сразу в винарку колхоза имени Карла Либкнехта, расположенную тут же. А то…

Дядя Петя однажды, как приличный муж, пошел с тетей Ривой на базар и… отвлекся буквально на минуточку. На этом их рыночные похождения закончились, но начались совсем другие, о которых ни он, ни она вспоминать не хотят. Хотя… Я сейчас дядю Петю понимаю. Нигде в городе, – да что в городе, в мире! – не наливали такую восхитительную Лидию, роскошную Изабеллу, нигде не имелось такого легкого и кисленького в меру Пино или, в крайнем случае, Перлина степу. Заметьте, я ни словом не обмолвился об Алиготе! В данном случае, я им просто пренебрегаю. Как и портвейном… Но о винах поговорим как-нибудь в другой раз. Я, кстати, специальную экскурсию-рассказик для этого готовлю. А пока вернемся в винарку. Ненадолго. К стакану вина тут полагалась конфетка-подушечка. Без вина ее не давали. А дядя Петя, наверное, очень любил сладкое…

Но обойдем, обойдем винарку десятой дорогой и зайдем в рыбные, столь дорогие сердцу одессита, ряды. А там…

Вот мраморные столы, заваленные маленькой, серебристой рыбкой. Кто называет ее тюлькой, кто килькой, кто фиринкой, а кто и вовсе сарделькой или анчоусом. Эту рыбешку можно есть варенной, пареной, жаренной и даже сырой, чуть присолив, предварительно. Скажите, какая одесская семья не угощалась утром в воскресенье картошкой в мундирах вместе с этой самой тюлькой-малосолкой? Правда, некоторые тюльке предпочитали селедку. Дело вкуса, конечно. А котлетки из этой же рыбки, пожаренной в кляре? Облизываетесь? А та же рыбка, но тушенная в масле и уксусе?

А дальше бычки! Черные каменщики, желтые песочники… А эти огромные, большеголовые? Как их… А, кнуты! Бычки морские, бычки лиманские… Бычки, бычки…

А глосики? Про глосиков забыли? Вот они, плоские-преплоские, величиной с ладонь взрослого мужика, типа Семы Накойхера. Как, вы не пробовали глосей? Зачем же вы жили? И готовить их крайне просто. Обвалял в муке и в сковородку, где уже шипит постное масло. Только не вздумайте, умоляю, отрезать хвостики и плавники! Это самое вкусное в пожаренном виде!

А вот плоские, бугристые камбалы. Жирные и дорогие. Наши их покупают редко.

А за ними… Нет, вы только посмотрите на красавицу-скумбрию!

- Где дурили?

- За Филатова!

- Хорошее место!

А качалочки скумбрии переливаются. Так и просится рыба на сковородку. Дешево и сердито. Быстро и вкусно!

И кому это все мешало?

Но пошли дальше, да? Ведь есть еще и речная рыба!

Карпы любых размеров. Чешуя с двухкопеечник. Главное, еще дышат. И льдом посыпаны. А как же? Лед развозит отец моего друга Славика Краснова и в рядах дядю Гришу встречают, как родного.

А это что за страшила с узкой мордой и острыми зубами? Как, вы не узнали щуку? Интересно, как вы тогда станете готовить фаршированную рыбу? Без щуки фиш достойным не получится. Так и знайте!

А дальше судак… Ох, да что говорить!

А рачки, рачки, которые некоторые безграмотные потом станут звать креветками…

Что? Вы спешите? Вам за картошкой надо? Идите, но больше сюда не приходите! От таких как вы, товар портится!

Собственно, и нам пора. Мы сюда еще зайдем за покупками. На обратном пути. Не хватало еще таскать свежую рыбу по жаркому базару!

Ну, что? Зайдем на Привоз? Заходим…

Только сразу вопрос: «Вы сюда покупать или кушать? И то, и другое?» Тогда, умоляю, сначала покушайте! Вам сперва нужно в мясной корпус. Ну, туда, где копченое мясо, колбаса, сало… Там кусочек, тут кусочек… Торговки не жадные, пробовать дают от души, даже если у вас на лице написано, что максимум ваших возможностей это троллейбусный билет за сорок копеек.

Свежее мясо – это отдельная статья. Да, какая статья? Поэма! Но мы тут не стихи читать собрались, так что, понеслись дальше. Не отставайте!

После мясного не худо бы и молочного. В молочном корпусе имеется брынза, творог… Сыты? Тогда, прошу вас, вернитесь, потратьте семьдесят копеек и выпейте стакан сухого вина. Увидите, как хорошо будет.

А теперь пора «делать базар». Мы ж не обжираться сюда пришли.

Стоп! А чей это знакомый голос заглушает все, даже объявление об аттракционе мотоциклистов братьев Косых? Ну, конечно, конечно, это мадам Берсон. Она так торгуется. Начало торгов безвозвратно утеряно. А дальше…

- Люди добрые! – орет мадам Берсон, – Грабят! Последнее отнимают!

При этом, она поднимает руки вверх, как бы обращаясь к Богу. Бог, в ее понимании, тоже человек и просто обязан присутствовать и видеть все происходящее. Насчет защиты мадам Берсон не уверена. Конечно, если Богу нечего делать, то пусть вмешается. Но она и сама справится.

Дежурный сержант, заслышав, что кого-то грабят, сначала направляется к месту происшествия. Но потом, узнав голос мадам, а она солирует тут еженедельно, машет рукой и идет по своим делам.

Торговка помидорами, которая осмелилась назвать мадам Берсон реальную цену, пугается и смотрит на мадам с уважением.

А мадам продолжает:

- Ратуйте, граждане! Два пятьдесят! Вы слышали: два пятьдесят за эти помидоры, гори они огнем!

- Так не берите! – робко заикается торговка, но получает достойный отпор.

- Ты мене не указывай! – ярится мадам, – два пятьдесят за эти гнилые, недозрелые овощи! – и она осторожно, чтоб не повредить, пинает пальцем ближайшую помидорину.

Тут уж обижается торговка. Антиреклама ей вовсе не нужна.

- У тебя шо, повылазило? – вежливо интересуется она. – Чудная Люстдорфская помидора. На навозе выращена…

Мадам и сама видит, что малость загнула и слегка сбавляет тон.

- Два рубля и ни копейкой больше!

Это уже дело. Это уже разговор.

- Два сорок! – уступает Люстдорфская жительница.

Сходятся на двух тридцати пяти. И каждая довольна. Мадам Берсон ценой, а торговка спектаклем.

Мадам Берсон идет дальше по рядам и некоторые, уже знающие ее продавцы, спешат прикрыть свой товар рядном. Чтоб не подошла, не дай Бог!

Маруся, такая бойкая во дворе, на Привозе слегка робеет. Выбрав нужную «фрукту» или «овощ», она платит, почти не торгуясь. И ее тут не уважают.

Зато уважают тетю Риву, которая так долго и нудно выбирает товар, что продавцу хочется отдать его даром. И отдает… за полцены!

- Уметь надо! – учит тетя Рива дядю Петю и, подвернувшуюся под руку тетю Аню.

Тетя Аня не умеет. То есть, она пытается тоже долго выбирать, но делает это неквалифицированно, что продавцов раздражает. В конце концов, тетя Аня покупает, но то, что подсовывают продавцы. А что может подсунуть ушлый продавец тупому покупателю, все хорошо знают.

Попадали? И я тоже…

И снова гремит на весь рынок мадам Берсон.

- Шо? По двадцать пять копеек этот лук, который растет прямо из земли?

Торговец – на сей раз, для разнообразия, это мужчина – вежливо советует ей самой посадить и вырастить лук, а потом уже открывать свое хайло.

- Шо-о, – надрывается мадам, – мне еще и лук сажать? Мало я работаю, чтоб ты за содранные с меня деньги на наших товарах жировал.

Справедливости ради, надо сказать, что мадам за всю свою жизнь проработала часа четыре. И то, в далекой молодости и по недоразумению.

Но продавец попался вредный и уступить десять копеек с пучка отказывается. Он вообще отказывается уступать. Понимая, что это полная потеря квалификации, мадам все же вынуждена уйти. Но недалеко. Ведь ей еще столько надо купить.

Обе руки дяди Пети уже заняты набитыми авоськами. Он совсем не против завершить базар. Но тетя Рива хочет еще курицу, а раз тетя Рива хочет…

Тетя Рива придирчиво, как ювелир Юзик с Канатной, рассматривает покойную птичку. Но изъянов нет. Тетя Рива огорчена, но виду не подает. Приходится платить…

Тетя Маруся углубилась в ряды с семенами. Надо купить семечек. Она уверена, что хватит и пяти кило, но покупает шесть. Соседи тоже любят семечки. Особенно шаровые.

