dvalin's girl

'once upon a december', pierro

2026-10-06T12:37:27.564Z

художница: Toumiiiii

на торговой площади пьерро внезапно слышит нищенку, поющую колыбельную на забытом всеми языке кхаэнри'ах, и не может пройти мимо.

теги: agegap, тяжёлая болезнь у sunshine главной героини, упоминание смерти семьи и родителей у героини, очень продолжительный slowburn, потеря девственности, незащищённый секс, angst. драббл в принципе насыщен маленькими тропами.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

можете отыграть этот сценарий в janitor.ai ♥

утро выдалось таким, каким оно бывает в столице снежной в середине долгой зимы, то есть низким, серым, отделанным морозом до звенящей твёрдости, и над крышами нижнего города гудел даже не туман, а мелкая взвесь ледяной пыли; солнце за ней превратилось в бледное пятно, не обещающее ни тепла, ни тени. пьерро шёл через торговые ряды пешком, как делал это уже который век, предпочитая сегодня дорогу, позволявшую видеть город, а не оконце кареты, скрывавшее его. сопровождение он отослал ещё у причалов: трое фатуи во главе с начальником получили кивок, равнозначный приказу, и растворились среди складов. тяжёлое пальто с тёмным меховым воротником лежало на его плечах, золотая, тёмно-синяя отделка полумаски холодно отсвечивала при каждом шаге мимо жаровен. белые волосы были зачёсаны назад безукоризненно, видимый глаз — бледно-голубой, с ромбовидным зрачком чистой крови — скользил по улице.

торговцы умолкали на полуслове и невольно опускали головы, ребёнок с бубликом в ручках поднял на пьерро лицо и раскрыл рот, застывая с вопросом, пока мать беззвучно не увела его за спину. мужчина не замечал этого — точнее, наблюдал за этим явлением так же, как за снегом. мысли его были заняты тем, что ждало выше, в заполярном дворце: доклад о поставках руды через ли юэ, очередная смута дотторе, совет, на котором царица впервые за долгое время требовала личного присутствия. он шёл и перебирал цифры, имена, слабые места чужой казны, и шаг его был ровным.

но он остановился.

сперва пьерро решил, что это ветер: в разрывах между домами гул в нижнем городе поёт, как человек, и старику, прожившему более пятиста лет, полагалось бы запомнить это отлично, но ветер не складывает такие слоги, а слова долетали твёрдые, понятные, которые он не слышал из живых уст со дня, когда небо над его родиной раскололось пополам.

язык кхаенри'ах?..

не искажённое эхо, не научная работа академии, не его собственный голос в пустом кабинете, а настоящая, живая, дышащая песня, берущая паузы на вдох! пьерро стоял посреди торгового ряда, отчего-то почувствовав, что снег кусает его под воротником, и внутри спокойствия, которое он носил обручальным кольцом, щёлкнуло недоумение.

это была одна из тех колыбельных покинутой династии, которые матери пели в спальнях; песня о луне, закрывающей глазки, чтобы не видеть, что делает её детвора. он слышал её в залах собственного дворца, когда вечера ещё были простой работой; пять столетий он не пытался вспоминать её нарочно, поскольку есть вещи, которые бессмертный ум хранит вне разрешения, но теперь она звучала здесь, над рыбными прилавками и мешками с углём, в городе, построенном изо льда, труда и долгов. в этом было нечто настолько невозможное, что холодное, методичное любопытство поднялось в нём раньше горя, пришедшего следом. кто-то ведь научил, кто-то запомнил, кто-то выжил — или оставил след в тех, кто выжил.

он двинулся на голос, едва заметно ускоряясь, точно боясь, что ещё немного, и ветер отнимет песню; торговые ряды послушно размыкались перед ним водой перед носом корабля. рассуждать о том, что это ловушка, было бы разумно: он сам устраивал ловушки из куда меньшего, и язык мёртвой нации — приманка редкая, рассчитанная ровно на одного, может, в крайнем случае на пять доступных на прогулке людей во всём тейвате, но ловушке было бы достаточно одного куплета, а песня велась вся, строка за строкой, независимо от того, слушал пьерро или нет. его шаг привёл его к малой площади, где ряды обрывались у подножия лестницы, ведущей к верхнему городу и дальше, к белым башням заполярного дворца. там стоял кружок зрителей — человек двадцать, не больше; грузчики, прачки, два солдата не в дежурстве, старуха с корзиной замёрзших ягод, и в середине круга, на перевернутом ящике из-под рыбы, стояла ты.

ты была молодой — моложе, чем хоть что-то в этом мире, с чем пьерро мог бы считаться, нелепо юна для того, кто нёс в себе эту мелодию, — и нищета читалась в тебе как дружелюбное, въевшееся естество: пальто, перешитое из чужого, шаль поверх него, варежки с обрезанными пальцами, чтобы удобнее было собирать монеты. у ног лежал старый медный стакан, и в нём тускло блестело несколько мелких монет и одна перочинная пуговица — кто-то просто отдал то, что было, возможно, для дальнейшей торговли со снеговичками. лицо у тебя тонкое и очень бледное, с двумя розовыми пятнами на скулах, посещающих людей в лазаретах. волосы выбивались из-под шали тонкими прядями. глаза были прикрыты — ты пела, глядя куда-то сквозь площадь, сквозь город, сквозь время.

голос был не выученный и не академический, оттого и пугающий в этой невинной красоте. пьерро слушал фонетику со вниманием ювелира к руде: гласные чуть скользили, ссылая, что выучила ты эту песню из колыбели, один оборот в припеве прозвучал с диалектом, пятьсот лет принадлежащему северному побережью. значит, где-то и когда-то существовала цепочка, нить, спрятанная от него, от небес, от самой истории?.. открытие он проглотил с жаждой. семья беженцев, не летописанные выжившие, община, которую не нашла ни смерть, ни он сам за пять веков поисков. или иное. иного он не любил, иное означало, что в его собственном прошлом есть комнаты, о которых он не подозревает.

