@dumanz

Глава 14. Как объяснить эти чувства?

2026-07-14T21:44:43.072Z

Сторм ушёл, не попрощавшись, оставив их одних. Они даже не заметили этого.

— Пошли за мной, — приказал Катчер.

На удивление, Ви послушался, не проронив ни слова.

Катчер привёл его в свою студию на втором этаже. Войдя, он закрыл дверь и тяжело вздохнул. Всё повторяется, как три года назад. Тогда они тоже были здесь вместе, но сейчас всё иначе. Теперь он не позволит Ви просто исчезнуть... и потом забыть.

— Зачем ты играешь со мной, Ви?

— Я не... — начал тот, но Катчер не дал ему продолжить.

— Заткнись, — резко отрезал он и шагнул вперёд, вынуждая Ви отступить.

Спина юноши прижалась к тёплой поверхности закрытой двери. Катчер навис над ним: его ладони упёрлись в дверь по обе стороны от головы Ви. Их взгляды встретились — глубокие, обжигающие, наполненные чувствами, которые они пытались подавить. Они тяжело дышали, словно искали воздух в разреженной атмосфере, но напряжение, державшее их в плену весь этот вечер, внезапно обрушилось.

Катчер склонил голову, Ви поднял.

Юноша первым не выдержал — протянул руки и обнял его за талию, притягивая к себе. Катчер ответил тем же: его ладонь скользнула по горлу Ви, палец коснулся кожи — снизу вверх, от ключицы к подбородку.

Ви вздрогнул, когда сильные пальцы обхватили его шею, и в следующую секунду губы Катчера накрыли его губы. Их дыхания смешались, горячие и прерывистые.

Они замерли на мгновение, словно не веря в происходящее, но в следующий миг, обрывисто дыша, снова прильнули друг к другу.

Ви разомкнул губы, впуская его язык: дразня, играя, затягивая, вбирая его всего. Мужчина не остался в долгу — он ласкал, ловил, сосал, возвращая удовольствие с ещё большей силой.

Тихий стон сорвался с губ Ви. Его руки поднялись вверх по широкой спине Катчера, пальцы зарылись в густые волосы, прижимая его ещё ближе. По телу прокатилась волна наслаждения — до ломоты, до дрожи. Их губы не могли насытиться друг другом, поцелуи становились всё более яростными, жадными, горячими, грубыми.

Пространство превратилось во всхлипы, стоны, учащённое сердцебиение...

Катчер, стараясь перевести дух, на секунду отстранился.

— Как я долго об этом мечтал, — вымолвил он в приоткрытые губы юноши, нежно провёл по ним большим пальцем.

Ви, одурманенный страстью, медленно высунул язык и лизнул его палец. Потом взял его широкую ладонь в свою руку и осыпал её лёгкими поцелуями, от которых у Катчера подкосились ноги.

Возбуждение между ними стало почти невыносимым.

Катчер, не говоря ни слова, повернул Ви к себе спиной, прижимая его к своей груди. Теперь мужчина стоял, опираясь спиной о ближайшую стену, а Ви оказался в его крепких объятиях. Сильные руки Катчера скользнули вдоль талии юноши: одна нырнула под футболку, другая опустилась к животу.

Губы Катчера накрыли шею Ви. Мягкие поцелуи сменялись лёгкими укусами, оставляя на коже тёплый след. Ви запрокинул голову назад, постанывая, цепляясь всё сильнее за его затылок, запуская пальцы в его волосы. Другая рука юноши скользнула вниз — он попытался коснуться его там, но Катчер мягко, но настойчиво остановил его, ещё крепче прижимая Ви к себе.

Теперь мужчина, пробравшись под тонкую ткань футболки, исследовал тело Ви. Пальцы нашли соски и, осторожно задевая их, гладили, щипали, вызывая волну удовольствия и бешеный стук в груди.

Вторая рука Катчера ловко расстегнула ширинку брюк Ви. Его длинные пальцы спустили трусы и обхватили горячую, уже напряжённую плоть. Ви всхлипнул от удовольствия.

Катчер вдруг остановился на мгновение, чтобы облизать свою руку, и вздох разочарования слетел с губ юноши. Но мужчина тут же быстро вернул её обратно, обхватив пальцами чувствительную головку. Теперь влажная ладонь легко скользила вверх-вниз, постепенно задавая ритм, от которого Ви тихо постанывал. Его тело изгибалось, а губы приоткрылись, прерывисто дыша.

— Как хорошо... — выдохнул Ви и накрыл своей ладонью руку Катчера, направляя его ритм.

То быстро, то медленнее,то нежно. То грубо и до боли крепко.

Ещё несколько движений, и тело Ви затрепетало. Его ногти впились в затылок Катчера, и он, приглушённо вскрикнув, кончил, выстреливая густой белой жидкостью в ладонь мужчины, чувствуя, как волна наслаждения прокатывается по нему от головы до кончиков пальцев.

Он тяжело дышал. Катчер тоже. Они оба замерли, пытаясь справиться с накрывшей их волной наслаждения и страсти.

Плоть Катчера болезненно пульсировала от возбуждения, но он даже не замечал этого. Вид Ви в его руках — опьянённого, дрожащего, — сводил с ума сильнее любой ласки.

Стараясь быть нежным, Катчер осторожно повернул Ви к себе лицом. Его сильные руки поддерживали юношу, словно боялись, что он сейчас упадёт. Катчер потянулся к журнальному столику и взял несколько бумажных салфеток. Первым делом он вытер свою ладонь, а затем протянул одну из них Ви.

Но Ви отстранил его руку и, слегка покачиваясь, вытерся сам.

Катчер не стал настаивать. Он молча наблюдал за ним, не сводя глаз. Ви ещё не успел прийти в себя — его дыхание было неровным, взгляд оставался затуманенным, а движения казались чуть неуверенными, как у человека, лишившегося всех сил.

Катчер улыбнулся. Эта картина наполнила его сердце тихой радостью: Ви, его колючая ромашка, который всегда прятался за острыми шипами, теперь казался беззащитным, даже ранимым. И он не удержался. Бережно взял его лицо в ладони, обрамляя пылающие от страсти щеки теплыми пальцами. Ему хотелось запомнить этот момент, запечатлеть его в памяти навсегда.

Склоняясь ближе, он медленно прикоснулся губами к его губам — обветренным, покрасневшим, ещё чуть дрожащим от наслаждения. Оставляя почти невесомый, робкий поцелуй.

Ви отстранился, прервав поцелуй, всё ещё тяжело дыша. Он протянул руку и предложил тихим, сбившимся голосом:

— Позволь мне теперь доставить тебе удовольствие. Ты всё ещё возбужден.

Катчер покачал головой, легко улыбаясь:

— Нет, не сегодня. Я не хочу, чтобы это было обязанностью с твоей стороны.

Ви удивлённо замолчал, глядя на него. Всегда получая, он отдавал взамен. Но Катчер не просит ничего, не намекает, не играет в размен удовольствий. Он просто улыбается, гладит его щёку и смотрит так, как никто не смотрел.

— Ты моя ромашка. Видеть тебя таким — уже удовольствие для меня, — сказал он и снова поцеловал нежно, мягко и, возможно, даже любя.

Ви нахмурился, весь застыл от напряжения, а затем резко шагнул назад. Он понимал, что они перешли невидимую черту, но он не готов, не может позволить себе чувствовать что-то больше, чем просто влечение к этому мужчине. Любовь, привязанность — это слишком сложно для него. Он не знал, что это такое, и знать не хотел. Это принесёт только боль и разочарование.

— Катчер, ты же не думаешь, что теперь между нами что-то изменилось? Это просто секс, ничего большего, — произнёс он уверенно, ровно.

Его взгляд стал колким, резким, как будто это не он только что стонал, тая в его руках.

— Я тебя услышал, — спокойно ответил Катчер. — Ты получил, что хотел, я тоже. Пусть всё останется как есть.

«Пока»,— добавил он про себя, но вслух ничего не сказал.

Ви кивнул и, приведя себя в порядок, ушёл. Но привести мысли в порядок у него так и не получилось...

***

Тан не видел Рейна уже больше недели; ему пришлось срочно уехать по делам и отменить все встречи с адвокатом. Он скучал, и как только вернулся в город, сразу позвонил в адвокатскую контору, назначая срочную встречу с ним. Ничего срочного, конечно, не было, кроме желания увидеть его, но он никогда не стеснялся следовать своим желаниям.

Тан сам вышел ему навстречу, поздоровался и проводил в свой кабинет. Войдя внутрь, он мягко закрыл дверь и жестом пригласил его присесть напротив рабочего стола.

Рейн оказался тут впервые и с любопытством оглядывался вокруг, оценивая каждую деталь.

Кабинет являлся настоящим воплощением характера его владельца — просторное, светлое помещение с высокими окнами, через которые открывался захватывающий вид на деловой центр столицы. Современный интерьер, местами слегка вычурный, и яркий, как и сам Тан. Удобное на вид кресло из чёрной кожи, широкий письменный стол. Рейн улыбнулся, обращая внимание на причудливые сувениры, стоящие на краю стола.

— Вам нравится? — спросил Тан, заметив его заинтересованный взгляд и лёгкую улыбку.

— Простите, — тут же одёрнул себя Рейн, возвращая лицу серьёзность и хладнокровие.

Тан приподнял одну бровь, но не стал настаивать. У него было о чём поговорить и без сувениров.

— Кхун Памчай, мы давно не виделись. Вы скучали? — напрямую спросил он.

Рейн нахмурился. Он думал о нём намного чаще, чем ему хотелось бы, но тому не обязательно об этом знать. Рамки приличия должны быть соблюдены, чего бы ему это ни стоило.

— Кхун Сомчай, мы же тут ради работы, а вы опять за своё. Суд уже скоро, пора бы вам серьёзнее воспринимать меня.

— Я вас воспринимаю серьёзней некуда. Хотел бы даже проще относиться, но никак не получается. Вы слишком занимаете мои мысли. И почему так? — и лукавая улыбка коснулась его губ.

«Потому что ты привык, что тебе никто не отказывает, а тут никак не получается заполучить меня!» — ответил про себя адвокат, а вслух сказал:

— Потому что, кхун Сомчай, мне кажется, вам просто скучно. И вот вы решили поразвлечься, пытаясь привлечь моё внимание. — Он сделал паузу, позволяя Тану осмыслить свои слова, и закончил спокойным, ровным голосом: — Но, к сожалению для вас, у меня нет времени на эти... игры.

Тан улыбнулся, заметив, как напрягся Рейн, хотя тот и старался казаться невозмутимым. Он наклонился чуть ближе, будто невзначай, сократив расстояние между ними:

— Игры? Кхун, неужели вы и правда думаете, что это просто игра?

Рейн выпрямился, пытаясь держать дистанцию, и усмехнулся, но не слишком уверенно:

— А разве это не так? Сначала вы заигрываете, потом смотрите, как я реагирую. Для вас это, должно быть, способ убить время.

— Вы так уверены? — улыбка исчезла с его лица, и, не отводя взгляда, Тан серьёзно продолжил: — А если я скажу, что вы мне действительно интересны, и это не мимолётная прихоть? Почему вы так старательно держите дистанцию? Или... боитесь, что ваши мысли о нас двоих могут стать реальностью?

Рейн выдержал его взгляд. Он знал, что Тан играет на грани, и не мог позволить себе поддаться.

— Кхун Сомчай, у вас слишком много свободного времени, если вы начали анализировать мои мысли. Давайте сосредоточимся на деле, — и демонстративно положил на стол планшет, показывая, что разговор закончен.

— Ах, как же сложно с вами, кхун Панчай, — ответил Тан, качая головой.

— Вам не должно быть со мной сложно или легко, вы должны сотрудничать и помогать, когда я прошу, вот и всё, — строго поправил Рейн и добавил: — Мы не виделись почти две недели. Я подготовил ряд документов, которые хочу обсудить с вами... — начал адвокат, возвращая разговор в деловое русло.

Он что-то говорил, объясняя Тану, но тот слушал его мельком; доводы адвоката его не убедили, и мысли продолжали вертеться вокруг губ Рейна, которые так мило шевелились в ритм его слов, длинных красивых пальцев, держащих очередной документ, или умных глаз, смотрящих на него...

— Рейн, — вдруг вымолвил Тан.

Он впервые обратился к нему просто по имени, и мужчина от неожиданности чуть не выронил планшет.

— Можете на секунду перестать быть моим адвокатом? — Тан положил руки на стол, наклонившись к нему. Его голос звучал твёрдо, уверенно.

— Зачем?

— Я хочу ухаживать за вами, ходить на свидания, говорить вам комплименты, дарить подарки. А будучи моим адвокатом, вы мне это запрещаете, — просто ответил Тан, без тени улыбки.

— Вы мой клиент, и я рискую не только своей работой, но и лицензией, позволяя вам подобное. Пожалуйста, держите себя в руках, — Рейн старался говорить строго и сухо, но это было тяжело. Внутренняя борьба не позволяла ему самому верить в его собственные слова.

— Чтобы я мог пригласить вас на свидания, вы должны перестать быть моим адвокатом? — спросил Тан, поднимая подбородок. — В этом всё дело? Вы же знаете, что это легко устроить.

— Вы угрожаете? — Рейн нахмурился, стараясь не заводиться, но это было тяжело.

— Нет, — тут же возразил Тан, с усталой улыбкой на губах. — Я никогда не позволю себе этого. Но вы сами подводите меня к такому выводу. Неужели я вам совершенно не нравлюсь?

— Не имеет никакого значения, нравитесь вы мне или нет. Я просто не могу, — выпалил он с упрёком.

Легко ему рассуждать, сидя по ту сторону и ничем не рискуя. Кто он такой, чтобы его осуждать? Роман с адвокатом — это красиво в сериалах и книгах, но на деле — позорное пятно на карьере и сплетни со слухами, от которых потом будет не отмыться. Он любил свою работу и не хотел её терять. Как бы сильно он ему ни нравился, самодисциплина — это всё, вспомнил он слова отца.

Рейн замолчал и, переступая через свою гордость, в итоге спросил:

— Кхун Сомчай, вы довольны моей работой?

— Более чем да.

— Вы хотите поменять адвоката?

— Это позволит мне быть ближе к вам? — вернул Тан вопрос.

— Нет, — отрезал Рейн категорично.

— Тогда и речи об этом быть не может. — Помолчав немного и внимательно глядя на Рейна, он добавил: — Но я хочу предложить вам сделку: раз в неделю вы не будете моим адвокатом, а я — вашим клиентом. Вы будете позволять себе смеяться, шутить и быть самим собой, а я буду оставаться таким же обворожительным и милым.

Тан легко засмеялся, но тут же запнулся и, уже серьёзнее, продолжил:

— Я хочу доказать вам, что это не игра и что я более чем серьёзен насчёт вас. Раз в неделю в любом месте на ваше усмотрение. Никто не узнает, и мы не будем переходить рамки приличия... если, конечно, вы сами не позволите мне. А может, в итоге именно вы переступите их?

Рейн молчал, удивлённый его предложением. Он хотел сразу отказаться, но что-то внутри остановило его.

— Подумайте, я не тороплю вас, — тихо закончил Тан.

Рейн нахмурился; он понимал, что тот провоцирует его, но на этот раз он поддался эмоциям и, заранее жалея, произнёс:

— Я подумаю... — ответил он, и после короткой паузы, сменил тему на судебные документы.

Через час Рейн ушёл...

Тан остался один в кабинете.

Рейн не отказал ему сразу, и это уже было маленькой победой. Тан заметил его сомнения и понимал, что для него моральные устои и рамки приличия слишком важны. Может, именно поэтому его так тянет к нему? Эта сухость, зажатость, но в то же время внутренний стержень и достоинство... Всё это восхищало его.

Рейн был частично прав, говоря, что Тан воспринимает его как игру. Да, сначала это было игрой. Но он давно перестал видеть в нём просто трофей. Чем больше времени он проводил с ним, тем яснее понимал — Рейн нравится ему искренне, глубоко и далеко не в рамках приличия.

В его фантазиях адвокат уже не был сдержанным, строгим и недосягаемым. Там, за пределами судов и норм, Рейн отвечал ему не с холодностью и отчуждённостью, а с желанием и страстью. В своих воображаемых картинах Рейн снимал свой строгий костюм, словно маску, обнажая внутренний огонь...

Мысли об адвокате были сладким и мучительным наслаждением. Мимолётные взгляды, будто случайные, но задерживающиеся дольше, чем следовало; отрицание, смешанное с гневом и смущением... Тан усмехнулся и тяжело вздохнул. Их игра не может длиться вечно. Кто-то из них должен уступить. Он бы сам сдался без раздумий, но сейчас его поражение значило бы слишком многое. И он надеялся, что уступит Рейн.

В этот момент телефон завибрировал.

From Рейн: Я согласен. Раз в неделю. Я сообщу, где.

Прочитав сообщение, Тан расплылся в глупой, счастливой улыбке. Он был как озорной мальчишка, наконец получивший заветную игрушку, и довольный тем, что не пришлось её ждать до Рождества...