Мадам Берсон уже набила свою кошелку и собирается домой. Часы, проведенные на Привозе, как найденные. Она довольна: и гроши сэкономила, и поговорила всласть с приличными и интересными людьми. Она даже утешает тетю Аню. Та опять купила один дрек и убивается.

- Аня, если ты такая йолд, то не ходи на Привоз. Тебя очень даже примут на Слободском базаре. Кстати, он очень недалеко от ихнего дурдома. Ты даже не успеешь устать!

На обратном пути к троллейбусу тетя Рива вспоминает, что хотела еще и судака. Она смотрит на дядю Петю и понимает, что ее отлучку в рыбный корпус тот воспримет тяжело. Опять же, в руках у него две набитые под завязку и очень тяжелые авоськи. Надо идти на жертвы.

- Петечка! – говорит она, как раз возле входа в винарку. – Постой пару минут. Я отойду. Мне, понимаешь, надо…

Обрадованный дядя Петя только кивает. Но едва Рива поворачивается, как он летит туда, где наливают. Кажется, что вместо тяжеленных авосек у него крылья.

К приходу Ривы он уже доволен всем на свете и мечтает, чтоб жена еще куда-то отлучилась. Но хорошего понемногу, и супруги дружно топают к троллейбусу. По дороге домой Маруся огорченно думает, что бабушка Фаня из подвала на Кангуна жарит семечки все-таки лучше, чем она, Маруся. И секретом не делится! Потом Маруся вспоминает, что бабушка, по старости лет, «принимает» покупателей только дома, так что, на футбольной распродаже семечек она Марусе не конкурентка. И веселеет.

©Александр Бирштейн

Освобождение Одессы. Как жемчужину у моря спасли от фашистской нечисти

2026-04-08T10:53:25.565Z

Сегодня исполняется 82 года со дня освобождения Одессы. Этот город на берегу Черного моря был в плену у фашистов три долгих года, за свободу одесситов дрались легендарные бойцы Красной армии. Советские военные смогли не только вырвать город из лап оккупантов, но и сберечь его, разминировав множество зданий. О том, как это было, — в материале «360».

Оборона Одессы. Моряки-пехотинцы Черноморского флота — защитники Одессы

Оборона Одессы 1941–1944 годы

Одесса не давалась фашистам больше двух месяцев. Уже 8 августа 1941 года в городе объявили осадное положение. Основной наступающей силой были войска союзника Гитлера — Румынии, которой тогда заправлял кондукэтор (румынский аналог фюрера) Ион Антонеску. Его солдатам помогали немецкие подразделения, в том числе три дивизиона тяжелой артиллерии.

Советские войска хорошо понимали стратегическое значение города-порта и не просто сдерживали врага: они громили его и захватывали военную технику и оружие. Одесситы вступали в ополчение, рыли окопы, строили баррикады. Из добровольцев сформировали Истребительный батальон Одесского порта, районные отряды обороны, почти тысяча одесситок составила женский оборонительный батальон.

Жители осажденного города строят оборонительные сооружения на улицах Одессы

Хотя в городе не было предприятий военной промышленности, производства быстро переориентировались: за время осады Одессы они выпустили три бронепоезда, более тысячи минометов, траншейных огнеметов, сотни тысяч ручных гранат и десятки тысяч противотанковых и противопехотных мин. И без счета бутылок с зажигательной смесью, запалов для ручных гранат.

Защитникам Одессы сильно не хватало бронетехники. Тогда на машиностроительном заводе предложили изготовить фальшивые танки.

Идея была проста и с фирменным одесским юмором: взять гусеничные тракторы СТЗ-5, обшить их стальными листами, поставить муляжи пушек и настоящие пулеметы. Начальство дало добро, и скоро из цехов выкатились первые три танка НИ-1.

Кадр из фильма фильма режиссера Романа Кармена «Великая Отечественная» — НИ-1 выезжают из ворот Одесского машиностроительного завода имени Январского восстания

Название расшифровывалось просто: «На испуг». Их боевой дебют произвел настоящий фурор. Просто представьте: из туманного сумрака появились странные силуэты, подсвеченные прожекторами. Машины отчаянно лязгали и скрипели, постреливая пулеметными очередями. Но все это перекрывали жуткие сирены НИ-1, которая оглушительно завывали.

Румыны даже не пытались сопротивляться — бросили все оружие, выскочили из окопов и бежали с криками. После такого успеха военный совет Одесского оборонительного района поручил переоборудовать еще 70 тракторов. По рядам неприятеля поползли слухи о неуязвимом русском танке, который безжалостно убивает всех на своем пути и забирает души врагов.

Однако советским войскам все же пришлось отступить — уж очень неравны были силы. Ревущие НИ-1 прикрывали эвакуацию войск, защищавших Одессу 73 дня. Когда 16 октября 1941 года город захватили румыны, они долго не могли поверить, что напугавшие их монстры — просто тракторы. Несколько машин даже специально выставили на улицах, чтобы поднять боевой дух своих солдат.

Бойцы готовят к бою 180-миллиметровое орудие батареи береговой обороны артиллерийского дивизиона Одесской военно-морской базы на территории Одесского морского порта

Оккупация Одессы

Одесса стала столицей губернаторства Транснистрии — так назвали румынские власти захваченные территории Винницкой, Одесской, Николаевской областей и части Молдавской ССР. При этом городской порт новые власти подобострастно переименовали в порт имени Антонеску.

Первые расстрелы мирных жителей (а их к началу оккупации оставалось не более 250 тысяч человек) начались буквально на следующий день после прихода румын. Сначала в пустые пороховые склады в районе сегодняшней площади Толбухина начали привозить советских военнопленных.

Спустя два дня к ним стали сгонять мужчин без документов, евреев, коммунистов, которых выдали новым хозяевам «добрые люди». Когда оккупанты заполнили девять складов, несколько из них они залили бензинов и подожгли вместе с узниками. Остальных безжалостно расстреляли. Словно в ответ на это зверство прогремел взрыв в румынской комендатуре.

Жители освобожденной Одессы снимают румынские таблички с названием магазинов, оставленные немецко-румынскими оккупантами

Радиоуправляемую мину в здании НКВД на улице Маразлиевская, где обосновались руководство оккупантов и штаб румынской 10-й пехотной дивизии, саперы заложили еще до сдачи города. Рвануло так, что здание частично обрушилось и погребло под собой 67 человек, в том числе 15 офицеров и коменданта города генерала Иона Глогожану.

Румыны отомстили: расстреляли и повесили всех жителей Маразлиевской, устраивали облавы на улицах и рынках города, убивая людей прямо на месте, у стен домов или заборов. Самое страшное зрелище представлял собой Александровский проспект — там повесили примерно 400 горожан. После войны в массовых могилах нашли тела более 22 тысяч убитых.

Румынские солдаты ведут колонну евреев

Позже румынские фашисты решили заняться «еврейским вопросом»: всем иудеям под угрозой расстрела на месте приказали 24 октября явиться в село Дальник. Туда добралось около пяти тысяч человек. Первых 50 из них расстреляли, а остальных согнали в четыре барака, пол в которых был залит бензином, а в окнах проделаны отверстия для пулеметов.

Людей в двух бараках расстреляли и сожгли тем же вечером, оставшихся убили на следующий день, причем один из бараков забросали гранатами. Неожиданно небольшую горстку евреев, которые не вместились в бараки, отправили в полицию, а потом вовсе отпустили. Только вот возвращаться им уже было некуда: их дома заняли, а имущество разграбили.

В лучших традициях фашистов всем одесским евреям приказали носить желтые звезды. Румынское правительство даже разработало и проводило в жизнь собственный план ликвидации евреев и цыган. Их убивали на массовых расстрелах, сгоняли в концлагеря, а те, кому повезло, попадали в гетто. Славян оккупанты расстреливали за малейшую провинность.

Горит взорванный немецко-фашистскими оккупантами Одесский морской порт. Немецкие нацисты заминировали все 43 причала, все молы, волнорезы и другие объекты порта, апрель 1944 года

Одесская наступательная операция

Весной 1944 года Красная армия начала операцию по освобождению Одессы. Против советских войск выступали не только румыны, но немцы. Среди них была 6-я армия вермахта. Вообще-то, ее разбили во время Сталинградской битвы, но Гитлер назвал воинское соединение «бессмертным» и присвоил это название армейской группе генерал-полковника пехоты Карла-Адольфа Холлидта.

Против 350 тысяч солдат, более трех тысяч орудий и минометов, 160 танков и штурмовых орудий, 550 самолетов неприятеля выступили войска 3-го Украинского фронта, которыми командовал одессит генерал Родион Малиновский. Конно-механизированной группой руководил генерал Исса Плиев. Он сам ходил в атаки с шашкой наголо и бесстрашно крошил солдат противника.