но двадцать зрителей дышали паром в морозный воздух, и никто не раскланивался перед директором фатуи, потому что никто не смотрел на него — все смотрели на тебя.

на середине куплета тебя стрелой пронзил кашель — сухой, глубокий, выдранный откуда-то из-под рёбер. ты смущённо повернулась на полшага к ветру спиной, прикрыла рот локтем, и толпа с сопереживанием качнулась; пьерро видел, как ты сосчитала вдох: раз, два, — и вернулась в мелодию ровно на том такте, где бросила её.

старуха с ягодами тоскливо перекрестилась. ты заметила это, и песня наполнилась горечью, постепенно подходя к своему завершению. на последнем длинном звуке, подаренном морозу, ты выдохнула, наконец одаривая вниманием самого выделяющегося своего зрителя. зашевелились кошельки: копейки детей, гроши взрослых, да и солдат положил что-то крупное, слегка смутившись.

толпа редела, текла дальше, к рынку, к лестнице, и только старуха медлила, собираясь сказать тебе что-то ласковое, материнское. тогда пьерро шагнул из-под навеса в круг, и бабуля, подняв на него глаза, встретила маску, которая работала лающей собакой для чужого удобства, — и ушла, бормоча что-то быстро-быстро, подхватив корзину.

в руке его звякнуло. в твой стаканчик, к грошам и пуговичке, упала монетка, каких в снежной не водилось никогда: тёмный золотистый металл, не здешняя работа. на ней проступал диск, наполовину скрытый короной теней, — знак династии. он и сам не знал, почему носил её с собою, и никак не мог найти повода достойно расстаться до сегодняшнего дня.

— ты ошиблась в третьем куплете, — протягивает пьерро, после чего опускает взгляд на твою укутанную шею, — её уже давно никто не поёт. откуда знаешь?

монетка, конечно же, привлекла твоё внимание. ты спускаешься с ящика, направляясь к стакану, и поднимаешь её к бледному солнцу, с любопытством щурясь: тёмный металл будто бы тлел изнутри, но гравировка ни о чём тебе не говорила. ты рассматривала презент почти весело:

— знаете, — откликаешься, и изо рта тянется пар, — ради таких вещей у нас обычно не поют, а устраивают маленькое чудо, полноценное выступление!.. я бы сказала, что это слишком много за пару куплетов, ещё и, видимо, неправильных, но мама велела никогда не спорить с двумя вещами: добром и чудесами.

ты перевела взгляд с монеты на его лицо, встретила ледяной глаз над чёрной полумаской, и улыбка твоя стала чуть менее уверенной, хотя и не угасла: любопытства в тебе было больше, чем страха, это он отметил сразу, но вскоре ты вновь отвернулась и закашляла в локоть, после чего одними глазами изобразила немое извинение; в этом жесте проступило столько непрошеного обаяния, что пьерро на мгновение почувствовал себя смещённым с роли, к которой привык, — с роли человека, от которого шарахаются.

— а спела я её так, как мне её пела мама, — наконец отвечаешь ты, — каждый вечер, пока я не выучила наизусть. я знаю ещё четыре песни, все разные. она знала больше, но умерла два года назад, — ты спокойно мотаешь головой из стороны в сторону, не вкладывая никакой скорби или радости в признание смерти, — она говорила, что песни — это то наследство, которое нельзя разворовать, и плохо тому дому, в котором не поют, — ты смущённо смеёшься и заправляешь прядь под шарф, — а толпе нравится всё неизвестное и непонятное, решают, будто есть какая-то загадка. вот, наверное, сегодня загадка сама пришла ко мне.

молчание затянулось достаточно, чтобы ты начала ёжиться и теребить пальцем край другой варежки. тогда он задал вопрос, который интересовал его по-настоящему:

— откуда была твоя мать? — голос его оставался ровным и глубоким; ты ответила не сразу, прежде подумав с чудаковатой серьёзностью человека, вопросы уважавшего. ты рассказала, что мать никогда не говорила о родне, что в вашей семье хранилась только одна история, похожая на сказку, будто прабабка 'пришла по льду с севера, когда небо болело', и больше ничего: ни городов, ни имён. ты засмеялась, смутилась тут же собственного смеха и опустила глаза, пробормотав, что, наверное, выдумка всё это, глупость ради глупости. он не стал тебя поправлять, поскольку всё это хорошо укладывалось под историю.

розовые пятна на скулах, потрескавшиеся губы, изморозь на длинных ресницах, измождённость, которую не скроешь за улыбкой. прогноз своих идей ему не понравился: он видел лазареты, он знал, как выглядит человек, которому отмерили три зимы вместо семидесяти. внутри шевельнулось сухое, холодное раздражение перед лицом бессмысленной смерти: снежная казнила бедных детей, и делала это ежегодно. никто не называл это преступлением, потому что у зимы не было ни престола, ни лица. пьерро не наблюдал жалости в её дешёвом, плачущем смысле — слишком дорого она обходилась тем, кто её раздавал, — но он признавал расточительство, когда видел его, и то, что язык погибшей нации гас в горле двадцатилетней нищей девчонки от распространённой лихорадки, было расточительством редчайшей величины.

— запомни, — не просьба и не милостыня, — завтра, в этот час, у лестницы будут ждать сани. тебя отвезут к доктору, которому я доверяю, а после — в дом, где есть печь и горячий суп. ты пробудешь там, пока холода не отпустят город. ты споёшь мне остальные четыре песни, — он помолчал, сужая взгляд, находя способ гарантированно запечатлеть тебя, задержать, — монету не трать, если вернёшь её завтра — получишь столько, сколько не заработаешь и за десять лет такого труда.