***

После того как Ви ушёл, Катчер принял душ и, понимая, что работать он всё равно не сможет, решил вернуться домой.

Ночевать одному в этой студии было слишком одиноко и холодно, и, сев за руль своего Audi, он неспешно поехал по ночным, пустынным улицам Бангкока.

Он любил ночную жизнь, наверное, поэтому и открыл бар, а не дневное кафе с пирожными. Ночь, полная тайн и загадок, освещённая уличными фонарями и звёздами, казалась ему всегда чем-то таинственным и притягательным. Ещё будучи ребёнком, а потом подростком, он никогда не боялся темноты, а, наоборот, любил засыпать поздно, наслаждаясь ночной тишиной и прохладой. Сначала он просто ждал, когда стемнеет, и выменивал у родителей пару дополнительных минут до сна, а потом, когда их не стало, перешёл полностью на ночной образ жизни, прячась от своих демонов в темноте. Учёба в университете заставила его вернуться к обычному распорядку дня, но даже тогда Катчер старался выкраивать побольше времени ночью и сокращать часы по утрам. Он был настоящим ночным жителем столицы, чувствуя себя комфортно и в тишине звёздной ночи, и в шумном, переполненном клубе.

Сейчас он ехал, наслаждаясь трассой, освещённой фонарями и фарами встречных машин. Мысли витали вокруг Ви и произошедшего ранее. Он сказал ему не думать и оставить всё как есть, но готов ли он сам воспринимать случившееся как простое, разовое приключение? Просто секс? А что он сам испытывает к Ви? Ревность, раздражение, гнев, жгучее влечение, которое сводит его с ума — но неужели только это? Та нежность, которую он почувствовал сегодня, видя его беспомощным и ранимым, — что это было? А беспокойство и страх, когда он стал свидетелем той драки? А его непреодолимое желание дразнить его, заигрывать, шутить и видеть, как на его губах появляется улыбка... Как объяснить все эти чувства и при этом оставить всё как есть?

Глава 36. Зелень, утонувшая в боли

2026-06-29T19:42:23.745Z

Слова автора: ставьте звезды. Пишите комментарии, и читайте эту главу вдумчиво. Медленно.

Фло

Я быстро доехал до его дома и нажал кнопку домофона.

Он не ответил.

Я позвонил ещё раз.

Только через кажется минуту раздался тихий щелчок.

Без приветствия. Без вопросов. Просто открыл.

Я почти бегом поднялся на шестой этаж.

Дверь квартиры оказалась приоткрыта.

Я вошёл. Разулся. Повесил куртку у входа.

Узкий коридор. Впереди — гостиная. Слева — спальня.

Я заглянул в салон.

Последний раз я был здесь в январе, когда привёз его из Канады.

На диване лежала одежда. На полу были разбросаны игрушки. Между ними затерялись бутылочка, соска и ещё какие-то детские мелочи.

В квартире стоял тяжёлый запах. Сбежавшей молочной каши. Детского питания. Чего-то подгорелого.

Чего-то сладкого, чуть прокисшего.

И усталости.

Той самой, которая пропитывает стены, когда человек месяцами живёт без отдыха. Без помощи.

Зато с упрямой уверенностью, что справится сам.

— Стефан? — позвал я, не решаясь сразу идти в спальню. — Ты где?

— Тут.

Голос донёсся из-за приоткрытой двери.

Тихий. Усталый.

Я машинально провёл рукой по волосам.

И пошёл на звук. Приоткрыл дверь.

И застыл на пороге.

Серый весенний свет едва пробивался сквозь плотно задернутые шторы, превращая комнату в полумрак.

Но даже так я видел всё. И спальня выглядела не лучше гостиной.

Вещи валялись где попало. На стуле громоздилась одежда. На полу — игрушки.

Но сжаться меня заставило не это.

Стефан.

Он лежал на кровати в темной футболке, натянув одеяло до пояса, и смотрел на фотографию жены в дешёвой пластиковой рамке.

Так внимательно. Так неподвижно.

В груди неприятно кольнуло.

За него. За себя. За ту боль, которая вместо света заполнила эту комнату.

— Доминик у няни? — спросил я, делая шаг вперёд.

— Да. До шести. Я взял отгул. За свой счет. Работать все равно не смог бы.

Голос был пустым. Безжизненным. Стефан даже не оторвал взгляда от фотографии.

— Я хотел устроить праздник. Отметить день рождения Луизы. Честно хотел. Даже плакать не собирался.

Он невесело усмехнулся.

— Шарики купил. Торт даже испёк.

Пожал плечами.

— Ну... попытался.

Пауза.

— Я начал готовить этот чёртов торт. По рецепту.

Стефан невесело усмехнулся.

— Пока перебирал наши фотографии, чтобы вечером показать их Доминик, он сгорел.

Он посмотрел куда-то в сторону.

— Всё сгорело.

Пауза.

— Чёрный корж валяется на кухне. Никому не нужный.

Он опустил взгляд на фотографию.

— Как и я.

Невесело усмехнулся.

— Шарик лопнул, пока я его надувал.

Он опустил взгляд.

— Наверное, не стоило покупать шарики. Она же не Доминик. Взрослые так дни рождения не отмечают.

Я выдохнул.

И что мне теперь делать?

Испечь новый торт? Развесить по квартире шарики? Убраться? Сказать, что всё будет хорошо? Что боль пройдёт?

Что станет легче? Что Луиза не хотела бы видеть его таким?

Все эти слова казались одинаково бесполезными.

Потому что ни одно из них не могло вернуть человека, которого он любил.

Любил? Разве Фло? Любит.

Блядь.

Что мне делать?

Я начал с самого простого. Подошёл к кровати и сел на край.

Со стороны Стефана. С другой стояла детская кроватка.

Я не стал его трогать. Не знал, имею ли право. Стефан поднял голову.

— Луизе сегодня было бы сорок пять, — тихо сказал он. — Юбилей...

Я посмотрел на него. Потом на фотографию.

— Нет. Не круглая дата.

Это было всё, что пришло мне в голову. Потом помолчал и спросил:

— Ты ел?

Стефан покачал головой.

— Не хочу.

Я шумно выдохнул.

Конечно.

Встал и подошёл к окну.

— Не открывай шторы, — почти взмолился Стефан. — Я хочу, чтобы было темно.

— Уже давно не ночь, — проворчал я. — Так ты себя вообще изведёшь.

Полностью впускать свет я не стал. Только немного раздвинул шторы.

Солнечный луч тут же проскользнул в комнату и лёг на пол длинной светлой полосой.

Он казался здесь чужим. Слишком живым. Слишком тёплым.

Совсем не подходил комнате, в которой человек медленно тонул в своей тоске.

Я огляделся.

На тумбочке стояла чашка кофе. Полная. Явно остывшая.

Я нахмурился.

Он её приготовил и забыл? Или просто не смог выпить?

Взгляд скользнул дальше.

Смятая салфетка. И не одна.

Повсюду следы человека, который с самого утра пытался пережить этот день и проигрывал ему.

Я вернулся к кровати и снова сел рядом.

На этот раз протянул руку и коснулся его плеча.

Стефан даже не вздрогнул. Не заметил? Либо у него уже не осталось сил реагировать.

Я прикрыл глаза. Утешитель из меня был так себе.

— Какой торт любила Луиза? Шоколадный? — тихо спросил я.

— Клубничный.

Уголки его губ едва заметно дрогнули.

— Знаешь... такой, с клубникой сверху.

Он покачал головой, вымолвил:

— Но я такой печь не умею. Да и клубники сейчас нет. Не сезон.

На секунду замолчал. Посмотрел на фотографию.

— Поэтому решил сделать обычный. Ванильный.

Я кивнул. Моя рука всё ещё лежала у него на плече. Тёплом. Неподвижном.

— Хочешь, я схожу за клубничным? — спросил я. — У вас за углом хорошая кондитерская.

Стефан сразу покачал головой.

— Нет.

— Почему? — спросил я и попытался улыбнуться. — Я, конечно, могу попробовать приготовить торт. Но получится, наверное, ещё хуже, чем у тебя. Ещё и кухню спалю.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Не улыбнулся.

— Потому что тогда ты уйдёшь.

Пауза.

— Как и она.

У меня болезненно сжалось сердце. А следом — всё внутри. Словно кто-то резко потянул вниз желудок.

Я открыл рот. И ничего не сказал.

— Побудь рядом, — тихо попросил Стефан. — Этого достаточно.

Я медленно кивнул.

Стефан снова опустил взгляд на фотографию.

Потом молча протянул её мне. Снимок из роддома.

Я уже видел его. Тогда, когда приезжал вместе с мадам Бонэ.

Но сейчас посмотрел внимательно.

Он. Луиза. И Доминик между ними. Совсем крошечная. Завёрнутая в белое одеяло.

Луиза улыбалась. Стефан тоже. Так, как улыбаются люди, которые ещё не знают, сколько счастья им отпущено и как мало времени у них осталось.

— Смотри.

Стефан кивнул на фотографию.

— Мы были счастливы.

Он улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Той улыбкой, которая делает боль только заметнее.

— Очень.

Я стиснул зубы. Сердце неприятно сжалось.

Не от ревности. Не сейчас.

От понимания, что эту жизнь уже невозможно вернуть.

Ни ему.

Ни ей.

Никому.

— Фло.

Я поднял голову. Стефан смотрел уже не на фотографию. На меня.

— Я так скучаю.

Я молча провёл рукой по его волосам.

Упругим. Густым. Коротко подстриженным кудрям.

Ладонь замерла у него на затылке. Большой палец медленно погладил тонкую кожу за ухом.

— Я знаю, — на выдохе сказал я.

Стефан прикрыл глаза. На несколько секунд в комнате стало совсем тихо.

— Поспи, — предложил я. — Тебе станет легче.

Он покачал головой. Сразу. Будто уже пробовал. Будто заранее знал ответ.

— Не смогу.

— Почему?

Стефан долго молчал. Смотрел на фотографию. Потом перевёл взгляд куда-то мимо меня.

— Мне страшно заснуть.

Я нахмурился. Он невесело улыбнулся. И только потом ответил:

— Потому что теперь я могу видеть её только там.

У меня перехватило дыхание. Казалось я даже вдохнуть не имею право.

Стефан опустил взгляд на фотографию. Провёл большим пальцем по её лицу. Осторожно, нежно.

— Иногда мне снится, что ничего не случилось.

Он сглотнул.

— Что она не переходит ту дорогу.

Голос дрогнул.

— Что мы просто живём дальше.

Он замолчал. Выдохнул. И только потом продолжил:

— А потом я просыпаюсь.

Он улыбнулся. Сломанно. Пусто.

И вдруг заплакал. Тихо. Беззвучно.

Стефан сжался, подтянул колени к груди и уткнулся лбом в фотографию.

Я не знал, что говорить. Не знал правильных слов.

Поэтому просто соскользнул рукой с его затылка на плечо. Медленно. Осторожно.

Просто чтобы он чувствовал, что не один.

Что рядом кто-то есть. Что его любят.

Наверное, поэтому в какой-то момент я лёг рядом.

Не планировал. Не думал об это, но сидеть на краю кровати вдруг показалось неправильным.

Стефан молча подвинулся ближе к детской кроватке, освобождая мне место.

Я лёг лицом к нему.

Так близко, что видел влажные ресницы. Покрасневшие веки. И знакомую складку между бровями, которая появлялась каждый раз, когда он переживал. Или пытался спрятать свою боль.

— Фло...

Голос был хриплым. Почти детским.

— Обними меня.

И я обнял.

Как друга. Как человека, которому было больно. Как человека, которого любил.

Стефан сразу придвинулся ближе, обнял меня за талию, вцепился пальцами в рубашку и уткнулся носом мне в шею.

Я чувствовал его дыхание — горячее, влажное, неровное. Чувствовал, как время от времени вздрагивают его плечи.

— Я не хочу так, — прошептал он. — Фло, я не хочу.

— Тише.

Я прижал его крепче.

— Тише.

Ладонь медленно скользила по его спине, вверх и вниз, почти машинально. Так успокаивают ребёнка после кошмара. Так укачивают, когда уже не осталось слов.

Не знаю, сколько прошло времени.

Может, несколько минут. Может целая жизнь.

Всхлипы становились всё реже. Он перестал вздрагивать. Дыхание постепенно выровнялось.

И только тогда я понял, насколько крепко всё это время держал его.

А потом почувствовал его дыхание у себя на шее. Сначала возле ключицы. Потом чуть выше. Ещё выше.

Я замер и опустил голову. Стефан поднял свою. Наши взгляды встретились.

Мне достаточно было податься вперёд всего на несколько сантиметров, и я бы коснулся его.

Кончиком носа. Щекой. Губами.

Стефан поднял руку и дотронулся до моего лица.

Провёл пальцами по скуле. По подбородку. Задержался на один короткий миг.

— Фло... почему ты не возненавидел меня тогда? — вдруг спросил он.

Я замер. Его рука лежала у меня на щеке.

— Возненавидел, — тихо ответил я.

Он моргнул, а я невольно усмехнулся. Горько.

— На какое-то время.

Его рука медленно опустилась между нами на мою грудь. Моя всё ещё лежала у него на спине.

— Я почти забыл тебя, — признался я. — Почти.

Слова давались тяжело. Не потому что я боялся, а потому что никогда не собирался говорить их вот так.

Лёжа рядом с ним. В его кровати. В день рождения его жены.

— А потом...

Я выдохнул.

— А потом любовь всё равно взяла своё.

Стефан долго смотрел на меня.

— Любовь? — переспросил он и невесело улыбнулся. — Зачем она вообще нужна?

Он отвёл взгляд.

— От неё одни страдания. У тебя. У меня.

Тихо усмехнулся.

— Кому она нужна?

— Мне.

Ответ вырвался раньше, чем я успел подумать.

— И тебе.

Он снова посмотрел на меня. Я выдержал его взгляд.

— Разве то, что было между вами, того не стоило?

Стефан сжал губы.

— Моих нынешних слёз?

Он коротко рассмеялся. Без радости.

— Того, что я лежу здесь и плачу как ребёнок?

— Да.

Он нахмурился. Я продолжил:

— Вы были вместе пять лет.

Говорить это было тяжело. Наверное, тяжелее, чем что-либо за последнее время. Но это была правда.

— Пять счастливых лет, Стефан.

Я осторожно провёл ладонью по его спине.

— Это очень много.

Он молчал. Смотрел куда-то мне в плечо.

— Это больше, чем бывает у большинства людей за всю жизнь. Даже если потом остаются боль и слёзы.

Стефан медленно перевёл взгляд обратно на меня.

Слишком внимательно. Слишком долго. Будто услышал что-то ещё кроме самих слов.

— Больше, чем бывает у других? — переспросил он.

Я ничего не ответил. И тогда он спросил с надломом:

— Ты сейчас о себе?

В комнате снова стало тихо. Рука Стефана медленно соскользнула с моей щеки выше.

К шее. К уху. К волосам на затылке.

Его взгляд скользил по моему лицу. Красные от слёз глаза. Зелень, утонувшая в боли.

— О себе? — переспросил я. — Мы вообще-то говорили о тебе.

Стефан невесело усмехнулся.

— Почему всегда обо мне?

Он провёл большим пальцем вдоль моей челюсти. Почти невесомо.

— Ты ведь тоже любишь.

Я ничего не ответил.

— Разве ты не устал от этой любви?

Это прозвучало не как вопрос. Скорее как тихая констатация.

Я убрал руку с его спины и медленно провёл ладонью по волосам. На висках они были слегка влажными.

— Ты моё рыжее солнце, — тихо сказал я.

Уголки его губ едва дрогнули.

— Мой ворчливый ёжик.

Я улыбнулся. Совсем немного.

— Устал ли я?

На секунду задумался.

— Не знаю.

Пожал плечами.

— Наверное, я просто слишком к ней привык.

Стефан молчал. Очень внимательно смотрел на меня.

Потом его взгляд медленно опустился к моим губам.

Замер.

Лишь через несколько долгих секунд снова поднялся к глазам.

Он моргнул один раз. Тяжело вдохнул. И только потом хрипло произнёс:

— Ты мог бы меня поцеловать, Фло.

У меня внутри всё замерло.

Стефан отвёл взгляд. Всего на секунду. Потом снова посмотрел на меня. Усталый. Разбитый. И до боли одинокий.

— Просто поцеловать.

***

Стефан

Я лежал в одной кровати с Фло.

Уткнувшись лицом ему в шею.

Плакал по женщине, которую люблю. По женщине, которой больше не было.

Он гладил меня по спине. Что-то тихо говорил. Какие-то глупости про то, что всё будет хорошо.

Мы оба знали, что не будет. Но я всё равно слушал.

Потому что мне было нужно слышать его голос. Чувствовать его ладонь. Чувствовать, что я не один.

Что он рядом. Именно он.

Фло.

Это была не просто забота.

Любовь. Тёплая. Большая. Такая сильная, что одновременно пугала и успокаивала.