Подразделение 4-го гвардейского кавалерийского корпуса на марше

Еще одним участником тех событий был Герой Советского Союза Василий Зайцев. Тот самый, что смог под Сталинградом подстрелить немецкого «суперснайпера» штандартенфюрера СС Хайнца Торвальда, которого еще называли Эрвином Кенигом. Во время битвы за Одессу знаменитый советский стрелок командовал зенитной ротой 79-й гвардейской дивизии.

На подступах к юго-западной окраине города Зайцев повел свою зенитную роту в атаку, да так стремительно, что захватил военный аэродром с 18 исправными истребителями Messerschmitt — под натиском наступающих зенитчиков немецкие пилоты просто не успели взлететь.

Освобождал Одессу и будущий «отец» Воздушно-десантных войск СССР Василий Маргелов — за эту операцию он получил звание генерала. Его бойцы не только громили врага, но захватили сотни автомашин, груженых вагонов, восемь паровозов, военные склады, мотоциклы, авиационные двигатели. Вместе с «дядей Васей» сражался его сын, который в 12 лет из пятого класса убежал на фронт.

Советские танкисты в районе железнодорожной станции Раздельная под Одессой

Фашисты яростно сопротивлялись, но советские войска продвигались все дальше и дальше. Немцы попытались было сбежать морем, однако разведгруппа генерал-майора Ильи Швыгина, который воевал в Одессе еще в Гражданскую войну, не дала уйти неприятелю. Очень помогли советским войскам партизаны, которые прятались в одесских катакомбах.

Красная армия смогла не только освободить город, но и сохранить его: отступая, фашисты заминировали множество зданий, в том числе знаменитый одесский Оперный театр.

Советские воины-орденоносцы, участники боев за освобождение Одессы держат на плечах юного одессита. На снимке — военнослужащие отдельной армейской разведывательной роты 6-й армии 3-го Украинского фронта: разведчик ефрейтор Михаил Сысоев (справа) и командир разведывательного взвода лейтенант Андрей Васильков (слева)

Саперы и партизаны под руководством командира 985-го артиллерийского полка 320-й дивизии Степана Радушинского смогли найти и обезвредить все мины.

Ровно в 11 утра 10 апреля 1944 года на крыше разминированного Оперного театра затрепетало красное знамя. С трехлетней оккупацией было покончено. А следующая весна принесла победу над фашизмом уже всему миру.

Источник Дзен

История человека создавшего вакцину от чумы и от холеры

2026-03-01T10:47:12.158Z

Одесский календарь

3 марта 1860 года в Одессе в многодетной семье учителя родился Владимир Хавкин - бактериолог, иммунолог и эпидемиолог. Создатель первых вакцин против чумы и холеры.

Детство и юность провел в Бердянске, куда семья переехала из-за материальных трудностей.
Уже в Бердянской гимназии у Володи проявилась склонность к естественным наукам. Поступить в университет было сокровенным желанием Владимира, несмотря на то, что его отец не имел никаких средств на обучение младшего сына.
После долгих переговоров десять рублей в месяц на время занятий согласился давать Владимиру старший брат. Да двадцать копеек в день на обед ссужал неимущему студенту Новороссийский университет. Не очень-то сладко жить на подачки, но что делать, если в науку для бедняка не было иного пути.

В Одессе вторым домом для юноши стала лаборатория профессора Ильи Мечникова, который всячески поощрял научные интересы целеустремленного студента. Каждый опыт, каждая новинка биологии, открытая в России или за рубежом, становились предметом горячих споров и дискуссий между педагогом и учеником.
Хавкин был любимцем Мечникова, его постоянным спутником в зоологических экскурсиях. С самого начала учебы стало ясно: Владимир будет зоологом, исследователем микроскопической морской фауны.

И вдруг — крушение всех надежд…Новые идеи, новые друзья ...
И молодой студент попал в самый водоворот интересов, которыми жила революционная Одесса 1879 года, периода расцвета народовольческого движения.
Неудивительно, что он сразу же попал на заметку жандармских соглядатаев. На «Списке лиц, неблагонадежных в политическом отношении», составленном не позже января 1880 года, полковник Першин делает пометку: «Все перечисленные студенты принадлежат по политическим взглядам к так называемой партии «Черного передела». Сведения эти добыты агентурным путем, но источник достаточно оправдал себя в отношении Матвеевича, Хавкина, Романенко и других».

«Досье» постоянно пополнялось новыми сведениями. Студенты устроили несколько сходок и демонстраций по поводу новых внутриуниверситетских правил. Собирались на квартире у Хавкина, вожаками были братья Романенко, близкие друзья Володи. По доносу предателя были схвачены Степан и Владимир, а Герасим Романенко успел бежать за границу. Пухлое «дознание» о студентах Хавкине и Романенко, обвиняемых в политической неблагонадежности, до сих пор хранится в областном архиве.
У Степана Романенко к тому же нашли подцензурное женевское издание шевченковского «Кобзаря», а у Хавкина — написанные им два письма «подозрительного и двусмысленного содержания»,

На первый раз генерал-губернатор приказал «ограничиться учреждением полицейского надзора». Таковой, постоянно продлеваемый по срокам, почти восемь лет велся за Хавкиным в Одессе. Общение с товарищами, научная работа, дружба с Мечниковым — все оказывалось объектом слежки и доноса.

1 марта 1881 года в Петербурге прогремел взрыв, прервавший царствование Александра Второго. Казнили самодержца народовольцы (их называли еще «бомбометами»). Одновременно с массированным террором, предпринятым властями, распускается слух о том, что убийство царя — дело рук евреев, пытавшихся захватить власть. По южным и западным губерниям прокатилась волна погромов. В схватке с погромщиками был задержан с пистолетом в руке Хавкин.

Вообще весна 1881 года принесла Владимиру немало неприятностей. Из его жизни надолго «выпали» два самых близких человека — Степан Романенко и Илья Мечников. Первый подал властям прошение с просьбой отпустить его лечиться в Италию. У него действительно открылся туберкулез. Однако, как утверждает исследователь Марк Поповский, Хавкин знал, что тяжело больной Степан едет вовсе не в Италию, а в Берн, где собиралась большая группа народовольцев.

Вскоре после этого заболел возвратным тифом И.Мечников. Вернее, как стало известно друзьям профессора, он нарочно заразил себя ради эксперимента. Болезнь, граничившая с самоубийством, тянулась мучительно долго.

Осенью того же года Хавкин был исключен из Новороссийского университета. За него ходатайствовал сам Мечников и другие профессора — удалось отстоять.

Преследования, аресты, тюремное заключение, постоянные слежки и моральные издевательства могли сломить кого угодно. Однако Хавкин и его товарищи продолжали расклеивать в Одессе фиолетовые листки прокламаций. В подпольной мастерской Хавкин изготавливал фальшивые паспорта, собирал деньги для нужд народовольцев.
Атмосфера в университете все больше накалялась.

Новый устав полностью отдавал студентов и профессоров в руки полиции. К весне 1882 года гнет реакции стал совершенно нестерпимым. Наиболее прогрессивные, любимые студенчеством профессора, как могли, старались помочь своим питомцам. Знаменитый эмбриолог профессор Александр Ковалевский, профессор-физик Николай Умов обратились к властям с просьбой вернуть в университет арестованных и высланных студентов. Внесли залог — две тысячи рублей, чтобы взять на поруки студента-народовольца. У преподавателей-шпионов подобные поступки вызвали дикое озлобление.

Не выдержав травли, демократическая часть профессуры во главе с Мечниковым решила покинуть университет. Они обратились с письмом-протестом к ректору Семену Ярошенко: «Ваше правление вредно университету». Подписи поставили девяносто пять человек, в числе которых будущие знаменитости: академики Николай Зелинский, Николай Андрусов, ректор МГУ Александр Мануйлов. Был среди них и Владимир Хавкин, который не мог не знать, что его-то уж точно выгонят (ведь после первого восстановления он вынужденно подписал обещание не нарушать устав университета).
Расправа не заставила себя долго ждать: семь студентов, в том числе Хавкин, были исключены, восемьдесят восемь получили выговор. Неделю спустя, подал в отставку и навсегда покинул университет Илья Мечников.

В июне 1882 года градоначальник Косаговский писал одесскому генерал-губернатору: «Состоящий под гласным надзором полиции в Одессе бывший студент Императорского Новороссийского университета Владимир Хавкин обратился ко мне с просьбой о разрешении ему переехать на жительство в Санкт-Петербург для поступления в число студентов того университета».
Гибель товарищей, изгнание из университета сделали Хавкина замкнутым и нелюдимым. Угнетала бедность. Кое-как нашел он место репетитора в нескольких состоятельных семьях. Днем бегал по урокам, а вечерами занимался научными изысканиями. Упорство бывшего студента пробило стену недоброжелательства и канцелярского равнодушия.