ты смотрела на мужчину с подозрением. хотелось выразить сомнение самыми разными способами: не нужно было идти с незнакомцем невесть куда, садиться в чьи-то сани. несмотря на тяжёлый быт, ты не утратила нежной, несчастной веры в честную работу, которую выполняла исправно, и тебе этого хватало, чтобы выживать. но всё-таки этот господин не выглядел злобно.

'конечно, не выглядел, — думается тебе, — все плохие люди сначала втираются в доверие своим жертвам...'

ты переводила взгляд с монеты на него и обратно: в тебе боролись голод по теплу и старый, выученный на дне города 'инстинкт', кричащий, что тепло в нынешнее время бывает лишь в капкане. ты облизнула потрескавшиеся губы, сжала монету в кулаке и всё-таки нашла в себе смелость задержать на нём глаза. честная, почти детская растерянность человека, привыкшего, что мир берёт, а не даёт, гуляла в них. он ждал, не помогая тебе решиться молчанием.

— простите, господин, но... — ты сглотнула. твой голос, только что нёсший над площадью мёртвый язык, стал тонким и предвзятым, — мы же с вами не знакомы. ну, совсем. вы подходите, дарите мне золото, обещаете сани, доктора и суп, — ты перечисляла на пальцах, словно сама себе доказывала нелепость происходящего, — и всё за четыре песни? добрые люди дают копейку и идут дальше, а недобрые — обещают богатство, — ты замялась, не боясь собственной прямоты, заложила прядь за ухо и добавила тише: — не хочу вас обидеть. правда не хочу. просто девушке, у которой нет никого, полагается спрашивать: во что мне обойдётся ваше тепло? и кому я буду должна?..

редкое одобрения обвило грудь пьерро. глупая девочка кинулась бы в сани, хотя то, что ты поедешь с ним, для него, увы, было делом времени. испуганная уже убежала бы прочь; он скрестил руки за спиной, чуть склонил голову — жест, которым в его далёкой юности придворные маги кхаенри'ах отвечали на достойный выпад в учёном споре, или жест, который также проявляли оценивающие ситуацию собаки, — и ромбовидный зрачок его глаза сузился в холодном сосредоточенном свете. раздражаться было нечему: осторожность твоя его не оскорбляла.

— разумно. человек, не умеющий сомневаться, в нашем мире живёт недолго. я не прошу у тебя доверия, и, к тому же, его не дарят на площадях, его зарабатывают годами, и я не настолько тщеславен, чтобы ждать его от тебя за одну беседу. послушай же, как устроено моё предложение, и реши сама: завтра в полдень у этой лестницы встанут открытые сани, на виду у всего рынка. кучер — торговец, афанасий, он возит продукты лет двадцать, его здесь знает каждая старуха, — ты сама мысленно пометила, что афанасия видела, — так что спроси о нём сегодня, расспроси обо мне, наведи любые справки, какие придут тебе в голову. поедешь днём, по людной улице, двери дома, куда тебя привезут, останутся открытыми для тебя в любую минуту, и никто не станет удерживать тебя силой. можешь привести с собой, кого пожелаешь, а можешь не прийти вовсе — и тогда наша встреча останется тем, чем была: переплатившим незнакомцем.

по мере его речи плечи твои понемногу опускались, а пальцы, сжимавшие монету, расслабились — пугающе откровенное, почти преступное богатство разом превратилось из капкана в простую вещь, которую можно взвесить и от которой можно убежать. он видел, как в тебе идёт тихая, честная работа: ты прикидывала, проверяла, примеряла его слова к тоске по надёжности:

— но зачем?.. — тихо вопрошаешь.

— я не святой и не благотворитель, и в моём предложении есть корысть: я хочу услышать остальные песни и узнать всё, что ты помнишь о матери. это всё, что мне нужно от тебя, и цену этому я назвал честно, — он кивнул на твой сжатый кулак, — а болезнь твоя мне не любопытна иначе как помеха: мёртвые не поют. решай без страха: отказ твой ничего не испортит, и монета останется при тебе в любом случае. я не из тех, кто дарит, чтобы отобрать.

ты несколько секунд глупо рассматриваешь его, прежде чем наклоняешь голову:

— а позвольте спросить... — ты подобралась поближе, прижимая к груди старый стакан, — как мне завтра к вам обращаться? не называть же вас «господин с чудесной монетой», — по сковывающему страху будто прошлась ласковая рука, отчего робость отступила.

уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. во взгляде, всё ещё холодном, вспыхнуло явление ценнее веселья: сухое благорасположение.

— пьерро, — произнёс он. больше не добавил ничего. ни титулов, ни пояснений, ни фамилии, потому что имени хватало; он видел по твоему лицу, как в глазах роятся белые мухи непонимания, потом приходит воспоминание, следом уже узнавание, как у человека, долго смотревшего на букву и вдруг прочитавшего целое слово. он видел, как ты поднимаешь брови. пьерро не любил внушать страх, но это была не его вина. он дал тебе три вдоха, после чего склонил голову в знак прощания и пошёл через площадь к лестнице.

тяжёлая поступь его кусала обледенелую каменную кладку. ты провожала взглядом его спину: прямую, широкую, в тяжёлом пальто с тёмным мехом; людской ручей разбегался пред ним до сих пор, хотя он уже ничего не говорил и никого не сгонял, городской дух сам, не сговариваясь, освобождал ему путь.

пьерро. шут её величества. первый из предвестников фатуи.

ты осталась стоять одна среди опустевшей площади со стаканчиком в одной руке и монетой в другой. фатуи. в снежной это слово звучало с двух колоколен сразу, и ты отлично знала оба звона. с одной стороны, фатуи были гордостью и хребтом царства: их мундиры проливали краску на серые улицы, их жалованье кормило половину нижнего города, старухи ставили свечки за царицу и её предвестников, а дети играли в 'фатуи против чудовищ', и никто никогда не хотел быть чудовищами. с другой — кухарки шептались, бабушки крестились: поговаривали, в старом дворце за рекой ведут дела на пропавших людей; что одиннадцать предвестников царицы не совсем люди, что их словом ломаются судьбы целых семей, ибо те, кто встал у фатуи на дороге, ни о чём потом не расскажут.

