Диана

Заветное желание // Ян Рейзен

2026-04-02T20:42:21.300Z

Можно ли быть по-настоящему близким с человеком, которого видишь дважды, а если повезёт, то все трижды раз за год? Именно таким человеком для Яна стала Виолетта — девушка, живущая в Москве, работающая графическим дизайнером в фирме, занимающейся в том числе разработкой мерча для медийных личностей, и периодически администрирующая телеграм-канал Рейзена. Она не была чрезвычайно активна, не делала больше, чем другие ребята, активно удаляющие спам и запрещённый контент, но она чётко могла выстроить весь небольшой интернет-коллектив, устроить активности для подписчиков и проследить за всеми нюансами на канале, в том числе помочь решить спорные конфликтные ситуации. Именно благодаря её участию всё тихо-мирно. В комментариях, но не в сердце Яна, который уже второй год с трепетом поддерживает переписку, ожидая новой встречи.

Первый раз они увиделись под новый год, когда Мартынова приехала на зимние праздники к родственникам и вскользь предложила Рейзену пересечься в какой-нибудь забегаловке, потому что ужасно голодна. Ян, взволнованный встречей, выдвинул ответное предложение сходить в любимый дорогой ресторанчик на Петроградке, сказав, что оплатит счёт сам. Тогда Виолетта насторожилась, переуточнила точно ли он хочет встретиться именно там и что она не очень готова к подобным заведениям, но всё же сдалась и приехала в своих совсем не презентабельных багги джинсах и толстовке, собственноручно разрисованной специальными красками для ткани. Если бы можно было описать слово «влюбился» одной картинкой, то это однозначно было бы лицо Рейзена в тот день. Столько неловких расспросов о месте, где взяла такую кофту, шокировано выпученных глаз на ответ о том, что это всё её рук дело и аккуратная попытка сделать комплимент вьющимся волосам девушки. Ту встречу Ян запомнил надолго, а уже в следующий раз приехал в Москву сам и, набравшись смелости, сделал ответный шаг. Тогда они с Леттой гуляли по городу, ели мороженое и много фотографировались на фоне достопримечательностей, играя роль туристов, впервые оказавшихся в городе.

Это было два года назад. Два года насыщенных переписок, локальных шуток и обещаний съездить в совместное путешествие. Два года, как Ян Рейзен в очередной раз борется со своим страхом снова сильно привязаться к человеку, который, как ему кажется, может не стоить того, поэтому ненамеренно начинает отдаляться в общении, когда дело доходит до очередного дня Х. Виолетта упомянула как-то в переписке где-то с месяц назад, что собирается приехать в Питер, но не уточнила с какой целью, просто написала, что было бы славно повидаться и что у неё есть хорошие новости. Тогда этот разговор на том и застрял. Ян, как обычно, ответил, что будет её ждать, но страх, сковавший по рукам и ногам, продиктовал свои правила, поэтому сразу последовала приписка: «Но я пока не уверен, когда у меня будет свободное время. Много дел, нужно свериться с графиком». И это «много дел» растянулось на последующие четыре недели, пока в половине шестого вечера на телефон Рейзена не пришло короткое сообщение: «Встретимся?».

И теперь он стоит в своей бежевой куртке The North Face и беспокойно перекручивает в руке телефон, ожидая подъезжающее такси. Никогда приглашение на встречу не воспринималось им с таким волнением. В этот раз место для встречи выбрала Виолетта, скинув геолокацию, по которой Ян и отправился. Эту часть Питера он знает не так хорошо, поэтому пришлось заглянуть в карты и просмотреть панораму улицы. По выбившемуся адресу на Васильевском острове показывает причудливый дворик в форме колодца, именуемый «Двором духов». Крошечное пространство, зажатое стенами, размером, как пишут на сайте какого-то путеводителя по Петербургу, всего полтора на два метра. Прибыв на место и ещё раз сверившись с картой, Рейзен с удивлением обнаруживает, что локация, которой поделилась Виолетта, верная, и ведут его не к модному заведению, а к неприметной арке, скрывающей за собой один из самых необычных уголков Петербурга. Найти проход оказывается не такой уж простой задачей, однако Ян всё же справляется с ней и находит ту самую арку. Пройдя через неё, он словно одним шагом перемещается из шумного города в тишину каменного колодца. И там, в центре этого маленького двора, знакомая фигура в плотной куртке с выглядывающим разрисованным капюшоном, смотрится удивительно гармонично, словно Виолетта сама является частью этого петербургского андерграунда.

Рейзен делает несколько неспешных шагов, оглядывая узкое пространство с восхищением в глазах, и Летта оборачивается на звук. Ямочки на её щеках становятся глубже от улыбки, стоит только заприметить друга поблизости.

— Я уж думала, ты не найдёшь её, — кивая в сторону арки, Мартынова делает шаг навстречу. — Привет.

— Привет, — сухо цедит в ответ Ян, пряча руки в карманы своей куртки. Ни объятий, ни заинтересованности в этом разговоре, лишь напускная холодность, которую он с таким трудом выстраивает последние месяцы их общения. Сердце неприятно колотится в груди, поднимаясь к самому горлу и преграждая вдох. Выстроенная стена безразличия грозится рухнуть в любую секунду от одной только милой улыбки и выбившихся из-под шапки русых кучеряшек. На мгновение Рейзен хочет одёрнуть самого себя за локоть и хорошенько встряхнуть за то, что так безобразно обращается с девушкой, которая не заслужила подобных эмоциональных качелей от него, но внутренний страх быть отвергнутым крепчает с каждой секундой, не давая свернуть с дистанции.

Виолетта внимательно окидывает взором его лицо, стараясь не обращать внимание на сдержанность в приветствии. Не спеша подходит ближе, сокращая расстояние до критически близкого.

— Я так рада тебя видеть, — радостно щебечет она. — Правда, но… — Твёрже добавляет с проскользнувшей ноткой обиды. — Знаешь, я ведь не просто так предложила встретиться именно тут. В месте, где принято загадывать желания. — Виолетта склоняет голову набок, вглядываясь в лицо Рейзена. — Хотела спросить у тебя кое-что, — Ян поднимает на неё свои зелёные глаза и смотрит непривычно настороженно, будто ожидая неприятного укола. — В последнее время ты стал отдаляться. На сообщения отвечаешь холоднее, как будто больше не заинтересован в общении. — Мартынова кусает внутреннюю сторону щеки и отводит взгляд карих глаз, собираясь с мыслями. — Всё правда так или я выдумываю? — Она старается произнести это мягко, даже немного тише обычного, пока внутри клокочет жгучее желание услышать слова о том, что ей почудилось, что она просто накрутила себя и между ними всё по-прежнему хорошо.

Ян сжимает челюсть, ощущая, как привычная за последнее время маска безразличия трескается. Виолетта буквально не оставила ему пространства для очередного манёвра, чтобы увернуться от разговора, к которому он меньше всего надеялся прийти. Рейзен тяжело вздыхает, поднимая виноватый взгляд и наконец встречается с серьёзным выражением лица напротив. Никакого привычного озорства в её глазах и ни тени улыбки в уголках губ. Парень с трудом сглатывает вставший поперёк горла ком и негромко отвечает:

— Не выдумала. Это правда. — Признание режет по живому собственный живот. Яну хочется свернуться калачиком и лечь прямо здесь, на холодную землю, лишь бы не испытывать этого никогда, лишь бы не быть на месте того, кто отталкивает, потому что он знает, каково человеку по ту сторону.

— Почему? — Интересуется Летта так искренне, что внутри Рейзена натягивается тонкая ниточка из сгустка нервов и невысказанных чувств, готовая в любой момент надорваться.

Ян молчит несколько невыносимо долгих секунд. Он просто не может себе позволить рассказать ей о том страхе, который въелся в душу после прошлых болезненно завершившихся отношений, о том, как боится снова отдать кому-то власть над собой, а потом снова собирать себя по рассыпавшимся мелким осколкам. Вместо этого, стиснув пальцы в кулаке до характерного хруста костяшек, он произносит, чувствуя, как каждое слово даётся ему с невероятным трудом:

— Я стараюсь сильно не привязываться. Просто… Так удобнее.

Виолетта поджимает губы в тонкую полоску и, словно испытывая нервы собеседника на прочность, молчит. В её карих омутах на долю секунды мелькает острая, как острие ножа, обида. Она опускает взгляд на выщербленный асфальт под ногами в попытке переждать секундную слабость, закравшуюся под кожу. В воздухе повисает гнетущая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города за стенами дворика. Мартынова вдруг шумно, протяжно выдыхает через рот, вновь поднимает свои глаза на Яна и буднично произносит:

— Я переезжаю в Питер.

Рейзен замирает на месте как вкопанный и, кажется, даже не моргает. На несколько долгих секунд ему кажется, что показалось, почудилось, ослышался, и это никак не может быть такой далёкой, но ужасно желанной правдой.

— В смысле?.. — Чуть севшим голосом бормочет он. — Н-насовсем?

— Насовсем, — спокойно подтверждает Виолетта, замечая очаровательную растерянность на лице Яна. На её всего мгновение назад обиженном лице расцветает озорная улыбочка. — Я с трудом напросилась, чтобы меня перевели в новый открывшийся филиал в Питере. Сначала не хотели отпускать, а потом сдались, когда сказала, что возьмусь за наставничество новеньких.

— А ты… Как? Почему не сказала раньше? — Запинаясь, лепечет он.

— Подумала, сюрприз сделать. Ну и, знаешь, надоело сидеть на одном месте и читать в сообщениях твои сухие «давай посмотрим по графику, сможем ли мы встретиться», — саркастично фыркает Летта, пытаясь скрыть за натянутой улыбкой неприятные, колющие где-то в глубине души, ощущения.

Последние слова резко ударяют зарядом двести двадцать вольт. График. Какая к чёрту разница, что там в расписании на день, когда Виолетта сейчас стоит так близко, что достаточно протянуть руку, чтобы коснуться пальцами её растрепавшихся кудрей или накрыть ладонью тёплую, наверняка нежную щёку? Столько времени, проведённого в попытке отстраниться, чтобы не было так больно, и теперь всё рассыпается в пыль, стоит только столкнуться с решимостью в карих глазах. В груди Яна разливается обжигающее, почти болезненное чувство облегчения и… Счастья? Счастья, которое он так долго в себе подавлял из-за внутренних страхов, травм и психологических блоков.

От переполняющих эмоций Рейзен не выдерживает, делает решительный последний шаг вперёд, сокращая расстояние до пары сантиметров и резко стискивает в своих объятиях Виолетту, прижимая покрепче к себе, будто боясь отпустить и потерять навсегда. Зарывается носом в её вьющиеся волосы, пахнущие карамелью и чем-то непривычно родным, и с волнением осознаёт, что его руки дрожат.

— Это офигенно, — мягко выдыхает он ей в макушку, стараясь сдержать лыбу до ушей. — Это просто офигенно.

Летта, не ожидая такого напора, сначала коротко охает, но быстро приходит в себя, начиная по-доброму смеяться, прижимаясь щекой к тёплому телу Яна и слыша, как быстро колотится его сердце в груди. Её звонкий искренний смех отражается от старых стен дворика, запечатывая момент даже ближе, чем в пространстве полтора на два метра.

— Ты меня сейчас задушишь, — радостно хохочет она, нисколько не пытаясь вырваться из крепкой хватки парня. Её собственные руки уже вовсю обвили его талию, с удовольствием прижимаясь плотнее. — Хотя… Я не против такой милой смерти, — быстро заключает она.

— Отставить смерть! — Рейзен слегка отстраняется, но по-прежнему продолжает держать тонкие девичьи плечи под плотным слоем куртки и очередного произведения искусства в виде разрисованного худи. Ему до боли в груди боязно отпустить её полностью, будто Мартынова может исчезнуть также неожиданно, как оповестила его о переезде в Петербург. В зелёных глазах наконец мелькает спокойствие, а прежде выстроенная стена рассыпается от тепла чужого тела и взгляда, обволакивающего уютом с ног до головы. — Ты мне ещё нужна.

Ян глядит на девушку сверху вниз из-за небольшой разницы в росте. На её смеющиеся глаза, на милые ямочки на щеках, которые он всегда считал прекрасной изюминкой внешности, на выбившиеся кудрявые пряди. Вся его напуская холодность кажется теперь такой глупостью. Два года попыток не привязываться слишком сильно, два года страхов и сомнений, а Виолетта просто взяла, и сама всё решила.

— Виолетт, — осторожно начинает Рейзен. Его голос звучит приглушённо, будто желая сохранить этот момент лишь между ними двумя. — Все эти два года, что мы знакомы, — он сжимает губы между передними зубами и на секунду задумывается, подбирая слова. — Я думал, если не буду подпускать слишком близко, смогу уберечь себя. И тебя заодно от своих… Ну, знаешь, — он делает забавный жест рукой у своего виска, отчего Летта улыбается уголками губ. — Думал, если не скажу, что чувствую, то не потеряю, а ты… — Ян вдруг запинается на полуслове, утопая в карих омутах, и на пару секунд теряет мысль. — А ты приехала. И перевернула всё. И, если честно, я не хочу больше тебя терять или отталкивать. Я так долго боялся сказать, как много ты для меня значишь, что чуть не упустил момент.

Летта выслушивает всю не очень блистательную, но до безумия трогательную речь, затаив дыхание. Улыбка на её губах медленно смягчается, теряя своё озорство и наполняясь каким-то новым, более трепетным чувством. В уголках глаз поблёскивают капельки скопившейся влаги.

— Дурак ты, — шепчет она, едва сдерживая слёзы. — Два года, — тихонько хмыкает она своим мыслям. — Мы два года могли бы уже быть вместе, если бы ты просто сказал.

— А что бы ты ответила? — Интересуется Ян, всё ещё не до конца веря в то, что всё это действительно сейчас происходит.

— Я бы сказала «да», — совершенно обыденно проговаривает Виолетта. — Давно бы сказала.

Во Дворе духов, который, по легенде, исполняет самые заветные желания, наконец становится тихо и умиротворённо. Лишь два человека, наконец нашедшие друг друга, стоят в центре, глядя в глаза напротив, а узкий прямоугольник петербургского неба над ними кажется прямо сейчас самым красивым видом на свете.

Ян впервые позволяет себе такую вольность и наклоняется ближе, преодолевая последние сантиметры и перечёркивая собственную глупость и медлительность за последние пару лет. Его губы наконец находят её мягкие уста, осторожно накрывая их и сливаясь в долгом, полном распаляющего желания и томительного ожидания поцелуе. Рейзен не давит, не напирает, лишь плавно направляет, наслаждаясь каждым миллиметром её манящего и такого податливого рта, столь приветственно раскрывающегося для него. Ян не переступает черту, позволяя себе только слегка распробовать малиновый привкус её блеска, хотя дыхание всё равно сбивается от волнения и полного погружения в момент, о котором давно фантазировал. Слегка отстранившись, парень окидывает неспешным взглядом из-под опущенных ресниц порозовевшее лицо Виолетты, а затем сжимает её в своих руках так, как не обнимал раньше: ласково, нежно, почти интимно. За их спинами стекло от окна ближайшего здания, поймав последние лучи уходящего за тучи солнца, отражает две тени, слившиеся в одно целое.

О сомнениях и сожалениях // Леон Кеннеди

2026-03-31T12:24:52.103Z

Старенькая, местами обшарпанная дверь с перевёрнутой цифрой один посередине металлического номера сто восемнадцать висит перед глазами Джоан последние полторы минуты. Впервые набраться смелости на короткое действие так чертовски трудно. Она не без усилия сгибает в локте руку, приподнимая её чуть выше уровня глаз и наконец подносит к тёмно-серой залакированной поверхности, постукивая костяшками пальцев ровно трижды, а затем машинально отступает на шаг назад, будто всё ещё пытается собраться с мыслями. Заявиться домой к Кеннеди поздно вечером было не лучшей, но единственной идеей в уставшей от суеты на работе голове.

Леон называл эту квартиру командировочной. Поначалу она ею и была, именно туда мужчина въезжал, когда его отправляли на очередную операцию, а позже, решив сохранить хоть какой-то уголок, если не спокойствия, то хотя бы стабильности, выкупил её. Сюда Кеннеди возвращается нечасто, в основном после миссий, выкачавших из него всё человеческое, заставивших бороться, как рассвирепевшее дикое животное, дерущееся за собственную шкуру. В этой квартире, с которой когда-то всё началось, не так пусто, как в дорого обставленных апартаментах, купленных на деньги налогоплательщиков. Леон был бы и рад приходить туда каждый раз, но светлые стены до тесноты в груди душат-давят-мучают, словно стискивая металлической бездушной хваткой одиночества. За годы службы Кеннеди должен был привыкнуть к тому, что он один, даже в толпе коллег он всё ещё выделяется: лучший из лучших, мощная машина для убийств, безжалостный к зомби, но всё ещё умудряющийся выдавать глупые каверзные шуточки. Он не чувствует себя на своём месте. Нигде и ни с кем. Ни с кем, кроме Джоан. Но и она уже в прошлом, а последняя встреча лишь неприятно напомнила о том, что былого не вернуть.

Стивенс втягивает носом немного душноватого воздуха в лёгкие и на мгновение опускает глаза на острые носки своих лодочек, от которых уже как полдня гудят ноги, — статус требует, да и почти привычно, хотя по больничной обуви скучать периодически приходится.

За стеной слышится шарканье, замочная скважина мерно трещит под давлением проворачиваемого замка, а затем входная дверь отворяется, едва ощутимым дуновением ветерка поднимая выбившиеся пряди волос из причёски женщины. Джоан лениво вскидывает голову, сталкиваясь взглядом с ледяными глыбами, глядящими на неё с нескрываемым замешательством. Потемневшие от влаги волосы кривыми полосами свисают по обе стороны лица, обрамляя и без того точёные черты, а капли воды неспешно стекают кривой дорожкой по шее и ключицам вниз. Стивенс с невозмутимым видом опытного врача спускается медленным, почти изучающим взором по выпирающим мышцам груди дальше, к напряжённым кубикам пресса и чётким косым мышцам живота, периодически «спотыкаясь» о боевые ссадины, давние, ставшие белёсыми рубцы и совсем ещё свежие синяки. Она не может мысленно не подметить идеально сложенное многолетними тренировками и службой спецагента тело — это было бы просто кощунством. Однако выражение лица остаётся холодным, практически незаинтересованным. Играть эту роль она научилась лучше всех.

Леон же растерянно мнётся на пороге и приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но с сухих обветренных губ срывается только:

— Джоан? — Он произносит это без задней мысли, совершенно забыв о «правильных» обращениях.

Стивенс, то ли от фамильярности Кеннеди, то ли от личного желания слегка разбавить обстановку, переносит вес своего тела на одну ногу, принимая уже не такую выверенную до градуса позу, как секунду назад и, покрепче сжав пальцами ручку металлического кейса, фыркает в ответ:

— Ты ждал кого-то другого? — Ревностный укол, как бы Джоан ни пыталась не показывать эмоций, всё же неприятно зудит где-то в районе солнечного сплетения. Одна мысль «а вдруг?» предательски закрадывается куда-то на подкорку сознания, хотя женщина прекрасно осознаёт, что они друг другу ничем не обязаны.

— Нет, я… — Запинается, словно школьник, зачёсывая одной рукой волосы назад, чтобы не мешались. Леон теряется в мыслях, хаотично мельтеша глазами от квартиры к Джоан, подъезду за её спиной и обратно, потому что не может отпустить годы службы и не ожидать подвоха в любом действии и событии. — Зайдёшь? — Неожиданно выпаливает он, не найдя другого предложения.

Женщина размыкает губы, покрытые остатками нежно-персиковой помады:

— Не ду-, — в первое мгновение мозг принимает оборонительную позицию, как давно заученный порядок действий. Стивенс окидывает коротким взглядом растерянное лицо Леона с презабавно приподнятыми в вопросе бровями, и слишком быстро сдаётся. — Разве что ненадолго, — соглашается она, на секунду изнурённо прикрыв веки и слегка расслабив плечи, и Кеннеди с едва уловимой улыбкой в уголке рта отступает в сторону, позволяя пройти в его холостяцкую берлогу женщине, с которой когда-то связывало больше, чем просто одна работа.

Негромкий стук каблуков о тёмный паркет коротким звуком прокатывается по квартире, покрытой полумраком, — лишь свет в коридоре позволяет Джоан не споткнуться на ровном месте и оценить, насколько здесь всё изменилось с её последнего визита. Всё те же бежевые обои, небольшое зеркало в прихожей и тумбочка с блюдцем для ключей.

— Так что т-ты здесь делаешь? — Запинаясь, проговаривает Кеннеди, быстрым шагом подходя к распахнутой двери, ведущей в гостиную, хватает из темноты футболку и наскоро натягивает, кое-где смачивая белоснежную ткань влагой от волос.

Джоан ненамеренно вновь сталкивается взором с поигрывающими в движении мышцами и тут же отворачивает голову в сторону, делая вид, будто больше заинтересована интерьером, нежели внушительными физическими данными Леона.

— Ты вроде ясно дала понять, что не хочешь меня видеть, — его голос становится ниже, преломляясь на последних словах. Кеннеди явно всё ещё тяготит эта данность между ними, которую он с трудом, но всё же принял.

— Верно, — сухо цедит Стивенс, переведя непроницаемый взгляд на лицо мужчины. — А ещё в последнюю нашу встречу сказала, что передам кейс с результатами курьером, — Леон с искренним недоумением глядит на стоящую перед ним Джоан и пытается отыскать ответ в её глазах. Женщина стискивает в ладони пластмассовое покрытие ручки до глухого треска и, приподняв, несильно впечатывает кейс в широкую грудную клетку собеседника. Кеннеди даже не сдвигается с места, лишь машинально подхватывает рукой гладкий металл и случайно касается нежной кожи Джоан. Тепло её тела приятной волной прокатывается на кончиках пальцев, контрастируя с прохладным материалом чемоданчика. — Прошла почти неделя, а никто так и не пришёл. Надеялась, что хотя бы ты подъедешь, но… — Стивенс сверлит холодным взором лицо, находящееся на полголовы выше её собственного роста, пока заряд электричества быстрым импульсом бьёт по её запястью, которое она практически сразу отдёргивает от кейса, оставляя в руках Леона.

— Прости, я не знал, — тихо бормочет он, слегка сгорбив плечи. Джоан слышит вину в его словах, а затем шумный уставший выдох. — Думал, что они справятся хотя бы с этим, пока меня нет, — Кеннеди подцепляет двумя пальцами ручку от чемоданчика и ставит на пол, около зеркала, после чего снова выпрямляется в спине.

— Пока тебя нет? — Недоуменно переспрашивает Стивенс, чуть сведя брови у переносицы.

— Мне дали новое задание в тот же вечер, как я вышел из твоего кабинета, — спокойным тоном поясняет мужчина, ставя руки в бока и тут же жалея об этом, потому что ровно в то же мгновение он коротко кряхтит себе под нос, ведя правым плечом в попытке усмирить ноющую боль.