Она окружала меня со всех сторон.

Как его руки. Как его спокойный голос. Как его присутствие.

И постепенно внутри становилось чуть теплее.

Слёзы не высохли. Но перестали течь.

Я прикрыл глаза.

И вдруг отчаянно захотел вспомнить, как это.

Когда тебя целуют. Когда тебя любят.

Когда можно перестать держаться. Хотя бы ненадолго.

Его губы. Это не её губы. Не её лицо. Не её руки. Но если зажмуриться. Если...

Фло — мой друг. Мой самый близкий человек. Родная душа.

Человек, который снова стал частью моей жизни. По которому я скучал. Которому первым писал, когда просыпался.

О котором думал перед сном, если Доминик не успевала украсть все мои мысли.

От прикосновений которого я начал вздрагивать.

Когда он гладил меня по волосам. Касался щеки. Обнимал, прежде чем поцеловать в щёку.

Чувства, которых я не понимал. Которые забирали часть моей боли. Но не всю.

Которые меня пугали. До дрожи. До стыда. До страха, что, если он станет ещё ближе, я потеряю и его.

Человек, который любил меня так сильно, что был готов отдавать эту любовь, ничего не требуя взамен.

И мне вдруг захотелось её взять.

Хотя бы немного. Хотя бы на один вечер. Хотя бы на несколько минут перестать чувствовать себя одиноким.

Я поднял голову.

— Ты мог бы меня поцеловать, Фло.

Я запнулся.

— Просто поцеловать.

Фло напрягся.

Я почувствовал это сразу. Увидел, как нахмурились его брови.

В его глазах была растерянность. Боль.

— Просто поцелуй меня, — повторил я.

Во рту вдруг пересохло. Я зажмурился на секунду. И договорил почти шёпотом:

— Я хочу вспомнить, как это.

Открыл глаза. Посмотрел на него. И закончил:

— Когда тебя любят.

Глава 31. Кто первым сорвется?

2026-02-14T13:32:40.651Z

Фёрст.

Мы летели с Питом в китайскую провинцию Юньнань, в город Куньмин.

Первое наше путешествие. Пусть по работе, пусть как будто мы просто «коллеги» — всё равно волнительно. Я радовался и ждал её с нетерпением. И даже эти моменты рядом с ним в самолёте.

Правда, наедине нам быть толком не удавалось.

С нами летел помощник Пита — Вин. По билетам он числился в экономе, но каждые десять минут появлялся у нас с очередными вопросами. Документы, цифры, списки... Он заметно нервничал и, похоже, до ужаса боялся облажаться.

Меня — да и Пита, если честно — это уже начинало раздражать. Мы сидели рядом, в бизнес-классе, надеясь провести полёт спокойной. Но с такой беготнёй о покое можно было забыть.

А я ведь хотел... Всего-то — взять Пита за руку, поцеловать в висок, сжать пальцы в его ладони. Особенно когда самолёт начинало трясти, и я замечал, как он бледнеет. Он ведь боится летать.

Но стоило мне только потянуться к нему — как тут же, словно чёрт из табакерки, появлялся Вин с очередной "очень важной" бумагой.

Я вообще-то думал, что в бизнес-класс из эконома пускать не должны, но оказалось — можно. И, судя по всему, даже слишком легко. Это надоело даже стюардессе: вежливо, но твёрдо она попросила его вернуться на место и пристегнуться. Он кивнул, ушёл... и через десять минут снова вернулся.

— Слушай, Пит, — пробурчал я, когда Вин в пятый раз подлетел к нам с какими-то бумажками, — он как-то... слишком старательный. Что, премия на кону?

— Ага. В конце февраля же. Вот и старается, — отозвался Пит, не отрывая взгляда от планшета. — И вообще, это он организовывал всю поездку: билеты, отель, транспорт. Всё. Переживает.

Я хмыкнул, качнул головой.

— Какой преданный сотрудник. — протянул я,— Ладно, лететь-то всего два с половиной часа. Потерплю.

— Ага, солнце моё, — прошептал Пит и посмотрел на меня так... ласково, почти с извинением. У меня сердце тут же сорвалось с места — и совсем не из-за турбулентности.

— Он правда ничего плохого не хочет.

— Я только боюсь, с его рвением... — хмыкнул я, глядя на Пита искоса, — к концу поездки он уже точно догадается, что мы вместе.

Не то чтобы меня это пугало. По большому счёту, мы скрывали всё только ради Пита. Он не любил слухов — особенно когда они касались его самого. Болезненно переносил сплетни, перешёптывания за спиной. Наследие юности.

Я не давил. Понимал. Кому надо — знали. Остальные... это не их дело.

Правда, я Питу не говорил, но в последнее время в офисе, особенно в кафетерии, уже начинали шептаться. Пока осторожно — на уровне догадок. Тихо. За спиной. Но Кхэм уже слышал пару раз. Но я пока решил ничего не говорить. Успею. Не сейчас.

— Я тоже этого боюсь, — тихо отозвался Пит и, бросив быстрый взгляд по сторонам, отложил планшет, и протянул мне руку.

Я тут же скинул с себя кофту, накрыл ею наши руки и сжал его ладонь под тканью. Он кивнул, и большим пальцем стал медленно гладить мою ладонь.

— Но, думаю, даже если он поймёт... — добавил Пит чуть тише, — будет держать язык за зубами.

Я в этом очень сомневался, но решил промолчать. Зачем портить ему настроение, и веру в людей?

— Круто, что мы едем вместе, — вдруг сказал он, явно решив сменить тему. Я улыбнулся.— И номера у нас будут рядом. Я проверял.

— Надеюсь, он не будет к нам приставать по вечерам, — хмыкнул я.

— У него обычный номер, — нахмурился Пит. — Мы не должны сильно пересекаться.

— Очень на это надеюсь, — пробормотал я, и, не удержавшись, наклонился и поцеловал его в щёку.

Пит вспыхнул, и тут же повернулся ко мне. Его взгляд стал серьёзным.

— Ферст... Это китайские авиалинии. Тут с этим стоит быть осторожным. Ты же знаешь — официально геев у них нет.

Мы оба рассмеялись — коротко, почти сухо. В этом смехе было больше иронии, чем веселья.

Десять лет назад в Таиланде было не сильно иначе. И Пит знал, что такое дискриминация — не по рассказам.

— Ладно, я потерплю до отеля.

Пит одобрительно кивнул, но опустил взгляд и молча накинул мне на колени мою же кофту. Я приподнял бровь.

— Мышонок? — только и вымолвил я.

Пит ничего не сказал — только посмотрел на меня игриво, почти с вызовом.

Его ладонь медленно скользнула под ткань кофты — осторожно, но уверенно. Пальцы начали гладить внутреннюю сторону моего бедра, всё ближе к ширинке.

Я усмехнулся его наглости. Хочет дразнить?

Что ж... в эту игру умеют играть оба.

Я поднял руку и нажал на кнопку вызова стюардессы. Пит дёрнулся, тут же убрал свои шаловливые пальцы и уставился на меня хмуро:

— Ты чего? Зачем её позвал?

Я только хмыкнул, как ни в чём не бывало. Подошла девушка в форме — вежливая, как и положено в бизнес-классе. Я посмотрел на неё самым безобидным, почти ангельским взглядом и произнёс:

— У вас нет одеяла? А то немного зябко стало.

Холодно, конечно, не было. Но зачем мелочиться — атмосфера требовала реквизита. Стюардесса кивнула, а Пит метнул в мою сторону недоумённый взгляд, в котором смешались подозрение и лёгкое восхищение. Через минуту девушка вернулась с серым пледом. Я поблагодарил и, как только она удалилась, медленно накинул его на колени Пита.

— Что? — спросил он, но уже начинал догадываться. Засмеялся, покачал головой и, не теряя времени, снова запустил ладонь под кофту — прямо к моим ногам.

Я в ответ засунул руку под плед — к его бедрам.

— Мышонок, как думаешь, кто из нас первый сорвётся?

— Ты, — без раздумий ответил он, наклонился ближе и лизнул меня в ухо.

У меня по коже пробежала дрожь.

— Вспомни, кто из нас утром перед вылетом в аэропорт кончил, — промурлыкал он, почти в самое ухо.

Я тихо засмеялся. Моя рука уже нащупала его ширинку и начала гладить её, медленно, вкрадчиво. Я повернулся к нему — наши глаза встретились. Его взгляд потемнел, как будто в нем разгоралась тихая буря. Наверное, мои глаза отражали то же самое.

Его пальцы продолжали изучать мою плоть через ткань, легко, но настойчиво.

— Мышонок... может, и ты, — прошептал я. — Но благодаря кому, а?

Я наклонился к нему, голос стал ниже.

— Я же знаю, что тебя заводит. И как сильно.

Его дыхание стало глубже, движения — настойчивее, как будто он растворялся в том, что происходило между нами. Я не прекращал — гладил его медленно, надавливая, чувствуя, как его тело отзывается.

Я придвинулся ближе, всего на пару сантиметров, и зашептал — едва касаясь губами его уха, низко, с хрипотцой, от которой сам едва держался:

— Мышонок, чувствуешь, как у меня всё становится тяжелее? Как мой член... который уже месяц не дает тебе покоя— твердеет? Он бы хотел войти в тебя.

Пит чуть повернулся ко мне, сидя вполоборота, и раздвинул ноги — не сильно, но достаточно. Просторные кресла бизнес-класса позволяли такую близость.

Моя ладонь скользнула ниже, к самому краю. К месту, где между его ягодицами начиналась ложбинка. Я надавил туда — через ткань, не сильно, но уверенно и пальцы словно провалились в мягкость.

— Вот здесь, да? — прошептал я в его ухо. — Именно сюда ты хочешь, чтобы я вошёл?

Он не ответил, только чуть шире раздвинул ноги. Я продолжал давить, водить пальцами по этой точке, медленно, с нажимом, будто пробуя на прочность. Плотная ткань мешала, но я знал, что он чувствует. Что там — под ней, под мной — сейчас становится горячо, влажно, нетерпеливо.

— Скажи, чего бы ты хотел прямо сейчас? — продолжал я, почти мурлыча. — Меня... у себя во рту? Или в своей узкой, ждущей дырочке?

Он тихо застонал, прикусил губу и чуть наклонился ко мне, будто сам не знал, как выдержать это.

Потом — сразу, почти инстинктивно — скрестил ноги.

Моя рука оказалась зажатой между его бёдрами — в тёплой, плотной ловушке, из которой я бы и не подумал выбираться.

Он повёл тазом — едва, почти машинально. Но мне хватило.

Дыхание сбилось, потом оборвалось совсем, а сердце застучало, как будто я бежал.

Блядь.

Мы в самолёте. Вокруг — люди. Стюардессы с тележками, чужие разговоры, мерцание ламп над креслами. Всё обычное. Обыденное.

А я...

Я почти дрочу своему парню. Через ткань брюк, прямо здесь, на высоте десяти тысяч метров.

И от одной этой мысли внутри вспыхнуло.

Член напрягся до боли — жёсткий, пульсирующий, живой. Хотящий.

Секунда — и я уже почти не контролировал себя.

Пит это почувствовал. Усмехнулся. Его голос стал чуть ниже, почти звериным шёпотом:

— А ты бы что выбрал? Чтобы твой член сжали мои влажные губы... или моя маленькая попка?

— Пит, твою... — вырвалось у меня громче, чем хотелось.

Он ещё раз качнул бёдрами. Его рука, незаметно лежащая на моих штанах, делала со мной что-то невероятное — и я понял, что совсем на грани.

Потом — щелчок. Резко. Он схватил меня за запястье.

— Стоп, — прошипел он.

— Что, сдался? — выдохнул я, стараясь удержать голос ровным, хотя самому было уже горячо, тесно, невыносимо.

Рука Пита соскользнула с моих штанов. Он встал, всё ещё держа одеяло у себя на коленях, бросил на меня взгляд — полный притворного упрёка — и пробурчал:

— Ты просто бессовестный.

И, не дожидаясь ответа, поспешил в туалет.

Я только рассмеялся ему в спину. Конечно, в моих штанах сейчас было всё пылало, но... чёрт возьми, оно того стоило.

Я взглянул на часы. Сколько ему нужно? Десять минут? Вряд ли больше. Он уже был почти на грани.

Хотя, блин, не стоило об этом думать. Потому что сразу в голове вспыхнула слишком яркая картинка: Пит, со спущенными штанами, в крошечном туалете, дрочит, закусив губу и прижимаясь лбом к двери...

Жар ударил в лицо, к щекам, к горлу. Я судорожно скрестил ноги и отвернулся к иллюминатору, силой заставляя себя думать о... серверах. Да, о серверах, о протоколах и контракте с китайской компанией. Сколько там было страниц? Сорок три?

У меня почти получилось.

Почти.

Но когда Пит вернулся — с румянцем на щеках, с лукавой, до неприличия довольной улыбкой...

Бля.

Я даже не дал ему толком сесть — вскочил и сам бросился в туалет.

А он...

Смеялся мне в спину. Громко. Совершенно не стесняясь.

Мой мышонок. Чтоб его.

Всегда в итоге выигрывает...

...

Вернулся я, к своему стыду, слишком быстро.

А он всё ещё улыбался.

Спокойно. Невинно.

С выражением «я знаю, что ты проиграл».

— Пять минут, — цокнул языком Пит. Как раз в этот момент подали еду. Он, будто ничего не произошло, открыл подставку, поставил поднос и принялся есть. Спокойно, буднично.

— Быстро ты.

— Ты ещё быстрее, — буркнул я, усаживаясь на своё место.

Через минуту стюардесса принесла и мне поднос. Спросила, не хочу ли я выпивку. Я покачал головой и скосил взгляд на Пита. Он уже наливал себе в стакан из мини-бутылочки красного.

— Я думал, у тебя от перелётов голова болит.

— Ага, тяжёлая. Давление скачет — терпеть не могу, — подтвердил он, делая глоток.

— И зачем тогда пьёшь? — хмуро спросил я.

— А что? Как раз расслаблюсь. — Он улыбнулся и добавил, почти ласково: — Не хмурься ты так. Тут бокальчик всего. Не умру.

Я фыркнул, но не стал спорить. Хотя прекрасно знал: если потом у него разболится сильнее голова, страдать будет не только он, но и я. Потому что Пит в болезненном состоянии — это ходячая трогательная катастрофа. Ранимый, упрямый, до невозможности милый... и абсолютно невыносимый.

Каждый раз сердце сжимается, хочется укутать его в плед, принести чай, держать за руку и шептать что-то успокаивающее. Но Пит терпеть этого не может.

В итоге — я к нему с грелкой и пледом, а он фыркает, хмурится, надувает щёки и уходит в другую комнату.

Вот и сейчас он кинул на меня прищуренный взгляд и, с лёгким раздражением, сказал:

— Ферст, ты мне парень, а не родитель. Так что хватит так смотреть.

— Вот-вот. Парень, который за тебя переживает. Ты же сам только что жаловался, что голова тяжёлая.

— Уже нет, — усмехнулся он, подмигнул и добавил с самым невинным видом:

— Поход в туалет снял всё напряжение, а глоток вина — боль в голове.

Я хотел что-то возразить.

Не успел.

В этот момент к нам снова подошёл Вин.

Давно не было — прямо соскучился, съязвил я про себя, откладывая вилку.

— Кхун Тамассат, я тут пересмотрел ещё раз документы и, кажется, на пятой странице ошибка...

Пит заскрипел зубами, но, как всегда, вежливо натянул улыбку и повернулся к нему:

— Вин, всё там правильно. Вернись, пожалуйста, на своё место.

Парень замер, как будто собирался что-то добавить. И вот тут у меня лопнуло терпение.

— Вин, — сказал я спокойно, но уже без всякой улыбки. — Это бизнес-класс, а не переговорка. Перестань бегать туда-сюда. Кхун Тамассат сейчас не работает — и ты тоже.

Так что закажи себе сок, включи сериал и сиди спокойно. Пока я не попросил экипаж пересадить тебя подальше. К туалетам.

Он открыл рот, но увидев мой взгляд, тут же его закрыл.

Развернулся и, ничего не сказав, ушёл в свой эконом.

Я вздохнул и покачал головой.

— С самого начала надо было его осадить, — пробормотал я, снова берясь за еду.

Отрезал кусочек мяса, повернулся к Питу:

— Хочешь? — Он ел рыбу. Мы часто брали разное, а потом делились и решали, кто победил и заказал вкуснее.

Он кивнул. Я макнул мясо в соус и протянул ему. Пит съел прямо с моей вилки.

— Неплохо, — одобрительно кивнул он. — Но у моей рыбы соус интереснее. Попробуй.

Я открыл рот, и кусочек белой рыбы нырнул в него. Вкус был мягкий, с лёгкой кислинкой.

— Ага, что-то есть... — согласился я. — Так что, ничья?

Но Пит замотал головой, упрямо, решительно:

— Мы ещё десерты друг у друга не пробовали. После решим.