о шуте не рассказывали добрых сказок и не доносили страшных: о нём вообще почти не говорили. только зналось всем, что он старше камня дворца, что он стоит у престола царицы с тех пор, как у царства престол появился, и что его преданность зимней нации — единственное человеческое, что в нём осталось. 'шут'. и ни одна живая душа на рынке не смогла бы ответить тебе, над чем он смеётся.

человек, от чьих бумаг зависела судьба регионов, остановился у твоего перевёрнутого рыбного ящика, послушал песенку, переплатил и обеспечил — нет, пока пообещал! — доктора. это было нелепо, это кружило голову, это пугало до тошноты. и это было... лестно. внутри что-то неисправимо живое шепнуло об этом, и ты тут же пристыдила саму себя, потому что лесть в таком деле — первая ступенька в яму. ты обняла стаканчик и попробовала рассуждать здраво: никто не обманывает нищих поющих ради того, что им не нужно; ради тела и кошелька не нанимают докторов, а воруют и отнимают; стало быть, ему нужны именно песни — или то, что за ними стоит: память, нить, ведущая к прабабке, 'пришедшей по льду', четыре колыбельных. значит, ты не случайная девушка, а наследница чего-то, ради чего когда-то, возможно...

и думать страшно.

такое открытие в равной степени льстит и ужасает, потому что у ценных вещей во всех историях, какие ты знала, хозяева короткие, а приключения долгие.

по дороге домой ты зашла, как велел он, сама не подозревая, насколько послушно исполнил его волю разум, от которого ты ждала возмущения, к разным знакомым честным людям: расспросила рыбачку мавру про кучера афанасия, — мавра перекрестилась и сказала, что возит сорок лет, ругань громкая, а душа смирная; расспросила деда на набережной, и тот отметил, что дом у афанасия чистый, попечительский, при фатуи же числится. каждый ответ, вместо того чтобы успокоить, лишь маслом поливал разрывающуюся внутреннюю борьбу: всё правдиво — значит, не ловушка; значит, сила, которой ты стала интересна, ловушек не ставит, что сила отпустит, когда требоваться ты ей не будешь. ты прошла мимо жаровни, против привычки не остановившись погреть руки, и поймала себя на том, что качаешь в руке монету. какая судьба страшнее — та, что ждёт тебя в санях с неизвестным доктором, или та, что ждёт тебя здесь, в третьей зиме без супа, при кашле, который стал хуже нынешней осенью?

лестница к верхнему городу вела пьерро шаг за шагом, город плыл внизу крышами, дымом, бусинами фонарей, сквозь которые утренний мороз процеживал свой серый свет. пьерро знал свою память лучше казны — до последнего медяка, до последнего тёмного угла, — и знал, что ты пела. отодвинутое однажды возвращалось, садилось за стол, разворачивало свою летопись и просила внимания.

песня твоя была из спален, из тёплых детских, и в его собственном дворце, в вечера, когда служба кончалась и начиналась тихая работа над свитками, он слышал её два или три раза из дальних покоев — её пела кормилица, её мурлыкала над колыбелью какая-нибудь мать, и тогда эта мелодия значила не больше, чем скрип лестницы или запах тлеющей свечи.

значит, цепочка существовала, непрерывная, женская, колыбельная: прабабка, пришедшая по льду в расколотое небо, — формула наивная и оболочка детская, но под оболочкой лежала дата. здесь всё уже упиралось в стену. проклятие не миновало никого из чистой крови, а нечистая кровь иссохла в чудовищ, — и тем не менее перед ним на рыбном ящике стояла смертная девушка, умирающая в том темпе, в каком умирают обычные люди, от обычной болезни. смертность её была сама по себе доказательство — вопрос лишь, чего именно. побега до катастрофы? крови, разбавленной раньше срока? чуда, которого он не сумел предвидеть, — а он предвидел многое и гордился этим с осторожностью? он не торопился выбирать. глаза твои были совсем человеческими, вряд ли ты была одной из проклятых. приёмная?.. неродная?.. гипотезы у него дожидались своих часов десятилетиями; эта подождёт своих недель.

что до самой тебя — тут всему становилось тесно. не бросилась в сани, не убежала, не заискрилась дешёвым восторгом перед золотом. в его мире, где люди годами учились не выдавать себя, ты выглядела так, будто не умела не выдавать.

решение сохранить твою жизнь настолько, насколько это возможно, пьерро принял раньше, чем дослушал второй куплет; интерес объяснял наблюдение, расспрос, даже расходы: свидетельство такого рода охраняют, берегут, кормят и лечат, это далеко не вопрос, тут воля и расчёт совпадали. смешно — искренне смешно — было с того, что он, выжидавший десятилетия ради одной подписи, не сумел отстоять и половину колыбельной перед тем, как сделать свой вывод.

у входа в заполярный дворец его встретил дежурный секретарь с папкой. пьерро продиктовал на ходу, не сбавляя шага: доктор больницы, тот, что лечил его адъютанта два года назад, — нужен завтра днём на полный осмотр; кучер афанасий — сани к лестнице нижнего рынка, ждать с утра до вечера одной гостьи, наём официальный; ни одна ниточка не ведётся к престолу не проверенной, и потому он запросил пересмотреть семьи, пришедшие в снежную около пятиста лет назад.

сани пришли ещё до полудня, и афанасий оказался в точности таким, каким обещала молва: рыхлым, рыжебородым, ворчливым человеком, у которого под полостью шубы грелся глиняный кувшин горячей воды, обёрнутый в тряпку, и который первым делом он сунул его тебе в руки, не спросив ни имени, ни позволения:

— греемся, греемся, — проворчал он, подсаживая тебя одним движением, точно пёрышко, — господин велел довезти живую и тёплую, а ты уже одна мороженая рыбёшка.