Джоан саркастично хмыкает:

— Как обычно нет других агентов, мистер Кеннеди?

— Как обычно никто не дотягивает, — с лёгким лисьим прищуром колко отвечает Леон. Маленькая полуулыбка пролегает в уголках женских губ, и ему кажется в это мгновение, будто у них всё ещё есть шанс наладить отношения. Или хотя бы перестать с таким безразличием отталкивать друг друга, делая вид, будто это не ранит.

— У тебя кровь, — констатирует Стивенс, качнув головой в сторону плохо заклеенной пластырем брови. Она на автомате делает шаг ближе, протягивая руку ко лбу Кеннеди, но тот слегка отшатывается. — Не бойся, не укушу, — игривый тон её голоса заставляет Леона вернуться в прежнее положение и покорно слегка пригнуться для удобства. Джоан аккуратно подцепляет ногтем частично отслоившийся, пропитанный алой жидкостью клейкий край пластыря и неспешно тянет на себя, открывая своему профессиональному взору беду под названием «Очередное ранение Леона Кеннеди». — Кто тебя так решил подлатать? — Склонив голову, женщина комкает между пальцами бесполезную затычку для куда более серьёзной раны и обводит взглядом ещё несколько мелких ссадин на подбородке, верхней губе и на правой скуле, которые нисколько не портят общий внешний вид Кеннеди.

— Я сам, — тихо признаётся Леон, не спуская глаз с внимательного изучающего взора Стивенс, которым, как кажется мужчине, Джо буквально ласкает его лицо, которое уже давно не подвергалось такому пристальному женскому вниманию.

— Боюсь, одним пластырем дело не обойдётся, — ровным голосом проговаривает Джоан, плавно переводя взгляд на глаза Кеннеди, с таким интересом наблюдающим за каждым её движением.

— Два нужно? — Отшучивается Леон, пока тёплые пальцы Стивенс всё ещё мягко касаются его лба.

— Ну, если ты про швы, то да, — с губ Джоан почти срывается смешок, и мужчина находит это очаровательным.

— Дерьмово, — наигранно-раздосадовано бубнит Кеннеди, не разрывая зрительного контакта. — Лицо я сам себе ещё не штопал.

— Тебе нужна медицинская помощь.

— Как скажете, мэм, завтра утром обращусь в госпиталь, — Леон театрально рапортует и совершенно лениво отдаёт честь, подчёркивая ребячество и несерьёзность сказанного.

Стивенс перетаптывается с ноги на ногу и несильно прикусывает внутреннюю сторону щеки, обдумывая закравшуюся в голову идею.

— Я могу помочь, — едва успевая согласиться со своим беспорядочным роем мыслей, озвучивает предложение. Джоан и сама не знает, что так влияет на неё этим вечером: знакомая квартира, излишняя близость Кеннеди или внутреннее нежелание, чтобы его касался кто-то, кроме неё.

— Ты уверена? — Опешив, уточняет мужчина, на что Стивенс лишь положительно кивает в ответ. — Ладно, тогда… Проходи, — угловатые движения Леона со стороны выглядят немного нелепо. Он то ступает твёрдо всей ногой, то отклоняется вбок, пытаясь сообразить, где его аптечка и необходимые материалы из импровизированного кружка кройки и шитья. Он наскоро щёлкает свет в гостиной и жестом просит зайти. — Ты пока располагайся, я сейчас приду, — после этой фразы его широкие плечи, обтянутые белой футболкой, практически моментально скрываются за дверью в ванную.

Джоан вскидывает голову, оценивая обстановку вокруг, а затем делает несколько неспешных шагов вглубь комнаты, развязывая пояс на талии. Леон возвращается буквально через минуту с увесистой тканевой аптечкой, которую тут же кладёт на небольшой кофейный столик и возвращается к женщине, помогая снять пальто. Стивенс неуютно ведёт плечами, когда прохладный поток воздуха мажет по коже, но всё же старается держать спину и голову прямо. Кеннеди спешно роется в сумке в поисках всего необходимого, но Джоан, понаблюдав за этим беспокойным действом, подходит ближе и, мягко надавив на крепкое плечо мужчины, негромко произносит:

— Сядь, — фраза не звучит, как приказ, скорее аккуратная просьба, и Леон охотно подчиняется, усаживаясь на подлокотник дивана в ожидании дальнейших действий.

Стивенс со знанием дела вытягивает хирургическую иглу и выуживает немного нити.

— Есть чем продезинфицировать?

— Виски осталось немного, — без задней мысли отвечает мужчина.

Джоан хмурится, с осуждением глядя прямо в голубые океаны, глядящие на неё с такой усталостью и примесью сожаления. Он всё понимает, но ничего не может с собой сделать, когда рука сама тянется за очередным бокалом.

— Посмотрю, что ещё есть, — Стивенс заглядывает в аптечку, тщательно роясь в содержимом, пока пальцы наконец не сталкиваются с баночкой медицинского спирта. Вернее, его остатками. Сойдёт, — думает она про себя.

Тщательно вымыв руки и обработав инструменты, она возвращается к Леону, который, кажется, даже не шелохнулся с места, пока её не было. Джоан подходит ближе не сразу, оценивая, с какой стороны лучше подступиться. С одной — диван, с другой — стена, ничего, кроме варианта стать перед мужчиной, не остаётся. Стивенс делает несколько шагов, стуча своими каблуками и ощущая, как пульсируют напряжённые икры, и становится лицом к лицу к Кеннеди. Дотянуться до раны над бровью крайне сложно, поэтому Джоан коленом раздвигает ноги мужчины, пристраиваясь удобнее между ними. Кажется, довольная улыбочка на доли секунды проскальзывает на губах Леона, но он тут же старается восстановить своё спокойное выражение лица. Стивенс бережно откидывает мизинцем мешающую прядь светлых волос за ухо и наклоняется ближе, чувствуя обжигающее дыхание Кеннеди на коже своих рук, заставляющее мелких мурашек пробежать по предплечьям, подняв светлые редкие волоски дыбом.

Джоан не спеша стягивает кожу пальцами, чтобы края рваной раны сходились как можно плотнее, а затем подносит острие иглы к нужному участку, пронзая холодным металлом и протягивая почти до середины длины. Леон болезненно шипит себе под нос, машинально хватая небольшой женский локоток своей широкой ладонью.

— Нужно потерпеть. Ты же большой мальчик, не так ли? — В её голосе нет и грамма озорства, Стивенс явно не нравится этот резкий жест, который мог бы нарушить весь процесс зашивания и при этом поранить сильнее, однако она не отталкивает руку Кеннеди от себя и никак не сопротивляется, позволяя теплу его тела задержаться на своей коже дольше положенного.

Леон неприязненно морщится, сжимает зубы до характерного скрежета, но всё же позволяет женщине сделать стежок.

— Тебе повезло, — ободряюще бормочет она, делая плотный узел из нескольких оборотов нити. — Кажется, хватит одного шва.

— Кажется? — Сквозь неприятные ощущения продолжает отшучиваться Кеннеди. — А Вы точно профессор, мисс Стивенс?

— Годы идут, а ты по-прежнему язвишь, Леон, — отрезая нить и закрепляя шов фиксирующим слоем пластыря, с какой-то ностальгической ноткой проговаривает Джоан, после чего переводит внимание на лицо мужчины. — Что?

Взгляд его голубых глаз смотрит с давно забытым теплом, Стивенс тушуется, но старается держать лицо.

— Ничего, — мотает головой он и тут же опускает её, пытаясь скрыть улыбку. — Просто ты назвала меня по имени. — Собеседница вскидывает бровь, вопросительно глядя на Кеннеди. — Впервые за последние три года.

Глаза Джоан тускнеют, стоит услышать этот факт. Он считал? Так ли часто она игнорировала в себе желание снова назвать его имя? Сколько раз отказывала себе в этой слабости?

— Это приятно, — добавляет полушёпотом, нежно поглаживая женскую руку чуть выше локтя, всё ещё лежащего в его ладони. — В смысле, слышать своё имя из твоих уст, — не увидев одобрения или хоть какой-то реакции, кроме уставшего взгляда из-под слегка опущенных ресниц, Леон убирает пальцы от мягкой кожи и, неловко прочистив горло, поворачивает голову в сторону, уперев ладони в колени, чтобы встать.

Стивенс настораживается, когда замечает на шее Кеннеди витиеватые чёрные паутинки, ползущие из-за уха всё ближе к ключицам. Она не обратила на это внимания сразу, так как Леон большую часть времени был повёрнут другой стороной или сидел прямо, но сейчас, когда глаза встречаются с непонятным пятном на коже мужчины, плечи Джоан напрягаются.

— Что это? — Её голос твёрдый и грубый, будто требует пояснений здесь и сейчас, пока внутри клокочет страх. Страх за здоровье мужчины, которого пообещала никогда больше не подпускать ближе, чем на расстояние десяти шагов. И рядом с ним все обещания рушатся, как карточный домик, стоит остаться наедине дольше одной минуты.

Леон заводит ладонь себе на шею, стараясь прикрыть следы, заставляющие Стивенс встревожиться.

— Да так, очередная гематома, — лжёт он, и Джоан это знает. Она всегда знает, когда он не до конца честен с ней, знает, когда дела плохи и знает, что сейчас это и её дело в том числе, хочет он того или нет.

— Нет, Леон, — женщина настойчиво откидывает широкую ладонь от шеи Кеннеди. — Не держи меня за идиотку! Я прекрасно знаю, как выглядят кровоподтёки и синяки, и это явно не они. — Она едва ощутимо касается подушечками среднего и безымянного пальцев почерневшей плоти и со всей осторожностью проводит вниз, куда расползаются тонкие дорожки. — Это больше смахивает на… — Джоан задумчиво сводит брови у переносицы, чуть наклоняя голову. — Некроз тканей.

Мужчина перехватывает её руки, заключая запястья в некрепкие тиски своих пальцев. Если постарается, Стивенс легко вырвется, но она остаётся, потрясённая, на месте и смотрит прямиком в глаза напротив.

— Я в порядке, — отделяя паузами каждое слово, чётко произносит Леон. — Пока что.

— Какого чёрта? — Взрываясь, повышает голос Джоан и резко дёргает запястья на себя, освобождаясь из хватки Кеннеди. — Что вообще происходит? Ты обследовался? Сдавал анализы? — Обеспокоенно лепечет она, размахивая руками.

Леон ловит их куда бережнее, чем в предыдущий раз и прижимает к своей груди, где под плотным слоем мышц спокойно бьётся сердце. Он делает это так ласково и непривычно, что Стивенс теряется в этой близости, застывая в одном положении и с округлившимися от ужаса глазами мечется по лицу Кеннеди в поисках ответов, которые ей сейчас так необходимы.

— Я заражён, — на выдохе признаётся он. Одного взгляда на лицо Джоан достаточно, чтобы сердце сжалось в груди сильнее. Она не оставит это, как есть. Она обязательно будет бороться. Она же, чёрт возьми, вирусолог, работавший с разработками Амбреллы. И от этого Леону страшно вдвойне. Джоан не должна вмешиваться в его проблемы, а он не должен был втягивать её во всё это, когда соглашался отнести на экспертизу новые образцы. Она снова окажется под ударом из-за него — и это последнее, чего он хотел, когда переступал порог её реабилитационного центра в тот вечер пять дней назад.

— Как давно? — Стеклянные глаза Стивенс смотрят на него с таким упрямством, что Кеннеди на мгновение хочется покрепче встряхнуть её за плечи и сказать, что она не должна в это лезть и что это опасно.

— Не знаю… — Тише бормочет он.

— Леон, — дрожь в голосе выдаёт с потрохами рвущиеся наружу чувства. Джоан до безумия хочет кинуться ему на шею и обнять, вцепиться короткими ногтями в твёрдые плечи и не выпускать, пока не согласится на её помощь.

— Возможно, это отложенное влияние Т-вируса, — не повышая тон, продолжает Кеннеди.

— Как. Давно? — Отчеканивает каждое слово.

— С Раккун-Сити, я полагаю, — Леон произносит это твёрже, чем всё остальное, смотрит прямо в глаза, стараясь выдержать взор Стивенс на себе, но ломается через несколько секунд и всё же разрывает зрительный контакт, не в силах удержать ту боль, которая разливается в зелёных водах её глаз.

— Столько лет… — Срывается с тонких губ, и в этом отголоске сознания скрывается вина за упущенное. Джоан уверена, что могла помочь раньше, могла бы провести столько исследований, сколько потребуется, могла бы найти вакцину, если бы только знала раньше. А сейчас она даже понятия не имеет, сколько времени у них осталось и хватит ли его хоть для чего-то. Предательская, абсолютно безумная сиюминутная мысль закрадывается в возбуждённое новостями сознание. Она определённо точно не будет целовать Леона Кеннеди, но почему-то навязчивая идея не выпускает из своих тисков.

— Я решу это, — заявляет он, чем нисколько не успокаивает безудержно колотящееся в груди Джоан сердце.

Она тянется ладошкой к его щеке и смахивает прилипшие к коже волосы.

— Я должна была знать, должна была помочь тебе, — хрипло проговаривает Стивенс.

Леон кладёт пальцы поверх её руки и бережно сжимает, желая растянуть момент.

— В этом нет твоей вины, — его голос звучит уверенно, без единого сомнения или запинки.

— И что теперь? — Осторожно интересуется Джоан, слабо мазнув подушечками пальцев по щетинистой щеке.

— Вернусь в Раккун-Сити в поиске отгадок.

Я скучал и знаю, что ты тоже // Леон Кеннеди

2026-03-22T21:42:22.031Z

Леон делает несколько неспешных, практически бесшумных шагов вдоль коридора, отзывающегося гнетущим молчанием. Бывший особняк давно переделан в реабилитационный центр, однако это нисколько не отменяет всех тех воспоминаний из прошлого, которые до сих пор неприятно щемят где-то глубоко под рёбрами. Массивное здание, несмотря на свои габариты, выглядит по-домашнему уютным и тёплым даже в тусклом свете потолочных ламп, неравномерным рядом горящих в крыле дежурной группы медсестёр.

Кеннеди коротко отстукивает костяшками пальцев привычный ритм на два удара и, не дождавшись ответа, входит раньше назначенного времени. Кабинет чистый, светлый и аккуратный, но не стерильный, как в обычной больнице. На столе разложено несколько медицинских журналов, пара больничных карт и всего одна деревянная рамка с фотографией. Мужчина обводит взглядом просторную комнату, втягивает носом ненавязчивый аромат женского парфюма, смешанного с лёгкими нотами земляники, и проходит внутрь, прикрывая за собой дверь. С последнего его визита прошло достаточно времени, чтобы забыть детали, но то, что он не выпустит из памяти никогда — это любовь к строгости и… жёлтому цвету. Именно поэтому уставший взор цепляется за цыплячьего оттенка подушки на небольшом диванчике, которые, несомненно, вызывают едва заметную улыбку в уголке потрескавшихся губ. Леон делает ещё несколько широких шагов по направлению к рабочему столу и осторожно обводит подушечками пальцев шероховатую поверхность рамки, подцепляет деревянный материал и заглядывает на лицевую сторону. На фото ничего, что напоминало бы Джоан, — его бывшей коллеге, — об их общем прошлом: ни героического кадра после разрушительных событий, ни тёплых посиделок командой в баре. Только настоящее: дети, сидящие в несколько рядов на специальных скамеечках на заднем дворе бывшего особняка. Что-то неприятно колет в груди, когда мужчина понимает, что она не оставила ровным счётом ничего, что бы связывало её с ним. Кеннеди отставляет рамку с детскими лицами обратно на место и оседает на краю стола из тёмной плотной древесины, направляя чуть рассеянный взор на ту часть кабинета, которая до этого момента была у него за спиной. Он замечает, что на вешалке у входа висит не только строгое чёрное пальто Стивенс, но и детский разноцветный шарф, завязанный бантиком, — видимо, кто-то из малышей оставил.

Знакомый запах духов теперь кажется объёмнее, будто проникает в самую глубь его лёгких, заключая в тиски из воспоминаний. Это не просто аромат знакомой женщины, это нечто более личное и настолько же болезненное: они не были парой в привычном понимании этого слова, но всегда ощущались ближе, чем кто-либо. А по-настоящему близкими людьми Леон мог назвать лишь тех, кто выжил в том аду вместе с ним и разделил горечь утраты. И если он с того дня стал матёрым, покрытым шрамами, псом, работающим на правительство без права выбора, то Джоан сумела спастись и ей даже хватило духу построить этот островок нормальной жизни. Кеннеди вдруг на мгновение прикрывает вмиг потяжелевшие веки. Ему здесь не место. Ему вообще нигде нет места. Это он чувствует, как никогда явно, пока, лениво опустив глаза в пол, рассматривает свои грязные армейские ботинки на её светлом паркете и ощущая себя чужеродным объектом.

Беспокойные размышления прерывает мягкий щелчок замка. Дверь спешно открывается, негромко скрипя петлями, и Стивенс замирает прямо там, на пороге. На ней излюбленный строгий кардиган, идеально сидящий на тонкой фигуре, очки для чтения сдвинуты на кончик носа, а в руке — папка с недавними отчётами о посещении пациентов. Увидев Леона, сидящего на её рабочем месте в неярком свете настольной лампы, Джоан не вздрагивает от неожиданности, — слишком уж давно привыкла к тому, что он появляется бесшумно, — однако её плечи на секунду напрягаются, словно натягивая невидимую броню и готовясь защищаться. Она берёт короткую паузу, окидывая внимательным взглядом зелёных глаз широкоплечую фигуру. Останавливается зрачками на том, как большие ладони сжимают край её рабочего стола, именно там, куда она обычно для удобства кладёт свои руки, когда задерживается допоздна. Стивенс почти физически ощущает витающую в воздухе неловкость, это буквально вторжение в её личное пространство, которое никому бы никогда не позволила. Но Леону почему-то позволяет остаться на месте.

— Мистер Кеннеди, Вы рано, — её голос звучит ровно, но в нём проскальзывают стальные нотки человека, привыкшего командовать хаосом: будь то масштабный коллектив лаборатории Амбрелла или целая толпа детей.

Леон не двигается, лишь немного склоняет голову, встречаясь с Джоан взглядом. В её глазах отражается тень общего прошлого, их совместной истории и той связи, которая когда-то была только между ними, но губы, подведённые бледно-розовой помадой, сжимаются, будто не хотят признавать этого. Кеннеди давит из себя привычную усмешку, за которой обычно прячет усталость.

— Мисс… — Он слегка запинается, потому что по старой привычке хочет назвать её по имени, но сейчас это бы прозвучало, как пощёчина — слишком интимно и неуместно. — Профессор Стивенс, — тут же поправляет он себя, коротко прочистив горло. — Ваша секретарша сказала, что Вы освободитесь к восьми. Я решил не ждать в коридоре. Мешаю?

Джоан молчаливо прикрывает за собой дверь, но пройти дальше от порога не решается, оставаясь стоять, прислонившись спиной к массивному косяку. Теперь между ними весь этот кабинет, как неосязаемая черта, нейтральная зона, в которой не позволено сближаться больше, чем на десять шагов.

— Вы всегда мешали, — отвечает Стивенс спокойным тоном, без намёка на приветливую улыбку или флирт. — Но раз пришли, значит, случилось что-то серьёзное, — она точно знает, что после того, что было, Кеннеди не посмел бы сунуться на её территорию без веской на то причины. Значит, он или его начальство в дерьме. Тотальном.

Она не спрашивает, как дела, не предлагает кофе. Она держит дистанцию, потому что знает: стоит сделать хотя бы шаг навстречу, просто спросить о самочувствии, и эта стена, выстраиваемая годами разлуки, в одночасье рухнет прямо к его ногам. А этого не должно произойти. Потому что в прошлый раз, когда Джоан позволила себе быть с ним ближе, чем просто «мисс Стивенс и мистер Кеннеди», он уехал на задание, и она три месяца не знала, жив ли он. Поэтому она ждёт, а он молча смотрит в её глаза, пока в тишине кабинета, прерываемой лишь тихим дыханием, звонким эхом отскакивает от стен то, что никто из них не решается озвучить вслух: «Я скучал. И я знаю, что ты тоже. Но мы не имеем права снова втягивать друг друга в этот ад».

Леон неторопливо поднимается с места, поправляя кобуру под кожанкой.

— Мне нужна Ваша экспертиза по одному веществу, — сухо цедит он, держась нарочито официально. — Правительство хотело бы, чтобы Вы взглянули на образцы конфиденциально. Я оставлю их здесь. — Мужчина кивает на небольшой металлический кейс, который оставил на стуле у двери, а затем широким размашистым шагом направляется к выходу.

На мгновение его высокая фигура оказывается чрезвычайно близко к Джоан, настолько, что она чувствует запах пороха и дорожной пыли, въевшейся в его кожаную куртку. Стивенс отступает на несколько шагов в сторону, освобождая проход, но вынужденно делает над собой усилие, чтобы не обернуться вслед уходящему Леону, поэтому глядит прямо перед собой в окно, затянутое вечерней темнотой, и, на собственное удивление замечает, как в нём отражаются их собственные силуэты, почти соприкасающиеся, но всё ещё разделённые невидимой преградой.

— Я взгляну завтра утром, — отчеканивает она каждое слово. — Отчёт пришлю курьером, как обычно.

Кеннеди стопорится на пороге, ловя себя на смешанных ощущениях не угасшей близости и одновременного холода в разговоре.

— Как обычно, — эхом повторяет он, и в этой короткой фразе звучит вся горечь их несостоявшегося совместного будущего, где всё должно было получиться иначе.

— Берегите себя, мистер Кеннеди.

Леон кивает, не оборачиваясь.

— Вы тоже, профессор.

Дверь за ним закрывается, и Джоан наконец позволяет себе выдохнуть. Делает несколько шагов на ватных от волнения ногах и касается пальцами стола в том месте, где только что сидел он. Столешница всё ещё помнит тепло его тела.

Моменты с тобой не смонтировать // Максим Тарасенко

2026-03-07T20:55:01.381Z

Волнение перед свиданием — это ведь нормально, да? Даже, когда вы уже в отношениях какое-то время. Мы с Максимом договорились, что праздновать слишком помпезно не будем, просто посидим в уютном месте, погуляем по Питеру и проведём этот день вдвоём. Никаких подарков, никаких вычурных нарядов. Просто мы, какие есть. Но я, конечно, не могу не переживать о том, правильно ли выбрала платье, хорошо ли уложила брови и подвела блеском губы. Да и погода в Питере всё ещё не радует особым теплом, так что приходится чуть плотнее закутаться в шарф.