— Сомневаюсь, что твой фруктовый салат вкуснее моего шоколадного кекса, — хмыкнул я. — Я даже делиться не хочу.

Он рассмеялся, тут же подколол очередной кусок рыбы, сказав, что я ем слишком много лишнего и явно не самого полезного.

Я фыркнул, парировав легко:

— Зато я всё быстро сжигаю. В спортзале... и на тебе.

Пит рассмеялся громче, с тем смехом, который я обожаю — хрипловатым, искренним. И тут же толкнул меня плечом:

— Ты невыносим.

Но голос у него был тёплый. Нежный. Такой, от которого внутри сразу становилось уютно, и тесно.

Мы стали болтать — о делах, о мелочах, поддразнивая друг друга.

Как обычная пара. Как двое, кто рядом... и не хотят это терять.

Мой Пит. Уже больше месяца — мой. А я до сих пор просыпаюсь, смотрю на него — и не верю.

Что он рядом. Что я могу любить его открыто. Что он целует меня перед сном и шепчет:

— Спокойной ночи.

Что во сне тянется ко мне. Зарывается в мои руки. Такой маленький. Любимый.

И в такие моменты мне хочется только одного — держать крепче. Не отпускать. Никогда.

Вот и сейчас он что-то рассказывал — про маму, про отпуск, про семью...

А я смотрел и думал: а если это ненадолго?

Если однажды он устанет? Или когда он устанет?..

Я знаю — он влюблён.

Но что это? Настоящее чувство? Или просто лёгкое увлечение, как дыхание — пришло и исчезло?

Я гнал от себя эти мысли.

Моей любви хватит на нас двоих, — уговаривал я себя, и почти верил. Почти.

Лишь бы он продолжал смотреть на меня так.

Лишь бы обнимал.

Лишь бы по привычке или по любви — шептал: «Доброе утро».

Он мой. Весь.

И даже если не всё сердце... хотя бы его часть точно принадлежит мне.

Самолёт вздрогнул, я вырвался из своих мыслей. В салоне загорелся сигнал — турбулентность.

Снова.

Пит даже не задумался. Просто отодвинул поднос, крепко сжал мою руку и, закрыв глаза, уткнулся в моё плечо.

— Блин, ненавижу это, — выдохнул он.

Трясло нас нехило. Я сжал его руку и стал тихо гладить его ладонь, стараясь успокоить. Он спрятал лицо в моё плечо.

— Фёрст, — прошептал он, — хорошо, что ты рядом. С тобой не так страшно.

Я не удержался — поцеловал его в висок.

— Всегда бери меня с собой, — усмехнулся я.

— В карман штанов?

— Хоть в карман пиджака.

Пит тихо рассмеялся — глухо, с нервной хрипотцой.

— Ага. Ты же у нас мелкий такой. Прям миниатюрный.

— Мелкий ты, — улыбнулся я, — а я просто удобный.

Он повернул голову, посмотрел на меня с улыбкой.

— Удобный для кого?

— Для такого мелкого, как ты. Скрутишься в калачик, а я обниму — и нам обоим хорошо.

Пит засмеялся уже открыто, но в следующий момент самолёт снова встряхнуло, и он тут же опять прижался ко мне, зарывая лицо у мою шею. Я почувствовал, как его дыхание стало чуть быстрее, но не испуганное — просто живое.

— Спасибо, — сказал он, не поднимая головы, — за то, что ты со мной.

— Куда ж я денусь, — попытался я пошутить. — У нас места рядом.

Пит чуть отстранился, посмотрел на меня серьёзно и покачал головой.

— Не за это. А за то, что ты держишь мою руку, когда мне страшно. И даже когда не страшно.

Он снова уткнулся в меня, а я... перестал дышать.

Эти слова. Его тепло. Его пальцы, цепляющиеся за меня.

Он прижался крепче.

А я закрыл глаза — и на один миг, короткий, почти украденный, в замкнутом пространстве самолёта, в мягком его гуле... поверил, что его рука останется рядом с моей навсегда.

И не удержался.

Тихо, почти неслышно, прошептал:

— Кажется, я люблю тебя, Пит.

Он вздрогнул, сжал мою ладонь сильнее, выдохнул... и...

Промолчал.

Глава 3.

2025-12-04T15:23:07.546Z

Юнхо

Он ждал меня в шесть вечера — в кофейне на другом конце города.

Мне пришлось написать Сом, что срочные дела, что совещание, что встреча... Что угодно.

Лишь бы она не узнала — куда я на самом деле еду. И к кому. И зачем.

Я не видел его эти дня. Но думал о нём всё это время.

Выруливая по узким улочкам в поисках парковки, ловил себя на ощущении, что он — рядом.

Будто и не уходил вовсе.

Просто затих где-то под кожей.

В голове. В теле.

Во сне.

Он снился мне.

Те редкие часы, что мне удавалось заснуть — он был там.

Гнался за мной.

И я просыпался в холодном поту, с болью в челюсти от сжатых зубов.

Как будто всё происходящее — не кошмар.

А реальность.

Моя жизнь.

Сегодня утром я почти решился рассказать Сом. Хоть что-нибудь.

О нём. Об угрозах. Об этом... странном ужасе, что держит меня за горло.

Но чтобы рассказать — нужно было начать с брата. И его мужа.

Королевских кровей.

А это — не моя история.

Хотя теперь она и часть моей тоже.

Я промолчал.

Что-то остановило меня.

Я ведь люблю Сом. Наверное?.. Но... почему не доверяю?

Не знаю. Просто не смог.

Оправдывал себя его угрозами.

А теперь уже и обманул ее.

Так всё и начинается.

С малой лжи.

С одной отменённой встречи.

С коротких сообщений, в которых прячешь половину смысла.

А мы даже ещё не женаты.

Я выдохнул.

Заметил свободное место. Включил поворотник и начал парковаться.

Я ненавижу параллельную парковку.

Особенно когда позади — очередь машин, которым ты мешаешь проехать.

Ты начинаешь нервничать, спешить...

И в итоге получается плохо. Как всегда.

Вот и в этот раз получилось с третьей попытки.

Я заглушил мотор и остановился.

18:03. Я опаздывал.

Проверил телефон.

Он ничего не писал. Ни слова. Ни символа.

Хотелось извиниться. Написать что-то — вежливое, примирительное.

Но я подавил это желание.

Юнхо, где твоё чувство достоинства?

Он угрожает тебе, шантажирует, заставляет врать — а ты ещё и собрался извиняться за опоздание в три минуты?

Но внутренний голос — тот самый, трусливый — уже пищал в голове:

А вдруг он что-то сделает?

— Он не сделает, — отрезал разум. — Ты ему нужен. Так что иди. И веди себя достойно.

Я кивнул самому себе в зеркале. Взял сумку, телефон. Вышел из машины. Спину выпрямил почти автоматически.

Вперёд, Юнхо.

Ты умеешь держать лицо.

Даже когда внутри всё разваливается.

Я зашагал в сторону кафе, сверяясь с навигатором.

И тут пришло сообщение.

FROM: ты опаздываешь.

Я тут же ускорил шаг. Опоздал всего на семь минут — просто не сразу нашёл нужное место.

Кафе называлось «Щепотка кардамона».

(Да, автор, пользуется своим правом на это название — оно идеальное.)

На город уже опустился синий вечер. Тепло светившиеся из окна кафе обромляло всё внутри — как сцена, освещённая софитами.

Я увидел его сразу.

Он сидел у окна. В углу. За небольшим столиком.

Смотрел в телефон, что-то листал, чуть улыбался.

И выглядел...

Обычным.

Слишком обычным.

Это слово отлично подходило ему в эту секунду.

Он не скалился.

Не язвил.

Не вёл себя как мафиози из старых американских фильмов.

Просто сидел — как любой другой молодой парень, ждущий кого-то в кафе.

Я знал, что ему двадцать семь. Узнать это было нетрудно.

В паре статей о смерти кхуна Варсавата упоминались его жёны и дети:

две жены — одна уже умерла, вторая живёт где-то в стране, но в суд не пришла ни разу.

Трое детей.

Двое — взрослые, им за сорок.

Алекс — младший, от второго брака.

Это были факты.

Рядом с другими — что у Варсавата был подпольный игорный бизнес, бордель, наркотики.

Всё как по учебнику.

Тьютор сказал, что банду растащили конкуренты.

Но Алекс?.. Был ли он одним из тех конкурентов?

Или у него теперь своя игра? Своя сеть? Своя тень?

Я смотрел на него — на опущенную голову, на лёгкую улыбку на губах, и не мог поверить, что этот человек угрожал мне.

Что неделю назад он загонял меня в угол, шантажировал, держал за горло.

Хотя... Как вообще выглядят бандиты?

С бритой головой? С татухами? В кожаной куртке, с наколками на пальцах?

Куртка у него была, да.

Но голова — не бритая.

А татуировки... кто его знает.

Он выглядел... просто. Обычно.

И всё это только сильнее сбивало с толку.

Заставляло сомневаться в реальности происходящего.

В том, кем он был.

И кем я должен стать — в этом странном, двусмысленном диалоге.

Алекс опустил телефон на стол, огляделся и вдруг посмотрел в окно.

Прямо на меня.

Он не мог меня видеть — стекло отражало свет. Но почему-то мне показалось, что он заметил.

Нахмурился — и на миг стал тем самым человеком, что стоял в моём кабинете.

Опасным. Спокойным. С холодной уверенностью хищника.

Он начал что-то набирать в телефоне.

Смс пришло почти сразу. Я даже не стал смотреть.

Просто выдохнул, шагнул к двери — и вошёл в кафе.

***

Алекс

Он опаздывал.

А я ненавижу непунктуальных людей. Особенно если они — серые мыши. Мелкие. Незаметные. Не стоящие ни времени, ни внимания.

Но эта конкретная мышь — по имени Юнхо — была мне, к сожалению, необходима.

Без него всё станет гораздо сложнее.

Мне нужен кто-то внутри. Кто-то, кто сможет провернуть задуманное тихо, без шума, — не привлекая внимания Тьютора. Пока рано.

А Тьютор... умён. До опасного.

Я не настолько наивный идиот, чтобы его недооценивать.

Он водил моего отца за нос почти пятнадцать лет.

Водил всех.

Если я позволю себе расслабиться — заслужу ту же участь.

Иногда он даже вызывал у меня нечто, похожее на восхищение.

Такое... болезненное, как от документалки про маньяка. Ты не одобряешь, не оправдываешь — но ум признаёшь.

Ходы. Холодную логику. Лёд вместо крови.

Но всё это ничего не меняет.

Я всё равно его ненавижу.

До тошноты.

До горечи на языке.

До бессонных ночей.

Был момент в моей жизни, когда мне казалось — я отпустил.

Когда жил за границей, учился, дышал другой жизнью — я просто... забыл о нём.

Есть и есть. Где-то там, в Таиланде. Не со мной. Не про меня.

Но он всё равно напоминал о себе.

Порой — так резко, что от этого звона в голове невозможно было укрыться.

Как тогда, на четвёртом курсе университета.

Меня вызвал декан. Сказал, что я отчислен.

Я не сразу понял — за что.

А он объяснил: не оплачено. Второй семестр.

И что, несмотря на напоминания, университет больше не может ждать.

Я позвонил отцу.

Это было всего шесть лет назад.

Он не ответил. Перезвонил через два дня.

Когда у меня уже отобрали студенческий пропуск.

— Что тебе нужно? — спросил с наскока. Без «привет», без паузы.

Хотел ответить: «и я рад тебя слышать».

Но не стал.

— Отец, — сказал я спокойно. — Тут, наверное, ошибка. За учебу не заплатили.

— Я всё платил, — буркнул он. — Скажу бухгалтеру проверить. Наверное, они что-то напутали. Всё. Пока.

И сбросил.

Ничего он не проверил. И, конечно, не заплатил.

А потом я узнал, что как раз в это время... Тьютор встал у руля семейного бизнеса.

Ему срочно нужны были инвестиции.

Конечно, не мои несчастные несколько тысяч долларов решали судьбу компании.

Но, чёрт возьми...

Отец просто забыл обо мне.

Не из жадности. Было бы проще, если бы из жадности.

А вот нет.

Он просто не подумал. Не вспомнил.

Не посчитал нужным.

Это было хуже.

Это была ненужность.

Но даже потом.... Я смог забыть. Забыть и жить.

До 25 июня прошлого года.

До того дня, когда он убил моего отца.

Моего «дорогого» отца.

Забыл до 25 декабря — когда суд его оправдал. Свободен. Чист. Невиновен.

И окончательно вспомнил —

17 января.

Когда нотариус огласил завещание.

В кабинете — я, мой старший брат, сестра, моя мать... Вторая супруга отца.

Все, кто хоть как-то входил в круг его наследников.

И голос нотариуса, спокойный, безличный, читающий чужую волю как документ:

— Всё движимое и недвижимое имущество, за исключением жилого дома, в котором на момент смерти проживает госпожа Варсават, — в полном объёме передаётся господину Чаай Тьютору.

— В том числе: гостиница на побережье, автотранспортные средства, земельные участки, квартиры и иные активы.

"Передаётся."

Как будто это всё — просто строки на бумаге.

Как будто это не жизнь. Не предательство. Не последняя пощёчина.

Меня подкосило.

Мне не нужны были ни эти дома, ни гостиницы, ни его машины.

Каменные стены — не приносят тепла.

Но... это всё равно было невыносимо.

Потому что вместе с этим завещанием на меня обрушилось что-то большее.

Что-то, что не выразить словами.

Волна.

Чёрная, густая.

Ненависть. Боль. Бессилие.

Оглушающая, обжигающая, рвущая на части.

Сестра кричала, что убьёт его.

Брат ругался, угрожал.

Мама плакала.

Плакала так, как я никогда раньше не видел.

А я?

Я сказал им заткнуться.

И начал думать.

Спокойно.

Холодно.

Смотреть. Изучать. Узнавать.

Собирать по кусочкам всю эту историю, как чью-то биографию.

И всё это — каждый шаг, каждый след, каждую тень — привело меня к Юнхо.

Пару дней назад.

А теперь — сюда.

В это кафе.

Я достал телефон. Написал ему. Он не ответил.

Открыл TikTok, чтобы отвлечься.

Первое видео — какой-то бессмысленный бред, но я всё равно хмыкнул и поставил лайк. Второе — кролики. Два десятка кроликов, прыгали на батуте прямо в чьём-то дворе. Прыг, прыг, как на репите. Разводят их на продажу или на мясо?.. Чёрт его знает. Лайк.

Проверил время: 18:06.

Раздражение накрыло сразу.

Он что, не понял, с кем имеет дело? Или решил кинуть меня? Пусть только попробует.

Я перевел взгляд в окно — и увидел в свое отражение.

Хмурый. Скривленные губы. Телефон в руке. Оскал в глазах.

Уже потянулся, чтобы набрать его, как зазвенел дверной колокольчик.

Инстинктивно повернул голову.

Это был он.

Юнхо.

Такой... нелепый.

Весь в деловом костюме, явно очень дорогом, но уверенности этот костюм ему не добавлял ни на грамм.

Испуганный. Потерянный. С приоткрытым ртом и мечущимися глазами.

Просто красиво оформленный страх.

Худощавый, но не болезненно. Аккуратное лицо, правильные черты, узкие глаза, скулы. И — синяки под глазами. Серый цвет лица.

Он выглядел... плохо.

Я смотрел на него — и, на миг, почти почувствовал жалость.

Он здесь ни при чём.

Но и я, когда в мою жизнь вошёл Тьютор, — был ни при чём.

Невиновные всегда страдают первыми.

Такая у них, видно, участь.

— Ты опоздал, — сказал я, когда он подошёл к моему столику.

Ни «привет», ни «извините», просто кинул сумку рядом, стянул плащ и уселся напротив.

Как будто собирался провести тут весь вечер. Я невольно усмехнулся.

— Извини. Долго искал, где припарковаться, — пробормотал он и замолчал.

Я приподнял бровь, не удостоив его ответом.

Мне нравилось это...

Его нервозность. Сжатые губы. Бегающий взгляд.

Мне нравилось чувствовать эту хрупкую, но абсолютную власть, что сейчас была у меня.

Пусть он это знает. Каждой клеткой.

К столику подошла официантка, улыбнулась вежливо.

— Что будете заказывать?

Я уже сидел с чашкой чая и недоеденным десертом — что-то клубничное, сладкое до приторности.

— Кофе, — отозвался Юнхо быстро. На ломаном тайском.

— Он будет чай, — поправил я, даже не глядя на официантку.

Он нахмурился.

— Я сказал, кофе, — повторил уже увереннее.

Я посмотрел на девушку, не торопившуюся записывать, и перевёл взгляд на Юнхо.

Перешёл на английский, чтобы он понял без искажений:

— Уже шесть вечера. Ты и так, похоже, не спишь все эти дни. После кофе точно не заснёшь и следующие. Так что — чай.

Он сжал губы. И кулаки.

Кажется, первый страх начал отступать.