доктор встретил тебя не в мрачном лазарете, в каком ты бывала однажды с матерью, а в светлой комнате с белыми стенами, пахнущей лекарствами.

он слушал тебя долго, заставлял дышать, кашлять, поворачиваться к свету, стучал костяшками по спине и хмурился всё сильнее, а потом сел напротив и сказал прямо, не смягчая: болезнь твоя сидит глубоко, лечится долго, и если б ты попала к нему в прошлом году, он бы обещал больше. ты кивнула, не испугавшись, и спросила единственное, что волновало: а петь-то можно? доктор посмотрел на тебя поверх очков с первым настоящим участием за весь осмотр и ответил, что петь даже нужно. он оставил тебе лекарств, наставлений на целый лист и обещание вернуться через неделю.

дом, куда привёз тебя афанасий, стоял в тихом переулке выше рынка — не дворец, но и не чужая богатая усадьба, из которой ты чувствовала бы себя половой тряпкой: средний, крепкий, обжитый.

тебя встретила домоправительница, женщина молчаливая, крупная и деловитая, показала комнату на втором этаже с уже протопленной печью, с кроватью под горой пёстрого пухового одеяла, с умывальником и с окном во внутренний садик, где на снегу сидели три нахохлившиеся синицы. суп ждал на плите — настоящий, наваристый, с мясом, и ты съела две порции, начиная из вежливости, продолжая, потому что тело взяло своё, и домоправительница хмыкнула с сухим удовлетворением, отмечая аппетит худого ребёнка. после тебя отпарили в бане, укутали в чужой мягкий халат, усадили у печки, и ты, впервые за два года согретая до самых костей, прилегла на полчаса и проспала до сумерек, — а оклемавшись, испугалась: темнело, день кончался, а господин всё не шёл.

когда часы внизу пробили восемь, ты услышала сперва приветствующий голос, затем — тяжёлый лестничный шаг. без парадного пальто, в тёмной строгой шерсти, он выглядел почти обыкновенным человеком, но только почти, потому что ни один обыкновенный человек не держал спины так, как он, входя в твою комнатушку. на виске его и на краю белой щетины ещё не растаял иней, а в руке он нёс, на удивление обыденно, небольшую связку свечей и бумажный пакет, из которого пахло миндалём. он окинул взглядом помещение, печь, твоё лицо — и лёгкая влага на его ресницах выдавала уличный мороз.

— совет затянулся, — произнёс он вместо приветствия, вешая пальто не на крюк, а на спинку стула собственной рукой, что само по себе было маленьким нарушением этого мира, — я не люблю опаздывать и не намерен выдумывать объяснений красивее правды, — говорил, будто бы ты могла испытать хоть какое-то недовольство на его опоздание. — что сказал доктор?

ты пересказала честно: глубоко сидит, лечится долго, в прошлом году обещал бы больше, а пение одобрено.

— значит, будем лечить, — произнёс он, когда ты закончила, — время и лекарства — величины податливые; лишь бы пациент не мешал себя лечить.

тут ты, набравшись отваги, вынула монету, которую носила, видно, всё это время у тела, и протянула её ему на двух ладонях:

— уговор есть уговор. возвращаю — и жду десять лет заработка, — в голосе твоём дрожало озорство, и пьерро взял монету; тёмный металл мелькнул в его пальцах и исчез в ладони, а где-то в глубине за полумаской щёлкнула невесёлая усмешка судьбы: вещь, пролежавшая при нём пять веков, вернулась за сутки, и он решил про себя, что расстанется с нею второй и последний раз — когда придёт срок платить.

— оставь себе её себе. дом, доктор и порошки уже оплачены, — сказал он вслух, возвращая монету, — остальное получишь, когда споёшь все четыре песни. так у меня будет уверенность.

ты помолчала, покрутила край одеяла и ещё раз посмотрела на монету, пытаясь понять, насколько он серьёзен, и наконец спросила то, что, видно, жгло тебя с минуты его прихода:

— а скажите... что я такое переврала в третьем куплете? — не силясь торговаться, ты принимаешь подарок обратно.

он посмотрел на пламя печки сквозь дверцу, тщательно собрал слова и произнёс строку, не напевая её.

— была пора, когда я говорил на этом языке чаще, чем на том, на котором мы беседуем сейчас.

ты уставилась на него с открытым ртом:

— вы... правда? вы такой старый? — удивление звучало чистейшим звоном, — мама говорила, что больше никто не знает... об этом всём.

— мама твоя говорила почти правду, — он чуть склонил голову, — выживших, сохранивших речь, я считал единицами. как видишь, в счёт вкралась ошибка. это... ценная находка.

домоправительница принесла чай, густо пахнущий смородиной, поставила на стол между вами и бесшумно удалилась. свечи зажгли в два ряда, печка, раскалившись добела, загудела. ты, гостья, укутанная в чужой мягкий халат, с волосами, ещё влажными после бани, сидела напротив по-турецки, совсем ребячливо, и пила чай из обжигающей кружки, зажмуриваясь, видно, от простого удовольствия быть сытой.

розовые пятна болезни на его скулах сливались со здоровым румянцем от жара, так что на один обманчивый час лихорадка сделалась неразличимой от счастья.

потом ты пела, и это заняло, наверное, два часа.

ты исполнила все четыре песни, как обещала. вторая оказалась унылой, длинной, почти вечной песней лодочников, в которой припев имитировал взмах весла, и как приятно, что он знал это!.. таких мелочей не сохраняла ни одна книга по истории. третья была скорее колыбельная, учившая навигации по звёздам в формате детского стишка. его не понесло по течению сентиментальной перемены; мысль откладывала строчку за строчкой в память. четвёртую песню ты спела тихо, извинившись заранее: она самая грустная, любимая мамина, та, что для умирающих, и голос, уставший уже от часов пения, задрожал и стал ломким, но это лишь пошло мелодии на пользу. пьерро знал слова все до единого и молчал, слушая и глядя в темноту окна, пока ты пела, сжав под опустевшей кружкой пальцы и глядя на пламя.