Делаю глубокий вдох, оглаживая полы своего пальто, и наконец открываю дверь подъезда с характерным металлическим скрипом. Ветер немного морозным порывом воздуха подхватывает волосы и едва касается щёк, но меня это мало беспокоит, когда глаза встречаются с ним. Макс стоит, прислонившись плечом к стене и убрав одну руку в карман пуховика, из-под которого вытарчивается тёмно-зелёного цвета худи. В свободной ладони он некрепко сжимает небольшой букет тюльпанов. Не классических пафосных красных роз, а просто жёлтых ярких тюльпанов, немного нелепо торчащих из крафтовой бумаги. Среагировав, видимо, на звук двери, Тарасенко вскидывает взгляд на меня, и уголки его губ медленно растягиваются в приветственной улыбке. Он отталкивается плечом от стены и выпрямляется в спине.

— Привет, — мягко произносит он, всё ещё глядя на меня с улыбкой. — С праздником, Т/И.

— Привет. Спасибо большое, — тихонько отвечаю, машинально переводя взгляд на цветы. — А это… Зачем? — Киваю в сторону миленького букета, чувствуя, как внутри разливается тепло от того, что он всё-таки их купил, хотя мы вроде как договорились без официальщины.

Максим коротко пожимает плечами и протягивает букет.

— Ну, традиция, — как-то неуверенно бормочет он. — Восьмое марта и всё такое. Да и вообще, тюльпаны прикольные и не такие вычурные, как розы. Мне показалось, тебе зайдёт, — Тарасенко легонько касается моих пальцев, передавая букет, но в моменте дольше привычного задерживает свой взгляд на запястье. — Ты замёрзла? Перчатки не взяла?

— Всё нормально, — безразлично отмахиваюсь, хотя пальцам и правда пока ещё непривычно быть не в карманах или варежках. Морозный воздух слегка щиплет кожу, но я стараюсь не выдавать себя. — Просто выскочила из дома впопыхах.

Обычно мы встречаемся в центре, и у меня всегда хватает времени собраться и выйти в нужный момент, чтобы успеть добраться до точки, но в этот раз Максим предложил подъехать к моему дому, что добавило лишней суеты и переживаний, хорошо ли я выгляжу и ничего ли не забыла. Оказалось, забыла. Тарасенко не настаивает, просто кивает, и мы направляемся к такси, которое, надеюсь, ждёт не слишком долго. Макс не берёт меня под руку сразу, но идёт практически вплотную, чтобы ненароком касаться плечом. Тепло его тела будоражит меня даже через несколько слоёв одежды. Он галантно открывает мне дверь, позволяя сесть первой, а следом присаживается на соседнее место, что-то рассказывая, пока в моей голове пытается ужиться мысль, что он купил именно тюльпаны. Не потому, что дёшево, а потому что это не так вычурно, как розы, да и цвет этот я ужасно люблю.

Мы подъезжаем к району между метро и набережной канала Грибоедова, а когда Максим заводит меня через вход из Ботанического сада, я наконец замечаю вывеску кофейни «Coffee 3», в которую давно собиралась сходить с подругами, но из-за работы никак не получалось сойтись во времени. На входе нас тут же встречает приятный аромат свежесваренного кофе и корицы, а на фоне играет негромкая музыка. Я заказываю по классике раф и выбираю одну из позиций выпечки, останавливая на кусочке медовика, Максим же берёт классический капучино и оперативно расплачивается на кассе, предлагая мне самой выбрать наиболее привлекательное место. Без лишних раздумий шагаю в сторону свободного столика у окна, направляя взор на красивый вид, открывающийся с этажа заведения. Тарасенко присоединяется буквально через минуту, присаживаясь на стул напротив моего.

— Приятное место, — оглядываясь по сторонам, произносит он. — Не шумят, не суетятся. Редкость для центра в праздник.

— Если честно, думала, что ты предложишь более популярное и громкое заведение, — подперев подбородок рукой, направляю всё своё внимание на лицо Макса.

Он усмехается, помешивая кофе маленькой ложечкой, и переводит взгляд ненадолго в окно.

— Я свой лимит шума потратил за годы съёмок скетчей. Сейчас больше тишину ценю и возможность просто поговорить. Кстати, смотри, — он кивает в сторону окна, намекая, что мне срочно нужно взглянуть туда, куда смотрит он.

Растерянно мельтешу глазами по прохожим, пока наконец не сталкиваюсь с бабушкой, которая неторопливо шагает с тележкой по дороге, а за ней увязался какой-то пёс, радостно виляя хвостом и горлопаня на всю улицу. Бабуля недовольно то останавливается и ворчит на него, то пытается ускорить шаг.

— Был бы хороший кадр для влога «Один день из моей жизни», — сквозь улыбку произносит Максим. — Но снимать не буду, потом лень монтировать. — Он задумчиво опускает глаза на содержимое своей чашки, затем неспешно подхватывает пальцем за ручку и подносит к губам, отпивая немного кофе. — Кстати, ты знала, что у собак цветное зрение не такое, как у нас? — Его тон голоса приводит меня в настоящий детский восторг, когда ты со всем рвением хочешь узнать что-то новое и интересное. Гляжу на него внимательно, практически не моргая, и жду продолжения фразы. — Они видят мир в жёлто-синей гамме. И для пса эта бабушка, скорее всего, просто цветное пятно с тележкой. А он всё равно рад. Забавно, — хмыкает он и делает ещё пару небольших глотков капучино.

С трудом сдерживаю улыбку, но предательские уголки рта всё равно ползут вверх.

— Уже давно за тобой подобное замечала, — негромко проговариваю я, взаимно привлекая интерес Тарасенко.

— Что именно? — Вопросительно сведя широкие брови у переносицы, интересуется Максим, отставляя чашку обратно на блюдце.

— Ну… То, что ты подмечаешь такие детали. Это всегда у тебя так?

— Не всегда, — неопределённо дёргает плечом. — Чаще просто молчу и наблюдаю. Иногда думаю поделиться, но понимаю, что людям может быть всё равно, — Максим вдруг переводит на меня взор своих насыщенных карих глаз, и что-то в его взгляде меняется: становится более нежным и тёплым, будто даже немного ностальгическим. — С тобой почему-то хочется делиться.

Эти слова, хоть и без чего-то конкретного и яркого вроде «Я тебя люблю», вызывают во мне реакцию влюблённой школьницы, которую с трудом удаётся подавить. Макс не пытается казаться умным, он просто такой и есть. Постоянно что-то изучает, роется в информации, запоминает, а потом предпочитает поделиться со мной. Это подкупает гораздо больше любых красивых фраз.

Когда мы выходим из кофейни, на улице поднимается ветер: холодный, противный, заставляющий сойтись на том, что нужно обязательно по пути заскочить куда-нибудь, чтобы согреться. К счастью, во время прогулки попадаются на глаза «Подписные издания», куда я утаскиваю Максима посмотреть, что нового завезли, скрывая всеми силами тот факт, что ужасно замёрзла в своём пальто, которое ни капельки не сохраняет тепло. Тарасенко без лишних расспросов соглашается, и мы проводим некоторое время, просто бродя между стеллажами. Макс надолго зависает в отделе научпопа, пролистывает книгу по нейробиологии и, точно дряхлый дед, бормочет что-то про «интересную теорию, но слабую доказательную базу». Я же не замечаю, как проносится около получаса, пока с горящими глазами падкой на книги девушки, рассматриваю художественную литературу.

Через несколько минут Максим подходит ко мне с тонкой книгой в руках и протягивает её мне.

— Вот, держи. Тоже подарок на восьмое.

Я озадаченно пялюсь на обложку, читая вслух название:

— «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон? — Вскидываю бровь и направляю вопросительный взор на парня. — Это что-то японское?

— Ага, — коротко подтверждает он, поправляя очки на переносице. — Одиннадцатый век. Записи придворной дамы. Там её наблюдения, мысли, списки того, что раздражает и что радует. Она жила тысячу лет назад, а писала так, будто вела блог в Тредс. — То, как он это всё вкусно описывает, не может не завлечь моё внимание с головой. Я крепко придерживаю руками книгу за корешок и наивно хлопаю ресницами, слушая всё, что Тарасенко говорит. — Мне кажется, тебе зайдёт стиль. Коротко, ёмко и очень живенько.

— Ты серьёзно? — Из груди вырывается то ли смешок, то ли голос недоверия. Я и сама не понимаю, что за реакцию словила.

— Ну да, — буднично кивает головой. — Я давно её хотел купить, но всё как-то руки не доходили. А тут подумал, что тебе пригодится. Для вдохновения, может, — из-за того, что я, вероятно, застыла ошеломлённая без эмоций и движений, Максиму кажется, что я недовольна или подбираю слова, чтобы сказать, что это полнейшая ерунда, поэтому он, после недолгой паузы, добавляет: — Если не понравится, можешь использовать под горячее. Тоже полезно.

На этот раз я не сдерживаюсь и искренне смеюсь. Тело наконец выходит из ступора, и я порывисто хватаю его шиворот, притягивая для поцелуя в щёку.

— Спасибо, — шепчу на ухо, мягко касаясь губами колючей от бороды щеки. — Это было очень неожиданно.

Я не вижу, но чувствую, как уголки его рта поднимаются вверх, а дыхание плавной волной выходит из лёгких в тихом смешке, пока крепкая ладонь по-хозяйски пробирается под распахнутое пальто и стискивает талию, притягивая меня теснее к себе. Всё тело приятно отзывается на этот жест, и я позволяю нам обоим насладиться моментом чуть дольше привычного.

— Люблю не соответствовать ожиданиям, — он берёт книгу, которую я уже минут семь листала в отделе с художественной литературой и прихватывает ту, которую выбрал сам, а затем направляется на кассу, чтобы оплатить.

«Он купил мне книгу. Не конфеты, не открытку, а книгу, которую выбрал, когда думал обо мне», — бесконечный поток мыслей не покидает мою влюблённую голову.

Радостно запахиваю своё пальто и с лыбой до ушей иду по направлению к выходу, где меня уже ждёт Тарасенко. Ну какой же он милый!

Город погружается в вечернюю черноту, во всю зажигаются огни города, отражающиеся бликами в каналах. Воздух становится более влажным, будто намекая на предстоящий дождь. Мы не спеша идём вдоль канала. Ветер с воды прохладный, но терпимый, хотя я заметно съёживаюсь от нового потока, бьющего по правой стороне.

— Стоп, — не столько командует, сколько просит притормозить. Коротко, чётко, но не давит.

— Что? — Я растерянно оглядываюсь по сторонам, надеясь, что за нами не увязался кто-то из его подписчиков.

— Иди сюда, — Максим останавливается, требовательно разворачивает меня к себе и расстёгивает свой пуховик. Не спрашивая, просто обнимает, укрывая полами своей куртки.

Я не замечаю, как сама плотнее ныряю внутрь, обвивая заледеневшими руками его крепкую талию. Каждой клеточкой ощущаю тепло его тела, его дыхание ровным прикосновением скользит по моей макушке, пока сильные руки сжимают в своих объятиях.

— Питер есть Питер, — слышу спокойный голос где-то над ухом, а приятная вибрация едва касается грудной клетки, так тесно прижатой к его. — Мёрзнуть на свидании — плохая затея, так что давай постоим так минутку, а потом пойдём дальше. Если ты не против, конечно.

Сердце колотится в груди, отдаваясь ударами в висках и ушах. Шумно втягиваю носом аромат парфюма на его шее и кое-как давлю из себя:

— Я не против.

Из-за бешеного сердцебиения я с трудом различаю шуршание ткани его куртки на ветру и сигнал машины где-то вдалеке. Но всё это не имеет значения, пока я в его руках. Макс не делает лишних движений, не пытается залезть или обнять, где не стоит, он просто держит, бережно согревая своим теплом.

— Знаешь, о чём я думаю иногда? — Шепчет он, слегка растирая мои плечи.

— О чём? — Расслабившись в его объятиях, я прижимаюсь щекой к плечу и слышу, как мерно он дышит.

— О том, что такой момент… Его ведь не смонтируешь, не вырежешь, не накинешь на него эффект или цветокоррекцию. Он либо есть, либо его нет. И он есть, — эту маленькую фразу он произносит как-то по-особенному. Тон его голоса смягчается, становится счастливым, почти по-детски радостным. — Это круто.

Знаю, что он не увидит этого, но всё же улыбаюсь пошире, прижимаясь к твёрдому плечу, пока внутри бушует океан невыраженных словами чувств.

Мы стоим так ещё немного, пока Тарасенко аккуратно не отпускает меня, но на этот раз смелее берёт за руку, переплетая наши пальцы и укладывая без лишних расспросов наши сцепленные руки в карман своей куртки, чтобы продолжать немного согревать.

— Пойдём, а то замёрзнешь окончательно, и я буду чувствовать себя виноватым.

И я повинуюсь, следуя за ним с довольной влюблённой улыбкой. Дорога до заведения пролетает незаметно, пока мы болтаем обо всём подряд или уютно молчим, держась за руки. В эти мгновения я по-настоящему ощущаю себя нужной и важной, что не может не заставлять моё сердце трепыхать в приятном томлении. Будучи сильно погружённой в разговор и слепо идущей рядом с Максимом, я даже не замечаю вывески ресторана, в который мы поднимаемся. Атмосфера внутри навевает мне чувство, будто мы явно не в каком-то ходовом туристическом месте: столики расставлены свободно друг от друга, кое-где располагаются диванчики на две персоны, но основную часть занимают симпатично обитые стульчики из светлого дерева с резными элементами на ручках. Каждый столик застелен скатертью нежно-голубого цвета, напоминающего аквамарин, на некоторых из них стоят таблички о резервации, но абсолютно каждый ненавязчиво обставлен свечами в увесистых металлических подсвечниках, ещё больше добавляющих атмосферы маленького Петербурга внутри ресторана.

Нас отводят к одному из столиков у окна, где восхитительно отражается свет от вечерних огней города и, кажется, даже чуть тише играет музыка. Мы присаживаемся друг напротив друга и начинаем пролистывать меню. Официант учтиво предлагает нам чаю, от которого просто было невозможно отказаться, когда было озвучено, что он авторский и заваривается прямо перед подачей из подготовленных ягод и специй.

— О, у них есть боул с киноа, — неспешно листая странички меню, вдруг загорается Тарасенко очередным фактом из своей головы. — Слушай, я тут недавно увлёкся этой темой, — он с таким неподдельным энтузиазмом вскидывает на меня глаза, что я на секунду тушуюсь, но стоит ему очаровательно поправить своей рукой очки на переносице, как я невольно расплываюсь в улыбке, напрочь теряя нить собственных размышлений о том, что вообще хочу съесть. — Киноа — это вообще псевдозерновая культура, близкая к шпинату и свёкле. А все думают, что крупа. — Хмыкая себе под нос, он проговаривает. — Забавно, как маркетинг может перевернуть восприятие, — а затем снова опускает взгляд в текст меню, будто не сделал это снова. Будто не заставляет испытывать к нему ещё больше тёплых чувств, чем час назад, когда мы стояли, обнявшись и укутавшись в его куртку.

— Ты теперь в ЗОЖ ударился? — Прикрываю улыбку ладонью, чтобы не выглядеть совсем уж стервой, шутящей над вполне себе интересными познаниями своего парня.

— Да нет, просто интересно стало, как работает организм. — Слабо ведёт плечами и поджимает ненадолго губы в тонкую полоску. Кажется, задело. — Спорт, питание. Я ж качаюсь уже где-то полгода, да и люблю копаться в этой теме. Но без фанатизма. Если захочу бургер, то закажу и съем бургер. Просто теперь знаю, почему после бургера спать хочется, а после киноа — бегать марафон. Хотя я бегать не буду. Лень, ну и пока мышцы ращу, не очень нужно кардио.

Не в силах сдержать смешок, я коротко хихикаю, бормоча в ответ:

— Лень — двигатель прогресса.

— Типа того. Это как зайти в рилс с мыслью, что ты всего на пять минут, а потом залипаешь на полчаса на смешные видео про собак.

В моей голове проносится глупейшая шутка о том, чем же это отличается от тик тока, но решаю не озвучивать её, наслаждаясь вечером и приятной компанией, беседуя на другие темы.

Когда мы наконец покидаем заведение, время на экране телефона предательски оповещает о близящейся отметке в десять часов. Вечер окончательно укутал город в свои объятия. На улице по-прежнему холодно, но довольно сухо. Макс спрашивает, стоит ли вызвать такси, но я отмахиваюсь и говорю, что мы можем прогуляться до моего дома, но опускаю тот факт, что просто хочу побыть подольше рядом с ним, даже если придётся отморозить себе нос.

Мы направляемся от ресторана пешком, ноги немного устали, но это нисколько не нарушает общее впечатление от свидания. Ветер забавно взъерошивает кудри на макушке Максима, вынуждая периодически поправлять их в сторону или зачёсывать назад, но меня это даже умиляет. Идём мы медленно, разговаривая то о впечатлениях от сегодняшнего дня, то обсуждая какую-то странную теорию из тик тока. Тарасенко рассказывает смешной случай с недавних съёмок, а я не по привычке, а из искреннего ощущения веселья хохочу без попытки сдержаться. Однако у подъезда мы автоматически притормаживаем шаг, пока окончательно не останавливаемся под навесом.

Стоим, как два влюблённых подростка в жёлтом свете ближайшего фонаря, Макс всё ещё держит меня за руку, согревая теплом своего тела, но сейчас его пальцы расслабленно касаются моих, без напряжения или неловкости. Смотрит на меня сверху вниз своими тёмными омутами, и в его глазах я вижу отражение фонаря и тот самый мягкий, обволакивающий приятным теплом карий цвет, который разглядела ещё в первую встречу, когда мы даже не подозревали, что будем вместе.

Тарасенко осторожно наклоняется ко мне, почти касаясь дыханием моей щеки:

— Спасибо за день, — с лёгкой хрипотцой в голосе произносит, переходя на полушёпот. — Он был очень приятным из-за твоей компании.

Максим вдруг делает крошечный шаг ближе. Не для того, чтобы поцеловать, а просто в попытке оказаться вплотную ко мне. Теперь между нами какие-то жалкие пять или десять сантиметров, и я снова отчётливо улавливаю аромат его парфюма — лёгкий, древесный, смешанный с холодом Петербурга. Его внимательный взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь всего на мгновение на губах, но тут же возвращается обратно к глазам. Внизу живота затягивает тугой узел, и я рефлекторно сглатываю слюну, застрявшую в горле.

— Ты как? — С ненавязчивым беспокойством интересуется он. — Не замёрзла?

Я отрицательно мотаю головой, поджимая губы в тонкую волнительную полоску. И без того растрёпанные от ветра волосы мельтешат перед глазами, оседая несколькими прядями у самых глаз.

— Проводить до двери?

Когда он стоит так близко, я отчётливее вижу, насколько глубокий, даже немного пронзающий его взгляд. Он будто касается меня им, гладит, ласкает, только лишь глядя на то, как нерешительно я топчусь на месте и кусаю внутреннюю сторону своей щеки, обдумывая дальнейшие действия. В этих шоколадных озёрах нет ни намёка на давление, только вопрос и готовность принять любой ответ. И именно в этот момент, когда уголки его губ неровно подрагивают то ли от сдержанной улыбки, то ли от несмелого желания внутри, я слышу свой голос, который, на удивление, звучит довольно твёрдо:

— Поднимешься ко мне?

Максим замирает на секунду, затем его пальцы чуть крепче сжимают ладонь, будто пытаясь убедиться, что я реальная и говорю это наяву.

— Ты уверена? — Он проговаривает это с очень серьёзным выражением лица, однако его голос по-прежнему мягкий. — Мы можем просто ещё погулять, если…

Качаю головой в ответ и упрямо тяну его за руку ко входной двери.

— Я уверена. Пойдём.

И это станет либо фатальной ошибкой всего дня, либо самым лучшим решением за всё время наших недолгих, но трепетных отношений.

Нам всегда было больно вместе // Максим Тарасенко

2026-01-12T16:31:44.291Z

Живое исполнение джаза — это то, что может хорошенько успокоить нервную систему во время вылазки на мероприятие для блогеров и инфлюенсеров. Давно в моём расписании не мелькали подобные приглашения, поэтому агент, посоветовавшись со мной, быстренько дал положительный ответ. Долгие походы по магазинам в поисках подходящего под дресс-код наряда, затянувшееся ожидание визажиста, долгая дорога выматывают как никогда раньше. Теряю хватку. Ещё и внезапное столкновение с бывшим парнем окатывает с ног до головы ледяной водой. Я стараюсь держаться особняком, общаюсь только с теми, кого знаю лично и всеми силами игнорирую своё праздное любопытство бросить несколько коротких взглядов в сторону Максима, который оказался на том же мероприятии, что и я именно сейчас, после нашего расставания. Тарасенко никогда не был большим любителем подобных ивентов, частенько отказывался от коллабораций и давно не ходил на встречи с фанатами. Представив, сколько людей набежит для того, чтобы лично увидеться с ним, не остаётся никаких сомнений, почему он перестал взаимодействовать со своей аудиторией. Это не просто выматывает морально и физически, это по-настоящему душит и терзает сознание. Особенно, когда ты интроверт, привыкший вариться только в устоявшемся круге общения.

— Ты не рассказала о нашем разрыве в соцсетях, — Макс, как сильный порыв ветра, настигает меня со спины и заставляет дёрнуться ровно в тот момент, когда я решаю пригубить немного белого вина. Вот тебе и дружелюбие к бывшей. Ни привет, ни «Как твои дела без меня?». Сразу в лоб.

Я на автомате шевелю рукой и проливаю несколько капель алкоголя на близстоящий стол для фуршета. Хаотично оглядываю своё дорогущее платье, купленное в каком-то вычурном модном бутике и мысленно выдыхаю от того, что хоть его на залила.

— Почему тебя это так удивляет? — С ноткой грубости бросаю в ответ, отставляя бокал в сторону, чтобы не натворить чего похуже пары пролитых капель. В глаза по-прежнему не смотрю — не хочу выглядеть, как до сих пор влюблённая и оскорблённая бывшая. Слишком унизительно.

— Н-не знаю, — голос Тарасенко вдруг становится неуверенным, ломким, будто сам спрашивает у своего подсознания, какого чёрта происходит. Мне приходится из-за внутренне терзающего интереса всё же поднять свои глаза на его лицо. Растерянный, немного уставший взгляд карих глаз, опущенные в задумчивости ресницы и поджатые в кривую полоску губы. Всё ещё чертовски красив. — Просто подумал, ты захочешь рассказать.

— Макс, — его имя из моих уст звучит таким чужеродным, что я даю себе ещё две секунды, чтобы распробовать на языке. Чёрт, приятное чувство. Воспоминания, эмоции, оставленные в тех отношениях планы. Как много всего заключено в его имени. — То, что было между нами касается только нас двоих. Всегда касалось. Так зачем мне выставлять подробности нашего расставания на всеобщее обозрение? — Мой голос замолкает, а вот тревога внутри лишь усиливает свою хватку. — Знаешь, — после недолгой паузы чуть тише проговариваю, рассеянно глядя будто сквозь собеседника, — это довольно оскорбительно. — Широкие брови Тарасенко стремительно встречаются у переносицы, образуя видимую «птичку» над тонкой линией оправы очков.