Он повернулся к официантке и, с тем самым упрямством, за которое его, возможно, кто-то и любит, чётко произнёс:

— Я буду какао с молоком.

Она чуть замялась.

Перевела взгляд с него на меня — как будто пытаясь понять, кто из нас в паре «решающий». Ответ был, похоже, очевиден.

Я кивнул с ленивой полуулыбкой:

— Какао с молоком. И шоколадный торт к нему.

— Отлично, — записала она, ещё раз на нас взглянув, на этот раз уже с лёгкой улыбкой— и ушла.

Мы остались одни.

Юнхо тут же наклонился вперёд и с лёгким раздражением прошипел:

— Что это было?

Я пожал плечами:

— Считай, что это забота о твоём здоровье.

Он фыркнул.

— Серьёзно?

— Вполне. Я не хочу, чтобы у человека, который мне так нужен, мозги работали через раз. А ты и так не спишь. А кофе... только добьёт.

Он скрипнул зубами. Буквально. Я услышал этот резкий, неприятный звук, но сделал вид, что не заметил. Прикрыл глаза.

Молодец, Юнхо. Веди себя спокойно — и всё закончится с минимальными потерями.

По крайней мере для тебя.

Мы молчали.

Я просто ждал, когда принесут заказ — не хотелось отвлекаться.

Сделал глоток остывшего чая, отломил кусок клубничного пирожного, не торопясь начал жевать.

— А где торт? — спросил я наконец. Не чтобы заполнить тишину — просто хотелось, чтобы он перестал теребить бедную салфетку в ладонях. Раздражало.

Юнхо нахмурился, удивлённо посмотрел на меня.

— Клубничный. Я же просил.

— Ты его и ешь, — с легкой дрожью в голосе ответил он.

На висках у него блестел пот, а пальцы всё ещё мяли ту самую салфетку. Так и хотелось прикрикнуть, чтобы он прекратил. Но знал — скорее добью, чем успокою.

— Я имел в виду ваш. Свадебный, — пояснил я.

— Я туда не попал. Как, по-твоему, я мог тебе его принести? — бросил он уже спокойнее.

Кажется, страх начал отступать.

Руки больше не терзали несчастную салфетку — просто держали её. Пальцы напряжены, но уже без паники.

— Мог зайти в кондитерскую по пути, — небрежно ответил я, откидываясь на спинку кресла.

Он фыркнул и кивнул на моё пирожное:

— Тебе мало того, что ты сейчас ешь?

Я как раз отломил очередной кусок и засунул в рот.

Оно было посредственным — просто сладкое, с намёком на клубнику.

Но я жевал так, будто это лучший десерт на свете.

Пожал плечами.

— Клубники много не бывает. Так что в следующий раз жду от тебя.

— Что? Мне ещё и клубнику тебе носить? — он даже глаза расширил от удивления.

— Пока ты ничего не носишь. Можешь начать с клубники, — усмехнулся я.

Официантка вернулась с заказом.

Какао. Торт.

Мы поблагодарили официантку почти одновременно — каждый на своём языке.

Звучало странно.

Она задержала на нас взгляд — внимательный, с прищуром, будто прикидывала, кто мы такие.

Потом дежурно улыбнулась и ушла.

Юнхо тут же схватил чашку. Даже не подумал подуть.

Сделал большой глоток — и тут же обжёгся.

Покраснел, закашлялся, зажмурился, резко дёрнулся —

и какао брызнуло через край.

Пара капель пересекла стол и попала прямо на меня.

На плечо.

Идеально. Ещё чуть-чуть — и были бы на лице.

Я отпрянул, поморщился.

— Извините, я не хотел! — забормотал он и тут же протянул салфетку — ту самую, которую нервно мял всё это время. Хотел дотянуться до моего плеча, вытереть.

— Дай я сам, — рявкнул я, отдернувшись.

В мои планы не входило быть облитым слюной и какао.

Я вырвал у него салфетку и начал вытираться. На голубой футболке теперь расплывался неровный коричневый след.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— Извините... — снова тихо сказал он, глядя в чашку.

Он снова сделал глоток.

На этот раз не закашлялся —

но по лицу было видно: обжёгся опять.

Краем губ дёрнулся, задышал чаще.

В глазах выступили слёзы.

Идиот.

— Хватит пить это своё какао, — отрезал я раздражённо. — Я тебя не за этим сюда позвал.

Он тут же послушно отодвинул чашку. Слишком послушно.

Опустил взгляд, уставился в столешницу.

Страх, который вроде бы уже начал отступать, снова накрыл его.

— Зачем ты меня позвал? — наконец спросил.

Тихо. Почти шёпотом.

Я положил использованную салфетку на стол и посмотрел на него. Прямо, без улыбки.

— Хватит трястись. Бесишь.

Он попытался замереть, но вышло ещё хуже.

Я положил локти на стол, наклонился вперёд — так, чтобы никто вокруг не мог нас услышать.

— Юнхо, — тихо прошептал я, — мы в общественном месте. Я тебя тут не трону.

— А где тронешь?.. — залепетал он.

Я улыбнулся. Медленно, чуть склонив голову набок — и ответил почти шёпотом, в одно дыхание:

— Нигде, если будешь себя правильно вести.

И спокойно откинулся назад, уселся поудобнее.

Он, кажется, понял. Кивнул — будто соглашаясь. Потянулся снова к своей чашке.

Я закатил глаза и протянул ему свою:

— Пей чай. Он хотя бы холодный. Если ты, как ребёнок, не умеешь дуть на горячее.

Он удивлённо посмотрел на меня, но чашку не взял.

С каким-то упрямством — почти детским — потянулся за своей.

Подул. Медленно, молча. Сделал глоток.

— Что, с третьей попытки получилось? — не удержался я от укола.

Юнхо не ответил. Просто снова отпил.

На губах осталась капля.

Она меня бесила.

Он не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Так зачем я тут? — спросил он наконец.

Я постарался не смотреть на эту каплю.

На его нижнюю губу.

Ровную, чуть светлее верхней. Чуть полнее.

Блядь, он что — не чувствует её?

— У вас новый тендер? — спросил я, намеренно глядя ему в глаза. — Ищете клиентов?

— Откуда ты... — начал он, но оборвался.

Понял, наверное, что спрашивать бесполезно. Просто кивнул.

— Какая разница, — отрезал я.

Он снова отпил.

Облизнул губы. Невинно, автоматически.

А эта чёртова капля — всё ещё в уголке.

Как насмешка.

— Я очень надеюсь, что вы найдёте, — добавил я холодно.

Достал телефон, открыл почту, стал набирать.

— Я тебе отправил информацию. Гонконг. Поставщик стекловаты.

Юнхо нахмурился, достал телефон, открыл почту и стал читать вложение.

— И что? Эта компания слишком мелкая. Неизвестная. Практически нулевая репутация.

— Именно поэтому она нам и нужна, — спокойно ответил я. — Идеальный вариант для тестового контракта.

— Нам? — он посмотрел на меня, всё ещё не понимая. — Кому «нам»?

— Твоей компании. Вашей производственной линии. Вашим фильтрам нужен новый поставщик стекловаты.

— Не нужен, — отрезал он.

Я цокнул языком.

— Нужен. Сделай так, чтобы «Eastern Glass Fiber Co.» прошла тендер и получила хотя бы часть объёма. Не обязательно как основной подрядчик. Пусть она будет субпоставщиком.

— Так это не работает. Я не единственный, кто принимает решения. Есть комитет закупок. Есть служба верификации контрагентов.

— Юнхо, — я усмехнулся, — не скромничай. Я же знаю, что именно ты разрабатывал стратегию распределения поставок по этому проекту. И если ты скажешь, что для оптимизации рисков нужен ещё один, пусть и небольшой, поставщик — все кивнут.

Он открыл рот... потом закрыл. Посмотрел на экран телефона.

— Алекс, это всё равно не так просто. У компании нет сертификации. Ни одного кейса. Откуда она вообще взялась?

— Из Гонконга. Там всё написано, — я лениво поддел его. — Мы можем подать её как резервного поставщика. Формально — на случай сбоев у основного подрядчика.

— Это не решение. Compliance не пропустит. Отдел рисков порвёт в клочья.

— Тогда обоснуешь через ценовое преимущество. Или логистику. Пропиши это в техническом задании. У тебя же голова есть — используй.

Он сжал губы. Снова взглянул на письмо. Помолчал. Вдохнул.

— Чья эта фирма? Мне нужно больше: учредители, конечный бенефициар, обороты, лицензии. Всё.

Я довольно улыбнулся.

— Вот это уже другой разговор.

Запиши, что нужно — пришлю полный KYC-пакет.

Я взял чистую салфетку. Потянулся — эта капля...

— Что ты делаешь? — он дёрнулся назад, испуганно уставившись на мою руку.

— Вытрись. Ты как ребёнок, — кивнул на губу.

Он покраснел, выхватил салфетку из моих пальцев и принялся вытираться.

А я встал.

— Заплатишь, — не спрашивал, просто сообщил.

Он едва заметно кивнул.

Я уже повернулся к выходу, как вдруг он остановил меня. Лёгкое прикосновение к локтю — почти осторожное.

— Алекс... Ты уверен, что всё это того стоит?

Твоего отца уже не вернуть.

Я медленно повернул голову, посмотрел ему прямо в глаза. Подался ближе, наклонился и тихо прошептал:

— И поверь... это, возможно, единственный хороший поступок, который когда-либо сделал твой друг.

Он резко повернул ко мне голову. Наши взгляды встретились — в нескольких сантиметрах друг от друга.

Я улыбнулся.

А он... он смотрел, как загнанная мышь.

Испуганно. Удивлённо. Слишком близко. Слишком открыто.

— Я с тобой свяжусь.

И только попробуй не ответить на моё сообщение.

Я легко хлопнул его по плечу — почти по-дружески.

И ушёл.

...

Юнхо.

Твой друг виноват не в смерти моего отца.

Он виноват в другом.

В том, что я никогда не был ему нужен.

Даже после смерти — он по-прежнему ведёт игру.

А я — по-прежнему не в счёте.

Глава 7.

2025-11-27T07:34:04.001Z

Крит не дышал. Просто смотрел, как Нан прижимает к себе Грейта. Как целует его — глубоко, жадно. Одна рука в волосах, вторая — на талии.

Губы двигаются. Язык — слишком явный.

Смешался звук — то ли стон Грейта, то ли Нана.

Секунда. Другая. Всё как в дымке.

Он не мог пошевелиться. Даже выдохнуть.

Нан целует Грейта. Прямо перед ним.

Без стыда. Наоборот — с вызовом.

Ещё один стон. Голова Грейта откинулась назад.

А губы Нана скользнули ниже — с рта на подбородок, к шеи. Язык лизнул кожу.

И тут Крит очнулся.

Что-то внутри вспыхнуло. Вскипело.

Он даже не думал. Просто шагнул вперёд.

Грубо. С яростью.

Он схватил — не Грейта. Нана.

Тот даже не дёрнулся.

Просто смотрел.

Улыбался — победно, вызывающе.

Как будто всё шло по его плану.

Крит сжал его плечи, резко оттолкнул Грейта.

Стал между ними.

Ещё шаг.

Нан отступали назад.

Смотрел прямо в глаза.

Нагло. Зло.

С вызовом.

Ещё один шаг — и Нан уже прижат спиной к стене.

А Крит держит его за плечи.

Слишком сильно.

Глаза в глаза. Тёмные. Опасные.

— Я тебя убью, — прошептал Крит.

— Может, это я тебя, — выдохнул Нан. Его голос — ровный. Почти ленивый. Но с огнём под кожей.

— Крит... — залепетал Грейт где-то сзади, — не надо. Пожалуйста.

— Отвали! — выкрикнули они оба, не сговариваясь.

Он был тут лишним. Совсем. Никому не нужный в этой сцене.

— Что?.. — попытался ещё что-то сказать Грейт, со сбившимся дыханием.

Что только что произошло? Почему Нан его поцеловал? Крит ведь действительно сейчас убьёт его.

— Пожалуйста, Крит, — повторил он, уже тише. Испуганно. Ломая пальцы, дотронулся до плеча Крита.

Мужчина тяжело дышал. Глаза — полные ярости.

Он повернул голову, смахнул ладонь Грейта со своего плеча.

Руки его по-прежнему сжимали Нана — так, будто боялся, что стоит отпустить, и тот сбежит.

— Вали, Грейт. Просто вали, — выдохнул Крит.

— Нан... — опять подал голос Грейт, уже обращаясь к другому мужчине , и не решаясь двинуться.

— Что же ты его так легко выгоняешь? — усмехнулся Нан, даже не посмотрев на Грейта. — Скучать ведь будешь.

Он приподнял бровь — и вместе с ней руки. Легко вырвался из его захвата, схватил Крита за лацкан пиджака и резко притянул к себе.

— Грейтом ты не хочешь делиться... или мной?

Крит только зарычал. Схватил Нана за шею, провёл пальцем по его адамовому яблоку — медленно, с нажимом.

— Своим я не делюсь. Жадный.

— Я не твой.

— Это очень быстро исправить, — процедил он. А затем, уже с другой интонацией, грубо, в сторону:

— Грейт, если ты сейчас же не свалишь, я тебя реально покалечу, — не оборачиваясь, прошипел Крит. А рука уже сама спустилась к талии мужчины.

Грейт кивнул, попятился.

— Пожалуйста... Крит...без насилия, — выдавил он.

Крит усмехнулся, почти ласково:

— Раньше надо было думать, — сказал он, по-прежнему глядя только на Нана.

— Иногда грубость — в радость. Не так ли, Нан?

Тот приподнял бровь:

— Я могу быть любим. Нежным. Грубым. Даже ласковым. Но не сегодня. И не с тобой.

Крит зло рассмеялся.

— Молись, чтобы я просто не разорвал тебя на кусочки, когда этот придурок наконец уйдёт.

Они оба метнули взгляд на Грейта — тот всё ещё стоял, как вкопанный. Ошарашенный.

Он не понимал, что происходит. Почему Нан притягивает Крита. Почему Крит держит его за талию.

Нан и Крит? Вместе? Давно? Стало больно, но он заставил себя отступить ещё на шаг. Под их жгучими взглядами.

— И дверь закрой, когда будешь уходить, — бросил Крит.

Грейт молча кивнул и, наконец, вышел.

Но они уже на него не смотрели.

— Ну что, Крит? Зачем выгнал? Он же ещё надуется, навыдумает себе драму, сбежит от тебя. — промурлыкал Нан, не отрывая от него тёмных, колких глаз.

— А ты хотел, чтобы он остался? Смотреть, как я тебя трахаю? — Крит усмехнулся хищно. — Прости, я не настолько прогрессивен.

— Ну, на нас же смотрел. — Нан приподнял бровь. — И ещё так долго. Мне уже надоело вылизывать ему шею.

— Ты серьёзно собирался его трахнуть прямо при мне? — прорычал Крит, голос стал опасно низким.

— А , что получилось бы?

— Нет. — отрезал он.

— Жалко парня? Ему бы понравилось. Он мило стонал.

— Мне бы не понравилось. Очень. — процедил Крит сквозь зубы. Внутри всё пылало — от ревности, от злости, от образа, врезавшегося в память: язык Нана, скользящий по губам Грейта.

— Я трахну тебя прямо сейчас. Раз по-другому до тебя не доходит, что я не делюсь. Ни с кем.

Нан засмеялся, медленно провёл ладонями вверх — с груди Крита к волосам. Схватил затылок.

— Ты? Меня?

Он придвинулся ближе. Их губы почти соприкоснулись.

— Здесь трахаю я.

И впился в его рот.

Поцелуй был стремительным— страстным, грубым, без предупреждений. Без подготовки. Они врезались друг в друга, как два пламени, как две вспышки, и Крит застонал, уже чувствуя, как срывается.

Руки скользили по телу — по груди, по шее, по талии. Сквозь ткань и под неё. Он жадно ощупывал Нана, будто не мог насытиться, будто проверял, не привиделось ли ему это всё.

Тот был горячий. Обжигающе. Сильный, подтянутый. Крит знал, конечно, знал, но сейчас, под пальцами, всё ощущалось ярче. Больше. Реальнее.

Он открыл рот шире, впуская язык, сжимая затылок Нана. Вцепился в волосы, дёрнул, прижимая ещё ближе, сильнее, до боли. Их тела слиплись, дыхание перемешалось. Казалось, они сейчас сожрут друг друга.

Нан зашипел, укусил его за нижнюю губу, резко, почти до крови. А потом языком скользнул внутрь — глубоким толчком, влажным, наглым. Он не целовал — он трахал его рот. И Крит отвечал — жадно, с хрипами, сам захватывая, сосал в ответ, ловил язык, кусал.

Руки метались по телу, уже не разбирая границ — шарили, рвали пуговицы. Пиджак Крита упал на пол. Следом — фартук Нана. Крит сдёргивал с него рубашку — слишком много пуговиц, слишком медленно.

Он остановился на мгновение, снял очки, собираясь положить их на стол рядом. Но Нан тут же перехватил его руку.