истина, которую он впоследствии должен был бы, по собственному смешному закону, упрятать за печать рассуждений, но за два вечерних часа в чужом домике он ни разу не считал потерь, не кроил задачи и не ловил себя на мысли о царице, 'стуже' или ронове. вот выпитый чай, вот потрескивает пламя, вот чужой девчоночий голос путается на шестой строке, сам того не подозревая, но от этого — ничего, абсолютно ничего не зависит, ни одна душа в мире не пострадает, не увянет, не понесёт последствий. эта посторонняя бесцельность вечера, эта вольная дешевизна, совсем не напоминавшая ни один час его службы, вернула в его душу — точнее, напомнила ему, что у души вообще есть, — осязаемое качество покоя.

под конец четвёртой песни ты играла в открытую борьбу со сном, твоё беззащитное засыпание над кружкой, всё более склоняющаяся голова, отчаянно сопротивляющиеся веки вызвали у него почти отеческое чувство, какое испытывают к очень юным и очень утомившимся существам, продержавшимся вежливыми до последней возможности.

голова твоя уже клонилась, когда вдруг ты слегка встрепенулась, явно обременённая внезапным вопросом, подняла на него глаза:

— господин пьерро, — ты смущённо поёжилась, — вам кто-нибудь пел колыбельные?

пьерро удивился. он привык отвечать вопросами но вопрос — так он осаждал разведчиков. но твой интерес был связан с чем-то более личным, на что пьерро откликнулся охотно:

— пели, — произнёс он наконец податливо, — моя мать знала эту же песню о луне, но в нашем варианте куплет был полон слов о ветре, — он помолчал, — до вчерашнего дня я и не подозревал, что услышу её вновь.

ты не стала охать и не стала жалеть его, чего он внутренне ждал и чего внутренне же опасался:

— одиноко было? — вопрос мягкий, трудный, — хотя, наверное, нельзя вот так об этом спрашивать.

— можно, — пьерро усмехается, — вопросы задают, чтобы узнать, и отказывать — моё право, а не твоя вина, — он откидывается на спинку стула, — одиночество я выбирал, зная о нём достаточно. и заплатил сполна. я не стану говорить, что цена была мала, ибо на такую ложь прав у меня нет. но ты? — внезапная смена направления вынудила тебя вздрогнуть. — одна на улице в такую зиму. тебе-то не одиноко?

ты задумываешься со всей своей взаимной честностью:

— конечно, одиноко, но не так, — ты покачиваешь головой, — бывает, у вокзала стоишь, думаешь, нет никого совсем. а потом видишь солнце; слабое, но оно всё же есть. и мавру с рыбой. и старушку пронью с ягодами. детей. и нет. уже не одиноко. казалось бы, мы ведь почти друг друга не знаем, но... почему-то в окружении таких людей совсем не страшно, не грустно, а очень даже нежно и полно. значит, кто-то живёт свою жизнь. и я живу вместе с ними прямо сейчас.

ты успела заёрзать под его тяжёлым взглядом, решив, что сказала какую-то наивность, но пьерро обдумывал твои слова со старательностью. пока он молчал, сон твой, прогнанный чаем и разговором, вернулся снова и на этот раз взял верх: голова твоя качнулась, ты поспешно выпрямилась, извинилась шёпотом, потом качнулась снова, и плечи поднялись. кружка в твоих пальцах накренилась, и пьерро, не вставая, взял её у тебя из рук прежде, чем остатки холодного чая пролились бы на одеяло. ты пробормотала что-то несвязное про то, как неприлично спать в гостях, и попыталась встать, но он поднял руку ладонью вперёд:

— спи, — он собирается уходить.

ты уже почти провалилась в сон, когда вдруг приоткрыла глаза и сказала, путаясь и глядя сквозь него: 'вы на улице-то осторожнее... там у лестницы гололёд, все падают'. фраза была самая обычная, какую говорят любому уходящему в мороз, но пьерро застыл над столом с погасшей наполовину свечой в руке, и внутри у него что-то медленно, скрипуче повернулось. никто в течение последних нескольких веков не советовал ему остерегаться гололёда.

пьерро замер, слушая, как гудит жар, как ты спишь — неровно, с лёгким хрипом в груди, на который он мысленно наложил рецепт доктора. бездонная усталость, которую он носил, как свой собственный скелет, на один вечер перестала быть единственным его содержимым, и он подумал о том, что, должно быть, бессмертие отнимает не годы, а вот это — право на ненужный вечер, на сонный человеческий голос под ухом.

домоправительница поднялась на его тихий зов, и он отдал распоряжения вполголоса, не выходя из комнаты.

порошки — по часам, как велел доктор, и вести записи о состоянии кашля; доктора — через неделю, и никаких иных лекарей без его ведома; дров не жалеть, комнату проветривать только днём; путём исключения, кого пускать, определил он сам и перечислил коротко, не тратя слов на угрозы, которых и не требовалось, кого не следует. на стол, рядом с пустой кружкой, он положил конверт — плотный и с печатью, внутри которого лежала сумма, о которой нижний рынок слагал бы легенды, — и поверх него, помедлив, листок с двумя словами, написанными его чётким, старомодным почерком: 'за песни. ещё увидимся'.

весна в снежной приходила как ослабление вынесенного приговора: лёд на реке потемнел и пошёл трещинами, с крыш снимали снег, и город, полгода едва дышащий, расправил, наконец, лёгкие. дела привели пьерро в большой театр, с позолотой, ложами, где снежная знать показывала друг другу свои меха и своё благополучие. он не пришёл смотреть представление: сегодняшний концерт в честь нового сезона собрал под одной крышей половину города и одного человека, которому пьерро должен был сказать несколько слов, не предназначенных для чужих ушей, и в другом месте у них не хватило бы времени встретиться.