— Прости, — на выдохе шепчет он, опуская глаза в пол и переминаясь с ноги на ногу. За одно мгновение его фигура превращается из уверенной и твёрдой в обмякшую и виноватую массу. Максим суёт одну руку в карман своих джинсов, а другую запускает в разбросанные на макушке кудри. — Не надо было это говорить.

— Но ты сказал, — с натиском замечаю я. — И что самое паршивое — подумал. — В груди затягивается тугое предательское чувство. Вот с кем я встречалась все эти годы. Вот такого мнения обо мне бывший парень.

— Я не то имел в виду, — глупейшая попытка оправдаться пролетает мимо моих ушей. Я разворачиваюсь на носках в сторону выхода и твёрдым шагом намереваюсь покинуть этот неприятный разговор. — Т/И, — Тарасенко резко хватает меня на запястье и аккуратно тянет на себя. Я слегка поскальзываюсь на каблуках, но быстро удерживаю равновесие, чтобы не шлёпнуться прямо в его объятия, как в романтических фильмах, коими наши отношения никогда не являлись. — Выслушай.

— Ты всем так указываешь и силой удерживаешь или я особенная? — Злость и отчаяние, невысказанные и копившиеся все эти недели чувства наконец вырываются наружу.

Взгляд шоколадного цвета глаз меняется на озадаченный. Максим сжимает зубы так, что желваки начинают ходить на висках. Скажи уже что-нибудь в своё оправдание, придурок!

— Ты всегда была особенной для меня, — вырывается откуда-то из глубины его груди. Так легко и мягко, что я начинаю верить в эту глупую сказку. — И прости, — он отпускает мою руку из хватки своих пальцев, но отступать назад не намерен. — Прости за то, что сказал и схватил тебя.

— Хорошо, — после продолжительной паузы резко выпаливаю я и вновь разворачиваюсь к выходу, спеша наконец покинуть это удушающе противное место, которое стало таковым из-за него.

— Это значит, что ты меня прощаешь? — Вдогонку на повышенных тонах интересуется Максим.

— Нет, это значит, что я выслушала тебя, но не простила, — вынуждаю собственное тело идти дальше, как можно скорее, перешагнуть порог зала, выйти к лифту и спуститься на улицу, чтобы вдохнуть спасительный воздух. Но ноги сначала слегка сбавляют темп, а затем и вовсе притормаживают. Я оборачиваюсь вновь, и это становится главной ошибкой. — Мне не нужны твои слова, Макс, — проглатываю все те обидные фразы, которые рвутся из глотки. — Они никогда ничего не решали.

— Что я могу сделать для тебя? — Вопрос застаёт меня врасплох. Одно дело — представлять подобную сценку у себя в голове, фантазируя об идиллии, другое — столкнуться с реальностью, где один неправильный ответ разрушит всё то, что выстраивалось по кирпичикам заново.

— Зачем тебе это? — Фыркаю я, подбоченившись. Мозг всё ещё отчаянно отрицает любые вероятности сойтись, пока сердце трепетно желает этого. — Зачем моё прощение? Одобрение? — На чистейшем импульсе делаю шаг вперёд, не разрывая зрительного контакта. Так жёстко и уверенно, что сама себе диву даюсь. — Ты сам хотел, чтобы мы расстались.

— И много раз об этом пожалел, — Тарасенко шепчет с каким-то грустным смешком и лениво пожимает плечами, будто не находя ответов на мои волнующие вопросы. — Слушай, — тон его голоса обволакивает мою израненную душу, и я, как дурочка, пялюсь на бывшего глазами, полными необходимой мне надежды. Надежды на что-то, что поможет быстрее залатать зияющую дыру. — Мне жаль, что всё так вышло. Я правда не хотел делать тебе больно.

— И всё же сделал, — холодно отчеканиваю каждое слово и складываю руки на груди в замок в попытке выстроить спасительную дистанцию между нами.

Но стоит тёплым пальцам коснуться моей кожи на плече, как всё это ненадёжное ограждение рушится. Я коротко вздрагиваю от знакомых ощущений в теле, но визуально стараюсь сохранять прежний непринуждённый вид.

— Я ошибался, ладно? — С некоторой долей грубости в голосе заявляет он. Макс обороняется, пытается защититься от моих нападок, но буквально через мгновение понимает, что перегнул палку и смягчает тембр. — Насчёт тебя… Насчёт нас. — Тарасенко делает один небольшой по длине, но гигантский в наших отношениях шаг. Ласково скользит подушечками пальцев по оголённому плечу вниз, едва придерживая за локоть. Недостаточно сильно, чтобы удержать меня, но достаточно, чтобы запустить заряд тока, сцепляющий наши души.

Эта близость, жар его тела, тёплое ровное дыхание в нескольких сантиметрах от моего лица — всё до одури кружит голову. Потерянно прикрываю веки и втягиваю немного воздуха через нос, надеясь, что это поможет. Но спасительный кислород смешивается с запахом его парфюма, того самого, который был на нём в день нашего знакомства.

— Я скучаю по тебе, Т/И, — шепчет Максим так аккуратно и тихо, что мелкие мурашки пробегают по моим позвонкам, откликаясь на каждое слово, каждое прикосновение.

— Я тоже по тебе скучаю, Макс, — с трудом давлю из себя, облизывая пересохшие губы. — Но это не значит, что нужно всё возвращать, — медленно поднимаю голову и заглядываю в потемневшие глаза напротив. — Мы сделали друг другу достаточно больно, чтобы перестать играть в любовь. У нас не вышло, ничего не изменится, если мы сойдёмся.

То, с каким одновременным пониманием и сожалением смотрит на меня Максим, заставляет моё сердце болезненно кольнуть в груди. Тарасенко становится вплотную, согревая теплом своего тела, и ласково целует меня в лоб, задерживая губы на коже дольше положенного. Нам больно. Всегда было больно вместе. А сейчас мы не можем отпустить друг друга, как два чокнутых мазохиста.

— Хорошо, — шепчет он, отступая на большой шаг назад и давая мне пространство уйти.

Перебарываю в себе то выжигающее душу желание остаться и зарыться носом в его крепкую грудь, обнять так сильно, чтобы на коже остались красные отпечатки пальцев. Давлюсь слезами, эмоциями, невысказанными словами. И наконец покидаю место, которое по воле судьбы свело меня с бывшим парнем, чтобы поставить конечную точку.

Отпразднуем вместе? // Максим Тарасенко

2026-01-01T16:45:46.764Z

Т/И: Ну что, как праздничное настроение?

Макс: Его нет.

Т/И: Почему?

Макс: Родители привезли Тигру, а сами уехали праздновать к друзьям.

Т/И: А Настя с Яном и Егора?

Макс: Они празднуют каждый со своими семьями.

Т/И: Получается, ты один на этот нг?

Макс: Получается, что так.

Смахиваю экран блокировки и секунд десять смотрю на подходящий к полуночи час. Слабо горящие огоньки в виде шторки на окне окончательно гаснут, сменяя режим, а я машинально прикусываю уголок губ, размышляя над предложением, которое в моменте кажется мне одновременно нелепым и подходящим. Уверенности в правильности нет, но кто я такая, чтобы отказываться от решений, принятых в порыве эмоций?

Т/И: Хочешь, приеду и вместе посидим, отпразднуем?

Десять секунд, двадцать, тридцать. Минута. Медленно втягиваю воздух через нос и уже намерена отложить телефон, чтобы продолжить бездумно листать видео в ленте рекомендаций, как одна галочка на моём сообщении превращается в две. Прочитано.

Макс: Ты уверена?

Макс: Разве ты не собиралась праздновать с друзьями?

Т/И: Они решили поехать в загородный дом и пробыть там до пятого числа, мне третьего нужно быть в ветеринарке, чтобы забрать Соню после операции и, как ты понимаешь, меня никто не повезёт, а такси туда не едет.

Макс: Хреново.

Проходит ещё несколько секунд, когда Тарасенко что-то набирает. Я вижу подпись, что мой собеседник печатает, но, кажется, тут же стирает или просто останавливается. Что ж, если там очередной отказ, то я не расстроюсь. Всё равно уже почти свыклась, что тоже буду праздновать одна.

Т/И: Если ты не хочешь, то я не обижусь.

Макс: Надеюсь, ты пьёшь вермут или коньяк, потому что у меня ничего больше нет.

Мы присылаем сообщения друг другу одновременно, и я невольно расплываюсь в улыбке, когда читаю написанное.

Т/И: Если есть сок, можно набодяжить коктейль с вермутом.

Макс: Напиши, когда будешь готова, я такси вызову.

Т/И: Не надо, сама доеду.

Суета постепенно прокрадывается в каждое моё движение. То я нервно щёлкаю кнопку включения и выключения на телефоне, то мельтешу по кухне в поисках контейнеров, в которые можно скинуть приготовленные салаты, то бегу к шкафу, чтобы накинуть что-нибудь праздничное или хотя бы не домашнее. Нежно-голубое атласное платье выглядит чудесно, но не на заставший Питер холод. Решаю сильно не выделяться, поэтому накидываю серые брюки палаццо и насыщенного цвета бургунди кофточку с необычным вырезом на левом плече. Наспех подбираю минималистичные аксессуары в серебре и собираю волосы в аккуратный высокий хвост, оставляя пару небольших прядей у лица. Из макияжа предпочитаю остановиться на небольшом количестве туши и бальзаме для губ. Всё равно после поедания салатов ничего не останется, так что нет особо смысла заморачиваться.

Макс: Ты собралась?

Т/И: Да, почти готова. Осталось упаковать вкусняшки в пакет и буду ехать.

Макс: Хорошо. Я такси вызвал.

Следом без лишних расспросов прилетает номер и марка машины, я даже возразить не успеваю. Складываю всё, что в небольших количествах наготовила для себя одной в пакет, накидываю куртку и, захватив сумку с ключами и телефоном, выбегаю из квартиры, потому что водитель уже ждёт у подъезда. Дорога занимает больше получаса несмотря на то, что живём мы не так далеко друг от друга. Предновогодние пробки оставляют желать лучшего… Когда машина наконец останавливается у знакомого жилого комплекса, я на радостях чуть не выскакиваю без пакета, который так бережно собирала перед выходом. Благо, водитель вовремя замечает подозрительный объект на заднем сидении и окликает меня. Иначе пришлось бы идти в гости с пустыми руками.

Заходить в фойе оказывается самым безобидным из всех последующих действий, подъём на лифте уже заставляет нервно перетаптываться с ноги на ногу в предвкушении и одновременном волнении, а уже стоять перед входной дверью и не решаться позвонить приводит меня в панику. Только подношу ладонь к звонку, как дверь распахивается прямо перед моими глазами.

— Ты чего зависла? — С лёгкой усмешкой в голосе интересуется Макс.

Он одет в тёмно-синюю рубашку поло с расстёгнутыми верхними пуговицами, на ногах джинсы и домашние тапочки. Тарасенко не выглядит так, будто специально наряжался, но, тем не менее, его образ не похож на полностью домашний, значит, выбирал, что надеть как минимум две минуты. Пока я рассеянно разглядываю его сверху донизу, Максим тихонько хмыкает себе под нос и, видимо, решает, что ответа от меня можно не ждать.

— Проходи, — он отступает на шаг назад и пропускает меня внутрь.

Я была в этой квартире немало раз, но почему-то именно сегодня, когда до нового года всего полтора часа и мы остаёмся наедине, меня будоражит изнутри сильнее, чем обычно. Мнусь, как застенчивая школьница, стоя в проходе и коротко киваю в ответ на приглашение, после чего не спеша делаю несколько шагов за порог. Краем глаза замечаю, как Максим окидывает меня каким-то непривычно изучающим взглядом, даже очки на переносице поправляет, пока я копошусь с курткой. Тарасенко галантно принимает пакет из моей руки и помогает снять верхнюю одежду.

— Проходи на кухню, я сейчас подойду.

Мне не остаётся ничего, кроме как следовать его указаниям. Шурша гостеприимно выданными тапочками по полу, неторопливо шагаю к кухонному островку, проведя кончиками пальцев по гладкой поверхности. Макс подходит буквально через полминуты и ставит принесённый мной пакет на тумбу, с интересом заглядывая внутрь.

— Ты притащила с собой весь свой холодос? — Добрая усмешка проскальзывает в его голосе и обволакивает мои уши. Я коротко пожимаю плечами и помогаю разобрать контейнеры с салатами.

— Приготовила на скорую руку, а потом поняла, что одна не съем, — оправдание звучит нелепо, хоть и является правдой.

— А я особо не заморачивался, — безразлично бормочет Тарасенко и достаёт с полки невскрытую бутылку с вермутом и уже немного отпитую бутылку с коньяком, кажется, неплохой выдержки.

Поджимаю губы в кривую полосочку и всеми силами пытаюсь не засмеяться в голосину от того, что ещё недавно он говорил, что пора перестать пить, а то на недавней свадьбе он бухал, не просыхая. Пока мы в четыре руки выкладываем салаты на красивые тарелки, на фоне играет включенный Максом плейлист для новогоднего настроения. Я неосознанно начинаю покачивать бёдрами в такт и мычать на лад песне, на что Тарасенко несомненно обращает внимание, но ничего не говорит. За весь вечер, что мы вместе готовимся к празднованию нового года, так внезапно собравшись в одном месте, я неустанно улавливаю короткие взгляды на себе и чувствую, как Максим временами то ли специально, то ли действительно случайно касается меня чаще, чем обычно, однако стараюсь не придавать этому большого значения. Возможно, сама себя сейчас накручиваю, а потом буду жалеть об этом.

— Спасибо, что приехала, — тихо, почти шёпотом произносит Тарасенко, когда мы сидим на диване гостиной и потягиваем вермут, смешанный с апельсиновым соком.

Я поворачиваю голову в его сторону и улыбаюсь одними лишь уголками губ, как бы говоря, что за это не нужно благодарить, особенно после осознания того, что сама недавно одиноко сидела у себя дома и думала, что это худший новый год, который был за последние годы.

— Брось, — отмахиваюсь и смыкаю веки на пару мгновений. — Я просто предложила свою компанию и рада, что ты согласился, иначе моё празднование нового года было бы совсем тухлым.

— А сейчас разве нет? — Строит самое непонимающее выражение лица, а уже через несколько секунд начинает искренне смеяться. Розовые щёки, хмельной взгляд и маняще влажные от алкоголя губы. Я с трудом отвожу взор от этой картины всего в метре от себя и с какой-то неловкостью прочищаю горло.

Встаю с насиженного места и отхожу к шкафчику с посудой, чтобы взять стакан. Набираю в него немного воды и выпиваю небольшими глотками до дна. Голова немного кружится, а тело покачивается, когда я делаю шаг в сторону.

— Хочешь, можем поиграть в настолку? — Нерешительным голосом предлагает Максим.

— Не хочу, — честно признаюсь я и возвращаюсь обратно на диван, на который устало плюхаюсь и подгибаю под себя ногу.

— Ладно, — стараясь скрыть разочарование в тоне, проговаривает друг. — Тогда что будем делать? До боя курантов ещё полчаса, — он кидает короткий взгляд на время в телефоне и слегка щурится, будто плохо видит.

— Можем поговорить, — упираюсь локтем в изголовье дивана и подпираю ладонью щёку.

Тарасенко подсаживается поближе и разворачивается корпусом полностью в мою сторону. Его взгляд карих глаз становится пристальным, из-за чего я невольно съёживаюсь.

— Окей, о чём хочешь поговорить? — Он произносит это так непринуждённо, что я на мгновение расслабляюсь и отпускаю лишние мысли из головы.

— Не знаю, мне просто нравится слушать твой голос, — произношу быстрее, чем до моего затуманенного алкоголем мозга доходит суть сказанного.

Густые тёмные брови Макса взмывают вверх, поэтому внешний вид становится совсем уж комичным. Даже очки от этого резкого действия соскальзывают вниз по переносице.

— Ты… — Растерянно бормочет Тарасенко. — Я правильно понял?

— Смотря что ты понял, — сейчас единственная защита — это нападение. Если сам предположит, что я его давно вижу не просто другом, значит, можно будет прощупать почву дальше, а если скажет о чём-то другом, то и я лучше буду молчать. И не знаю, что в данной ситуации хуже.

— Не уверен, — Максим мотает головой, и кудри на макушке приходят в движение. — Ты это сказала, потому что тебе нравится со мной общаться или…

От неловкости кусаю нижнюю губу и пытаюсь собраться с духом, чтобы что-то ответить, но из лёгких вырывается только сдавленный стон безнадёжности.

— Забей, — натягиваю наверняка самую неправдоподобную улыбку и поднимаю со столика оставленный минутами ранее бокал с вермутом и соком. По ощущениям это сейчас единственная возможность избежать разговора перед самым наступлением нового года.

— Нет, подожди, — я не вижу из-за отведённого в сторону взгляда, но чувствую, как прогибаются пружины в диване около меня. Тарасенко садится ближе, и я нервно отпиваю немного алкоголя то ли для храбрости, то ли от осознания своего отчаяния. Сама сморозила, сама виновата. — Глупо, наверное, прозвучит. Мы ведь столько лет дружим, — на этих словах я осмелело поворачиваю голову в сторону Максима и слежу за взволнованным выражением его лица. Он хмыкает себе под нос и опускает глаза, будто собираясь с мыслями.

— Ты мне нравишься, — резко стискиваю веки и корчу готовящуюся к атаке моську, словно вот-вот прилетит по лицу.

Пять секунд молчания. Десять. Пятнадцать. Я боязливо открываю сначала один глаз, оценивая обстановку, затем второй и понимаю, что Тарасенко буквально застыл на месте и глядит на меня, изредка хлопая ресницами.

— Ты сейчас серьёзно? — То, с каким холодом он это произносит, заставляет мелких мурашек табуном промчаться по моим несчастным позвонкам.

Я робко киваю головой и жду ответной реакции.

— Почему раньше не говорила?

— Не хотела такой неловкой заминки, как сейчас, — обвожу в воздухе указательным пальцем накалённое пространство вокруг нас, а затем добавляю: — Да и не знала, как ты отреагируешь. Сам ведь сказал, что мы давно дружим. Не хотелось портить отношения. Если что, мне вполне окей просто дружить, — спешу пояснить я, вскидывая ладонь вверх в знак капитуляции, — и ответа на это тупое признание тоже не жду. Мы вообще, знаешь, можем забыть об этой ситуации и просто… Ну, типа… Отметить новый год, — натягиваю глуповатую улыбочку на губы и понимаю, что у меня не просто не получилось выкрутиться из ситуации, а я скорее даже усугубила её.

— Я боялся того же, — хмыкает Макс и опускает взгляд на свой пустой бокал. — Мне приятно проводить с тобой время, и разговоры у нас с тобой всегда какие-то насыщенные и интересные. Не хотел терять это.

— То есть мы два придурка, которые замалчивали взаимную симпатию, чтобы не разрушить дружбу, которая уже давно сдохла между нами? — Самым ровным тоном произношу я, констатируя факт.

— Да, — без сопротивления соглашается Тарасенко и растягивает губы в довольной хмельной улыбочке. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на губах, и я непроизвольно облизываю их. — Так и есть. Ты очень точно описала ситуацию. — Пока он говорит, глаза не сходят с моих губ, что закономерно посылает мне волну постыдно соблазнительных мыслей в пьяную голову.

— Ты хочешь меня поцеловать? — Раз осмелела, пора добивать окончательно.

Макс озадаченно пялится уже не на мои губы, а прямо в глаза. Стараюсь выдержать уверенный вид, будто истинно верю в сказанное.

— Хочу, — коротко произносит он.

— Подожди, — ёрзаю на месте и забираю у Тарасенко из руки бокал, отставляя его вместе со своим на кофейный столик поблизости. — Теперь можно, — подгибаю ногу в колене и сажусь настолько близко, насколько позволяет поза.

Максим по-доброму смеётся, но всё же подсаживается поближе, мягко касаясь моей щеки своей ладонью. Обхватывает лицо нежно и трепетно, пока тихий смешок щекочет кожу в опасной близости с моими губами.

— Если бы я знал, что будет так просто, то сделал бы это давно, — шепчет он, нависая надо мной.

Хватка пальцев усиливается, Тарасенко крепче сжимает моё лицо и притягивает к себе, заставляя податься навстречу. Горьковатые на вкус уста бережно накрывают мои, начиная медленно, слегка неуверенно ласкать сначала верхнюю губу, затем нижнюю. Я слышу, как размеренное дыхание сбивается и учащается, а поцелуй из нежного и практически невесомого становится более требовательным и влажным. Кончик языка осторожно скользит в уголке моего рта, как бы дразня, но Максим удерживает баланс и не переходит границ дозволенного. Возможно, позже, но не сейчас. Я взволнованно цепляюсь за его предплечье и плотнее сжимаю веки, подстраиваясь под темп. Хочется, чтобы момент не заканчивался, однако поток оповещений, хлынувших на чей-то телефон, заставляет вынырнуть из слишком уж затянувших в свои объятия ощущений и вернуться к реальности. Мы здесь, сидим друг перед другом и оба пытаемся свыкнуться с новыми обстоятельствами, с которыми предстоит войти в новый год.

— Всё хорошо? — Максим не порывается сразу же уткнуться в телефон и сделать вид, будто ничего не произошло. Он аккуратно заправляет выбившуюся из причёски прядь мне за ухо и внимательно осматривает моё лицо, наверняка уже всё пунцовое от нахлынувших чувств.

— Всё отлично, — шепчу я в ответ, и уголки губ сами ползут вверх, подтверждая сказанное.

Новогоднее счастье // Максим Тарасенко

2025-12-31T16:26:42.996Z

Нервно оглаживаю ладонями складки на платье, которое выбирала перед вылазкой к родителям своего парня часа два, потому что всё казалось неподходящим, слишком вычурным или вульгарным, но никак не соответствующим новогоднему застолью. Хоть мы уже и знакомы с Сергеем и Натальей, всё же первая совместная встреча нового года в кругу семьи Тарасенко для меня большое событие. Я с опаской озираюсь на Максима, стоящего в своей неизменной расслабленной позе «Будь, что будет», его лицо не выражает абсолютно никаких эмоций, кроме тотального спокойствия. Кажется, он уверен во мне больше, чем я сама в себе.

— Ты уверен, что им понравится наш подарок? — С лёгкой волнительной дрожью в голосе интересуюсь, не отводя глаз от профиля Тарасенко.

Он поворачивает голову в мою сторону и растягивает губы в успокаивающей улыбке.

— Мама сама попросила купить, — Макс приобнимает свободной рукой меня за талию и притягивает поближе к себе. — Так что я уверен, что им понравится.

Даже через одежду ощущаю тепло его тела, которое разливается во мне приятной волной. Позволяю ему утянуть себя теснее, как плюшевую игрушку, и сама впечатываюсь в его твёрдую надёжную грудную клетку, обмякая в родных объятиях.