Его возвращение в университет в 1884 году завершилось триумфом: блестящей сдачей экзаменов за весь курс и защитой диссертации на соискание звания кандидата естественных наук.
Глубокие знания, незаурядный талант экспериментатора все же не находили должного применения в родном городе, стране. Власти постоянно «разъясняли» ученому, что его «положение» по существу не изменилось и не изменится.

После отъезда И.Мечникова на работу в Пастеровский институт (Париж) Хавкин остался один и в 1888 году вынужден был эмигрировать. Начинает работать в Лозаннском (Швейцария) университете, где его и застает письмо Мечникова, решившее его дальнейшую судьбу.

Илья Ильич не обещал золотых гор, желающих работать у Пастера и без Хавкина, хоть отбавляй. Но ему предложили должность младшего библиотекаря, которую молодой исследователь стремился совместить с настоящей, живой наукой, работой в лаборатории. Приходилось вставать с рассветом, чтобы успеть поэкспериментировать в лаборатории прежде, чем откроется библиотека. Вечером, после закрытия библиотеки, он вновь возвращался в лабораторию.
Сводному брату Александру Хасту, который осенью 1890 года находился в Париже, Владимир советовал: «Езжай в Россию, а то просрочишь паспорт, потеряешь право вернуться назад и будешь так же, как и я, тосковать по дому».

На предложение брата похлопотать о разрешении вернуться в Одессу, несмотря на просроченный паспорт, Владимир с грустью ответил: «Поздно. Лучше умереть от ностальгии, чем покинуть науку. У Мечникова, у Пастера, если надо, я согласен работать просто лаборантом… Ведь они творят науку!».
Единственным развлечением Хавкина, кроме книг и бесед с узким кругом эмигрантов, была тогда скрипка, висевшая днем на стене бедной комнатки на улице Вожнар.

Пожалуй, только Мечников понимал душевное состояние своего земляка. Более того, в многонациональном по составу Пастеровском институте одесситов отличала любовь к музыке, к песне. Приходя в лабораторию, едва успев надеть белый халат, Мечников начинал петь, сопровождая оперными ариями наиболее ответственные свои опыты.

После трехлетнего напряженного труда Хавкин создал противохолерную вакцину, успешно провел испытания на лабораторных животных. Чтобы доказать высокую эффективность изобретения, он 18 июля 1892 года втайне от других сотрудников института ввел себе противохолерную вакцину. Доза многократно превышала ту, что вводили подопытным животным. Сразу же поднялась температура, разболелась голова, началось недомогание, лихорадка. Однако бактериолог не покинул лабораторию. Шесть дней спустя доктор Явейн впрыснул Хавкину в правый бок вторую вакцину — усиленный холерный яд, колонию живых холерных «запятых». Температура поднялась еще выше, но недомогание продлилось немногим более суток. Вечером 25 июля экспериментатор уже твердо знал: вакцина безопасна для человека. К этому времени «холерный заряд» получили врачи Георгий Явейн, Михаил Томашев и инженер Иван Вильбушевич.

Об успехе неординарного эксперимента немедленно оповестила мир пресса. За одну неделю скромный научный сотрудник, вчерашний библиотекарь, стал знаменитостью. Более всего взволновали первооткрывателя поздравления Луи Пастера и Ильи Мечникова.
Это была первая эффективная вакцина против холеры, однако она несколько месяцев оставалась невостребованной ни в России (Хавкин немедленно ее предложил, поскольку там свирепствовала серьезнейшая эпидемия — свыше шестисот тысяч человек заболели холерой), ни в Европе.

Полгода спустя по просьбе английского правительства Пастеровский институт направил Владимира Аароновича в Калькутту — центр эпидемии холеры, стремительно распространявшейся по Индии. Мужественно преодолевая сопротивление населения, не воспринимавшего прививки в силу религиозных воззрений, труднопроходимость индийских лесов и болот, тропический климат, усталость и болезни, Хавкин проводит массовые прививки. Число заболевших сократилось в четыре-семь раз, смертность — в пять-восемь раз. Сделанные сорок две тысячи прививок полностью себя оправдали, несмотря на то, что противники вакцинации угрожали ему убийством.

Спасший жизнь сотням тысяч людей, Хавкин сам серьезно заболел злокачественной формой малярии и был вынужден вернуться в Париж. Но ненадолго. В 1896 году в Бомбее вспыхивает завезенная из Гонконга эпидемия бубонной чумы.
Новая индийская эпопея доктора Хавкина была еще драматичнее первой. Буквально через три дня он организует в маленькой комнате Центрального медицинского колледжа баклабораторию. Спустя три месяца напряженнейшей работы противочумная вакцина была готова, испытана на животных. Но кто же из людей отважится апробировать ее? Для Хавкина этот вопрос не стоял: он сам и только он!

10 января 1897 года Владимир Хавкин (к тому времени назначенный главным бактериологом правительства Индии) провел опыт самозаражения. Вот как описал этот момент английский писатель и врач Джон Мастерс: «Ученый спокойно обнажил левый бок, врач ввел под кожу иглу шприца и сделал смертоносное впрыскивание. Затем он обнажил правый бок, была сделана вторая прививка. Хавкин оделся и со спокойным мужеством стал ожидать своей судьбы. Через час у него началось лихорадочное состояние. Через девять часов температура поднялась до 39 градусов. Он сидел и работал, никому не говоря о случившемся.

На следующее утро он, с трудом поднявшись с постели, присутствовал на очень важном заседании»… Дабы убедиться в безвредности больших доз вакцины, Хавкин попросил ввести себе десять кубиков сильного раствора — чудовищное количество яда (доза, вчетверо большая, чем вводили затем жителям Бомбея). Сотни тысяч людей вакцинировали в Бомбее, Калькутте, Карачи… После этих процедур смертность, как свидетельствовали результаты, уменьшилась в пятнадцать раз.

Любопытно, что почти в то же время в России издатель газеты «Новое время» Алексей Суворин обратился с письмом к доктору Антону Чехову. Его интересовала «чумная» проблема, что предпринять, если эпидемия, поразившая Индию и уже замеченная кое-где в Европе, вторгнется в Петербург? Есть ли средство против «черной смерти»?
«Чума не очень страшна, — писал А.Чехов. — Мы имеем уже прививки, оказавшиеся действенными, которыми мы, кстати сказать, обязаны русскому доктору Хавкину. В России это самый неизвестный человек, в Англии же его давно прозвали великим филантропом».
В другом письме Чехов снова издевается над черносотенцем и мракобесом Сувориным: «Надежду подают прививки Хавкина, но, к несчастью, Хавкин в России непопулярен: «Христиане должны беречься его, так как он — жид». (Чехов нарочно цитирует высказывание Суворина. — Авт.).

Вместе с тем доктор Хавкин отказался следовать инструкциям вышестоящих индийских инстанций, требовавших подогрева карболизированной вакцины после того, как ее поместили в пробирки. Он конкретно доказал, что это приведет к полному уничтожению предохранительных свойств вакцины. Как выяснилось позже, эти «требования» — не более чем придирки религиозно настроенных чиновников, стремившихся «перекрыть дорогу» прогрессивному медику. Справедливость теоретических, а главное — практических наработок В.Хавкина доказала сама жизнь.

Восемнадцать лет провел Владимир Ааронович в Индии, верой и правдой служа ее народу. Поэтому добрая память о нем сохранилась там навсегда. В Бомбее ему установлен памятник, его именем назван Бактериологический институт (та самая баклаборатория, которую организовал наш соотечественник, была существенно расширена и преобразована в институт в 1925 году, за несколько лет до смерти врача), выпущены почтовые марки и конверты с его изображением.
Не говоря уже о том, что в 1897 году английская королева Виктория вручила Хавкину орден Кавалера Индийской империи, а в 1909 году Парижская академия своей премией отметила вклад ученого в развитие медицинской науки.

Институт Хавкина сегодня — крупнейшее научно-исследовательское учреждение Юго-Восточной Азии. За годы своего существования отсюда разослано по всему миру более 410 миллионов доз противочумной вакцины. При этом метод изготовления препарата, разработанный основателем института, остался практически неизменным.
Вакцина, которую назвали «лимфой Хавкина», применялась во многих странах. В том числе в Одессе, где ее использовал Дмитрий Заболотный, будущий президент АН Украины, во время вспышки эпидемии чумы.

Говоря о том, что Индия не забыла своего спасителя, характерный пример приводит все тот же Марк Поповский.
В 1935 году, когда бактериолога уже не было в живых, а чума поразила провинцию Гуджерат, в институт приехал уроженец этой провинции Махатма Ганди. Он искал средство помочь своим соотечественникам. Высокого гостя принял директор генерал-майор медицинской службы доктор Сахиб Сингх Сокхей.
— Нам, сотрудникам института, очень хотелось, чтобы Ганди, этот великий человек Индии, поддержал наши усилия в борьбе с эпидемией, — вспоминал впоследствии доктор Сокхей.
— Но мы знали: Ганди — страстный поборник индуизма, его убеждения запрещают убивать животных. А ведь противочумная вакцина выращена из микробов, на мясном бульоне… Все же я подробно рассказал Ганди об идеях метода Хавкина, демонстрируя «страшные» для истинного индуса картины: как наилучшим образом отлавливать и убивать грызунов, распространителей чумы. Внимательно выслушав, ничего не комментируя, Ганди несколько часов обдумывал выводы, а затем выразил желание подвергнуться вакцинации.