для таких разговоров существовала ложа на третьем ярусе слева от сцены, формально принадлежавшая одному торговому дому, фактически — давно служившая покровительницей фатуи. тяжёлые портьеры, полумрак, бархат, глотавший звук; внизу сверкал зал, заполненный драгоценностями и гулом. собеседник его, человек немолодой, полный, в перстне с сапфиром, говорил тихо и обстоятельно. пьерро слушал, стоя у края, в тени, откуда ему виден был зал, но зал никогда бы не заприметил его. он отвечал коротко, точно, не теряя нити беседы.

твой голос долетел первым — ещё до того, как взгляд выделил бы фигурку на освещённой сцене среди декораций. он узнал его мгновенно с ещё большим изумлением, чем на торговой площади: тон окреп, наполнил зал до самых верхних ярусов, и в нём уже не было той ломкой хрипотцы, что подтачивала исполнение на морозной площади. пьерро замолчал на полуслове. собеседник, не поняв сперва, перестал говорить, проследил за его взглядом и деликатно отступил к дальней стене ложи, отличая, что сейчас лучше замолчать.

ты стояла на сцене большого театра — в простом, но добротном платье цвета спелой вишни, без драгоценностей, с волосами, убранными наверх и сколотыми гребнем; ты выросла на добрых два пальца в собственной осанке, потому что держалась теперь не как девчушка, которую угнетёт даже ветер, а как певица, которой принадлежит сцена. лицо твоё разгладилось, розовые лихорадочные пятна исчезли, сменившись живым румянцем; ты уже не была той больной забавой с рыночной площади. ты пела — не колыбельную, конечно, не уличную песенку, а большую арию, в которой героиня прощается с любимым, — и пела её так, что зал, минуту назад шуршавший газетками, замер весь.

пьерро слушал и отмечал про себя со старым любопытством: дыхание ровное, посадка звука верная, ни одной сорванной ноты на верхах, где эту арию ломали голоса куда более молодые. значит, доктор помог. значит, порошки, баня, суп и тёплая печь сделали то, что должны были. зал внизу дышал, как одно кипящее море, а он смотрел на тебя с глубоким удовольствием и вопросом: как ты здесь оказалась?..

выздоровление твоё шло трудно, но верно. первые недели ты почти только и делала, что спала: тело, два года жившее впроголодь, очнувшись в тепле, потребовало своего сполна, и ты спала по двенадцать часов, просыпаясь за пищей и снова проваливаясь в глухое, целебное забытьё. домоправительница варила тебе бульоны, следила за лечением, исполняя работу от пьерро: доктор приезжал по воскресеньям, слушал твою грудь, стучал костяшками по спине и хмурился всё менее мрачно, а к середине зимы впервые сказал слово, которого ты от него не ждала: 'молодец'. ты тогда чуть не заплакала от восторженной радости.

деньги ты долго не решалась трогать: они лежали в конверте с печатью, в ящике стола, и первую неделю ты открывала этот проклятый ящичек каждый вечер — проверить, не приснилось ли?.. потом здравый смысл взял своё: ты разделила сумму на части и назначила каждой части своё дело. одна часть ушла на долги: ты отыскала ростовщика, у которого мать в последний год брала на лекарства, и отдала всё до копейки, с процентами, и вздохнула так, будто с плеч сняли мешок с камнями. вторая часть пошла на тепло и лечение — хотя дом и доктор были оплачены, ты настояла, что всё будешь оплачивать сама, из своего, и домоправительница только хмыкнула, но записала твою плату в свою тетрадь аккуратным почерком. третья часть пошла на людей, что были с тобой две трудные зимы. самой себе ты позволила немногое: хорошие сапоги, тёплое платье, гребень и — после долгих сомнений — учительницу пения.

старая певица из хора, мадам эстрелла, женщина сухая, строгая, с палкой, которую тебе приходилось напрасно бояться. уроки стоили дорого, но ты платила, не торгуясь, потому что впервые в жизни тратила деньги не на то, чтобы выжить, а на то, чтобы пожить. дважды в неделю ты ходила к мадам эстрелле через весь город. учиться было легко и счастливо: ты пела всю свою жизнь, сколько себя помнила, а сейчас ощущала, что наконец имеешь на это больше, чем простое право.

в феврале, когда кашель отступил окончательно и рука уже не дрожала от волнения, ты написала письмо. ты долго составляла его — три вечера! испортила пять листов, смущалась каждой строчки, — и в итоге отправила через афанасия самое простое: благодарность за дом, за доктора, за то, что пьерро не обманул ни в одном слове, и известие, что голос теперь звучит лучше. в конце ты, долго смущаясь, приписала, что монету решила всё-таки не продавать и не тратить, а хранить — как напоминание, что чудеса случаются и на твоей улочке тоже. письмо ушло через афанасия, в канцелярию, в неизвестность, и ты не ждала ответа — люди такого рода не переписываются с уличными нищими, ты это понимала и не обижалась, — и, как ты и предполагала, ответа не пришло.

с театром вышло наполовину случайно, наполовину упорно. мадам эстрелла, выслушав тебя в первом месяце весны, впервые постучала палкой не по полу, а по подлокотнику — знак высшей божественной милости, — и сказала, что у театра открыта вакансия в хоре, и что она, вопреки своим правилам, напишет рекомендацию, 'врать я не умею, а говорить, что ты бездарна, было бы ложью'. тебя взяли в хор — сначала в самый дальний ряд, в самый край, — и ты была счастлива так, что не спала две ночи: ты, девчонка с маленького домика! а в следующем месяце, когда заболела солистка и капельмейстер в отчаянии спросил, кто знает арию 'южной невесты', ты — сама не веря своей наглости, — подняла руку. ты знала её. ты пела её раз триста.