За стеной квартиры слышны знакомые голоса, я машинально напрягаюсь и льну плотнее к Максиму, желая ощутить поддержку каждой клеточкой своего тела. Входная дверь резко распахивается, и перед глазами возникает высокая худощавая фигура, примерно на полголовы выше Тарасенко-младшего. Лицо до чёртиков напоминает моего парня и его маму одновременно, возможно, Наталью даже больше. Густая борода и широкие брови, похожий нос и та же ухмылка. Денис. Мы не знакомы с ним официально из-за того, что он не живёт в Питере и бывает здесь крайне редко, но перепутать его с кем-то ещё просто невозможно. Я доброжелательно, насколько это вообще возможно с моим уровнем волнения, улыбаюсь и пару раз хлопаю ресницами для верности, чтобы показать, что не совсем остолбенела.

— Ма-а-ам, — громко тянет Денис, поворачивая голову немного вбок, но всё ещё не спуская с меня взора. — Тут какая-то красивая девушка, — он нарочито медленно обводит меня сверху до низу взглядом карих глаз, а затем зыркает на младшего брата. — С ней почему-то Максим в обнимку.

Я осторожно поднимаю голову, желая заглянуть в глаза Максу, но он нерушимой статуей стоит в том же положении и, поправив очки на переносице, слабо улыбается одним лишь уголком губ.

— И тебе привет, — с каким-то ехидством выдаёт он, и я растерянно хлопаю ресницами, мельтеша взглядом от него к Денису и обратно.

Из коридора вырывается с радостными воплями Наталья и моментально заключает меня в крепкие объятия.

— Т/И! — Восторженно вскрикивает она. — Как давно я тебя не видела. — Наталья вдруг отстраняется, выпуская из своей железной хватки, но тёплые ладони оставляет покоиться на моих плечах. Её глаза с таким восхищением и трепетом бегают по моему с трудом подобранному наряду, что я готова в то же мгновение провалиться сквозь землю от непреодолимого смущения. — Ты такая красавица, — с материнской заботой лепечет она, а затем вдруг поджимает губы, будто сдерживает накатывающие слёзы.

— Спасибо, Вы тоже чудесно выглядите, — как можно более спокойным голосом бормочу я, придерживая Наталью за локоть. Что-то в таком приветствии заставляет сердце биться быстрее от осознания, насколько сильно меня любят родители парня. Не каждая девушка может этим похвастаться.

— Т/И, — из-за угла неспешным шагом, сунув руки в карманы выглаженных светло-серых брюк, направляется в нашу сторону глава семейства. Забавно, как они с женой приветствуют сначала меня, а не собственного младшего сына. — Как всегда красотка, — секунду назад суровое выражение лица вмиг смягчается и становится безумно милым. Сергей подходит ближе к порогу, и я замечаю сходство Дениса с обоими родителями.

— Смущаете меня, — отмахиваюсь с горящими щеками и ничуть не вру. — Спасибо большое.

— Как добрались? — Наталья интересуется как бы между делом и отходит в сторону, пропуская нас с Максом в квартиру.

— Всё хорошо, — встревает в разговор Тарасенко-младший, перенимая ход за меня. — Была небольшая пробка, но не критично.

В квартиру я захожу первой, но Максим следует прямо за мной, держа мою ладонь в своей. Чувствует напряжение в мышцах и старается через такие мелкие моменты передать ощущение безопасности и комфорта. Его семья — моя семья.

Краем глаза ловлю на себе пристальный, с интересом изучающий взгляд Дениса. Он стоит немного в стороне и, склонив голову набок, старается своими глазами выцепить из меня как можно больше информации. Я слегка веду плечами от этого разглядывания, но предпочитаю ничего не говорить. Однако поведение Дениса не проходит мимо Макса.

— Денис, это моя девушка Т/И, — коротко заявляет он, указывая на мою улыбчивую мордашку. — Т/И, — Тарасенко-младший разворачивается ко мне и аналогично тычет пальцем в сторону брата. — Это Денис. Мой старший брат и полный придурок во всём, что касается приветствий. — Максим толкает Дениса локтем в бок, но тот в ответ лишь смеётся, подавая мне руку.

Я нерешительно протягиваю ладонь, которая тут же оказывается заключена в уверенное рукопожатие.

— Не знаю, как ты выбрала моего брата, но, надеюсь, тебя никто не принуждал, — говорит с такой довольной лыбой, будто толчок для него был в качестве раззадоривающего жеста.

Перенимаю инициативу на себя и резко подаюсь вперёд, вынужденно приподнимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха, а затем заговорщическим тоном шепчу так, чтобы услышал только Денис:

— На самом деле, я в плену. Он отобрал у меня паспорт и не выпускает из города.

Улыбка на губах собеседника моментально становится довольной, как у чеширского кота. Денис переводит взгляд на брата и со всей уверенностью в голосе заявляет:

— Она мне нравится. — Наклонившись ко мне, он переходит на тот же шёпот, что и я. — Я помогу тебе сбежать от него, — короткое подмигивание закрепляет новый статус наших отношений. Кажется, теперь я и правда нравлюсь не только родителям своего парня, но и его старшему брату, к которому, как говорил сам Максим, хрен подступишься.

Родители расходятся по комнатам: Сергей возвращается в гостиную, а Наталья следует своей элегантной походкой в сторону кухни. Максим оставляет подарок в коридоре, пока помогает мне снять куртку, а затем относит купленный по просьбе его матери кухонный комбайн к остальным запакованным коробкам и пакетам под ёлку. Я же в это время захожу к Наталье на кухню. Комната уже наполнена суетой, запахом начищенных мандаринов и смесью различных салатов.

— Может, Вам помочь чем-нибудь? — Осторожно интересуюсь, проходя вглубь просторной кухни.

На кухонном островке стоят нарезанные шоколадные коржи, а рядом с ними кондитерский мешок, видно, что Наталья ещё не начинала сборку торта, а я это дело обожаю, как и приготовление выпечки в целом.

— Ой, милая, — обеспокоенно дёргается она, да так резво, что с ложки небрежно сваливается наполнение салата в миске. Благо, только на край тумбы. — Не хочу тебя напрягать.

— Да ладно Вам, — безразлично отмахиваюсь, закатывая рукава и подходя к раковине, чтобы обмыть руки с мылом. — Мне только в радость. Вы же знаете, я обожаю готовить.

Наталья улыбается с такой нежностью, что моё сердце снова тает. Я наспех вытираю руки вафельным полотенцем и подхожу к холодильнику, чтобы отыскать там заготовки для крема.

— Я уже смешала всё, осталось только собрать, — опережает мой вопрос, и я моментально закрываю рот, положительно качнув головой и коротко угукнув в ответ.

На глаза попадается прозрачная глубокая миска, полная белой воздушной массы, я не раздумывая вытаскиваю её и приступаю к делу. Под бурные обсуждения, нарезка салатов и сборка торта проходят быстрее, чем планировалось. Максим заглядывает к нам, чтобы выпить воды, но оказывается втянут в совместную готовку. Ну, как готовку? Скорее я готовлю, а он мельтешит рядом, поедая запасы продуктов и время от времени обнимая меня со спины, совершенно точно мешая процессу, но доставляя огромное удовольствие от простой близости.

Когда время неустанно подкрадывается к полуночи, мы наконец усаживаемся за стол и под бокал игристого начинаем распаковывать подарки. Очередь доходит до меня. С замиранием сердца я удерживаю в руках открытую бархатную длинную коробочку и пытаюсь вернуться в реальность из собственного потока размышлений.

— Я не могу это принять, — с трудом давлю из себя, не отрывая глаз от, вероятно, очень дорогого колье, украшенного переливающимися в свете потолочного светильника камнями.

Наталья подсаживается на место поближе ко мне и ласково касается своими пальцами моей ладони.

— Это украшение мне подарила мама, когда я выходила замуж за Серёжу, — она окидывает мужа коротким влюблённым взглядом и вновь возвращает всё внимание на меня. — Не в обиду Максиму, но я не вижу с ним никого, кроме тебя, дорогая, — Наталья крепче сжимает мою ладонь в своей. — Даже если вы не поженитесь, я хочу передать это ожерелье тебе.

Не без усилий сглатываю вязкий ком в горле и чувствую, как глаза становятся влажными из-за подступающих слёз.

— Ни с кем его глаза не горели, как с тобой. Да и ты за всё это время стала для меня дочкой, о которой я всегда мечтала, — то, с какой искренностью она говорит мне все эти слова, не оставляет ни капли сомнений в сказанном.

Порывисто подаюсь навстречу Наталье и заключаю её в робкие, дрожащие от слёз счастья объятия. Вся поддержка, которую они с Сергеем нам оказывают, вся безграничная любовь, которую они отдают, всё тепло заставляют меня привязываться к Максиму сильнее, потому что я вижу, в какой атмосфере он вырос и убеждаюсь в правильности своего выбора каждый день всё больше.

Мы проводим в этом обволакивающем каждую клеточку тела тепле и уюте ещё некоторое время, а затем возвращаемся в праздничный ажиотаж, записывая на бумажке свои заветные желания и сжигая их прямо в свой бокал. В этом году я не желаю ничего, а просто наслаждаюсь моментом того, что имею. Часы бьют полночь, я мягко целую Макса в щёку и кутаюсь в его объятия, когда мы выходим на балкон, чтобы взглянуть на фейерверк. Тарасенко бережно сжимает мою талию в своих ладонях и утыкается носом в висок, вдыхая запах шампуня. Секунда, две, три. Я почти забываю обо всём на свете, растворяясь в «здесь и сейчас», от чего не сразу замечаю, как Максим отстраняется. Свидетелем тому служит прохладный поток ветра, скользнувший по спине из приоткрытого балконного окна. Тарасенко дрожащей рукой протягивает мне коробочку, и я без задней мысли открываю её.

— Выходи за меня, — шепчет он в самое ухо, обжигая горячим дыханием кожу.

Я млею в его руках и на мгновение теряюсь с ответом.

— Что? — Будто не расслышав, переспрашиваю.

— Выходи за меня, Т/И, — Максим произносит это так тихо и нерешительно, что я невольно поджимаю губы, не веря в происходящее вместе с ним.

Медленно неуклюже разворачиваюсь в его объятиях, чтобы заглянуть в лицо. Шоколадного цвета глаза сверкают тревогой и одновременным ожиданием. Чёрт, он ведь ждёт моего ответа! Уголки губ сами ползут вверх, я даже не сопротивляюсь. Обхватываю обеими ладошками его колючие от бороды щёки и несколько раз чмокаю во влажные розоватые губы.

— Вы с мамой сконнектились и решили меня добить? — Нервно хихикаю и снова краду ненасытный поцелуй.

— Если честно, я даже не знал, что она собирается тебе подарить. А кольцо… — Он резко прерывается, опуская голову на коробочку в своей ладони. — Ношу с собой уже месяца два. Не знал, какой момент будет подходящим, вот и тянул.

— Сейчас очень подходящий, — я довольно лыблюсь и стискиваю Тарасенко в своих объятиях, счастливо расцеловывая его смущённое лицо.

— И всё же, — на секунду запинается он. — Ты выйдешь за меня?

— Ой, — внезапно осознаю, что не дала ответа вслух, хотя в моей голове было что-то вроде радостного визга на весь Петербург и тысячекратное: «Да!». — Конечно, я выйду за тебя. Были другие варианты?

Макс смущённо улыбается, вытягивает кольцо из коробки и нежно касается моей руки. Я выпячиваю безымянный палец, нетерпеливо подставляя его прямо в середину заветной вещицы. Когда прохладный металл украшения окольцовывает мою кожу, я застываю, стараясь осознать произошедшее. Не то чтобы я не думала об этом, нет, очень даже думала, но, когда это происходит на самом деле, передать ощущения словами просто невозможно.

— Скажем родителям аккуратно или я могу завизжать? — С хитрой ухмылкой шепчу прямо в губы Тарасенко.

— Как хочешь, — пожимает плечом он и нежно целует меня.

— Максим сделал мне предложение! — Со всей отдачей кричу я, явно оглушая своего новоиспечённого жениха.

Всё семейство Тарасенко моментально стягивается на небольшой балкончик и с вопросительными моськами пялятся на нас с Максом. От нетерпения я сжимаю в тонкую полоску губы и поднимаю на уровне своего лица ладонь тыльной стороной к семейству, чтобы продемонстрировать помолвочное кольцо на безымянном пальце. Первой стиснуть в своих объятиях порывается Наталья, затем с довольной улыбкой к нам подходит Сергей и одобрительно похлопывает Максима по плечу. Последним подходит Денис, его внимательный взгляд окидывает сначала меня, затем брата и только после этого он стискивает нас двоих в своих медвежьих объятиях, бормоча какую-то шутку о том, что теперь мне придётся взять их фамилию и уйти в вечное рабство.

Если и можно было представить идеальный новый год в компании семьи моего ~~парня~~ новоиспечённого жениха, то это он и есть.

Интересные конфетки // Максим Тарасенко (18+)

2025-11-27T16:47:17.844Z

За последнее время наши дружеские встречи с Максом сократились с «видимся каждую неделю» до «дай Бог встретиться хоть раз за три месяца». То я была с головой в работе, то он отнекивался, рассказывая либо про планы на новые съёмки, либо про монтаж, либо про своё не очень хорошее настроение. Я наседать не стала, так как прекрасно знаю, что такое выгорание и низкая социальная батарейка, поэтому на время оставила затею с прогулками или вылазками в какие-нибудь интересные заведения, — всё же лицезреть чрезвычайно кислую мину не особо хотелось, особенно после и без того загруженных морально рабочих деньков. Но когда Тарасенко вдруг записал мне голосовое в шестом часу вечера, я даже не пыталась найти причину не ехать, и, скинув нужные вещи для вылазки в гости, села в такси и под обновлённый плейлист в Спотифай поехала к его жилому комплексу.

— У тебя есть что прикусить к чаю? — Уже открывая первый попавшийся шкафчик на кухне, запоздало уточняю я.

Максим лениво поднимает голову и обводит незаинтересованным взглядом мою вороватую позу, будто я собираюсь совершить самое масштабное ограбление века. Краем глаза замечаю на его губах насмешливую ухмылку, Тарасенко поправляет очки на переносице и чешет нос указательным пальцем.

— Глянь на кухне, — проговаривает с лёгкой насмешкой в голосе и вновь утыкается в свой телефон. Ну и смысл было меня приглашать в гости, если всё равно даже носа не поднимает из своего гаджета? А ещё на меня что-то пиздел. Сам зависим от интернета.

— Ага, — сухо цежу я, уже во всю шарясь по полкам в поисках съестного. Ягодный чай соблазнительно пахнет, даже стоя на столике неподалёку, а я всё никак не могу отыскать среди, кажется, десятой пачки каких-то заморских приправ что-то сладкое.

На глаза внезапно попадается плохо закрученный пакет, и я не могу отказать себе в любопытстве, поэтому тут же тяну его на себя, не рассчитав сил. Неопознанный объект с грохотом валится на кухонный гарнитур, на что Тарасенко лишь нехотя оглядывается, хмыкает себе под нос и снова переводит всё внимание на какое-то ужасно увлекательное занятие в своём смартфоне. Клянусь, если там не очередной эдит с Кашиным и Сабриной Карпентер, то я понятия не имею, что его так заинтересовало. В любом случае, мне это даже на руку. Спешно раскручиваю пакет и сталкиваюсь со знакомыми очертаниями оттенков Вайлдберриз. С каких пор Макс заказывает оттуда сладости? Или вообще что-либо, кроме всратых позиций своего пиратского мерча?

— Я тут нарыла кое-что, будешь? — Зачем-то повышаю тон, прекрасно осознавая, что нас с Тарасенко не ограждает ничего, кроме кухонного островка и его блядского телефона, в который он уставился, как баран на новые ворота.

— Угу, — незаинтересованно мычит Макс в ответ, и я на секунду ловлю себя на том, что всерьёз закатила глаза на очередную, казалось бы, совершенно обычную реакцию друга.

Решаю не озвучивать всю свою гневную тираду, крутящуюся в голове, поэтому просто по заученному маршруту топаю к шкафчику с посудой и мастерки выуживаю оттуда парочку тарелок, куда филигранно скидываю всё, что вижу в пакете, желая опробовать нетипичные сладости. Первой в рот летит какая-то конфета в заманчивой зелёной упаковке. Я с любопытством ожидаю там необычный вкус, даже не вчитавшись в состав, но стоит мне разжевать горький шоколад, как на языке расплывается мерзкая сладковатая вязкая жижа. Что ж, вполне себе закуска для дорогого друга, который игнорирует меня половину вечера, сидя в телефоне.

— Ты собираешься идти на кухню или мне тащить всё в гостиную? — Я совсем не хочу (ну, может, слегка), чтобы мой голос звучал неприязненно, однако ситуация тому благоволит.

Тарасенко вскидывает на меня свои щенячьи карие глаза и натягивает убедительную улыбку на тонкие губы. Гад знает, что это беспроигрышный ход против меня!

— Мне лень вставать, принеси сюда, пожалуйста, — тянет он сладким голосом и для эффекта хлопает пару раз тёмными ресницами под стёклами очков. Его нелепое выражение лица заставляет меня тяжело вздохнуть и стремительно сдаться.

Аккуратно приподнимаю за ручки обе чашки со свежезаваренным чаем и спешно следую в гостиную, совмещённую с кухней, где Тарасенко по-прежнему полусидя-полулёжа развалился на диване, словно домашний кот, объевшийся сочного куска мяса. Затем также стремительно возвращаюсь обратно за небрежно выложенным набором снеков для предстоящих посиделок. Из-за моей неуклюжести вперемешку с торопливостью, печенье с кусочком шоколада посередине проскальзывает по тарелке и мчится прямиком на пол.

— Блядь, — несдержанно ругаюсь и наступаю сверху носком в придачу. Несчастное печенье жалостливо хрустит под моей ногой, а я неприязненно кривлюсь, стряхивая крошки на край ковра.

Макс заливается громким смехом, наблюдая эту нелепую картину, а я лишь зло зыркаю на него, пытаясь одним взглядом сказать, что, если он не заткнётся и не перестанет надо мной ржать, убирать этот внезапный беспорядок он будет сам. Тарасенко ненадолго откладывает телефон, и я мысленно ликую этой маленькой победе, пусть и достигнутой таким неприятным путём. Пока я шастаю по квартире в поисках веника (его, к слову, так и не нашлось, поэтому пришлось вычищать крошки с ковра небольшой щёткой) и совка, друг, сам пригласивший меня в гости, снова находит себе более интересное занятие в собственном телефоне, чем разговор со мной. Пока он, даже не глядя на то, что тащит с тарелки, пролистывает очередную, судя по глупому смешку, забавную ерунду, я осторожно проворачиваю тарелку со сладостями так, чтобы Максим сам вытянул ту мерзкую конфету с непонятным содержимым в начинке.

— Кстати, я спросить хотела, — искусно пытаюсь до кучи заболтать друга и увести его внимание в другую от тарелки сторону. — Давно ты на вэбэшке затариваешься? — Со смачным хрустом надкусываю печенье над чашкой, чтобы не быть уж совсем свиньёй, и, пока тщательно прожёвываю кусочек, пытаюсь дополнить мысль. — У тебя там такой пакетище в полке лежит.

Тарасенко, как и было задумано, даже не отрывается от своего смартфона и закидывает целую конфету себе в рот.

— Да это Настя недавно притащила, пока мы видео снимали, — с набитым ртом бубнит он. Кажется, даже пока не добрался до начинки. — Оставила часть… — Максим прерывается на полуслове и тут же меняется в лице. Морщится, перекатывает на языке ту самую вязкую зеленоватую жидкость, залитую в центр конфеты и поднимает глаза на меня. — Фто это за херня? — Отделяя каждое слово, бормочет Тарасенко, обжигая взглядом своих тёмных глаз.

Я невинно пожимаю плечами и всеми силами стараюсь удержать победную улыбочку, но уголки губ так и норовят приподняться, срывая весь план подшутить и выйти сухой из воды.

— Что нашла у тебя в полке, ты же сам сказал, — применяю все свои актёрские способности (или, скорее, жизненные навыки «притворись дурачком, чтобы выжить») и строю самую ангельскую моську, на которую только способна, пока внутри полыхает жгучее удовольствие от сладкого чувства мести.

Макс намерен что-то сказать, даже ноздри опасливо раздуваются, как у животного, готового к бою. Он машинально сглатывает всё содержимое во рту за неимением ёмкости, чтобы сплюнуть, и осуждающе таращится на меня.

— Я тебе это ещё припомню, — причмокивая, цедит сквозь зубы друг, совершенно не пугая меня своим тоном голоса. Он отпивает несколько больших глотков горячего чая и тут же жалеет об этом, когда язык после рандеву с издевательством над вкусовыми сосочками превращается в жгучее пекло. Тарасенко спешно размыкает губы и нервно хватает воздух ртом, пытаясь охладиться. Теперь моя очередь звонко хохотать над товарищем в несчастье.

Когда мой истерический смех затихает, я вдруг замечаю, как Макс лихорадочно ощупывает диван в поисках ближайшей подушки.

— У тебя чё, жопа затекла? Ищешь, что подложить? — Прикрываю довольную лыбу чашкой ароматного чая и наблюдаю со стороны, как меняется выражение лица напротив.

— Нет, — серьёзно выпаливает Тарасенко, пресекая мою попытку пошутить.

— А что случилось-то? — В голосе по-прежнему звучит веселье, хотя на мгновение проскальзывает грызущее чувство беспокойства. — Конфетка просится наружу? — Без злого умысла хохочу я.

— Там кое-что другое просится, — невнятно бормочет Максим себе под нос, но я всё слышу.

— В смысле? — На автомате пригибаю шею, пряча её в ворот толстовки, и с непривычным волнением перехожу на полушёпот, будто боюсь, что нас кто-то подслушивает.

— Неважно, — отмахивается Тарасенко, и я не сразу замечаю, как жёлтая декоративная подушечка оказывается у него между ног. Наверное, не придаю этому особого значения, потому что Макс частенько любит что-то подложить на ноги, чтобы можно было удобнее пристроить локти.

Он нажимает кнопку блокировки экрана на телефоне и слегка запрокидывает голову. Слышу шумный вдох через нос и долгий выдох через приоткрытые влажные губы.

— Тебе поплохело что ли? — С каким-то истеричным смешком интересуюсь я, подсаживаясь поближе и стараясь заглянуть в лицо друга.

— Поверь, мне сейчас хорошо, — хмыкает он в ответ и возвращается в обычное сидячее положение. Но стоит только столкнуться с моим изучающим взглядом, как Тарасенко тут же вздрагивает так резко, что его лохматое безобразие на голове забавно дёргается вместе с ним и опадает одним крупным завитком на лбу. Максим пытается сдуть мешающую прядь мощным выдохом в свёрнутые трубочкой губы, но оправа очков как на зло мешает, поэтому он запускает пятерню в отросшие кудри и откидывает волосы назад. — Можешь отсесть, пожалуйста? — С нервным смешком вырывается откуда-то из его груди.