Сутки спустя любимец Индии призвал жителей провинции Гуджерат делать противочумные прививки и истреблять грызунов. Дело доктора Хавкина снова восторжествовало, на сей раз — над запретами религии. Затем неоднократно восхищенно высказывались о «спасителе Индии» первые лица государства, в частности, Радхаришна и Неру.
Под конец жизни Владимир Хавкин вернулся во Францию.

Одесский Пале-Рояль

2026-02-22T09:26:12.964Z

Он выходит на Екатерининскую, так сказать, фасадом каре.
Откуда название?
В краеведческой литературе об этом сообщают походя, как о детали несущественной: что-нибудь типа «подражание французскому».
А между тем имя это говорит о многом. Прежде всего, снова и снова – о преемственности в стратегии и тактике эволюции Одессы.
Едва прибыв сюда после назначения генерал-губернатором Новороссийского края и полномочным наместником Бессарабской области, граф М.С. Воронцов продолжил сооружение монумента Ришелье, затеянное графом А.Ф. Ланжероном по получении из Франции известия о кончине горячо любимого одесситами Дюка. Воронцов демонстрировал верность политическим и управленческим принципам, исповедуемым Ришелье, с которым граф был коротко знаком в пору командования русским экспедиционным корпусом во Франции. Точно так же Пале-Рояль должен был символизировать выдающиеся успехи, достигнутые в ходе реализации означенных принципов.

Познакомимся с краткой биографией французского оригинала. Пале-Рояль – типичная дворцовая постройка, крупнейшая в Париже после Лувра. Носил он и другое название, Кардинальского дворца, поскольку служил резиденцией кардинала Армана Жана дю Плесси Ришелье, знаменитого министра Людовика XII. Как известно, Дюк приходился ему праправнучатым племянником.
Французский оригинал – как бы воплощение идей просвещенного абсолютизма в архитектуре. Так что в имени Пале-Рояль угадывается намек не только на первого одесского градоначальника, но и на его предка, всемогущего кардинала.

Функционально и отчасти технологически модель парижского Пале-Рояля была почти один к одному, включая театр, воспроизведена в Одессе в начале 1840-х. В Государственном архиве Одесской области хранится столь же любопытное, сколь и объемное «Дело Одесского строительного комитета:

На каком месте строился Пале-Рояль? В сборнике мемуаров об Одессе, изданных к 100-летию города Людвигом Михайловичем де Рибасом, зафиксирован следующий примечательный эпизод: «Так называемая Театральная площадь, где ныне Пале-Рояль, была обнесена барьером. На этой площади городской гарнизон делал разводы, или играли мальчишки.В дни Св. Пасхи в 1834, а может быть, и в 1835 г. здесь были устроены «качели», то есть пасхальные гуляния, которые теперь устраиваются на Куликовом поле…»
Так как вокруг неприглядного вида площади в центре молодого города уже выросли красивые особняки, было принято решение о её обустройстве, как центральной улицы.
Места под застройку на Театральной площади отводились безвозмездно, но на определенных условиях:
1. к 1 ноября того же года «непременно построить лавку с железной крышей по составленному архитектором Торичелли фасаду».
2.Всякий владелец был обязан на свой счет вымостить
«заграничным камнем» тротуар перед лавкой в соответствии с указаниями того же архитектора.
3. Все хозяева «красных лавок» должны были совместно устроить заранее спроектированную Комитетом дренажную галерею для стока нечистот.
В числе первых просителей – известнейшие в городе представители коммерческой элиты и сферы обслуживания: Юсуф Мангуби, Цезарь Отон, Пьер Верель, Себастьян Фендерих, Варфоломей Коклен и многие другие.

Возведение «красных лавок на бывшей плац-парадной площади» развернулось довольно стремительно. Многие из застройщиков начинают самовольничать, строя и оформляя фасад по произволу, дабы выделиться чем-нибудь среди остальных,перещеголять соседа и т. д. Утомленный борьбой с непокорными, Торичелли даже спровоцировал кризис застарелого недуга и слег. Уже неизлечимо больной, буквально до последнего дня инспектирует строительство, поочередно принимая доведенные до ума «готовые изделия». Архитектор оставался на своем посту до самой своей кончины. 5 июня 1843 года. «Одесский вестник» сообщил: «Здесь скончался на днях на 43-м году своей жизни, от аневризма, одесский городовой архитектор г-н Георгий Торичелли… »

Как бы то ни было, но в ту пору катавасия вокруг Пале-Рояля далеко еще не закончилась. После кончины Торичелли надзор за его дальнейшим обустройством был возложен на Гаэтано Даллаква. Но по сути он получил уже полностью готовый комплекс. Все 44 лавки были к тому времени уже сооружены. На собранные владельцами средства построили две лестницы, ведущие с улицы Екатерининской к двум входам во внутренний двор, а пространство перед лавками,как и было предписано, вымостили.

«Здесь два раза в неделю играет музыка, и тогда особенно много гуляющих: под деревьями расставляют столы, за которыми пьют чай, едят мороженое и конфекты, что все под рукою. Лавки кругом освещены, и под ногами светится огонь из отверстий с железными решетками, в которых видно, что там живут.. Я встретила здесь многих петербургских знакомых, приехавших из любопытства или для поправки здоровья морскими ваннами,Здесь множество иностранцев; приезжие отличаются своими белыми и серыми безобразными блузами, и когда на несколько минут умолкает музыка, со всех сторон слышны различные языки,восточные и западные. Иногда казалось мне, что я в чужой земле…» - из воспоминаний современников.

Олег Губарь

Никколо Паганини - скрипач дьявола

2026-02-17T09:56:45.632Z

Его не соглашался хоронить ни один город Европы.
Великий скрипач Никколо Паганини Niccolò Paganini (27 октября 1782, Генуя — 27 мая 1840, Ницца)
Мрачный гений музыки был труден характером, некрасив собой, очень болезненен, но после концертов женщины буквально вешались на него, а мужчины готовы были ему прощать популярность у дам.
Это породило слухи, что он продал душу дьяволу или практикует сатанизм.
Незнакомые с Паганини люди распускали сплетни, в которых он представал сущим негодяем — хотя музыкант занимался благотворительностью. Судьба скрипача была такой же сложной, как и его характер, и первое явно породило второе...
В один прекрасный день его отец Антонио Паганини, итальянский лавочник, срочно послал за доктором. Прибывший врач развёл руками: мальчик по имени Никколо был явно мёртв. Отец замучил его, запирая на долгие часы в тёмном сарае без куска хлеба — учиться играть на скрипке. Тереза Паганини, мать несчастного ребёнка, ничего не видела из-за слёз.
Купили маленький гроб. Но похоронить Никколо не похоронили: во время церемонии прощания он вдруг очнулся, сел в гробу и стал оглядываться с ужасом в глазах. Мать кинулась целовать его и поскорее накормила. Уже на следующий день отец снова вложил ему в руки скрипку.
Осваивал инструмент Никколо быстро и уже в раннем возрасте сочинял и исполнял довольно трудные вещи, и это вскружило голову его отцу. Он решил, что мальчика надо как-то особо муштровать, чтобы тот стал непременно знаменитым. Когда методика с сараем и голодовками показала себя не очень состоятельной — то есть, после «смерти» сына — Антонио задумался и подыскал мальчику в учители настоящего музыканта, скрипача Джованни Черветто.
Вероятно, учитель по своим методам недалеко ушёл от отца, поскольку Никколо потом всю жизнь избегал упоминать его имя и, вероятно, даже не считал за учителя. Возможно, ко взрослому возрасту отец и Черветто отбили бы у мальчика всякое желание держать в руках скрипку, но юным виртуозом заинтересовались сразу двое: композитор Франческо Ньекко и капельмейстер собора Сан Лоренцо Джакомо Коста. Они обращались с пареньком уважительно, мягко наставляли его, а Коста взял к себе в оркестр на работу.
Нельзя сказать, что одержимость отца прошла для Никколо бесследно. Всю жизнь он страдал от слабого здоровья, заложенного, вероятно, суровым обращением в детстве; его также одолевали приступы мрачности. Кроме того, он был потрясающе необразован, что для знаменитого музыканта, каким он стал со временем, было едва простительно: писал с орфографическими ошибками, «плавал» в вопросах истории, хотя нахватался кое-каких знаний, чтобы с грехом пополам поддерживать разговор. Похоже, отец не отпускал Никколо даже в школу.
Талант юноши, только начавшего музыкальную карьеру, тем временем, надо было развивать. Решено было отправить Паганини-младшего в обучение в Парму, к знаменитому скрипачу Алессандро Ролле.
Но в Парме отец и сын Паганини столкнулись с закрытой дверью спальни: Ролла болел, собирался болеть ещё долго, никого не принимал и когда начнёт принимать, неизвестно.
Ситуация была печальна. Предстояло уйти из дома Роллы несолоно хлебавши. Но Никколо медлил.
Он увидел на столике скрипку и ноты; сочинение его заинтересовало, и он, взяв чужую скрипку, начал наигрывать. То были ноты авторства самого Роллы; больной сразу их узнал и поднялся с постели, чтобы увидеть таинственного музыканта.
Он не смог скрыть потрясения, увидев всего-то навсего подростка.
«Мне нечему учить этого молодого человека»,
сказал Ролла отцу Паганини.
Ролла передал Никколо композитору Фернанду Паэру, Паэр, в свою очередь, Гаспару Гиретти, под руководством которого Никколо достиг совершенства и как скрипач, и как композитор.
По крайней мере, тогда казалось, что лучше уже некуда.
После обучения у Гиретти, Паганини стал очевидной и неоспоримой звездой.