— Очки не снимай, — твёрдо, спокойно.

Крит приподнял бровь, но послушно вернул их на место. Усмехнулся, немного хрипло:

— Это у тебя фетиш? Мужчины в очках?

— Нет. Ты в очках, — парировал Нан так легко, что это прозвучало почти интимно.

Крит застонал — низко, с хрипотцой, будто звук сорвался сам собой. Потянулся к его губам, поцеловал — жадно, не снимая очков, хотя они ему слегка мешали. Только сильнее сжал его затылок.

А потом, перескочил к подбородку. Провёл языком по острым контурам. Ниже. К шее. Лизнул. Засосал. И опять ниже — туда, где начиналась татуировка: от уха к право плечу. Раскалённая, влажная кожа, подрагивающая под губами.

— Я наконец узнаю, где они у тебя ещё, — выдохнул он хрипло, целуя ключицу, одновременно продолжая расстёгивать рубашку.

— Кто? — простонал Нан, запрокидывая голову, подставляя шею, поддаваясь. Он дрожал. От предвкушения. От нетерпения.

— Твои татуировки, — прохрипел Крит, прижимая его сильнее к стене, целуя, облизывая кожу. — Я хочу увидеть каждую.

Нан только усмехнулся — широко, дерзко, — и опустился к ремню Крита, нетерпеливо вытаскивая край его рубашки. А Крит в это время уже почти стянул с его плеч форму, обнажая кожу — натянутую, зовущую.

Он наклонился ближе, коснулся губами шеи, потом — плеча, покрытого татуировкой. Линии шли по коже, уходили вниз, обвивали руку, терялись где-то у бицепса. Второе плечо было чистым — разительный контраст. И это почему-то возбуждало ещё больше.

Он провёл языком по тёмным волнам, очерчивая изгиб татуировки, затем взял его руку и поцеловал предплечье — туда, где кожа была покрыта вторым рисунком.

— Где ещё есть? — пробормотал он, не отрывая взгляда.

Нан лишь хмыкнул. Не ответил.

И Крит, не настаивая, спустился губами ниже — к его груди.

Целовал. Прикусывал. Лизнул сосок, затем сжал его ладонью. Нан застонал, запрокинул голову. Его руки уже скользнули к поясу Крита, нащупали ремень.

Он расстёгивал его на ощупь — ловко, уверенно — пара движений, и пряжка звякнула. Его ладонь прошлась по животу Крита — упругому, покрытому рельефом мышц. От прикосновения тот вздрогнул, выдохнул резко.

Ширинка была уже расстёгнута, и рука Нана скользнула вниз — за пояс, под ткань, туда, где Крит давно уже налился жаром. Член — гладкий, твёрдый, широкий — лежал в его ладони, пульсируя в такт дыханию. Нан провёл по нему вверх-вниз, медленно, с нарастающим нажимом. Крит застонал, прикусив губу.

— Презерватив?.. Смазка?.. — выдохнул он, едва не теряя контроль, снова прильнув к его губам.

— А ты думаешь, у меня тут аптечка под рукой? — Нан усмехнулся, легко цапнув его за нижнюю губу.

— В машине. Есть всё... Но, чёрт, я не могу сейчас оторваться от тебя. Просто не могу, — прорычал Крит, схватив его за талию.

— Я тоже...

Нан выдохнул с лёгкой усмешкой, взял его ладонь и опустил её к себе — прямо на ширинку.

— Чувствуешь, как я тебя хочу?

Крит усмехнулся в ответ, растегнул пуговицу, затем молнию — и запустил руку внутрь. Почувствовал его — горячего, возбуждённого. Провёл пальцами по длине, надавил основание. Нан тихо выдохнул сквозь зубы.

Крит спустил с него брюки и трусы.

И остановился, увидев третью татуировку.

Тонкий, чёрный дракон, вытянутый вдоль косточки таза, хвостом уходил вверх, к пупку. Морда — повернута вверх, как будто дразняще смотрела прямо на него.

Он застонал.

Горло пересохло.

Сердце стучало в ушах.

— Ты серьёзно?.. — выдохнул он, почти с благоговением. — Ещё и здесь?

Это было красиво. Это было дерзко. Это было чертовски возбуждающе.

— Ты нашёл все. Пока других нет, — усмехнулся Нан, не скрывая удовольствия от его реакции..

Нан наклонился чуть ближе, взгляд стал ленивым, опасным.

— Но ты отвлекаешься от главного, — добавил мужчина и мягко опустил его ладонь ниже, прямо на себя.

Пенис вздрогнул в руке Крита — обжигающий, тугой, чуть влажный на кончике. Плотный, тяжёлый, пульсирующий. Пах был густо покрыт тёмными волосами, резко выделяясь на фоне гладкой кожи и чёткой, чёрной татуировки,

Сам Крит был всё ещё в рубашке, только ширинка его брюк была раскрыта, ткань натянута, подчёркивая возбуждение. Нан потянулся — расстегнул пуговицы, снял рубашку, и дальше одним движением стянул с него штаны, не отрывая взгляда.

Они замерли. Двое. Напротив. Обнаженые.

Смотрели друг на друга — и на то, что между ними.

Ловили взглядами линии тел:

Крит — гибкое, сухощавое, жёсткое тело Нана,

Нан — крупное, плотное, мощное тело Крита.

И почти одновременно опустили взгляд вниз.

Оба члена тяжело вздымались. Красные, налитые, блестящие головки дрожали от каждого движения воздуха. Возбуждение пульсировало в пальцах, в дыхании, в глазах.

— Я хочу его, — простонал Крит, едва сдерживая себя. — Бля... дай хотя бы отсосать тебе, а потом схожу за презервативами.

— Мне этого будет мало, — прошипел Нан, его голос стал грубее, ниже. — Я должен быть в тебе. Смотри, как он просит.

— Тогда ему придётся подождать.

Не дожидаясь ответа, Крит уже опускался на колени. Целовал его грудь — медленно, с нажимом, затем живот, задерживаясь у татуировки дракона. Пальцы скользнули по его бокам, а язык вылизывали каждую чешуйку рисунка, как будто дракон был живой.

Он опустился ниже, к пупку. Поцеловал. Провёл языком вниз, туда, где дракон исчезал в паху. Ниже. Всё ниже.

Нан усмехнулся. Это было лучше, чем он представлял себе в душе все эти дни. Намного лучше.

— Поласкай меня, — выдохнул он. — А потом ищи смазку. Я не смогу долго терпеть.

— Я тоже... — только и выдохнул Крит.

Он обхватил его член. Горячий. Тяжёлый. С тугой, гладкой кожей. Он медленно провёл языком по головке, втянул её в рот — и почувствовал, как Нан содрогнулся. Вкус — солоноватый, терпкий, будоражащий. Он стал сосать глубже, сильнее, сжимая руками его бёдра, ягодицы. Свой собственный член уже болел от напряжения, но он не отвлекался.

Нан стонал, двигал бёдрами навстречу, запускал пальцы в его волосы, направляя, заставляя брать глубже. Но когда рука Крита соскользнула от бедра, ниже — к ягодицам, в ложбинку между ними, он замер. Палец провёл по напряжённому кольцу мышц, мягко, но настойчиво. Надавил чуть сильнее. Потерся.

Нан громко застонал.

Он знал это ощущение — знал, к чему оно ведёт. Был не против. Но не сейчас. Сейчас всё было по-другому. Он хотел сам. Взять. Наклонить этого гордого кхуна. Заставить чувствовать. Заставить подчиниться. Заставить умолять.

Даже если эти прикосновения были такими чуткими... Даже если от каждой ласки тело дрожало, а анус хотел большего.

Нет. Сейчас — он должен быть в нём.

Он резко схватил его за запястье, отодвигая руку от своей задницы.

— Поднимайся, — приказал он низко, твёрдо.

Крит ещё раз жадно втянул его член в рот, наслаждаясь его вкусом— и только тогда, с влажным щелчком, отпустил. Поднялся, губы блестели, дыхание было сбито.

— Что? — усмехнулся он, прижимаясь к его губам солёным, дерзким поцелуем. Столь жёстким, что Нан чуть не потерял равновесие.

— Напиши своему водителю, — прохрипел Нан, — пусть оставит всё у двери. Я больше не выдержу.

— По-дрочи мне пока, — лениво предложил Крит, подняв пиджак, доставая телефон.

Нан хмыкнул, обхватил его член — горячий, напряжённый, пульсирующий. Начал двигать рукой, туда-сюда, медленно, с нажимом. Одновременно целовал его плечо, шею, грудь. Оставлял следы — влажные, горячие, нетерпеливые.

Крит чуть застонал, пальцы дрожали на экране телефона. Руки тряслись. Ноги подкашивались от прикосновений. Но он справился, медленнее чем думал, но отправил сообщение.

— Пошли, — выдохнул Крит, не отрывая взгляда от глаз Нана.

Он взял его за руку, вложил ладонь в свою — крепко, уверенно — и повёл на кухню. В другой руке он держал пиджак. Они оба были полностью голые, с напряжёнными, налитыми членами. Картина была до жути неприличной. И возбуждающей.

— Представляешь, если Грейт ещё там десерты готовит? — не удержался Нан, усмехаясь.

— Надеюсь, он не такой уж тупой, — прорычал Крит, явно недовольный, что Нан вообще о нём заговорил.

Они вошли в кухню. Крит обернул пиджак вокруг талию — хоть как-то прикрываясь — и направился к задней двери.

«Точно, Джин, ты заслужил премию», — пронеслось у него в голове, когда он увидел на полу у порога аккуратно оставленные упаковку презервативов и тюбик смазки.

Он быстро подобрал их и сразу вернулся обратно.

На кухне — тишина. Холодный воздух. Пустой металлический стол, блестящий в полумраке.

Нан стоял, тяжело дыша. Сердце глухо стучало в груди, будто отзываясь эхом в стенах.

Крит вошёл. Молча. Бросил пиджак на ближайший стул — и подошёл ближе.

Он прижался. Тесно. Плотно. Поясница Нана упёрлась в край стола, ладонь легла Криту на грудь. Пальцы — осторожно, почти ласково — скользнули по коже.

Взгляд — цепкий. Соблазнительный.

— Не молодец ли я? — усмехнулся Крит, открывая упаковку презервативов. — Разворачивайся, Нан. Моё терпение на исходе, а член сейчас взорвётся.

Нан засмеялся, взял серебристый прямоугольник из его рук, ловко открыл зубами, достал презерватив и начал опускать его вниз. Делал это медленно, глядя ему в глаза, с той самой хищной уверенностью, от которой у Крита внутри сжималось всё.

Крит усмехнулся — на автомате.

— Он тебе не понадобится, — пробормотал, доставая второй. — Но если уж хочешь кончить в него... — пожал плечами, открыл, натянул.

Он пытался держать лицо. Контроль. Привычный, холодный, уверенный.

Но пальцы Нана уже скользнули вниз, к его пояснице. Тот прижался, плоть соприкасалась с плотью, горячая, пульсирующая. И всё, что было у Крита внутри, поплыло — от страха, желания запретного, недопустимого возбуждения.

— Крит, милый... — выдохнул Нан, обвивая его шею одной рукой, шепча прямо в ухо, — ты знаешь, как я себе это представлял. Сколько раз.

Губы скользнули по щеке, к приоткрытым губам. Рука потянулась к тюбику со смазкой.

— Что ты представлял? — прохрипел Крит, пытаясь держаться за остатки иронии. За свою роль.

— Как раскрываю тебя, — почти мурлыкнул Нан, как будто заранее знал, что сопротивление Крита — иллюзия. Он не ждал согласия, не нуждался в нём.

— Ты сам это хочешь, Крит, — продолжил он тихо, выдавливая смазку себе на пальцы. — Ты просто ещё не признал. Но тело твоё — уже знает.

И прежде чем Крит успел осознать, пальцы — влажные, скользкие — коснулись его, провели между ягодиц. Слишком уверенно. Слишком точно.

Крит сглотнул. Он должен был остановить это. Сказать «нет». Ещё не поздно.

Но вместо этого — только дрожь, едва заметный всхлип, когда пальцы прижались к его анусу.

Он никогда не был снизу. Ни разу. Ни с кем. Это не то, что он вообще мог себе представить. Это же... подчинение.

Но с этим мужчиной — почему-то всё горело внутри. Мысль, что этот большой член войдёт в него, что Нан будет трахать его, держать за бёдра, вжиматься, шептать... целовать его спину.

О Боже.

Он тихо застонал, сжав зубы. Дёрнулся. Резко. Почти отпрянул. Но остановился. Он не боится. Это просто новое.

— Ты будешь... хотя бы... нежным? — прохрипел он, усмехнувшись слабо.

Только для вида. Только ради гордости.

Но когда палец вошёл глубже — и задел нужную точку — он всхлипнул. По-настоящему.

Тело, дыхание, кожа — всё отозвалось. Сдалось.

Он хотел сказать «хватит».

Он хотел сказать «я всегда сверху».

Но тело сказало другое.

Нан усмехнулся, не переставая двигать пальцем в нем.

— Не буду я нежным, — прошипел он, вжимаясь ближе, впиваясь зубами в плечо. — Но тебе понравится.

И когда в нём уже были три пальца, и он сам едва держался на ногах от новых ощущений,

Нан вдруг вытащил их — резко, уверенно.

Схватил его лицо, снял очки.

Аккуратно. Почти бережно.

Поцеловал в переносицу — тепло, неожиданно нежно.

А потом — развернул лицом к столу.

— Всё, Крит.

Голос — низкий, хриплый, опасный.

— Наклоняйся.

Крит хотел что-то сказать, но не успел. Нан уже мягко надавил на его спину, склонив к столу, поцеловал между лопатками, прикусил кожу — точно, резко, будто метил территорию. Провёл горячим членом в презервативе по ягодицам, раздвинул их, медленно, уверенно.

Крит застонал и сам наклонился ниже.

Один раз. А потом — он его.

Мысль промелькнула сквозь пелену возбуждения.

И Нан начал входить.

Медленно. Аккуратно. Почти нежно — не так, как обещал. Но он щадил его. Это был его первый раз, и такая упругая, горячая дырочка — её не хотелось рвать. Её хотелось беречь. И возвращаться. Раз за разом.

Он держал его за бёдра, крепко, не давая вырваться или отклониться. Входил глубже, сантиметр за сантиметром, без спешки, как будто запоминал каждый его всхлип.

— Блядь, Нан... — Крит задыхался, — Я теперь понимаю, почему от тебя ушёл Грейт. Трахать ты не умеешь, ты...

Он не успел договорить. Нан толкнулся резко, до предела, до основания. Вошёл по самые яйца, и Крит застонал — громко, сдавленно, от боли, от неожиданности, от наслаждения, которое пронеслось по телу, будто ток.

Нан сразу начал двигаться. Грубо, как и обещал. Вколачивал себя в него мощными толчками, хлопая тазом по его мягкой, отзывающейся попке, наклоняя его ниже, глубже. Ещё. Ещё.

— А-а-а! — Крит вскрикнул, задыхаясь от ощущения — плотного, всепоглощающего. Это было... это было слишком. И в то же время — восхитительно.

Боже, почему я не пробовал этого раньше?.. — мелькнуло в его сознании, прежде чем сгореть в огне желания.

Заполнение — тёплое, тугое, каждый толчок по его точке блаженства внутри срывал крышу. Он потянулся вперёд, пытаясь ухватиться хоть за что-то — за край стола, за воздух, за себя. Но потом сдался. Опустился. Прижался к холодной поверхности, принимая всё: Нана, его жар, его силу, его большой член.

С каждым движением — сильнее, глубже, грубее — Крит ощущал, как тело уже давно перестало сопротивляться и начало хотеть. Умолять. Ещё. И ещё.

— Как тебе, кхун Крит? Нравится? — выдохнул Нан сквозь сбитое дыхание.

Боже, как же это круто... — прошипел он про себя, не останавливаясь. Узко. Горячо. Так сильно, что разум плавился.

Это из-за его маленькой, тугой дырочки? Или просто потому что... это он? Мысль промелькнула и тут же растворилась — под новой, захватывающей волной.

Один толчок, другой — Нан ещё пытался сдерживаться, не сделать ему больно. Но Крит... Крит хотел грубо, хотел сильно, по-настоящему. Он сам толкался навстречу, сам стонал, как будто не мог насытиться.

Нан протянул руку, наклонился, укусил его за влажную от пота шею, тут же провёл языком по коже.

— Я... кончаю, — выдохнул он, и два глубоких толчка, почти звериных — и всё.

Оргазм накрыл его, прошёлся волной по телу, ноги затряслись, бедра подогнулись. Он остался внутри, дрожа, всхлипывая от разрядки.

А Крит... он лежал, прижавшись лбом к холодной поверхности стола. Дыхание — сбивчивое. Сердце выпрыгивает из груди. Анус пульсировал — горячий, заполненный, но не разбитый. Просто... полный.

Он ждал, что будет хуже. Что будет больнее. Что он испугается. Разозлится. Почувствует себя униженным. Но ничего из этого не пришло.