— Нахуя? — Вскидывая бровь, вопрошаю даже без попытки состроить из себя дурочку, потому что действительно не понимаю, в чём дело.

— Чтоб было дохуя, — раздражённо выплёвывает товарищ. — Просто отсядь, — его настойчивый, немного приказной тон запускает до этого неизведанную реакцию в моём теле. Руки и спина покрываются мурашками, я поджимаю губы и не могу отвести глаз от сидящего рядом друга. Что, мать его, происходит?

— Ты от сладостей ёбу дал? — Скребущее внутри чувство обиды вырывается из меня потоком агрессии и словесной желчи, когда сдерживаться с каждой секундой становится всё труднее. Моя гадкая черта — в ответ на оскорбления или замечания начинать ёрничать или спихивать всю вину на того, кто задел. И этот случай не исключение. — Сам позвал в гости, сам игноришь весь вечер, — ещё немного — я сложу руки на груди и отвернусь в другую сторону, но принципиально не отсяду подальше, а, наоборот, подвинусь ближе, что, собственно, и делаю.

Неуклюже плюхаюсь на место рядом с Тарасенко, задевая его крепкое плечо, и чувствую кожей, как дёргаются мышцы под его оверсайз футболкой. Максим следит за моими неловкими движениями, не отрывая глаз, и я сглатываю вязкую слюну, с вызовом поворачиваясь в его сторону, но под чужим проницательным взглядом меня хватает ровно на четыре секунды.

— Зачем было писать? — Кое-как давлю из себя я. — Ты же знал, что я приеду даже после работы. Вся заёбанная и с ворохом проблем в голове. — Краем глаза ловлю внимательный взгляд, пожирающий до самого основания. Неприязненно съёживаюсь и прикусываю нижнюю губу в попытке заглушить тревожно бьющееся в груди сердце. Тепло от тела Тарасенко приятно окутывает моё плечо, и я слегка веду им с надеждой ощутить чуть больше позволенного. — Вот я и притащилась, а ты меня гонишь за тупой прикол.

— Да не гоню я тебя, — со вздохом проговаривает Максим.

— А нахера тогда сказал отсесть? — Зыркаю своим коронным злобным взглядом исподлобья, не оставляя никаких шансов утаить хоть что-нибудь от меня.

— Потому что так надо! — Повышает голос Тарасенко, эмоционально вскидывая руки немного вверх. Его пальцы напряжены, а щёки, до этого не отличавшиеся от цвета всего остального лица, вдруг приобретают розоватый оттенок.

— Да какого хуя происходит? Ты там стояк прячешь? — Фыркаю в ответ я, резко дёргая за подушку между ног друга. Тот мёртвой хваткой вцепляется в свободный край и тянет на себя так отчаянно, что я даже и не подозревала, что в нём есть вся эта сила. В моменте меня осеняет, и я медленно выпускаю несчастную подушку из своих покрасневших пальцев. — У тебя встал, да? — Растерянно шепчу я, отведя взгляд в сторону и тут же закусываю внутреннюю сторону щеки от прилива неловкости. Голос ломается, приобретает неестественную хрипоту. Безрезультатно пытаюсь откашляться, пока взор беспокойно носится по комнате, лишь бы не столкнуться с осуждающим взглядом друга.

Тарасенко нарочито громко прочищает горло и прихлопывает ладонью подушку на своём законном месте. Кажется, разговор не вяжется…

— Я хотел как-то аккуратнее намекнуть, — тихо произносит Максим, шмыгая носом. Тишина в квартире становится оглушающей.

— Намекнул охуенно, кхм, — почему-то именно сейчас, в этот максимально неловкий момент из моего рта вырывается вся красочность лексикона, в котором обязательно присутствует какая-то, будто специально подобранная, хохма. — Прости… — Опускаю голову и нервозно тереблю рукава своей кофты, хотя глаза неустанно стараются метнуться в сторону Тарасенко, ожидая увидеть там виновника этого криво обставленного торжества.

Молчание затягивается на несколько секунд, которые в общей гнетущей атмосфере кажутся мне убийственно долгими, именно поэтому (и только поэтому, а не потому, что любопытство слишком сильно схватило меня за шкирку и требует любыми способами хлеба и зрелищ) я решаю прервать порочный круг тишины первой:

— И скоро он… Ну, — я в пару осторожных рывков головы поворачиваюсь к Максу и жестом ладони имитирую падение, слегка присвистнув.

Обветренные губы Тарасенко растягиваются в едва сдерживаемой улыбке.

— Не знаю, — безразлично дёргает он плечом. — В прошлый раз вроде быстро прошло.

— В прошлый раз? — Выпучив глаза, удивлённо выпаливаю я. — То есть… — Втягиваю носом внезапно спёртый воздух и прикрываю на мгновение веки, стараясь всеми силами отпустить рвущие голову фантазии. — Ладно, посидим. — Задавленным голосом бормочу и сцепляю пальцы в замок, поудобнее устраиваюсь на диване, откинувшись на спинку стула.

— Т/И, — неуверенно бормочет Максим, окидывая меня долгим пронзительным взглядом. — Тебе правда лучше отсесть.

Чувствую, как тёплое колено слегка мажет по моей ноге, но не отшатываюсь, а, напротив, замираю в том же положении, боясь спугнуть момент. Внизу живота завязывается тугой узел из тянущего чувства то ли желания, то ли трепета, то ли интереса от мысленного вопроса «Что будет дальше?». Проходит секунд двадцать, прежде чем я решаюсь открыть рот и озвучить свою глупую фантазию, вертящуюся в голове надоедливой мухой.

— Может, я могу чем-то помочь? — Аккуратно интересуюсь я, переведя взгляд обратно на лицо Тарасенко.

Тот лишь удивлённо вскидывает брови и с непривычной увлечённостью разглядывает мою физиономию. Боже, надеюсь, на ней сейчас не написана какая-то пошлая херня, иначе я не смогу оправдаться. Хотя есть ли в этом смысл после того, что сморозила?

— Чем же? — Со смешком вопросом на вопрос отвечает Максим. Его карие глаза становятся совсем чёрными то ли от возбуждения, то ли от приглушённого освещения в комнате. Хоть бы первое, хоть бы первое, хоть бы первое.

Я нерешительно пожимаю плечами и отвожу взор в сторону, прокручивая очередную дурную идею в своём воспалённом воображении.

— А что там в порнухе обычно делают? — Мой девиз четыре слова: «Ляпнуть сразу. Думать? Похуй».

— Ты тоже чем-то объебалась? — Заливистый смех Тарасенко становится всё громче, а мои попытки не провалиться сквозь землю от стыда исчерпали себя.

Я не нахожу слов, чтобы ответить, поэтому глупо пялюсь в окно перед собой и дышу как можно ровнее, пока шевеление рядом со мной не возвращает в реальность. Максим ёрзает на диване и утягивает в новое положение свою спасительную подушку, на что я коротко хихикаю.

— Можешь отвернуться? — Осторожно спрашивает Макс.

— Могу, — уголки губ самопроизвольно приподнимаются выше. — Но не хочу, — злорадная усмешка не сползает с моего лица даже под осуждающим взглядом Тарасенко.

— Да бля, — ворчит он, плотнее сжимая подушку рукой. — Пожалуйста.

— Волшебное слово против уморительной картины твоей попытки избежать видимости стояка, — задумчиво тяну, приложив указательный палец к уголку рта. Делаю вид, что действительно размышляю над этим, хотя в голове уже давно принято решение не в пользу товарища. — Выберу второе.

Макс шумно сопит и поджимает губы в тонкую полоску. На мгновение складывается впечатление, что помаши я красной тряпкой перед его глазами, он помчится на меня, как разъярённый бык. Но из красного в этой комнате только его щёки. Тарасенко неповоротливо встаёт с насиженного места, прижимая к паху бедную подушку, и спиной потихоньку отступает в сторону ванной комнаты.

— Побежишь дрочить недоразумение? — Шутливо лепечу ему вслед, прикрывая довольную улыбку ладонью. Прошло уже достаточно времени, а стояк, судя по всему, совершенно не хочет удаляться из нашей компании. Впрочем, я не против. Это явно не та ситуация, где третий лишний.

Макс злостно бубнит какие-то проклятья в мой адрес, что даже не замечает, как впечатывается лопатками в стену, да так резво, что боль пронизывает всю спину, отдаваясь в руку. Тарасенко дёргает плечом от ноющего неприятного ощущения, открывая заметно проступающий бугорок в своих шортах. Мой взор машинально падает вниз, оценивая масштаб трагедии и, пока Максим соображает, даю себе волю прогнать самую первую мысль в голове во всех красках.

Друг, торопливо подняв с пола выпавшую подушку, моментально скрывается за поворотом, оставляя мне лишь звук струящейся в раковине воды за закрытой дверью в ванную комнату. Я хмыкаю себе под нос, понимая, что он там явно не руки пошёл вымыть, однако тревожить в столь неловкий эпизод больше не решаюсь.

— Ну пиздец, — первой в меня прилетает подушка и только после этого до ушей доходит недовольство Тарасенко. Я оглядываюсь на него через плечо, не ожидая увидеть пунцовое лицо товарища так быстро, и снова сталкиваюсь взглядом с тем, о чём старалась забыть все прошедшие минуты.

— Быстро ты, — усмешка сама собой расцветает на моём лице.

— Ты зачем всё это наговорила? — С недовольством брызжет претензиями Максим. — Про порнуху, про помощь свою ебучую?

Окидываю друга непонимающим взглядом и даже откладываю телефон в сторону, чтобы понаблюдать за дальнейшим развитием событий.

— Захотелось, — дерзко бросаю я, не ожидая от себя подобного.

— Ну вот и мне теперь тоже захотелось, — бубнит с недовольной рожей, хотя стоящий колом член говорит об обратном.

— Я чёт вообще твоей логики не понимаю, — закидываю локоть на изголовье дивана и разворачиваюсь всем корпусом к собеседнику. — Ты для чего вообще в ванную ушёл?

— Хотел умыть лицо холодной водой, — с такой невинностью несёт такую откровенную ложь! — Стою, намываюсь в ледяной воде, а потом начинаю вспоминать твои слова.

— И? — Свожу брови у переносицы не столько в вопросе, сколько от ожидания кульминации сей гневной тирады.

— И вот, — Макс уже без стеснения указывает на вытарчивающийся стояк в своих шортах.

Упираю взгляд в потолок, будто не видела бугорок между его ног несколькими минутами ранее. Живот снова стягивает тянущее желание, возбуждение, предвкушение. И капелька закравшегося стыда, интригующе жгущего кончики ушей.

— Сядь, — взглядом указываю на место около себя, и Тарасенко послушно плюхается рядом, устало выдохнув тёплый воздух через рот. Его рука тут же тянется обратно к спасительной подушке.

Я с интересом обвожу взором проступающие венки на его напряжённых руках, с такой силой стискивающих мягкий предмет интерьера. Параллельно представляю, как эти же руки могут соблазнительно сжимать, ну так, навскидку, чью-то шею или бёдра. От этой мысли в паху становится жарче.

— Откинь голову назад, — Максим не сразу, но всё же съезжает немного вниз, чтобы удобнее усесться на диване, а затем кладёт затылок на изголовье, открывая восхитительный вид на подрагивающий кадык, обтянутый молочного цвета кожей, под которой проступают сине-голубые набухшие плавные линии. Я тихонько сглатываю, когда воображаю, как могу обвести языком каждую из них, срывая с этих розовых обветренных губ что-то кроме глупых шуток. Сжимаю бёдра плотнее, стараясь унять бушующую фантазию. Или скорее её последствия для себя.

— Пиздец неловко, — сдавленно бормочет Тарасенко, нервозно пялясь в потолок.

— Боже, какой ты нежный, — саркастически фыркаю в ответ, натягивая на губы довольную усмешку.

— Из нас двоих это у меня не проходящий стояк посреди дружеской встречи, — серьёзность в его голосе звучит почти убедительно. Не знай я правды, даже обиделась бы на резонное замечание в свой адрес.

— Можно подумать, эта встреча была интересной, — негромко озвучиваю проскользнувшую мысль. — Весь вечер в своём телефоне провёл, как будто меня и нет. Или у тебя фетиш такой, чтобы на тебя смотрели, пока хернёй страдаешь, лёжа на диване? — Беззлобно выдать эту обидную правду не получается по ряду причин: во-первых, я не привыкла молчать, когда мне что-то не нравится, во-вторых, Макс в край ~~охуел~~ оборзел.

— Не видимся — плохо, видимся — плохо, — цокает языком настолько преспокойно, будто для него это в порядке вещей. Не сдержавшись, я больно шлёпаю его ладонью по плечу, и Тарасенко мгновенно дёргается, потирая ушибленное место. — Ауч! Бить-то зачем?

— Для профилактики, — холодно проговариваю каждое слово.

Пространство наполняется спёртым наэлектризованным воздухом. То ли от всё ещё пестрящего возбуждения, то ли от примешавшейся злости. В тишине мы проводим несколько секунд, прежде чем Максим её нарушает:

— Прости, — тихонько хрипит он, поворачивая голову в мою сторону. Я гляжу в его раскаивающиеся глаза и не могу держать обиду ещё дольше.

— Да ладно, — отмахиваюсь, комкая рукава своей толстовки. — Возможно, наша дружба уже давно пошла по пизде, — с долей грусти в голосе констатирую я. — Так бывает, что интерес затухает.

Губы Макса растягиваются в широченной улыбке, пока голова противоречиво мотается из стороны в сторону, шаркая затылком по изголовью дивана.

— Ты вообще ничего не знаешь, — внезапно выдаёт он.

— В смысле? — Озадаченно хлопаю ресницами.

— Думаешь, у меня бы до сих пор... — Тарасенко запинается, одним взглядом указывая на свой пах, — если бы я не нафантазировал всякого?

— К чему ты клонишь? — Тон приобретает оттенок решительности, хотя в груди беспокойно бушует тревога.

Максим шумно втягивает воздух через нос и медленно выдыхает.

— Я не уверен, что дело только в конфетах, — срывается с его губ так резко, что я не сразу осознаю услышанное.

— Тебя пубертат накрыл? От любой фантазии встаёт? — Фразы смешиваются со смешком, больше нервным, чем насмешливым.

Одного долгого многозначительного взгляда Макса мне достаточно, чтобы получить ответ на все свои неспокойные вопросы, и я моментально поджимаю губы, опуская взгляд на пальцы, сильнее сжимающиеся в кулаки.

— Тебе необязательно что-то отвечать, момент и правда неловкий, — прикрывая веки, спокойно произносит он, будто ничего и правда не произошло. Ничего, что перечеркнуло наши прежние отношения навсегда.

Я аккуратно подсаживаюсь поближе, слегка нависая над напряжённым телом Тарасенко. Даже через одежду ощущаю тепло его кожи и приятный аромат чуть сладковатого парфюма. Что-то внутри натужно просит исполнения, рвётся, дерёт грудную клетку, и я поддаюсь. Мягко, почти невесомо мажу губами по выпирающей венке на шее и моментально вхожу во вкус, оставляя ещё парочку смазанных поцелуев.

— Что ты... Что ты делаешь? — Его голос звучит надрывно, немного нерешительно, словно до сих пор прощупывает границы дозволенного.

— Я же предложила помочь, — стараюсь удержать испытующий взгляд карих глаз на себе, говорю коротко и чётко, будто сама пытаюсь поверить в сказанное. — Не нравится?

Макс обхватывает подушку всей рукой и жмёт плотнее к паху. Что ж, сойдёт за честный ответ. Я решительно подаюсь вперёд, чтобы снова коснуться влажными губами тёплой мягкой кожи. Тарасенко звучно сглатывает вязкий ком в горле и даже на мгновение отшатывается от меня, но стоит обжигающему дыханию скользнуть по его шее, как волоски на крепких руках приподнимаются, а под ними я замечаю ровную дорожку из гусиной кожи. Позволяю себе небольшую дерзость и осторожно провожу кончиком языка вдоль дрожащего кадыка, и в одобрение своим действиям слышу приглушённый гортанный стон.

— Ты не помогаешь, — глухо бормочет Максим. — Скорее наоборот.

Жалостливый стон вперемешку с напряжённым смешком вырываются прямо из приоткрытых, иссушенных от глубокого дыхания губ и говорят куда красноречивее своего хозяина. Тарасенко сильнее стискивает предмет интерьера в своей широкой ладони и шумно сглатывает, приводя в движение торчащий кадык. Мне не остаётся ничего, кроме как идти в наступление. Дрожащими от волнения и непреодолимого предвкушения пальцами невесомо касаюсь сильной руки, едва провожу подушечкой указательного пальца по сгибу локтя и веду вниз, к запястью, так остервенело вцепившемуся в подушку. Максим слегка дёргает рукой, словно пытаясь отогнать мои прикосновения, как докучливого комара, но стоит аккуратно провести ноготком по внутренней стороне бедра, скрытой под неплотной тканью шортов, как тело Тарасенко отзывается дрожью. Я медленно скольжу пальцами от колена выше, к паховой области, где уже даже через одежду чувствуется жгучее пекло возбуждения.

— Не надо, — жалобно хрипит Макс, глядя на меня через лениво приоткрытые веки.

— Я хочу этого, — шепчу так скомкано и рвано, будто сама не верю в происходящее. Между ног нещадно жжёт — так сильно мне ещё никогда не приходилось кого-то желать. Фантазия рисует новые образы, позы, звуки, и я осторожно наваливаюсь грудной клеткой на плечо Тарасенко, находя в нём опору для нового мокрого поцелуя на шее. Мне нравится касаться его вот так — нежно, мягко, интимно. Нравится ощущать под пальцами волнительную дрожь его тела или слышать приглушённый, едва скрываемый стон.

Медленно веду взмокшими от пота кончиками пальцев вдоль напряжённых мышц предплечья, бережно очерчиваю выпирающие костяшки на запястьях и ловко вытягиваю подушку из-под сильной ладони. Максим вновь порывается перехватить власть, вернуть себе мнимое подобие контроля, но вещица, прикрывавшая его стояк, уже летит в неизвестном направлении комнаты. С трудом сдерживаюсь, чтобы не сразу броситься рассматривать выпирающее возбуждение, даю себе немного времени на тактильность, поэтому неспешно накрываю ладошкой член, наверняка уже ноющий от натяжения нижнего белья по всей длине. Тарасенко рвано хватает воздух ртом и слегка подаётся бёдрами вперёд, толкаясь в мою руку. Под пальцами дёргается горячая плоть, и я инстинктивно сжимаю ноги, надавливая на зудящий от желания клитор.

— Такой твёрдый, — прикусываю нижнюю губу и наконец скольжу взглядом от подрагивающего из-за частого дыхания кадыка по груди, напряжённым мышцам живота прямиком к внушительному уплотнению в районе паха. Сильнее сжимаю пальцами член через ткань шортов, замечая, как сбивается дыхание над ухом. Неторопливо поворачиваю голову и заглядываю в лицо Макса. Он смотрит на меня с таким диким голодом, что я невольно тушуюсь под этим взглядом — до того непривычно видеть друга таким.

— Не помню, говорил или нет, но ты очень красивая, — разлепляя сухие губы, шепчет Тарасенко, неотрывно глядя в мои глаза.

Его взор наполняется беспросветной чернотой похоти, и я утопаю в этом состоянии, пока ловлю взглядом подрагивающие лицевые мускулы, кончик языка, спешно мазнувший по пересохшим устам и вновь пришедший в движение кадык под бледной кожей. Максим дёргает пальцами и тут же сжимает их в кулак, словно секунду назад порывался что-то сделать, но быстро осадил себя. Я расплываюсь в застенчивой улыбке и отвожу взор в сторону, пряча глаза за длинными ресницами, чувствуя, как щёки начинает сильнее жечь от прилива крови. Насколько я хочу прикасаться к Максу, настолько же стесняюсь любого проявления в свою сторону от него самого.

Тарасенко коротко прочищает горло и подсаживается немного выше, шире расставляя ноги, видимо, для того, чтобы мне было удобнее ласкать его. Упершись в крепкое плечо, приподнимаюсь на месте и впечатываюсь коленями в жёсткую ткань дивана. Максим следит взглядом за каждым моим движением и не выпускает из поля зрения сосредоточенное лицо, размышляющее о том, стоит ли переступать и без того расплывчатую черту между нами. Его пальцы вновь размыкаются, плавно оглаживая собственное колено будто бы в ожидании.

— Можно… Тебя потрогать? — Осторожно интересуется он, заставляя мурашек табуном промчаться по позвоночнику и напряжённым сгустком скопиться внизу живота.

Я лишь киваю в ответ, ощущая, как уголки губ довольно ползут вверх, словно от масштабной победы. Тарасенко робко поднимает руку и не спеша скользит по воздуху в сантиметре от моего тела в районе шеи, ключиц, груди, так и не решаясь дотронуться. Даже без прямого прикосновения чувствую жар его кожи и ответную реакцию собственного тела. Максим по-хозяйски укладывает ладонь на мою талию и с силой сжимает длинными пальцами, вынуждая болезненно промычать в сомкнутые губы. Послушно подаюсь навстречу его ласкам и, уперев руки по обе стороны от его головы, осторожно нависаю над расслабленным лицом. Макс вскидывает свои карие омуты и осматривает изголодавшимся взором мои губы, шею и вытарчивающиеся из-под ворота толстовки ключицы. Тёплая ладонь спускается немного ниже, мягко стискивает бедро и, не давая опомниться, приподнимает край кофты. Ловкие пальцы проскальзывают под одежду и наконец накрывают моё изнывающее по прикосновениям тело. Я внутренне съёживаюсь от чувства чужих пальцев на голой коже и наклоняюсь ближе, воруя маленький нерешительный поцелуй. Всего лишь чмокаю в самый уголок губ и отстраняюсь, ожидая дальнейших действий Тарасенко. Тот растерянно осматривает моё взволнованное выражение лица, никак не реагируя, а затем, словно в бреду, путается в волосах, укладывая свободную ладонь на мой затылок и утягивая в чувственный, жадный поцелуй. Неторопливо сминает губы, слегка задевает их кончиком языка и глухо постанывает в мой рот. Всё моё естество ноет и тянется ближе, я хищно прикусываю кусочек нижней губы и тут же зализываю небольшую ранку, после этого запускаю пятерню в отросшие кудри Макса и оттягиваю голову назад, чтобы взять больше контроля. Тарасенко размыкает уста, выпуская обжигающее кожу дыхание. Его заинтересованная ухмылка лишь распаляет во мне желание завладеть каждой клеточкой влажных губ, поэтому я, осмелев, толкаюсь языком между его зубов и быстро сталкиваюсь с отсутствием преград. Максим послушно впускает меня в свой горячий гостеприимный рот и позволяет нашим языкам сплестись в хаотичном танце.

Как же дичайше сильно я хочу оседлать его бёдра и размазать по нижнему белью скопившуюся влагу на половых губах! Он ещё и так блядски хорошо стонет, аж голова кружится.