Он колесил сначала по городам, потом по странам.
Многие возмущались ценой на билеты на его концерты; он в ответ поднимал цены ещё выше.
Те, кто всё же приходил, убеждались, что этот скрипач отличается от любого другого.
Его руки стоили больше, чем он выручал за концерты: они были бесценны…
Чтобы понять всё мастерство Паганини, стоит знать о нём два факта.
Однажды на спор он проиграл мелодию на шёлковом шнурке от лорнета;
в другой раз недоброжелатели перерезали ему все струны на скрипке, оставив, по счастью, одну целой — и он отыграл весь концерт на этой струне так, что зал ничего не заметил.
Ещё на одном выступлении опоздавший скрипач схватил инструмент, не проверив настройки. Во время самой игры оказалось, что скрипка с роялем аккомпаниатора серьёзно расходятся; но этот факт успел заметить только аккомпаниатор.
Николо так быстро перерассчитал аппликатуру скрипки, каждое своё движение под каждую ноту, что зал опять ничего не заметил.
Конечно же, со славой пришло и женское внимание.
Никколо всегда окружали почитательницы, он легко заводил любовниц. Самой известной из них стала певица Антония Бьянки. Пара сложилась такая странная, что о ней все судачили. Паганини считался некрасивым, Бьянки — наоборот. Оба открыто изменяли друг другу: Антония объясняла, что бесконечные болезни мужа (кашель, ревматизм, приступы лихорадки и кишечных колик) оставляют ему мало сил на то, чтобы её удовлетворять. Однако удивительным образом этих сил хватало на других женщин.
В конце концов Бьянки родила сына, которого назвали Ахиллом. В отцовстве сомневались буквально все, кроме самого Паганини. Он о ребёнке мечтал давно и в отцовство погрузился с головой. Когда Ахиллу исполнилось три, его родители разошлись в разные стороны; Никколо добился опеки над мальчиком и дал ему свою фамилию (конечно же, отношения с Антонией были незарегистрированы). Чтобы обеспечить мальчика и его будущее, Паганини работал, как проклятый.
"Жадина" и "сатанист"
Гастрольные чёсы и дорогие билеты — все вокруг упрекали Никколо в жадности. А жадный Никколо раздавал половину билетов бесплатно — студентам-музыкантам, а часть вырученных денег высылал родственникам и отдавал на благотворительность. Чтобы не тратить лишнего на себя (а значит, больше отдать другим), одежду он покупал у старьёвщиков. Обвиняли Паганини и в грехе потяжелее — в том, что он, якобы, некогда убил человека и на каторге продал душу дьяволу за то, чтобы тот сделал его гениальным скрипачом. Так впечатляли зрителей сочетание неповторимой по искусности игры (а многие зрители понимали толк в скрипичной музыке), болезненной внешности и мрачного характера.
Слухов добавляла и эксцентричная манера музыканта работать корпусом и руками.
Он разработал собственные позы и движения, которые давали ему особый простор работы со скрипкой.
В результате многие уверяли, что на их глазах скелет скрипача искривлялся и менял форму, локоть руки выворачивался в противоположную сторону, кисть отделялась от остальной руки и ходила по скрипке сама по себе. Впрочем, сейчас есть гипотеза, что Паганини страдал болезнью Марфана, которая действительно делает суставы слишком свободными, и от неё и умер, потому что она вызывает аневризму аорты.
Паганини умер от туберкулёза в неполные 57 лет.
Последние месяцы болезни он не выходил из дома и почти не вставал, целыми днями просто полулежал и перебирал пальцами струны скрипки.
Гроб с его останками закапывали несколько раз — и выкапывали из-за угроз местных жителей, чтобы перевезти труп Паганини дальше и попытаться закопать снова.
Буквально все в Европе были уверены, что Никколо — сатанист, и, казалось, бедному скрипачу уже не найти покоя — ни один город не соглашался осквернить его останками свою землю. Сын Паганини измучился, пока сумел похоронить отца.
Наконец, в 1876 году папа римский Пий IX дал разрешение на похороны со всеми положенными обрядами, но этот процесс затянулся на многие годы.

Прах великого скрипача окончательно был захоронен в 1896 году на кладбище Пармы (Италия). Через 56 лет после смерти!
Согласно завещанию скупого, нелюдимого, всех, казалось, ненавидящего желчного старикана Никколо все его скрипки — замечательные, дорогие музыкальные инструменты — отошли нескольким талантливым студентам и… его недругам, тем музыкантам, с которыми они ругали друг друга в глаза и за глаза, но чьё мастерство не вызывало у Никколо, видимо, сомнений.
Любимую скрипку он подарил родному городу, Генуе; она получила прозвище «вдовы Паганини».
В завещании Никколо также запретил сыну как-либо тратить деньги на похороны: делать их пышными, заказывать реквием… Он всегда предпочитал тратить на других, а не на себя.

На фото 48-летний Паганини.

Имя Паганини – одно из самых роковых в истории музыки, одно из тех немногих, которые известны всем, даже тем, кто ничего не знает ни о музыке, ни о ее истории.
Волшебный ореол легенды окутывает эту своеобразную фигуру, вымысел смешивается с реальными событиями его жизни. Он был одним из великих чародеев, умевших покорять толпу; и поскольку колдовство это творилось с помощью небольшого инструмента и тонкого смычка, которые никогда прежде не обладали таким могуществом, разгоряченное воображение народа расшило ткань событий и воспоминаний необычайными узорами.
Помню, среди сказок и историй, какие матушка рассказывала мне в детстве, была чудесная легенда о Паганини. В ней говорилось о том, как он встретил однажды старого, нищего музыканта, над которым потешались прохожие, потому что три струны на его скрипке были порваны и он не мог больше играть. Паганини протиснулся сквозь толпу насмешников, подошел к бедному старику и, взяв у него скрипку, на которой оставалась одна-единственная струна, заиграл так великолепно, что со всех сторон на мостовую со звоном полетели монеты. И бродячий музыкант получил небольшое состояние…
Легенда, рожденная на основе действительного события, имевшего место в Вене, взволновала меня и составила первое впечатление о Паганини .

На фото посмертные гипсовые отливки были сделаны вскоре после его смерти в 1840 году.

Их создал скульптор Жан-Пьер Дюбоа (Jean-Pierre Dantan, известный как Dantan Jeune), который был знаменит своими портретными бюстами музыкантов и артистов того времени.
Один из оригинальных гипсовых слепков хранится в музее Генуи (Museo Civico di Storia Naturale di Genova), родном городе музыканта.
Копии также можно увидеть:
в музее Никколо Паганини при Консерватории имени Паганини в Генуе,
и в музее музыки в Парме (Museo dell’Opera di Parma).
Эти слепки считались анатомическим подтверждением легенды о “дьявольских” руках Паганини — длинных, гибких пальцах и гипермобильных суставах, что придавало его игре почти сверхъестественную виртуозность.

История создания аромата Miss Dior

2026-01-28T09:33:33.701Z

Её пытали сорок пять минут, удерживая под водой, пока она почти не утонула.
Она не выдала ни одного имени.
Спустя годы её брат назвал в её честь самый знаменитый парфюм в мире.

Лето 1944 года. Париж.

Катрин Диор привезли по адресу 180 Rue de la Pompe — элегантное здание в 16-м округе, которое французские коллаборационисты, работавшие на гестапо, превратили в центр допросов и пыток.

Им нужны были имена.
Кто ещё в Сопротивлении?
Кто связные?
Где остальные?