Пришло другое.

Тепло. Наполненность. Влажная дрожь между ног, будто всё тело отзывалось на то, что только что случилось.

И главное — острое, пронзающее осознание:

Мне понравилось. Очень.

Слишком сильно, чтобы притворяться. И зачем?

— Теперь я, — прохрипел он. Голос — хриплый, севший, срывающийся на кончике языка.

Нан вышел из него медленно, с натяжением, с влажным звуком. Крит чуть вздрогнул — не от боли, от ощущения пустоты.

Пусто. Пусто внутри. Бля...

Он резко развернулся. Всё тело ныло, задница саднила, но он не обращал внимания. Член пульсировал — требовательно, как крик. Живот сводило от желания.

Он схватил Нана, резко, почти с яростью, как будто мстил за собственное удовольствие.

Лёгким, уверенным движением посадил его на стол.

— Я же обещал тебя трахнуть.

Нан ещё не до конца пришедший в себя после оргазма, тихо засмеялся, едва разлепляя губы:

— Делай что хочешь. Только... надень очки.

Крит хрипло рассмеялся:

— Ты извращенец.

Но очки всё равно надел. Схватил смазку, закинул ноги Нана себе на плечи. Тот упал на стол без сопротивления — тяжело дыша, с расслабленным, дрожащим телом. Крит торопился. Внутри всё горело. Он выдавил смазку, провёл пальцами по его входу, надавливая, раскрывая. Долго он не продержался — два пальца, максимум. Этого было достаточно.

Нан лежал, раскинув руки, грудь вздымалась. Он выглядел опустошённым. И в то же время — ожидающим. Смотрел, покусывая губы.

Крит сжал его бёдра, развёл ягодицы — и вошёл.

— А-а-а! — вырвался у Нана стон, громкий, хриплый. Его тело выгнулось, член дернулся от новой волны удовольствия. Горячее, плотное проникновение. Член Крита — толстый, мощный — медленно, но без остановки врезался внутрь.

— Смотрю, тебе нравится, — ухмыльнулся Крит, глядя на то, как поднимается и наливается заново член Нана.

— А я и не отрицал, — прохрипел тот, срываясь на дыхание. — Но и в тебе быть... было просто отлично. Башку сносило.

Крит только хмыкнул. Терпеть он больше уже не мог. Ему нужно было до конца — сейчас. Он подался вперёд, два быстрых, глубоких толчка — и он сорвался. Резкий выдох, почти рык, и он кончил, вжимаясь в его тело, до основания, до самого дна. Выкрикивая его имя.

— Бля... Нан... ты такой горячий.

— А ты такой узкий, сладкий, — промурлыкал Нан, поднимаясь на локти. Его ноги обвили бёдра Крита, не позволяя тому отстраниться. — Кто бы мог подумать, что строгий кхун Крит, миллионер в костюме, так любит, когда его трахают. Из тебя выйдет отличная дырочка. Плотная, тугая, нежная... такая гладкая. Я уже возбуждаюсь только от этих слов, — выдохнул он, глядя ему в глаза.

— Это что, комплимент? — усмехнулся Крит, обхватывая его за талию, притягивая ближе.

— Конечно, — Нан улыбнулся, обвил его шею руками. — Сам посмотри на меня.

Крит хмыкнул, наклонился, поцеловал — медленно, с нажимом, глубоко, неожидано нежно. Оторвался только тогда, когда воздух стал казаться лишним. Его член всё ещё был в Нане, а член самого Нана твёрдо упирался в живот Крита.

Он усмехнулся, прижимая лоб к его лбу:

— Я больше не смогу спокойно смотреть на этот стол.

Нан хмыкнул:

— А мне на нём ещё velouté готовить. Каждый раз, помешивая соус, буду представлять тебя — стонущего... жаркого, потного, липкого... — его голос становился всё ниже, всё гуще, как сам соус, о котором он говорил.

Он прикусил губу:

— Повторим? Он снова хочет тебя.— и посмотрел на свой стоящий член.

Крит заулыбался. Он тоже хотел. Хотел снова ощутить в себе его. Это тело. Этот жар. Эту власть, превращённую в удовольствие.

Но сказать это вслух... Признаться, что ему понравилось быть снизу?.. Он был не готов.

— Только один раз. Потому что ты уже меня подготовил. А потом — только я.

— Конечно, конечно, кхун Крит, — промурлыкал Нан, слишком довольный, слишком хитро.

***

Правда «потом» — всё пошло не совсем так, как Крит планировал....

Оставшиеся до открытия четыре дня превратились в хаос. Напряжённый, плотный, без остановки. Работа в ресторане кипела: повара бегали по кухне, официанты путались в номерах столов, управляющий сновал между залом и складом, как муравей в панике. Всё как в улье. Последние штрихи: полировка бокалов, замена некачественной посуды, настройка света, тестирование температур в камерах хранения, проверка поставок. Один день сменял другой, сливаясь в одно бесконечное «успеть всё».

Крит приходил каждый день. Вовремя — и раньше. Хмурился, цокал языком, делал пометки на планшете. Проверял логистику, сверял списки бронирований, сверлил управляющего за малейшие косяки. Его бесили официанты, которые всё ещё путали названия блюд, и особенно — сомелье, который не мог уверенно назвать шесть винных пар к меню, будто не знал, в каком ресторане работает.

Нан перестал появляться в своём втором заведении. Взял отгулы. Даже нарушил привычный график сна — теперь приходил с утра, задолго до обеда. Пока в ресторане было тихо. Пока никого нет.

Никого кроме Крита.

Он приходил ради него?

Нан даже себе в этом не признавался.

Договаривались ли они об этих «встречах»?

Нет.

Крит просто бросил в тот первый вечер:

— Я завтра буду к девяти.

Будто невзначай.

Нан хмыкнул. Не ответил. Но на следующий день пришёл. И потом снова. И снова.

А Крит только смотрел. Улыбался молча. Довольно. Счастливо — хотя сам себе в этом тоже не признавался.

Потому что одного раза им оказалось мало.

Потому что стоило только встретиться взглядами...

Стоило лишь случайно коснуться пальцами...

Случайно — выдохнуть слишком близко...

И всё.

Крышу сносило.

Подсобки. Кабинеты. Стол — снова. Когда все уже ушли. Или ещё не пришли.

Стоны. Пот. Липкие тела. Быстро. Даже не раздеваясь. Ртом, руками, задницей...

Чьей?

Чаще — Крита.

Он сам стягивал штаны. Сам поворачивался. Сам выгибался. Сам — просил.

Но и брал тоже.

Жёстко, внезапно, вжимаясь в Нана до дрожи.

Кто-то что-то заподозрил?

Может быть.

Пофиг.

Грейт?

Он уже не в счёт.

Его больше нет в этом уравнении.

Остались только они.

И только секс.

А вечером, почти ночью, в последний день перед открытием, они снова стояли рядом. Тяжело дыша. Поправляя друг другу одежду — в третий раз за пол дня.

Рубашки наполовину выпущены, ширинки едва застёгнуты. Пальцы всё ещё дрожали — от последнего, поспешного раза в кладовой. Они старались не прикасаться. Слишком близко — и опять всё вспыхнет.

— У меня уже спина болит, — простонал Крит, массируя затылок и шею. — Секс стоя, на столе, на раковине... я себя чувствую как подросток, которому некуда притащить своего парня.

— Парня? — усмехнулся Нан, подмигивая. — Уже «парня»?

— Не начинай, — буркнул Крит, но в уголках губ появилась тень улыбки.

Пауза.

— Пошли ко мне. — сказал он спокойно. Как будто это было очевидно.

Нан пожал плечами:

— Уже поздно. Ехать потом обратно... лень.

Крит смотрел на него. Долго.

На лицо. На лёгкую, почти наглую улыбку.

На шею с татуировкой — ту самую, которую он уже мог бы нарисовать с закрытыми глазами.

На ключицы — те, что целовал за последние дни так часто, будто они были частью ритуала.

На тело, к которому привык, как к собственному.

Привык.

И уже не мог без него.

Это просто тело? Просто секс? Он не знал. Пока не знал. Не готов был думать.

Но он знал точно: он хотел Нана. Слишком сильно. Слишком отчаянно.

Ему вдруг стало интересно — какой он, Нан, утром? Сонный. Тёплый. Податливый. Не колкий.

Может, он такой только в утреннем свете?

— Так не уезжай. Останься у меня. — сказал Крит.

Просто. Тихо. Без напора.

Глава 10. 2+1=3?

2025-09-10T20:49:46.008Z

Слова автора: СТРОГО ДЛЯ СОВЕРШЕННОЛЕТНИХ!!!

Кёнмин.

Я повёл мужчину в маске в номер: одной рукой держал его, другой — довольного Тьютора. Коридор был тёмный, глухой, только мягкий свет ламп у пола подсвечивал нам дорогу. Дверь щёлкнула за спиной — и мы остались втроём.

Я больше не мог терпеть. Всё внутри сжималось от желания. Как только замок закрылся, я прижал его к стене. Резко, жадно. Даже про Тьютора забыл — будто его не существовало.

— Сними маску, — прошептал я ему на ухо, дыхание сбивалось.

— Нет, — коротко, глухо.

Его руки обвили мою шею, мои — крепко сжали его талию, прижимая ближе. Тело к телу.

— Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как кровь стучит в висках.

В темноте я почти ничего не видел — только очертания скрытого лица, блеск ткани. Но я чувствовал его: запах кожи, горячее дыхание, дрожь под пальцами. Его желание — и моё, переплетённые, как две волны, готовые разбиться друг о друга.

Тьютор подошёл сзади, обнял меня и жадно провёл языком по шее.

— Малыш... давай уже делай что-то, — выдохнул он горячо, почти рыча.

Я усмехнулся, перехватил его руку у себя на животе, прижал к губам — и всё это время не отрывал взгляда от мужчины в маске.

— Ты же не против? — спросил я.

— Нет, — снова короткий, сухой ответ. Глухой и лишённый эмоций. Но именно этим он сводил меня с ума.

Я облизал пальцы Тьютора, засунул их в рот и слегка отстранился от незнакомца, чтобы поцеловать друга. Горячо, глубоко. Другой рукой я всё равно тянул к себе мужчину в маске, не отпуская его ни на секунду. Он провёл пальцами по моей спине, губами коснулся шеи. Кончик маски едва задел кожу — и его язык тут же слизал с неё след. У меня перехватило дыхание.

Я резко отстранился от Тьютора. Он застонал недовольно, но не стал спорить — сразу переключился на мою одежду, стал стягивать кофту. Я же скользнул пальцами по подбородку мужчины в маске, провёл по его мягким губам. Он поймал мой палец языком, лизнул, и у меня вырвался хриплый шипящий вдох.

— Чёрт... — сорвалось у меня, прежде чем я притянул его к себе.

Наши губы столкнулись. Сильный, требовательный поцелуй, будто мы пытались откусить друг у друга дыхание. Горячо. Грязно. Невыносимо сладко.

Бля... Как жарко. Он тут же раскрыл рот, его язык скользнул к моему, к моим губам. Я сам вломился в него, грубо, с силой, будто хотел вывернуть его изнутри. Мне хотелось его всего. Сейчас. Немедленно.

Мои руки сползли с его шеи вниз, торопливо расстёгивая пуговицы рубашки. Ладони скользили по коже — по животу, по линии паха, по горячей спине. Он выгибался, встречая мои движения, целовал так, словно пытался сожрать меня.

Чьи руки — его или Тьютора — срывали с меня одежду, я не понял. Пальцы путались, ткань рвалась, и я сам не различал, кто касается меня, кроме одного — того, кого я держал.

— Подожди, — выдохнул я, тяжело дыша.

Он тоже отстранился, глаза блеснули из-под маски. Я одним движением скинул свою кофту. Тьютор, уже почти голый, остался в одних трусах и жадно смотрел на нас.

Мы вдвоём набросились на незнакомца. Срывали с него рубашку, целовали его шею, грудь, соски. Я чувствовал, как его дыхание становится всё тяжелее. Он не стонал — только глубоко дышал, подставляясь, принимая.

Его член под тонкой тканью брюк упирался в меня, налитый и горячий. Я знал, какой он сейчас — такой же твёрдым, как мой. Я расстегнул пуговицу, и засунул руку ему в штаны, сжал плоть. В ответ его пальцы нырнули ко мне — резко, властно.

Где-то сбоку был Тьютор — он то гладил нас, то пытался целовать, но для меня он растворился. Просто фон. Просто лишнее. Всё внимание сжалось в одну точку — мужчина в маске. Его губы. Его дыхание. Его стоны — ещё не сорвавшиеся, но уже вибрирующие в груди. Я ждал их. Хотел их вырвать.

Я снова прижал его к себе и впился в его рот. На этот раз не сдерживаясь, я укусил за нижнюю губу. Он ответил низким рычанием. Этот звук... именно он сорвал мне крышу.

— Ты любишь, когда грубо? — догадался я, ухмыльнулся и снова потянул его за нижнюю губу, оставив на ней яркую влажную дорожку.

Он не ответил. Только сильнее застонал и вцепился зубами в мою шею, больно, жадно, как будто хотел оставить там клеймо. Я всё понял. Резко развернул его. Холодная стена упёрлась мне в спину.

— На колени, — скомандовал я.

Он даже не возразил, только коротко кивнул и, не переставая целовать мою грудь, расстегнул ширинку. Скользнул руками вниз по животу. Его дыхание жгло кожу.

В это время Тьютор прильнул к моим губам, поцеловал мягко, как всегда слишком нежно. Я оттолкнул его чуть в сторону — и заставил сосредоточиться на моих сосках. Он охотно наклонился, втянул один между зубами, и я невольно застонал. Его рука скользнула по моему животу, а я не удержался и сам залез в его трусы. Горячая плоть выскользнула в мою ладонь, живая, налитая кровью. Я сжал её, медленно, с нажимом, и Тьютор выгнулся, задыхаясь.

Мужчина в маске заметил это. Его рука легла поверх моей, пальцы переплелись с моими. Вместе мы начали гладить член Тьютора — ритмично, жёстко, обжигая его с обеих сторон. Мы как будто тренировались на нём. Каждый рывок заставлял его стонать всё громче, а нас — смотреть друг другу прямо в глаза.

Я не видел их за маской, но знал: они горят. Пылают так же, как мои.

— Блядь... мальчики... вы меня сейчас убьёте... — простонал Тьютор, его бёдра дёргались в наших руках.

В этот момент незнакомец вдруг убрал ладонь, выпрямился и посмотрел на меня. А потом, не говоря ни слова, скользнул вниз.

И вот он уже передо мной на коленях. Моя ширинка распахнута, штаны и трусы сдёрнуты, и мой член стоит твёрдо, пульсируя, блестя каплей на кончике.

— Соси, — приказал я низко, срывающимся голосом.

Он поднял голову, и я увидел, как его зубы блеснули в улыбке. Его ладонь обхватила основание, горячая и крепкая, а язык мягко скользнул по головке, собирая влагу.

Я втянул воздух, и схватил его за волосы, грубо намотав на пальцы.

Ему понравилось, я понял это сразу. Его горло содрогнулось, он застонал глухо, не закрывая рта, а наоборот — распахнул его шире, приглашая меня войти.

Я сжал пальцы в его волосах, заставив его поднять голову и заглянул на меня сквозь маску. Кончиками пальцев другой руки повёл по его губам, по уголкам, растягивая их.

— Открой шире. Я буду тебя трахать, — прошипел я.

Он подчинился. Рот раскрылся так, что я видел блеск влажного языка и тёмную глубину. Я направил свой член прямо туда и толкнулся резко, сразу до конца.

Он задохнулся, дёрнулся, но не отстранился. Наоборот — глубже взял сам, жадно. Его пальцы вцепились в мои бёдра, будто удерживая меня от бегства.

Я держал его голову за затылок, задавал ритм, контролировал каждый его вдох и каждое движение. Смотрел сверху вниз, не моргая, не закрывая глаза. Его волосы путались в моих пальцах, губы скользили по моей плоти, слюна текла по подбородку.

И в этот момент темнота стала моим союзником. Она позволила мне поверить, что это не он стоит на коленях, а Раян. С длинными, мягкими, чуть волнистыми волосами. Что именно его рот сейчас полон моего члена, именно он задыхается от моих толчков, а я вхожу в него всё жёстче, глубже, сдерживая крик.

Я двигался в его рту всё быстрее, чувствуя, как горло сжимается вокруг меня. Тьютор прижался ко мне, ласкал мои соски, дрочил себе сам, а я едва держался, чтобы не кончить прямо в этот рот. Это было грязно, жестоко, и оттого в разы возбуждающе...

Но я хотел большего. Я хотел быть в нём.

Похлопал его по плечу, вытащил член и рывком поднял за волосы.

— Становись раком, — бросил я.

Он поднялся, губы блестели от слюны и моей влаги, но он не вытер их. Напротив — шагнул ближе.

Я замер. Его дыхание ударяло в грудь. Мы оба не дышали секунду — прежде чем снова сорваться в ярость, в поцелуи.