Кое-как разлепляю вмиг потяжелевшие веки и, слегка отстранившись от лица друга, смотрю размытым взором в глубокие карие глаза. Макс выглядит хмельным с приоткрытыми красными от интенсивного поцелуя губами, тяжело хватающий спасительный кислород и пальцами сжимающий мою задницу в своих ладонях. Не знаю, когда он успел, но этот внезапный жест идёт в плюсик к его карме. Тарасенко не спешит в своих движениях, нежно давит на округлые половинки и с настоящим профессионализмом обводит взглядом тело, всё больше плавящееся от близости. Дрожащей то ли от непроходящего волнения, то ли от зашкаливающего возбуждения рукой накрываю напряжённые мышцы живота, ловя ртом шумный выдох из мокрых губ, плавно веду ниже, задевая резинку шортов и, умело потянув за завязки, приспускаю мешающую ткань вместе с боксерами. Максим задушенно тянет воздух сквозь стиснутые зубы, стоит моим прохладным пальцам едва ощутимо коснуться гладкой головки. Я нарочито медленно веду ладошкой вниз по всей длине, заключаю в кольцо из пальцев самое основание и аккуратно вытаскиваю из трусов твёрдый, горячий и готовый только для меня член. Несколько прозрачных капелек проступают на кончике, обволакивая липкой блестящей жидкостью уретру. Воровато улыбаюсь одним уголком губ и не спеша обвожу подушечкой большого пальца самый верх розоватой головки. Кожица приятно скользит, а член покорно вздрагивает в моей ладони, краем глаза замечаю, как машинально поджимается мошонка, давая сигнал, что я всё делаю верно. С хитрой ухмылкой подношу влажный палец к губам и, глядя прямо в потемневшие от похоти глаза, слизываю предэякулят, но руку не убираю. Смыкаю губы на пальце и неторопливо втягиваю фалангу в рот, с наслаждением посасываю, смакуя каждую капельку, перекатывая на языке солоноватый привкус семени, а затем со звучным причмокиванием заканчиваю маленькое представление. Тарасенко ошалело пялится на меня, кажется, даже не моргая. Его рот призывно открыт, а грудь то поднимается, то опускается от глубокого дыхания. Возможно, я слегка переборщила.

— Ты в порядке? — Тихонько тяну я, удерживая зрительный контакт.

Максим, словно в замедленной съёмке пару раз хлопает своими длинными тёмными ресницами и наконец сжимает губы, чтобы сглотнуть вязкий ком в горле.

— Даже стыдно признаться, какую пошлость я сейчас представил, — задавлено бормочет он.

Кладу ладошки на его широкую грудную клетку, ощущая под пальцами бешено бьющееся сердце, и потихоньку веду вверх в попытке расслабить невыносимо твёрдые напряжённые плечи. Мну пальцами, растираю, сдавливаю и продолжаю уверенно выдерживать чужой взгляд на себе. Наклоняюсь поближе и шепчу в самое ухо, намеренно касаясь губами мягкой мочки:

— Время для стыда прошло.

Тарасенко рвано втягивает воздух носом и ластится к моей щеке, словно довольный котяра, объевшийся сметаны. Я бережно стискиваю в кулачке крепкий стояк и несколько раз веду рукой вверх-вниз, заставляя Макса толкнуться под конец самому от недостатка разрядки.

— Что ты хочешь, что бы я сделала? — Мурашки мгновенно мчатся по рукам друга, не оставляя сомнений в его заинтересованности. — Оседлала или отсосала? — Улыбка в моём голосе выдаёт невероятное желание поиграть, испытать терпение собеседника и отхватить соответствующую реакцию.

— Сука, — сдавленно хрипит Тарасенко, сжимая веки под стёклами очков. — Сколько в тебе приколов, о которых я не знал раньше.

Довольно лыблюсь этому умозаключению, совершенно не желая сдавать позиции. Осторожно подцепляю пальцами дужки очков и стягиваю их с очаровательного лица друга. Не теряя ни минуты, оставляю оправу в сторонке и, сжав между пальцами горловину футболки, перекидываю ногу через бёдра Максима, шустро седлая его. Тарасенко даже пискнуть не успевает, как я оказываюсь над ним. Он, чуть ли не скуля, приподнимает низ моей толстовки и требовательно обхватывает обеими руками талию, нежно проскальзывает к пояснице и слегка давит, вынуждая податься вперёд и впечататься телом в его сильную грудь. На изгибе шеи чувствую неровное опаляющее дыхание и тихое, нетерпеливое: «Как же я хочу тебя трахнуть». Выгибаюсь в спине и сжимаю губы в тонкую полоску, пытаясь тем самым сдержать глухой стон, но выходит хреново. Чертовски хреново.

Максим плотнее упирается спиной в диван и поднимает бёдра, порывисто впечатываясь горячей плотью в мою промежность. Леггинсы сейчас кажутся настолько лишними, что я в моменте готова их разорвать, лишь бы почувствовать опаляющее тепло его тела в полной мере. Запускаю руку между нашими телами и нащупываю крепкий член, нежно веду пальчиком по уздечке и срываю с губ Тарасенко шумный выдох через приоткрытые губы. Он сильнее стискивает мои бёдра в своих ладонях и откидывает голову назад. Надрывно постанывает, стоит только набрать неспешный темп и хорошенько сжать в кулаке твёрдый стояк, постепенно надрачивая. Член призывно дёргается в руке, давая понять, что Максу нужно больше. Поспешно слезаю с его бёдер, стягиваю леггинсы вместе с бельём и небрежно откидываю в сторону. Тарасенко с хищным взглядом почерневших глаз следит за этим хаосом, очерчивает взором мои голые ляжки, округлые бёдра и останавливается у ровной полоски волос на промежности. Язык лениво мажет по верхней губе, словно изголодавшееся животное, глядящее на добычу.

— Подожди, — торопливо останавливает меня Максим, когда я намереваюсь снова занять своё законное место верхом на его бёдрах. Вопросительно смотрю в его пьяные от возбуждения глаза и молчаливо жду объяснений. Тарасенко сглатывает слюну и с каким-то виноватым или даже скорее разочарованным видом выдаёт: — У меня нет презервативов.

Он выглядит так невинно, когда бормочет это своими тонкими губами. И так развратно, когда я вспоминаю, что этот же самый рот выдал мне пару минут назад.

Наклоняюсь к его милейшей мордашке и ласково чмокаю в губы, чувствуя солоноватый привкус на языке. В голове мгновенно всплывает воспоминание того, как я слизывала его семя и после этого с таким остервенением терзала мягкие губы. Вкусный. Везде.

— В этот раз можно и без них, — безразлично пожимаю плечами и, используя момент заминки, усаживаюсь на сильные ноги Макса поудобнее.

— Не уверен, что это хорошая идея, — с напряжённым смешком парирует Тарасенко, вскидывая бровь.

— Расслабься, — жёстко толкаю его плечи и впечатываю вплотную в спинку дивана. Максим неприязненно шипит себе под нос, но вырываться больше не пытается, после того, как я осторожно опускаюсь на подрагивающий член влажной от стекающей смазки киской.

Опухшие половые губы накрывают твёрдую плоть, заключая её в томительный плен. Я выгибаюсь дугой, когда налитый кровью клитор небрежно мажет по члену, запуская волну приятных мурашек. Постепенно начинаю двигаться вперёд и назад, подмахиваю бёдрами, набирая нужный темп, и слышу, как хлюпает влага, стекающая по стенкам влагалища, размазываясь по всей длине. Упираюсь руками в надёжные плечи Тарасенко и исступлённо ёрзаю по заученному маршруту туда-обратно, в какой-то момент гладкая головка опасно врезается в приоткрытое лоно, будто бы испытывая судьбу, но даже в этой неразберихе с затуманенным рассудком, наэлектризованным воздухом и мокрым трением вспотевших от духоты в комнате тел, никто из нас не позволяет себе лишнего.

Максим обхватывает мою шею сзади ладонью и немного грубо тянет на себя, впиваясь ненасытным поцелуем в истерзанные, пекущие от покусываний губы. Я податливо впускаю его язык в свой рот, позволяя вытворять всё, что он пожелает, а сама с трудом сдерживаюсь, чтобы не застонать в голос. Тарасенко делает это первым. Ловлю задушенный полувсхлип-полустон и закрываю его между нашими губами в страстном, глубоком поцелуе, кайфуя от того, что слышу. Меня всегда возбуждали мужские стоны, но Макс… Макс стонет на твёрдую десяточку. Надрывно, будто бы умоляет, не особо сдерживая порыв и просто наслаждаясь моментом. Господи, благослови Тарасенко и его сладкие звуки, от которых хочется кончить даже без касаний чужих рук. Только его голос и стоны. Только он.

Мысли тягучей нугой расплываются в голове, дурманят, насыщают, но ненадолго. Требуется больше, чаще, сильнее. Как наркотик, на который подсаживаешься с первого раза. Я впиваюсь ногтями в сильное плечо и льну щекой к вспотевшему виску Максима, моё тело на пределе, требует разрядки, стреляет в кончики пальцев мелкими разрядами электричества. Последние несколько толчков вперёд-назад даются мне с большим трудом, дыхание сбито, ноги измучены дерзкой попыткой набрать неестественную скорость, потому что мне мало. Мало просто тереться о твёрдую, налитую горячей кровью плоть, мало просто упереться ладонями в надёжные плечи. Поэтому я стискиваю футболку на широкой спине, прижимаюсь вставшими сосками к груди, лишь бы заглушить ноющую боль и двигаюсь-двигаюсь-двигаюсь.

Когда накрывает оргазм, я теряюсь в ощущениях, на автомате сжимаю между пальцами густые кудри на затылке Тарасенко, оттягивая голову назад, и делаю последние рваные движения бёдрами, прогибаясь сильнее в пояснице. Макс с протяжным громким стоном выпускает обжигающий воздух изо рта и изливается прямо себе на живот следом за мной. Густоватая белёсая жидкость пачкает его футболку и смачным отпечатком остаётся на моей толстовке. С азартом подхватываю дрожащим пальцем немного семени и наношу на кончик языка, размазывая по нёбу, словно опытный дегустатор. Максим со звучным вздохом откидывается на спинку дивана и потерянно стонет:

— Дикарка.

— Кто бы говорил, — я лишь цокаю языком в ответ и обессиленно сползаю с колен, плюхаясь рядом с тяжело дышащим Тарасенко и окидывая быстрым взглядом весь беспорядок, который мы наворотили. Что ж, с Макса новая чистая футболка вместо моей испорченной кофты и душ. Желательно совместный, но там как пойдёт, конечно.

Я буду хорошим мальчиком // Илья Эксайл (18+)

2025-11-07T17:29:02.504Z

Небольшой перерыв в съёмках, который Илья решил взять пару недель назад, потихоньку начинает превращаться во времяпрепровождение пожилой пары. Мы почти никуда не выбираемся, в основном валяемся дома, готовим что-то и смотрим взахлёб по несколько фильмов или целых сезонов какого-нибудь новенького сериала на Нетфликс. Из этого марафона лени мне помогает выбраться лучшая подруга Олеся, которая на три дня крадёт меня к себе на дачу жарить шашлыки, париться в бане и ходить по лесу в поисках приключений на пятую точку. То ли попытка вырваться из стен нашей с Ильёй квартиры, то ли свежий воздух, ударивший в голову, но что-то однозначно меняется по приезде домой. Я вернулась ещё в четвёртом часу дня, сейчас же время перевалило за десять вечера, а мы всё ещё бездумно пялимся в свои телефоны, почти не разговариваем и делаем вид, что мелькающие короткие видео в тик токе куда интереснее, чем реальная жизнь. Вот только те три дня свободы дали мне наконец понимание того, насколько сильно замылился взгляд, находясь постоянно вместе.

Сейчас я, тихонько ступая по светлому полу, шагаю по коридору прямиком к нашей спальне и останавливаюсь в проходе, упершись плечом в дверной косяк. Илья лежит в своей обездвиженной позе, листая ленту рекомендаций и периодически хихикая из-за какой-то глупости. Он время от время поворачивает телефон экраном в мою сторону и говорит: «Посмотри», я незаинтересованно перевожу взор на дурацкий мем от нейросети и возвращаюсь к наблюдению за своим парнем. Он, заняв свою половину постели, лежит весьма аккуратно, подогнув одну ногу в колене. Серые домашние штаны слегка сползли, оголяя неровную линию резинки его боксеров и кусочек голой кожи, покрытой тёмными волосками, так призывно выглядывающими из-под плотной ткани. Белая хлопковая кофта идеально обтягивает крепкие подкачанные руки и мышцы живота. Я провожу голодным взглядом вдоль его тела и ловлю себя на том, что в районе паха завязывается тугой узел острого желания прикоснуться к этой расслабленной красоте.

Неспешно прохожу вглубь комнаты и присаживаюсь на край кровати. Под весом моего тела матрас слегка прогибается. Закидываю ноги на постель и поворачиваюсь боком в сторону Ильи, аккуратненько придвигаюсь поближе и лезу под руку, чтобы прилечь на плечо. Кажется, ещё немного и я замурлыкаю — настолько мне хочется почувствовать ласку на своём теле. Яцкевич упорно игнорирует моё присутствие, уперев взгляд в экран телефона. Я настырно подползаю вплотную и щекой мягко трусь о тыльную сторону ладони Ильи. Он приподнимает руку и завлекающим жестом, даже не глядя на меня, предлагает пристроиться на нём. С довольной улыбкой укладываю голову на крепкое плечо и слышу, как размеренно бьётся сердце в его груди. Илья бережно поглаживает меня по спине, но всё ещё делает вид, что меня здесь нет. Терпения хватает ненадолго, я искренне стараюсь смотреть в его телефон, пока он листает тик ток, и играть привычную роль, где мы оба, как два тюленя, проводим весь вечер за лежанием и деградацией. Однако уже через пару минут, когда понимаю, что мой мозг занят лишь навязчивыми фантазиями о выпирающем из-под серых штанов бугорке, я осторожно укладываю ладошку на тёплую грудь Ильи. Под пальцами чувствую биение его сердца и сильные мышцы, ноготком медленно, почти играючи, обвожу линии торса, а затем веду выше, намеренно задевая ключицы и пульсирующую венку на шее. Нежно касаюсь указательным пальцем мочки уха, и Яцкевич, словно раздражаясь, ведёт плечом, отмахиваясь от моих прикосновений. Я неосознанно хмурюсь, возвращая ладонь обратно на грудную клетку, но теперь мне хочется быть более уверенной и упрямой. Рукой не спеша приобнимаю за талию, посильнее сжимая пальцами, пока не почувствую рёбра, Илья слегка ёрзает на постели, но продолжает молчать, не жалуясь, лишь покрепче стискивает моё плечо в своей ладони.

— Илюш, — тихонько зову я, вскидывая внимательный взгляд на его лицо.

— М-м? — Вопросительно мычит он в сомкнутые губы и даже от телефона на секунду не отрывается.

— Ты специально меня игнорируешь? — Хлопаю ресницами, как дурочка, ощущая, как внутри закипает обида и злость.

— Я тебя не игнорирую, — безразлично отвечает Илья, пролистывая очередное короткое видео. — Видишь, обнимаю тебя, глажу, — сухо бормочет он, показательно скользя пальцами по моей спине.

— Ты меня явно не там гладишь, — шепчу себе под нос, надеясь, что Яцкевич всё же услышал эту маленькую гневную тираду.

Илья с самым невинным видом переводит на меня свой щенячий взгляд и неуверенно обводит взором черты моего лица.

— Ну хочешь, могу по голове погладить, — он уже тянется своей рукой, чтобы шутливо взъерошить мне волосы, но я вовремя отстраняюсь и, приподнявшись на локте, пытливо заглядываю в глаза цвета тёмного шоколада. Из-за искусственного освещения в комнате, лицо Ильи выглядит слегка комично и очаровательно от искреннего непонимания, что не так.

— Я похожа на кота? — С самым непроницаемым выражением лица фыркаю я, вскинув бровь.

Яцкевич расплывается в кривой улыбке и через пару мгновений начинает негромко напевать:

— Ты похожа на кота, хочу забрать тебя домой.

С тяжёлым вздохом закатываю глаза так сильно, что, кажется, ещё немного, и увижу свои мозги. Илья продолжает хихикать, нежно поглаживая меня между лопаток.

— Ну не злись, коть, — по-детски дует губы и вытягивает шею, чтобы чмокнуть в щёку.

У меня совершенно никаких шансов злиться на него из-за пустяков, поэтому я податливо подставляю лицо боком и помогаю себя поцеловать. Гадёныш!

Возвращаюсь на своё законное место на уютной тёплой груди своего молодого человека и обнимаю, прижимаясь плотнее к надёжному телу. Ладошкой осторожно и ненавязчиво скольжу вдоль груди по торсу. Пальцы настойчиво подбираются ниже, к животу, пока наконец не оказываются в опасной близости к паху. Рифлёная резинка трусов так соблазнительно торчит из-под домашних штанов, что я по неосторожности (на самом деле, совершенно осознанно и даже специально) веду ладонь туда, откуда начинается ощутимая дрожь в теле Ильи.

— Ты чутка промазала, — пытается отшутиться Яцкевич, но я-то слышу, как ломается его голос на последнем слове. Он натягивает самую милую улыбку и всеми силами держится, чтобы не выдать лишней реакции.

— Ты прав, — соглашаюсь я с таким непринуждённым видом, будто собираюсь вернуть руку обратно на его грудь или талию, но в мои планы это совершенно не входит. Ноготком указательного пальца совсем невесомо очерчиваю линию нижнего белья, заставляя тело Ильи отреагировать весьма красноречивой дрожью. Небольшую ладошку укладываю аккурат поверх выпирающего члена и мягко, почти изводя, поглаживаю вверх и вниз. — Так лучше? — Снова вскидываю длинные ресницы и смотрю на то, как стремительно меняется выражение лица Яцкевича.

Он стискивает в руке телефон и переводит всё своё внимание с видео в тик токе на мои неторопливые действия. Слышу, как из приоткрытого рта Илюша выпускает шумный протяжный выдох и на секунду прикрывает веки.

— Я не совсем то имел в виду… — Кое-как бормочет он и тут же поджимает губы в тонкую напряжённую полоску, стоит моим пальцам посильнее стиснуть самое основание.

— Отложи телефон, — произношу я, не сразу замечая в своём голосе командный тон вперемешку с игривостью.

Илья послушно нажимает на кнопку блокировки и спешно откладывает смартфон на прикроватную тумбочку. Я же в свою очередь не прерываю свою маленькую шалость. Поднимаюсь немного выше и слегка оттягиваю резинку трусов, заглядывая внутрь. Тёмные короткие волоски на паховой области соблазнительно окружают постепенно набухающий член и ровной узкой дорожкой пролегают вверх по животу до самого пупка. Резко выпрямляю палец, и резинка со звучным шлепком врезается обратно в чувствительную кожу.

— Эти две недели мы сидим дома, смотрим Нетфликс и никуда не ходим, — произношу тихим, задавленным голосом. — А сексом в последний раз занимались на прошлой неделе, — я с вызовом заглядываю в лицо Ильи и стараюсь разглядеть там хотя бы капельку сожаления или вины, но ничего подобного там нет.

Яцкевич заливается краской и сжимает губы, будто совсем не дыша. На прикрытых веках подрагивают длинные пушистые ресницы, и я нахожу это чертовски привлекательным. Поддеваю двумя пальцами его крепкий подбородок и упрямо разворачиваю в свою сторону, после чего мягко провожу ладошкой по щеке.

— Посмотри на меня, — настойчиво прошу я, и Илья нехотя разлепляет глаза. — Я соскучилась по тебе, если хочешь знать, — Яцкевич глядит на меня, растерянно хлопая ресницами. На его щеках заметен розовый румянец, а ноздри раздуты от частого дыхания. Провожу ладонью по его груди и чувствую, как под пальцами бешено стучит сердце, качая кровь очевидно не к мозгу. — Соскучилась по твоему телу, — мягко очерчиваю напряжённые мышцы живота и вновь возвращаюсь к ровной тёмной дорожке из волос, так аппетитно выглядывающей из-под вздёрнутой от моих манипуляций кофты. Неторопливо оттягиваю пальчиками край ткани, оголяя больше кожи и невольно облизываю пересохшие от возбуждения губы. — По твоим красивым глазам, — поднимаю взгляд на просящее выражение лица Ильи и вижу, с каким голодом он оглядывает меня, мои губы и зону декольте. — Скучала по поцелуям, — приподнимаюсь на локте и подсаживаюсь повыше.

Губами лениво касаюсь влажного уголка рта Яцкевича и медленно расцеловываю милые щёчки, нос и подбородок, пока не спускаюсь к линии челюсти. Илья непослушно двигается на постели, и мне приходится перекинуть одну ногу поверх его тела, чтобы удержать на месте. Мягко и мокро чмокаю в пульсирующую венку на шее, а затем двигаюсь поцелуями к уху, задерживая горячее дыхание на нежной коже.

— Ты ведь будешь хорошим мальчиком и дашь мне возможность насладиться тобой за все пропущенные дни? — Шепчу торопливо, будто боюсь растерять удачный момент, а затем касаюсь кончиком языка мочки уха и аккуратно облизываю, срывая с губ Ильи тяжёлый выдох с примесью едва сдерживаемого стона.

Реакция Яцкевича не заставляет себя долго ждать. По крайней мере, его тело отзывается куда охотнее, чем голос. Илья настойчиво сжимает моё предплечье в своих пальцах, а я так грязно вбираю между зубами его мочку, слегка прикусывая, что фантазия разгорается сильнее. Улыбаюсь сквозь короткий поцелуй в шею и немного отстраняюсь, повисая над побагровевшим лицом парня.

— Илюш, я хочу услышать это, — сладко тяну я, наблюдая за тем, как Илья переламываем себя и держится до последнего, но всё же звучно сглатывает вязкую слюну и негромко бормочет:

— Я буду, — нерешительный тон его голоса меня совершенно не устраивает. После почти что недели воздержания мне нужно куда больше.

— Смелее, — убираю коленку с его бёдер и игриво наматываю на палец низ его кофты. Тонкая ткань кривой гармошкой собирается и закручивается в трубочку, оголяя подрагивающие мышцы живота. — Скажи, — сначала взглядом, а затем и рукой неторопливо касаюсь горячей кожи. Под ладонью чувствую, как слегка вздымается живот от глубокого дыхания, краем глаза замечая, что бёдра Ильи немного приподнимаются, будто умоляя почувствовать ласку. — Ну же, — не унимаюсь я, подталкивая своего молодого человека к заветным словам. Рукой играючи провожу вдоль затвердевшего члена, срывая с губ Ильи сдавленный глухой стон.

— Я буду хорошим мальчиком, — хрипит он, откидывая голову на подушку и открывая прекрасный вид на свой подрагивающий кадык.

Не отказываю себе в удовольствии и быстро провожу языком по выпирающей косточке. Яцкевич жмурится и выпускает изо рта тёплый воздух, на что я лишь хихикаю в ответ.