Катрин отказалась говорить.

Её били. Раздели догола. Связали руки и потащили в ванную.
Её снова и снова погружали в ледяную воду, удерживая под поверхностью, пока она почти не теряла сознание. Затем резко поднимали голову и задавали те же вопросы.

Она лгала, насколько могла.
Но не сказала ничего, что могло бы кого-то выдать.

Это продолжалось сорок пять минут.

Через два дня её привели снова.
Новые пытки.
Часы в ледяной воде.

Она не выдала ни одного имени.

Это была Катрин Диор — женщина, ставшая источником вдохновения для одного из самых культовых ароматов в истории.
Но парфюм, который сегодня олицетворяет парижскую элегантность, родился из куда более мрачной реальности — из судьбы участницы французского Сопротивления, пережившей пытки и концлагеря и не предавшей ни одного человека.

Катрин родилась в 1917 году в Нормандии, на двенадцать лет младше брата, Кристиана. Их мать выращивала сады с розами и жасмином. Любовь к цветам унаследовали оба — и именно она, неведомо им тогда, определила их судьбы.

Идиллия закончилась в 1931 году: смерть матери и утрата семейного состояния после краха 1929-го.

Кристиан уехал в Париж строить карьеру в моде.
Катрин осталась в Провансе — выращивала овощи ради выживания и мечтала о цветах.

Потом пришла война.

В 1941 году, покупая радио в Каннах — чтобы слушать обращения генерала де Голля из Лондона, — Катрин познакомилась с Эрве де Шарбоннери, одним из основателей французского Сопротивления.

Они влюбились.
И Катрин нашла своё предназначение.

Она вступила в разведывательную сеть F2 под кодовым именем *Caro*. Собирала сведения о передвижениях немецких войск, составляла отчёты, передавала сообщения в Лондон. Информация, к которой она имела отношение, использовалась при подготовке высадки в Нормандии.

К началу 1944 года гестапо было уже близко.
Катрин переехала в парижскую квартиру Кристиана и продолжила работу. Он укрывал её и принимал подпольные встречи Сопротивления, рискуя собственной жизнью.

6 июля 1944 года Катрин отправилась на встречу со связным на площади Трокадеро.
Это была ловушка.

В тот день арестовали двадцать семь человек.
Руководителя сети замучили до смерти.

Катрин прошла через пытки на Rue de la Pompe.
А 15 августа 1944 года — всего за десять дней до освобождения Парижа — её отправили поездом в Германию.

22 августа она прибыла в концлагерь Равенсбрюк.
Заключённая № 57813.

Равенсбрюк был лагерем исключительно для женщин. При проектной вместимости в 6 000 там находилось около 40 000 узниц. По разным оценкам, погибло до 50 000 женщин.

Катрин переводили из лагеря в лагерь.
Заставляли производить взрывчатку в шахтах, детали для BMW на заводах, гнали в марши смерти по мере краха нацистской Германии.

Пытки нанесли непоправимый ущерб.
Катрин никогда не смогла иметь детей.

В апреле 1945 года её освободили американские солдаты недалеко от Дрездена.
Месяц она провела в госпитале.

28 мая 1945 года Катрин вернулась в Париж.
Кристиан встретил её на вокзале.

Он её не узнал.

Любимая сестра была настолько истощена и изменена пережитым, что он прошёл мимо неё.

Со временем Катрин начала возвращаться к жизни. Воссоединилась с Эрве и открыла цветочный бизнес, став одной из первых женщин во Франции, получивших лицензию на торговлю срезанными цветами.

Тем временем Кристиан готовился навсегда изменить мир моды.

12 февраля 1947 года он представил свою первую коллекцию — *New Look*.
И в тот же день выпустил свой первый парфюм.

По легенде, он всё не мог придумать название, когда Катрин вошла в комнату.
Кто-то воскликнул:
— Ах, вот и *Miss Dior*!
— *Miss Dior* — так и назовём, — ответил Кристиан.

Он назвал аромат в честь сестры — женщины, которая рискнула всем, выдержала невыносимые страдания и вернулась сломленной, но непобеждённой.

В 1952 году Катрин дала показания на процессе гестапо с Rue de la Pompe. Она рассказала о пытках и назвала женщин, страдавших вместе с ней — многих из них так и не вернули домой.

Она была награждена Крестом Воинской доблести, Королевской медалью за мужество и орденом Почётного легиона.

Кристиан приобрёл землю в Грассе. Катрин стала экспертом по выращиванию роз, жасмина и лаванды для парфюмерии и поставляла цветы дому Dior.

После внезапной смерти Кристиана в 1957 году она взяла на себя заботу о его наследии и помогла создать музей Christian Dior в их родном городе.

Катрин Диор умерла 17 июня 2008 года, прожив девяносто лет.
Последние пятьдесят из них — среди цветов.

Когда однажды молодой ветеран спросил её, как она всё это пережила, Катрин ответила:
«Любите жизнь, молодой человек. Любите жизнь».

И теперь каждый раз, когда кто-то открывает флакон Miss Dior, — знает он это или нет — он отдаёт дань женщине, выбравшей молчание вместо предательства и посвятившей остаток жизни созданию красоты.

Этот парфюм никогда не был лишь о парижском гламуре.
Он — о выживании.
О любви.
О упрямом стремлении выращивать красоту после того, как всё разрушено.

Как и сама Катрин.

Памяти Романа Карцева...

2026-01-16T12:47:00.572Z

Биография Романа Карцева — это история блестящего юмориста и талантливого человека. Он родился в Одессе в 1939 году. Его дед по материнской линии был синагогальным кантором, и разговорным языком в семье был идиш. Бабушка же по отцовской линии торговала на Привозе пирожками.

Отец Карцева — Аншель Залманович Кац — был футболистом, но после ранений, полученных на фронте, уже не мог играть и работал судьей матчей второй лиги. Мать — Сура-Лея Рувиновна Фуксман работала на обувной фабрике, где занимала должность секретаря отдела технического контроля, а попутно была секретарем партийной организации. Послевоенная жизнь семьи была необычной — мать выступала на партийных собраниях, а отец по ночам слушал «Голос Америки». Вечерами, по воспоминаниям Карцева, родители зачастую жарко спорили о политике.

До войны Роман жил вместе с родителями в Тирасполе, где его отец выступал за местную команду, затем была эвакуация в Омск, а после победы семья вернулась в Одессу. Возвращение было печальным: бабушки и дедушки, оставшиеся в городе, погибли при немцах.

С самого раннего детства маленький Рома обожал выступать и очень радовался, когда внимание окружающих было сосредоточено на нем. В своем одесском дворе он постоянно устраивал какие-то концерты и выступления, смешил соседей и был очень доволен собой. С юных лет за ним закрепилось прозвище Ромка-актер.

В школе мальчик продолжал радовать всех окружающих своим талантом и играл в драмкружке. Учился Роман неплохо, особенно хорошо ему давались иностранные языки. К десятому классу он свободно владел французским и удивлял педагогов отличным французским произношением. Правда, с поведением у будущего сатирика было не очень — он обожал пародировать преподавателей и смешил на уроках одноклассников.

После окончания школы Карцев пошел работать на фабрику наладчиком швейного оборудования. Но мысль о сценической карьере не оставляли его — все четыре года своей работы наладчиком Роман Карцев с большим успехом выступал в драмкружке Дома культуры моряков.

Его актерские достижения в драмкружке не остались незамеченными, и в 1960 году Карцева пригласили в студенческий театр «Парнас», который организовали при одесском институте инженеров морского флота. Худрук театра считал, что у молодого человека великолепные данные, и он может стать прекрасным комедийным актером. В театре «Парнас» Роман Карцев познакомился со своим многолетним партнером по сцене Виктором Ильченко и писателем-сатириком Михаилом Жванецким.

Через некоторое время Карцев и Ильченко переехали в Ленинград и стали артистами Театра миниатюр, художественным руководителем которого был великий Аркадий Райкин. Следом за ними в ленинградский театр перешел и Михаил Жванецкий. Сотрудничество с Театром миниатюр продолжалось восемь лет, после чего Карцев, Ильченко и Жванецкий вернулись в Одессу, где создали свой собственный театр.

Дуэт Карцева и Ильченко — один из самых ярких тандемов в истории нашей сатиры, их диалоги мгновенно растаскивали на цитаты. Бешеной популярностью пользовалась миниатюра «На складе», где обычный человек попадал на склад, где все есть. Во времена советского дефицита это смотрелось особенно колоритно и смешно.

Еще одна грандиозная работа Карцева — это монолог о раках, которые «вчера были по пять, но большие, а сегодня по три, но очень маленькие». Говорить одну и ту же фразу в разных тонах, переставлять при этом слова в течение четырех минут и держать переполненный зал в напряжении, заставляя зрителей буквально рыдать от смеха — такое под силу было только Карцеву.