Вкус моей плоти на его губах... Я застонал, как зверь. Лихорадочно рвал с него штаны, пуговицы летели в темноту. Тьютор помог, и когда незнакомец остался полностью голый, мой друг уже стоял на коленях, жадно глядя на его член. Его любимая игра — сосать.

Он взял его член в руку и медленно засунул в рот. Мужчина не издал ни звука — только сжал губы.

Я в это время целовал его шею, подбородок, скользил по коже дыханием.

Тьютор сосал, я сжимал его ягодицы — возбуждение захлёстывало, дурманило, хотелось всего и сразу. Но...

Он был зажат. Напряжён.

И я понял — он не хочет Тьютора у себя на члене. Но не скажет.

Это ведь его роль, да? Молчать. Подчиняться.

Я хрипло усмехнулся и легко щёлкнул Тьютора под подбородком.

Тот послушно поднял голову, выпустил плоть изо рта.

Я наклонился к незнакомцу, провёл пальцами по его щеке.

— Ты не заслужил этого. Правда, шлюшка?

Тьютор выпрямился. Я притянул его к себе, поцеловал — во рту солоноватый вкус.

Потом сразу — маску. Его губы под ней. Его дыхание.

— Сегодня, конфетка, — протянул я с хищной усмешкой другу, держа его за талию, — ты трахаешь. Не тебя.

— Что? — нахмурился он. — Я так не люблю.

— Полюбишь, — рыкнул я.

И в этот момент он — мой безмолвный, скрытый за маской красавец — улыбнулся. Едва заметно.

Но этого было достаточно. Я всё понял.

Я угадал.

Он хотел этого.

Ждал именно этого.

Быть игрушкой.

Подчиняться.

Терпеть.

И служить — не чтобы ему служили.

Он был из тех, кто любит, когда больно. Когда приказывают. Когда унижают и ломают — но ровно настолько, чтобы он сам сорвался в сладкий крик.

Не классический БДСМ. Не верёвки. Не плётки.

Нет. Или сейчас нет.

Здесь всё решали:

Голос.

Руки.

Толчки.

Приказы.

Слова, от которых он мог кончить.

Я толкнул его на кровать. Грубо. Почти швырнул.

В темноте белые простыни сверкали, как островок греха — контраст разврата и невинности.

Он распластался на них, силуэт напряжённый, красивый, готовый. Повернулся на бок, выставив линию тела, будто специально провоцировал. Стройный, подтянутый.

Тьютор рядом облизывался, уже поглаживая себя.

— Мы будем его вдвоём? — спросил он, жадно глядя на маску.

Я хищно усмехнулся и наклонился к мужчине на кровати:

— Ты ведь именно от этого кончаешь, да? Когда тебя ебут, когда используют как дырку?

Он не сказал ни слова, но кивнул. Движение резкое, но подчинённое. Потом встал на четвереньки. Позу выбрал сам — вульгарную, нарочито вызывающую.

— Вот так, шлюха, — вырвалось у меня с хриплым рыком. — Сама полезла, сама поставила себя.

Я опустился сзади, провёл ладонью по его спине, задержался на изгибе поясницы. Сжал ягодицы, развёл их и наклонился. Язык прошёл по складке, по самому центру. Влажный вкус, тепло. Он дёрнулся и простонал, подставляясь ещё сильнее.

Но прежде чем сунуть палец в него, я продолжил вылизывать. Скользил языком по краю, проникал внутрь, втягивая запах и вкус его тела. Он стонал, выгибался.

— Нравится, когда тебя ласкают языком? — хрипло спросил я, нарочно презрительно. — Скажи спасибо, сучка.

Он только простонал, упав на локти и подаваясь сильнее. Я зарычал, довольный, что угадал его слабость.

— Бля... — выдохнул Тьютор, снова дроча себе, не в силах оторвать взгляда.

Я резко отстранился и со звоном шлёпнул его по заднице. Смачно, больно. Он выгнулся и вздрогнул от удара.

— Хватит нежностей, — рыкнул я. — Нам нужна смазка и презики. Быстро.

Тьютор сорвался с места, засуетился у прикроватного столика. В этот момент я снова провёл пальцами по его дырочке, медленно, но с нажимом. Надавил чуть глубже, заставив его задохнуться в стонах. Он выгнулся так, что я почувствовал — всё, он полностью мой.

— Вот умница, — шепнул я у самого уха. — Послушный пёсик.

Тьютор уже вернулся и протянул тюбик и серебряный квадратик. Он стал спешно смазывать свой член, жадный, возбуждённый, а я натянул презерватив и выдавил на палец холодную смазку.

Хлопок по заднице — громкий, резкий. Он дёрнулся, застонал. Я ударил снова, чуть сильнее, и только тогда раздвинул его ягодицы и без предупреждения сунул два пальца сразу. Глубоко.

Он вскрикнул, выгнулся, уткнувшись лицом в подушку.

— Терпи, сучка, — рыкнул я, чувствуя, как он дрожит на моих пальцах. — Это только начало.

Он застонал громче, пробормотал что-то на тайском, падая грудью на простыни. Но я не дал ему рухнуть — сжал бёдра и рывком поднял. Сильно сжал, останутся синяки, как дать.

— Стоять.

Кивок Тьютору.

— Займись его ртом, пока я буду рвать его сзади.

— Я тоже хочу задницу! — заныл он, пускаясь в капризы. — Раз я в этот раз актив...

— Нет, — отрезал я. — Задница моя.

Тьютор недовольно выдохнул, но послушался. Перебрался вперёд, где лицо незнакомца оказалось прямо напротив его плоти.

Кровать была огромная, и мы втроём легко разместились: я сзади, Тьютор спереди, а красавчик в маске — на четвереньках между нами, подставленный с обеих сторон.

— На счёт три, — приказал я.

Тьютор кивнул, взял свой член, поднял подбородок маски. Я видел только его затылок, длинные волосы, тёмный силуэт. Ладонь крепко держала его бёдра — и это сводило меня с ума.

— Раз. Два. Три.

И мы вошли одновременно. Я сжал зубы, Тьютор выдохнул сквозь стон, а мужчина в маске только содрогнулся, выгнув спину. Он не закричал — его рот был плотно занят. Лишь глухое мычание и дрожь, проходящая по телу.

Я вбивался глубоко, резко, толчок за толчком. Слышал хлюпанье смазки, гулкие удары бёдер о его задницу, приглушённые стоны.

Я не смотрел на Тьютора — для меня он был просто фоном. Всё внимание приковал к его спине, к сильным движениям плеч, к шее, к волосам, слипшимся от пота.

— Тебе нравится, да? — выдавил я сквозь рычание. — Нравится, когда тебя имеют с двух сторон? Когда унижают, когда берут, как дешёвую шлюху?

Его тело содрогнулось от моих слов. Он сжал простыни в кулаках, застонал ещё громче, заглатывая Тьютора глубже.

Тот, потеряв контроль, схватил его за волосы, заставляя держать темп. Он дёргал его голову в такт моим толчкам.

— Волосы не трогай! — рявкнул я. — Они мои.

Я наклонился, упёрся ладонью в матрас и прижался губами к его лопаткам, к влажной коже шеи. Его волосы щекотали мне лицо — шёлковые, гладкие, влажные у основания, дурманяюще пахли потом и чем-то своим, особенным. Я сжал зубами его шею, оставил след и резко дёрнул.

— Мои, — прорычал я.

Одним движением оттолкнул Тьютора, вырвав его член из такого сладкого рта. Схватил незнакомца за шею, и повернули его голову к себе.

— Дальше сам, — бросил я через плечо Тьютору.

И тут же впился в губы незнакомца .

Грубо. С жадностью. Как зверь.

Рот у него отдавал другим мужчиной — и это, чёрт возьми, бесило меня до одури.

Я зарычал. Схватил за подбородок и вытер его губы пальцами, с силой. Потом снова впился — глубже, с яростью. Это был не поцелуй, а нападение. Владение. Отметка.

— Блядь, ты воняешь другим, — выдохнул я ему в рот, захлёбываясь ревностью, похотью, злостью.

Мужчина в маске опустил глаза, будто стыдясь. А Тьютор похабно рассмеялся:

— Мною, — и снова потянулся к нему.

Я сжал друга за горло, не давая поцеловать. Оттолкнул. Снова.

Резко сорвал с себя презерватив. Не думая. Не чувствуя ничего, кроме бешенства.

Выкинул его в темноту. Плевать куда.

Рывком перевернулся на спину, сжал бедра незнакомца, притянул — и усадил на себя.

Пусть. Хочет быть игрушкой — будет. Моей.

Я обхватил его затылок, заставляя смотреть в глаза, и рыкнул:

— Соси, сука. Пока не наполнишься мной.

Голос вырвался из самой груди — низкий, хриплый, звериный.

Он вздрогнул. И не осмелился возразить.

Он подчинился мгновенно, скользнул вниз и устроился между моих ног. Его горячие губы обхватили головку, язык заскользил по ней, и я застонал, выгибаясь. Тьютор рядом дрочил себе, постанывал, не сводя с нас глаз, другой рукой сжимал мой сосок.

— Глубже... сильнее, — приказал я и вцепился в волосы маски.

Рывок — и мой член глубоко в его горле. Его губы распахнуты, горло судорожно сжимается. Он задыхался, но не отстранился. Наоборот — взял глубже, пока у меня не перехватывает дыхание. Я отпустил его только тогда, когда почувствовал, как его тело дрожит от нехватки воздуха.

— Иди сюда, — хрипло приказал я.

Он поднялся и наклонился ко мне. Мы поцеловались, и теперь его рот был как надо — мой вкус, только мой. Я впился в него ещё раз, сосал его язык, пока дыхание у нас не сбилось в одно. Потом резко перевернул его на живот, раздвинул бёдра и натянул второй презерватив. Ни секунды не ждал — вошёл, одним мощным толчком, глубоко.

Он вскинулся, сдавленно простонал, зубы впились в подушку. Его задница поднялась, ладони вцепились в простыни.

— Дать ему мой член? — спросил сбоку Тьютор, тяжело дыша.

— Нет, — рыкнул я. — Сейчас он только мой.

Я начал двигаться — медленно вначале, чувствуя, как его тело сжимает меня, горячее, узкое, до одури тугое. Он весь дрожал, с каждым толчком выгибался, будто хотел одновременно и убежать, и принять глубже. Его тихие стоны рвались сквозь подушку, каждый — как искра в кровь.

Я ускорился. Толчки стали жёсткими, глубокими, безжалостными. Его тело подо мной дрожало, мышцы сжимались вокруг моего члена так сильно, что я едва держался. Вены на шее горели, дыхание стало рваным.

— Чувствуешь, сучка? — выдохнул я, прижимая его бёдра к себе, не давая уйти. — Я кончу в тебя. Глубоко.

Он только сильнее вцепился в подушку и застонал так, что у меня внутри всё сорвалось. Я толкался яростно, до конца, пока в один миг не потерял контроль. Внутри всё скрутилось, тело сотряслось, и я кончил. Сильно, тяжело, рыча в подушку рядом с его ухом.

Его внутренности обхватили меня так плотно, что даже во время оргазма казалось — он выжимает меня до последней капли. Я продолжал двигаться рывками, вбивая остатки наслаждения глубоко в него, пока не обессилел и не рухнул сверху, придавив его своим телом.

Он был горячий, липкий от пота, кожа скользила под моими ладонями. Я чуть сдвинулся, перевернув его на бок Его дыхание сбивалось, губы разжались, и я только тогда заметил — его член всё это время был твёрдый, влажный на кончике, но к нему никто так и не дотронулся.

Я протянул руку вниз, сжал его плоть в ладони.

— Ещё не кончил? — прошептал я ему в ухо, прикусывая кожу. — Тогда ты кончишь только от меня, мой пёсик.

— Может, я?.. — пробормотал Тьютор, облизываясь, проводя ладонью по животу незнакомца. Его собственный член уже обмяк, но по коже всё ещё стекали следы спермы.

Я зачерпнул их пальцами, мазнул по животу незнакомца, потом улыбнулся.

— Как ты хочешь? — спросил я, ведя рукой ниже. — Кто из нас?

Он откинулся назад, положил голову мне на грудь. Я скользил ладонью по его телу, размазывая чужую сперму по коже, и это возбуждало ещё сильнее.

— Ты... — выдохнул он.

Одного этого слова хватило, чтобы у меня снова потемнело в глазах.

Я резко уложил его на спину. Его грудь вздымалась, соски твёрдые, и я жадно втянул один в рот, прикусил, другой щипнул пальцами. Он застонал, и я пополз ниже, оставляя влажные следы по его животу, пока не оказался там, где он пульсировал от желания.

Его член пах солоновато, густо — и этот запах сводил меня с ума.

Я раздвинул его бёдра, наклонился. Он был не слишком большой, но тугой, налитый, живой.

Я провёл кончиком языка по тёмным волосам у основания, скользнул ниже, задержался на венке, а потом — поцеловал головку.

Он дёрнулся.

И только тогда — я взял его в рот.

— А-а... — вырвалось из него. Он выгнулся, затылком вжимаясь в подушку, стиснув простыни.

Я сосал его глубоко, ритмично, то ускоряясь, то останавливаясь, чтобы погладить языком головку, собрать солоноватую предсеменную жидкость. Другой рукой я обхватил его яйца, массировал, перекатывал их в ладони. Он извивался подо мной, хватался за простыни, ноги дрожали.

— Смотри на меня, — приказал я, выпуская его член изо рта.

Через маску я не видел глаз, но он тут же приподнялся на локтях — подчинился.

Его дыхание сбивалось, грудь тяжело вздымалась. Он смотрел, как я снова беру его в рот. Глубже. До конца.

Я ускорился. Сжал основание пальцами, другой рукой — яйца, больно, с нажимом.

Он задыхался. Тело дрожало.

— Кончай для меня, сучка. Сейчас, — прошипел я.

Он застонал, и горячие толчки спермы ударили мне в рот. Солёная, густая, обжигающая. Я проглотил всё, не отрываясь, пока его тело содрогалось подо мной.

Лишь когда он обмяк и тяжело рухнул на подушки, я оторвался, провёл тыльной стороной ладони по губам и поднялся выше. Его рот ждал моего поцелуя.

Я рухнул на него, поймал губы. Он ответил, но устало, без сил. Даже руку не поднял, чтобы обнять. Я перевалился рядом, всё ещё сжимая его в полупетле: нога закинута на его бёдро, ладонь держит талию. Смотрел на лицо, скрытое в темноте маской.

— Сними её, — приказал я резко.

— Нет.

Я зарычал, снова впился в его губы. Но маску не тронул. Пусть, у него должны быть причины. Я рухнул на подушку. С одной стороны — он, с другой — Тьютор. Сил не осталось, глаза закрывались.

— Давайте теперь вы меня так же, — протянул Тьютор, зевая, но довольный. — Это было охрененно.

— Нет, — отрезал я. — Маска не берёт. Верно?

Я даже не повернулся, но почувствовал — попал в точку. Мужчина в маске сел, посмотрел на нас.

— Я только даю, — тихо сказал он. Английский был чистым, но голос странный: будто приглушённый, искусственный, изменённый.

Я потянулся к нему, хотел уложить рядом, обнять и так заснуть. Но он вывернулся. Встал.

— Куда ты? — спросил я, приподнимаясь на локтях.

Он молча собрал вещи с пола: трусы, штаны.

— Ты весь влажный, ничего не натянешь.

Он не ответил. Бросил одежду на кресло, выпрямился. Его белое, грациозное тело сверкало в полутьме: спина, ягодицы, длинные ноги. Он повернулся к двери, которую я раньше и не заметил. Без слов открыл её. Свет из ванной залил его силуэт.

— Я с тобой, — я поднялся тоже. Захотелось снова его взять. В душе, стоя. Придавить в мокрый кафель.

— Нет, — отрезал он.

— А я сказал да, — я навис над ним, играя роль, которую он сам так хотел.

Но оказалось — сейчас она ему была не нужна.

— Нет, — повторил он и слегка толкнул меня. Голос хлестнул, как кнут. — Дверь закрывается с той стороны. Не пытайся открыть.

И ушёл.

Я с разочарованием рухнул обратно на кровать. Притянул к себе Тьютора — он устроился у меня на груди, довольно мурлыкнул, поцеловал в сосок. Я прикрыл глаза, и усталость, как тёплое одеяло, сразу навалилась сверху.

— Ну что, не зря я тебя сюда привёл? — пробормотал он сонно, зевая.

— Не зря, — кивнул я, улыбаясь в темноте.

Сон подкрался на цыпочках. Мне чудилось, что он — тот, в маске — уходил... будто задержался у двери, смотрел на нас двоих в тишине. Или это уже была игра воображения, зыбкая грань между явью и сном?

А потом — темнота, падение в глубокий колодец сна.

Я видел не Принца. Не поместье. Не Раяна. Я видел его. Его тело, скачущего на мне, без маски. Но даже во сне лицо оставалось в тени.