— Отлично, — мурлычу я. — Мне нравится, когда ты такой, — кончиком носа плавно скольжу по шее ко впадинке над ключицей и глубже вдыхаю приятный аромат возбуждения. — Послушный, чувствительный, мягкий.

Рукой напористо сжимаю крепкий стояк через плотную ткань штанов, Илья давит жалобный стон сквозь стиснутые зубы, и я нетерпеливо заползаю пальцами под резинку трусов, ощущая кожей, насколько же там горячо и тесно. Протискиваюсь дальше, внезапно сталкиваясь с горячей влагой на гладкой головке. Уголки рта поднимаются в удовольствии, когда я мажу подушечкой большого пальца по уретре, вытаскиваю руку и подношу к губам несколько капель предэякулята, прозрачной слизью размазавшегося по моей коже. Кончиком языка коротко слизываю чуть солоноватую жидкость и слышу, как над ухом раздаётся учащённое дыхание Ильи.

— Достань его, — с мольбой бормочет он. — Пожалуйста, — его голос такой просящий, нежный, немного отчаянный, что у меня нет никаких причин ему отказывать.

Уверенно обхватываю твёрдое основание и, отодвигая вниз нижнее бельё, достаю на поверхность налитый кровью член, который слегка пульсирует в моей ладони. Яцкевич со свистом втягивает воздух через вытянутые в трубочку губы и снова зажмуривает веки.

— Посмотри на себя, — с улыбкой проговариваю я. — Какой красивый, покорный и готовый только для меня, — хищно облизываю пересохшие губы и сглатываю густую слюну, подсознательно уже предвкушая момент, как возьму немного длины в рот и смогу почувствовать его вкус. — Хочешь, чтобы я его сжала покрепче?

Илья замучено мычит в сомкнутые губы и распахивает свои большие красивые глаза, стоит мне со всем усердием сжать в руке крепкое основание и провести не спеша вверх, задевая чувствительную головку.

— Вот так? — Шутливо шепчу я, по-детски невинно хлопая ресницами и заглядывая в глубокие карие глаза напротив.

Нежно провожу подушечкой указательного пальца по проступившему предэякуляту и веду вниз, размазывая немного жидкости по стояку. Специально задерживаюсь на розовой уздечке, уделяя ей чуть больше своего внимания. Ноготком подцепляю кусочек кожи и бережно обвожу по длине, член Ильи нетерпеливо дёргается в ответ на это прикосновение. Этой реакции мне мало, поэтому подношу ладошку к лицу Яцкевича и настойчиво толкаюсь указательным и средним пальцами между его приоткрытыми губами. Илья не сразу, но всё же принимает меня в свой горячий гостеприимный рот. Пошире размыкает губы, позволяя мне глубже толкнуться вовнутрь и хорошенько смочить пальцы слюной. По внутренней стороне моей ладони стекает влага, и я незамедлительно возвращаюсь к сгорающему в ожидании члену. Небрежно размазываю слюну по головке и со знанием дела растираю дальше по всей длине, заставляя Илью нетерпеливо метаться по постели и запрокидывать голову назад в попытке совладать с ощущениями.

— Как приятно, — словно в бреду лепечет он и тут же поджимает губы, чтобы простонать своим изнывающим голосом. Рай для моих ушей.

Принимаю положение сидя и шустро сползаю к его ногам, выбирая удобную позицию у щиколоток. Свои ноги подгибаю под себя и облизываюсь от предвкушения. В этом положении Илья выглядит просто потрясающе: приспущенные домашние штаны вместе с боксерами слегка сдавливают его бёдра, пока колом стоящий член лежит на животе, ожидая моих прикосновений, влажные от частого облизывания губы приоткрыты, выпуская обжигающее дыхание, а глаза, — эти красивые милые глазки, — с таким трепетом и мольбой следят за каждым моим движением, что мне в моменте хочется постараться как следует и сделать своему мальчику настолько приятно, чтобы он ещё какое-то время после вспоминал своё наслаждение со жгучим желанием в паху. Мышцы его живота сокращаются, как только я вставляю в свой рот сразу три пальца и посасываю их, как вкуснейшую конфету.

— Хочешь, чтобы я освободила твои яйца от напряжения? — Ласково шепчу, медленно перекатывая между пальцами мошонку. — Чтобы выдоила тебя как следует? — Покрепче сжимаю и снова выпускаю, ловя задушенный вздох Ильи. Он прижимает ко рту согнутую в локте руку и тягуче стонет в свою спасительную преграду. Я хмыкаю в ответ на это, но в глубине души радуюсь, как маленькая девчонка этой яркой реакции.

Обхватываю твёрдый стояк обеими руками и постепенно движениями вверх-вниз начинаю надрачивать, ощущая, как под пальцами пульсируют выпирающие венки от каждого моего уверенного касания.

— Пожалуйста, Т/И, — хнычет Илья, двигая бёдрами в такт моим движениям на его члене. Я чувствую его напряжение, чувствую, как сильно он жаждет разрядки, упрямо втрахиваясь в мои кулачки, и это заводит ещё больше.

— Пожалуйста, что? — Приостанавливаю свои прикосновения и тут же склоняю голову набок, внимательно глядя в пунцовое лицо напротив.

— Пожалуйста, помоги мне кончить, — хрипит Яцкевич, кусая внутреннюю сторону щеки. — Я очень хочу… — Фраза выходит нетерпеливой, настойчивой, но произнесена настолько жалобным тоном, что я невольно расплываюсь в удовлетворённой улыбке.

Поднимаюсь на колени и спешно стягиваю с себя шорты вместе с трусиками, откидывая на пол, а сама подползаю на постели к Илье и укладываюсь рядышком на живот, завлекающе виляя задницей. Повторять два раза не приходится, Яцкевич проводит влажной ладонью по моей оголённой спине, запуская табун приятных мурашек, а затем торопливо разворачивается ко мне. Я лишь слышу шорох одежды вперемешку с постельным бельём и чувствую, как прогибается матрас сбоку. Илья наваливается на меня всем телом, припечатывая к кровати и не давая возможности пошевелиться. Его разгорячённое дыхание будоражащей волной касается области за ухом, и я слышу хриплое бормотание:

— Ты же понимаешь, что я теперь не отпущу тебя?

Илья не даёт мне времени ни на раздумья, ни на хлёсткий ответ. Он упирается одной рукой в матрас, чтобы удержать равновесие, и коленом раздвигает мои ноги. Так резко, что и опомниться не успеваю. Я чувствую, как его гладкая головка скользит по моим влажным половым губам, слегка толкается внутрь, но Илья не торопится. Кажется, он пытается отыграться за мой флиртующий тон несколько минут назад. Яцкевич сжимает свободной рукой моё бедро, оставляя жжение на коже от боли. Я непослушно виляю задницей и почти готова завыть от недостатка разрядки. Даже стыдно признаться, насколько мне нравится эта перемена позиций и как сильно я хочу, чтобы он замотал в кулак мои волосы и хорошенько оттрахал. Илья входит одним резким толчком на половину длины, его широкая ладонь так любезно прикрывает мой рот, но это едва ли помогает заглушить дикий вскрик от пронзающей всё тело боли, однако тяжёлый выдох со смесью стона удовольствия пронзает мою плоть ярким отголоском тепла где-то в области влагалища. Под весом его тела я чувствую одновременную слабость, невозможность вдохнуть полной грудью и непреодолимое удовольствие. Когда Илья наваливается на меня вот так, когда вдавливает мою хрупкую фигурку в твёрдый матрас и шепчет всякие глупости мне на ухо, я с трудом сдерживаю собственные стоны. Мне мало почувствовать просто заполненность своей нуждающейся киски, я должна понимать, что ровно в то же мгновение мой дорогой парень тоже получает неприкрытый кайф.

— Илья, м-м, — оголтело вою я, расставляя ноги пошире, чтобы впустить налитый кровью член глубже. Хватаюсь за крепкий бицепс, словно это мой спасательный круг и размыкаю губы в попытке глотнуть немного кислорода.

— Какая же ты красивая, когда стонешь моё имя, — дыхание Ильи сбитое, прерывистое и такое невероятно сексуальное, что я готова кончить от одного этого шёпота над ухом.

Он усердно двигает бёдрами и крепко сжимает в своих руках, сладко постанывая у моего лица. От подкатывающего оргазма завожу руки назад и цепляюсь за сильное тело — всё, до чего удаётся дотянуться, лишь бы чувствовать Илью ещё теснее, ощущать жар его тела каждой клеточкой своего. Яцкевич ускоряется, втрахиваясь в мою несчастную киску с особым прилежанием, его дыхание становится совсем тяжёлым и шумным. Я замираю, когда мощная горячая струя спермы изливается внутри меня, а следом за этим меня саму накрывает наслаждение. Извиваюсь под телом Ильи, строптиво мечусь по постели, будто пытаюсь вырваться из стальной хватки, но сжатие пальцев на моей заднице не даёт шелохнуться хотя бы на несколько сантиметров. Илья с таким громким стоном кончает, что мне по-настоящему сносит крышу. Он приподнимается на руках и принимает положение сидя на моих бёдрах, член со звучным чавканьем выскальзывает из моего всё ещё пульсирующего влагалища и с дрожанием опускается между двух половинок ягодиц, изливаясь ещё раз на голую кожу спины. Когда я предпринимаю попытку развернуться лицом к своему парню, вдруг понимаю, что сил уже ни на что не хватает — яркий оргазм высосал всё до последней капли. Илья всё ещё с трудом старается восстановить сбивчивое дыхание, он небрежно валится на постель рядом со мной, и я кое-как подползаю к нему, укладывая вмиг потяжелевшую голову на часто вздымающуюся грудную клетку. В ушах стоит биение наших сердец и пульсация крови, когда я прикрываю глаза и беру малюсенький перерыв, дабы прийти в себя.

— Ты была права, — на выдохе бормочет Илья, прижимая меня за плечо поближе к себе. — Я тоже соскучился по этому.

Через несколько минут, когда наше дыхание становится более ровным, я отмечаю тот факт, что наши сердца бьются в унисон, а под такой звук после хорошего секса непременно тянет спать, даже несмотря на не очень поздний час.

— Люблю тебя, — шепчет он, мягко чмокая меня во влажную от пота макушку.

— И я тебя люблю, — тихонько проговариваю, прижимаясь щекой к надёжной груди.

Здесь твоё место // Максим Тарасенко

2025-11-05T17:31:37.159Z

Тихое ноябрьское утро выходного дня пропитано теплом, запахом свежесваренного кофе и корицей от недавно заказанных синнабонов. Вчера вечером Максим обещал закончить монтаж, чтобы сегодня, не торопясь, выгрузить готовое видео на канал, а всё остальное время посвятить валянию на кровати и долгим объятиям. Но к часам десяти всё пошло не по плану.

— Ты куда? — Приподнимаюсь на одном локте и тру тыльной стороной ладони заспанные глаза.

Тарасенко наспех натягивает джинсы, накидывает тёплое худи и поворачивается ко мне с самой невинной улыбкой.

— Я ненадолго, — тихим мягким голосом отвечает он, и я напрягаюсь сильнее.

— Что-то случилось? — С лёгкой тревогой в голосе спрашиваю я и окончательно принимаю положение сидя, придерживая краешек одеяла одной рукой так, чтобы оно не свалилось с обнажённой груди.

— Всё порядке, — его губы растягиваются в нежной улыбке, на что я лишь слегка склоняю голову набок и неосознанно кусаю внутреннюю сторону щеки. Максим подходит к постели вплотную и, упершись коленом в матрас, наклоняется в мою сторону. — Не волнуйся, — он ласково чмокает меня в щёку и бережно проводит ладонью по взъерошенным после сна волосам.

— Ладно, — тихонько бормочу, прикрыв веки от удовольствия и приятных мурашек на коже. — Только не задерживайся, — прошу скорее с надеждой, чем упрёком или наставлением.

— Конечно, малышка, — он несильно отталкивается коленом от кровати и выпрямляется в спине. — Я же обещал провести этот день с тобой. — Затем подходит к зеркалу у двери и коротко глядит на своё отражение.

Уходя, Тарасенко оставляет после себя только тлеющее чувство трепета, запах своего парфюма и щелчок дверного замка, погружающего меня в недолгие раздумья. Я лениво потягиваюсь на постели и окидываю взором мятые простыни, разбросанную по комнате одежду и недоеденную после вчерашнего киномарафона пиццу. Надо бы прибраться. Эта мысль одновременно успокаивает и раздражает. Выходной планировался, как время для отдыха в компании друг друга, а теперь Макс куда-то уехал, оставив меня в гордом одиночестве, а я неиронично задумываюсь в очередной раз о том, что нужно прибраться. Уборка никогда не была моей сильной стороной, и делала я это с большим нежеланием в большинстве случаев. Благо, Тарасенко абсолютно такой же лентяй, поэтому пыль в наших квартирах всегда скапливается одним толстенным слоем, пока окончательно не прижмёт желание жить в чистоте. Жаль только, хватает её на недельку, а дальше всё по новой.

Выбираюсь из кровати я достаточно быстро, шаркая тапочками, направляюсь в ванную комнату, где наскоро пытаюсь привести себя в человеческий вид. Бодрящий душ, чистка зубов, уходовые средства, расчёсывание — и вот я больше не похожа на выползшего из пещеры Йетти. Завтракать совсем не тянет, поэтому я всё же решаю немного прибраться в спальне и гостиной, пока заняться всё равно особо нечем. Часть вещей скидываю в стиральную машинку, остальное кладу в корзину для грязного белья или развешиваю обратно в шкаф. Время тянется ужасно медленно, поэтому я топаю на кухню, чтобы заварить новую чашку бодрящего кофе. В момент, когда кофемашина выливает в чашку двойную порцию эспрессо, в коридоре слышится какое-то шуршание. Я тихонько подкрадываюсь и выглядываю из-за стены. Взгляд тут же цепляется за огромный букет кустовых роз нежно розового цвета, обмотанных крафтовой бумагой и милой маленькой ленточкой.

— Доброе утро, — с тёплой улыбкой проговаривает Максим, вскидывая на меня глаза. Носком одной ноги он подцепляет пятку на кроссовке другой и быстро стягивает обувь, оставляя небрежно валяться у входа. — Решила больше не спать?

— Ты ушёл, и постель стала холодной, — складываю руки на груди в замок и настороженно наблюдаю за движениями своего парня. Тарасенко выглядит абсолютно расслабленным и даже немного весёлым. Он с волнением покусывает нижнюю губу передними зубами и топчется на месте, перекладывая из одной руки в другую букет цветов.

— Это тебе, кстати, — спохватившись, Максим тянет мне свой неожиданный подарок, на что я машинально вскидываю бровь.

— Спасибо большое, — искренне благодарю его, но внутри бушует несколько вопросов. — Ты за ними ездил? — Тарасенко коротко кивает головой, поджав губы. — Приятно, — улыбаюсь уголком рта и подношу букет к лицу, чтобы втянуть аромат цветов полной грудью. — Хотя ты обычно курьера вызываешь.

Макс вдруг теряется, становится слегка нервозным, взгляд мечется по квартире, будто старается избегать моего пытливого взора.

— Давай поговорим на кухне, — тихо произносит он, и моё сердце болезненно сжимается. Что-то определённо произошло. И это меня беспокоит. Тарасенко наспех стягивает со своих плеч куртку и оставляет в шкафу, а затем заходит на кухню следом за мной.

Открываю верхний шкафчик, чтобы достать красивую вазу под розы, и слышу негромкое покашливание за спиной.

— Так что ты хотел сказать? — Произношу как можно более непринуждённо, будто внутри не множатся очаги возгорания моей тревоги. Придерживаю обеими руками вазочку, набираю прохладную воду и вслушиваюсь в щемящую душу тишину.

Максим шумно вдыхает через нос, кажется, собираясь с мыслями.

— Я тут подумал…

Разворачиваюсь лицом к Тарасенко, ожидая вердикта. Копчиком упираюсь в кухонный островок и направляю всё внимание на своего молодого человека. Эмоции на лице Макса сменяются с невообразимой скоростью: то брови хмурит, то губы поджимает, то слабо улыбается.

— Мы уже встречаемся так долго, ты часто ночуешь у меня, — его голос звучит совсем робко, будто Тарасенко подбирает на ходу каждое слово. — Может, — он опускает голову и засовывает руку в карман своего худи. Что-то под плотной тканью негромко звенит. — Съедемся? — Максим подцепляет двумя пальцами связку ключей и поднимает на уровне глаз, демонстрируя серьёзность своих намерений.

Я застываю в одном положении на несколько секунд и беззвучно ловлю воздух ртом, затем учащённо хлопаю ресницами и слегка встряхиваю голову, пытаясь осознать услышанное.

— Ты хочешь… — Невнятно мямлю, глупо пялясь на Тарасенко. Тот расплывается в волнительной улыбке и подходит ближе.

— Хочу, — кивает, подкрепляя согласие жестом. — Очень хочу.

— Это большой шаг, — переходя на шёпот, бормочу я, ныряя в тёплые надёжные объятия. Максим сжимает меня своими руками и укладывает голову на макушку.

— Я знаю, Т/И, — его голос звучит приглушённо и мягко, будто сказку на ночь читает. — И я много об этом думал. Но все мысли приходили сюда, — он отрывается от меня и, немного откинувшись назад, заглядывает в мои глаза, словно пытаясь отыскать в них ответ на важный вопрос. — К тебе, в этот момент.

— И как давно ты сделал дубликат ключей? — Сквозь счастливую улыбку проговариваю я, медленно растирая ладонями крепкие мышцы талии Максима.

— Недели две назад, — запуская пятерню в свои кудри, отвечает Тарасенко.

— То есть ты две недели ходил с ними и думал? — Со слышимым смешком продолжаю сыпать вопросами.

— Эй! Это вообще-то важное решение для нас обоих, — наигранно возмущается Макс, хмуря свои широкие тёмные брови. После короткой паузы он вдруг тише признаётся. — На самом деле, я переживал, что ты откажешь.

Я лишь цокаю языком и закатываю глаза, не стирая улыбку с лица.

— В твоей квартире последние три месяца я бываю чаще, чем у себя дома, — фраза срывается с моих губ так естественно и легко, что я неожиданно даже для самой себя осознаю, что переезд к парню давно лежал на поверхности и был лишь вопросом времени, когда он или я это предложим друг другу.

***

Проснулась я от непривычной тишины. Не от звонка заведённого с вечера будильника, не от того, что Максим снова ворочался, пытаясь украдкой выбраться из постели, а от ощущения прочного, обволакивающего всё тело спокойствия. Солнечный зайчик уже во всю плясал на стене, освещая коробку с моими книгами, которая накануне вечером стояла в прихожей, а теперь оказалась здесь, в спальне. Я приподнялась на постели и потянулась, вдыхая новый и до этого неизведанный запах перемен. Улыбка сама собой расползлась по лицу от одного осознания, что это первое утро в нашем доме.

Переезд был похож на весёлый, слегка сумасшедший марафон. Макс, заранее заручившись помощью нескольких друзей, ворвался в мою старую квартирку, как ураган решимости и непоколебимости. Он, не переставая, шутил, жонглировал коробками с криво выведенной надписью «Хрупкое! Т/Ишкины важности» и настойчиво отбирал у меня самые тяжёлые сумки.

— Макс, ну я ж не хрустальная, — попыталась было возразить, но он только покачал головой, забрал из рук коробку с зимней обувью и сказал:

— Для меня — хрустальная. Так что сиди, главнокомандующая, и указывай, что куда класть.

И вот последняя коробка занесена в его, то есть теперь уже в нашу квартиру. Друзья, получив в награду пиццу и море благодарностей, удалились, а мы остались одни среди этого хаоса из картонных башен.

— Ну что, новая хозяйка, пора приступать к самому интересному? — Макс приобнял меня за плечи и нежно поцеловал в висок.

Мы решили начать с одежды. Тарасенко привёл меня в гардеробную, и моё сердце замерло. Я помнила, что творилось в его шкафах: попеременный порядок, но в большинстве своём хаос и куча вещей, которые давно стоило бы перебрать и выкинуть. Сейчас же там идеально разложена каждая вещица, строго и минималистично. Но меня впечатлило не это, а то, что ровно половина шкафа была абсолютно пуста. Вешалки аккуратно висели в ожидании, полки сияли чистотой.

— Я немного поработал над пространством, — с деланной небрежностью проговорил Максим, но по его взгляду я моментально поняла, насколько он взволнован, ожидая моей реакции. — Половина полок, половина вешалок, половина тумбочки. Всё пополам.

Я не могла вымолвить ни слова. Густой комок подступил к горлу, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Это уже было не просто «Давай съедемся», теперь это настоящее «Здесь твоё место, оно всегда ждало только тебя». Я прижалась к его груди, слыша под щекой учащённый стук его сердца.

— Спасибо, — прошептала я. — Это… Самое приятное, что для меня когда-либо делали.

Мы принялись за работу. Процесс раскладывания вещей оказался удивительно интимным и тёплым. Максим с любопытством расспрашивал про каждую кофточку, каждую безделушку, которую я доставала из коробок.

— А это откуда? А помнишь, когда мы в том парке гуляли, ты была в этом свитере?

Тарасенко не просто освободил для меня место в своей квартире, он впустил в свою жизнь мою историю, мой мир и меня целиком такой, какая и есть.

К вечеру большая часть хаоса была побеждена. Книги стояли на полках рядом с его коллекцией игр для PlayStation, моя косметика теснилась в ванной с его гелями для душа, а любимый плед, всё ещё пахнущий моей старой квартирой, был небрежно брошен на наш диван. Мы повалились на него следом, ужасно уставшие, но до краёв наполненные счастьем и безграничной любовь друг к другу. Из кухни уже во всю доносился успокаивающий свист чайника.

— Думаю, на выходных надо отметить, — произнёс Макс, бережно переплетая свои пальцы с моими. — Пригласить всех. Устроим что-то типа новоселья для тебя. Только ты главная по меню, я займусь выпивкой, — в шевелении его пальцев я ощутила волнение. Тарасенко нервно потряхивал ногой по полу и часто прикусывал губы до красноты.

— Переживаешь? — Я подняла на него внимательный взгляд и увидела в его карих глазах неисчерпаемое количество нежности и трепета.

— Ужасно, — сквозь смех ответил он. — Но счастлив. Безумно счастлив.

Мы сидели, пили горячий чай из двух наших любимых кружек, болтали о всякой ерунде и строили планы. Говорили о том, как поедем на море следующим летом, как, может быть, заведём себе, если не кота, то хотя бы рыбок, и о том, что подписчики Макса наверняка уже соскучились по новым видео, которые он не снимал с тех пор, как предложил переехать к нему.

Но всё это были планы на завтра. А сегодня, прямо сейчас, в этой тихой, уставшей от переезда и суматохи квартире, начиналось что-то новое. Наша новая глава. И первая страница написана одним вечером: запах свежезаваренного чая, счастливый, немного уставший смех, разносящийся по комнатам, и две связки ключей от одной входной двери нашей общей квартиры.