После смерти Виктора Ильченко Карцев начал выступать с монологами по произведениям Зощенко, Жванецкого и Чехова. Его концерты всегда проходили с огромным успехом.

Несмотря на удачную карьеру юмориста, Роман Карцев всегда мечтал сниматься в кино. Ради этого он даже окончил ВГИК. Первый раз он появился на экране в документальном фильме «Аркадий Райкин», где сыграл самого себя. Потом были ленты «Волны Черного моря», «Волшебный голос Джельсомино» и «Дюма на Кавказе».

Но настоящим прорывом для Карцева-киноактера стала роль Швондера в фильме «Собачье сердце». Пусть эта роль была небольшой, но именно Швондер в исполнении Карцева запомнился зрителям. За свою кинокарьеру Роман Карцев работал на съемочной площадке с такими звездами советского кино как Олег Басилашвили, Людмила Гурченко, Леонид Броневой, Евгений Евстигнеев, Светлана Крючкова…

Карцев выступал и в роли писателя, его книги пользовались успехом у читателей. В 2001 году вышла в свет книга «Малой, Сухой и Писатель», в которой юморист рассказал о своей жизни. А в 2011 году Роман Карцев написал книгу «Приснился мне Чаплин», в которой собраны воспоминания, лучшие диалоги и миниатюры из богатой творческой биографии автора.

Роман Андреевич также принял участие в подготовке «Большой книги одесского юмора». Ведь он знал толк в хороших шутках и кому, как не Карцеву, принимать участие в его составлении.

В 1970 году Карцев женился на Виктории Кассинской, бывшей танцовщице кордебалета, с которой прожил всю жизнь. У него двое детей: дочь Елена Кассинская и сын Павел Кассинский. Роман Карцев был близок и много общался со своими внуками — Вероникой Кассинской (Гурдус) и Леонидом Кассинским.

Сам Роман Карцев нередко говорил, что общение с внуками для него чрезвычайно важно. Он очень любил своих родных и считал, что семья — это самое главное в жизни человека.

В последние годы у Романа Карцева были серьезные проблемы со здоровьем. Но, несмотря на предостережения врачей, он много работал, давал интервью, принимал участие в различных телепередачах.

2 октября 2018 года сердце великого юмориста остановилось. Карцева похоронили на Троекуровском кладбище.

Как «Король Молдаванки» организовал штурм одесской тюрьмы.

2026-01-12T15:48:05.720Z

Впервые юный Мойша взялся за оружие в 14 лет: во время еврейских погромов в октябре 1905 года участвовал в еврейской самообороне и с тех пор с оружием не расставался.
Вскоре Мойша Винницкий вступил в дружину анархистов-террористов «Молодая воля», состоявшую из юношей 15-19 лет и прославившуюся дерзкими налетами, грабежами.
«Молодовольцы» решили просто: стали «трясти буржуев» – тех, кто наживается на трудящихся.
Жертв среди граждан анархисты избегали, а вот приближенных к власти не щадили: от рук членов организации погибли городовой и один из тюремных надзирателей.
⠀
Винницкий принял активное участие в расправе над приставом Михайловского участка подполковником Кожухарем и лично привел в действие взрывное устройство.
Как сам он не пострадал, история умалчивает, а вот полицмейстера разорвало в клочья.
Был ли это поздний миф или чистая правда, трудно сказать.
Но в 1907 году Мишка получил 12 лет каторги.
Кстати, источники упоминают, что в тюрьме он познакомился с самим Котовским.
⠀
Нужно так же упомянуть, что раскосые глаза, широкие скулы и смуглый цвет кожи делали Мойшу Винницкого похожим на японца– так приклеилась к нему кличка «Япончик».
Увлекаясь историями о культуре Японии и считая якудзу образчиком бандитской философии Мишка был не против.
⠀
Обратно в Одессу Япончик вернулся летом 1917 года как политический узник и борец с режимом.
17-й год в Одессе знаменателен невиданным разгулом преступности.
И Япончик быстренько сколачивает свою банду и выходит на свою тропу войны с буржуями.
Впрочем, его бандиты беспредельщиками не были – действовали по созданному Япончиком «кодексу налетчика»: они не грабили бедняков, врачей, адвокатов и актеров.
Эти профессии Япончик очень уважал.
Наказанием за несоблюдение «кодекса» было изгнание из банды, для особо провинившихся – смерть.
⠀
Из своих набегов артистичный Винницкий устраивал настоящие перформансы.
Модник Япончик прогуливался по главной улице города, сопровождаемый охраной, и принимал поклоны от окружающих.
Интеллигент и расчетливый человек, он был в курсе коммерческого дела и аспектов бизнеса.
Личная жизнь его при этом не уступала «профессиональной».
Завсегдатай оперы и литературных вечеров, Мишка присутствовал на светских событиях и поддерживал дружбу с деятелями культуры и искусства.
За шикарные приемы и вечеринки, которые устраивал Япончик, в Одессе его прозвали «Королем Молдаванки».
⠀
Свои действия по «изъятию ценностей у буржуазии» Япончик приукрашивал рассуждениями об эксплуатации еврейского пролетариата.
Теперь он не просто грабит, но экспроприирует для нужд революции и рабочего класса.
Он организовывает большой революционный отряд еврейской самообороны.
Хрестоматийной стала история с ограблением его бандой игорного клуба – Япончик и его подельники переоделись в матросов.
Выручка была знатной: 100 тыс. с кона и 2000 тыс. с посетителей.
Один из посетителей клуба в прямом смысле умер на месте, когда увидел перед собой толпу вооруженных людей.
⠀
Одесса любила Мишку-Япончика.
Потому, что он старался избегать кровопролития, грабил богатых и распределял доходы между своими людьми.
Впрочем, в то же время, не забывал и о себе – активно приумножал свой капитал, контролируя торговлю ворованными вещами и одесскую «толкучку», наркобизнес и торговлю «живым товаром».
⠀
Когда в Питере свершилась революция, большевики в Одессе поняв, что «задушить» бандитизм и воровскую среду быстро не получится, решили сотрудничать.
В 1918-ом дружина Япончика, совместно с большевиками, анархистами и левыми эсерами участвовала в уличных боях против гайдамаков.
В эти дни банда Япончика, пользуясь ситуацией, «погуляла» и по буржуазным кварталам.
⠀
И вот в Одессе была провозглашена Одесская советская республика со своим правительством – Совнаркомом.
Еврейская боевая дружина Япончика вошла в состав Одесской советской армии как резерв правительства и командования и была переведена на государственное содержание.

Винницкий после «одесского Октября» стал известным и «славным» революционером.
Понимая, что большое влияние в Одессе имеет «бандитско-босяцкий элемент», большевики и анархисты делали все возможное, чтобы провести в «короли воров» Одессы своего человека – «революционера» Мишку Япончика.
Япончик впервые объединил уголовный мир Одессы, став его «королем».
За ним была большая сила – дружины еврейской самообороны, а также поддержка бедного населения Одессы и ее пригородов.
Странная обстановка сложилась в Одессе...
⠀
12 декабря 1918 года, когда в порту высадились австро-германские войска, Япончик организовал успешное нападение на Одесскую тюрьму, результатом которого был массовый побег заключенных.
Во время митинга сторонников социалистических партий был выдвинут лозунг освобождения политических из тюрьмы.
С пением «Марсельезы», под красным флагом толпа трудящихся и примазавшихся к ним бандитов штурмовала тюремный замок.
Сняв часовых, они взорвали ворота и отняли у надзирателя ключи от камер.
Всего было освобождено около 700 заключенных, но в большинстве своем уголовников.
⠀
20 декабря 1918 года Одесса полностью перешла под власть белогвардейцев и «союзников Антанты», в первую очередь французского командования.
Япончик собрал из одесских уголовников, боевиков-анархистов и мобилизованных студентов Новороссийского университета полк и подчинил бригаде Котовского в составе 45-й стрелковой дивизии Якира.
Красноармейцы Япончика не имели единой формы, многие ходили в шляпах канотье и цилиндрах, но каждый считал делом чести носить тельняшку.
Дезертирство «бойцов»-уголовников началось еще до отправки.
Комдив Якир даже предложил разоружить полк Япончика как ненадежный.
⠀
Первая атака полка в районе Бирзулы против петлюровцев была успешной, в результате чего удалось захватить село Вапнярка и взять пленных и трофеи, но последовавшая на следующий день контратака петлюровцев привела к полному разгрому полка.
Уголовники Япончика побросали оружие и сбежали с поля боя, захватив пассажирский поезд, чтобы вернуться в Одессу.
Однако поезд до Одессы не дошел – 4 августа 1919 года он был остановлен отрядом Красной Армии.
Япончик попытался оказать сопротивление – и был застрелен на месте...