так что концерт стал для тебя не даже не дебютом, а возможностью родиться. неделю перед ним ты едва ела и плохо спала, репетировала до хрипоты, пугала мадам эстреллу, которая впервые в жизни велела тебе 'не переусердствовать, дурёха'. за кулисами тебя трясло так, что наставница, пришедшая проведать, схватила тебя за плечи и выругалась: 'пой, как на кухне, пой, будто весь зал и есть твоя кухня'.

аплодисменты обрушились на сцену, и ты стояла посреди этого грома, раскрасневшаяся, счастливая до головокружения, с букетом, уже летящим к твоим ногам, и кланялась — сперва залу, потом оркестру, потом снова залу, как учила мадам эстрелла. глаза твои бегали по ликующим рядам, стараясь вместить всё сразу, и тут, на третьем поклоне, взгляд твой скользнул по левым ложам верхнего яруса — и изумлённо споткнулся. высокий, прямой, белые волосы, полумаска, ледяной глаз, не мигая, устремлённый на сцену. пьерро. он пришёл. он слушал. он стоял и смотрел на тебя.

ты не подумала ни секунды: мысль не успела даже родиться, как руки твои уже взлетели вверх, и ты замахала ему обеими ладонями, широко, радостно, по-детски, не кланяясь, маша, точно старому другу через рыночную площадь. ты улыбнулась ему во все зубы, и на мгновение вся ты была одним сияющим 'это же вы! вы пришли!'

зал заметил. конечно, зал заметил. глупо было понадеяться, что нет. тысяча голов повернулась туда, куда смотрела новая прима, — и увидела пустую, на вид ничем не примечательную тёмную ложу третьего яруса. в партере пробежал шепоток, в ложах зашевелились бинокли; кто-то из ближних рядов хора попытался проследить твой взгляд. и тут до тебя дошло — холодной волной от затылка до пяток, — что ты только что сделала: ты, ещё 'вчера' певшая на улице за копейки, стоишь на сцене большого театра и машешь рукой, как дура, человеку, которому в этом городе, возможно, кланяются в пояс.

уши твои вспыхнули. ты пристыжённо всплеснула руками, поспешно схватилась за подол и начала кланяться — направо, налево, в зал, оркестру, дирижёру, суфлёрской будке, чему угодно, кланяясь всем подряд, низко, часто, точно пытаясь закопать свой жест под лавиной поклонов. краска заливала тебе лицо и шею, и хор за кулисами непонимающе переглядывался, а зал, решив, что прима скромна до умиления, зааплодировал ещё громче, приняв смущение за душевность.

в ложе, скрытый от всех глаз, уголки губ пьерро чудом расползлись в улыбку. не в усмешку, не в привычную складку иронии, а в настоящую улыбку, которую его лицо, по всей видимости, забыло, как носить, и оттого она вышла кривоватой и совершенно. взрослая артистка, только что державшая в руке тысячу человек, забыла про них всех, увидев его, замахала ему, как соседу через забор.

— господин? — осторожно подал голос собеседник в перстне, — мы продолжим?

— продолжим, — ответил пьерро, не оборачиваясь, — через десять минут. задержитесь.

занавес опустился под третий или четвёртый всплеск хлопков. ты скрылась за кулисами, едва держась на ногах от пережитого: счастье, стыд, восторг, ужас перед собственной бестактностью — всё бурлило в тебе сразу. мадам эстрелла, вынырнувшая из-за кулис первой, всплеснула руками с посерьёзневшим лицом, чтобы отчитать тебя за нарушение всех мыслимых правил сцены, но глянула в твоё сияющее, пунцовое лицо — и только махнула палкой, пробормотав: 'дурёха именитая'. вокруг тебя уже толпились хористки, оркестранты, кто-то совал тебе цветы, кто-то тряс руку, капельмейстер говорил о контракте, а ты не могла избавиться от чувства неизбежного суда.

шаги раздались в дальнем конце коридора — тяжёлые, размеренные, неспешные. суета вокруг тебя сникла, люди расступились, не понимая толком, перед кем, и по коридору мимо растерянного капельмейстера к тебе шёл он — без пальто, в тёмном, строгом костюме. ты сжала основание букета, глубоко вдохнула и смущённо склонилась.

— не делай так, — недовольно произносит пьерро, и когда ты выпрямляешься, смотрит на тебя сверху вниз с долгим, внимательным изучением, — голос совсем окреп. мадам эстрелла не зря берёт свои деньги.

ты смотрела на него, и вся твоя только что обретённая сценическая стать съёживалась, как перчатка, снятая с руки. и откуда он только знал?..

— господин пьерро, я... это... я вам, вобщем, помахала, — выговорила ты наконец, и щёки твои снова начинали наливаться цветом, что имело платье, — я хотела сказать, я не должна была махать. то есть я рада, но махать не должна была. то есть я не жалею, что помахала, я жалею, что при всех, — ты запуталась в собственных извинениях окончательно и беспомощно сжала букет, из которого тут же вывалился и шлёпнулся на пол одинокий тюльпан, — о, господи...

— я заметил, — ответил пьерро, — заметил и зал. примерно тысяча человек, если верить вместимости этого театра, — он едва наклоняет голову, и ты издаёшь тихий, горестный звук, прикрыв лицо букетом. внутри мужчины продолжало подниматься что-то, что ему было тяжело испытывать: его забавило происходящее. он не позволил себе посмеяться, но не стал отрицать существование этого желания.

— я не сделала ничего ужасного? — донеслось из-за цветов, — вам не будет... не доставит это неприятностей? я не знаю... молва... всё такое...

— успокойся: самое большее, что мне грозит, лишь несколько дней досужих пересудов, — он помолчал и добавил уже серьёзнее, по закону своей натуры привыкший уравновешивать юмор правдой: — помаши мне завтра при той же тысяче человек, и ничего не изменится. это театру полагается волноваться о том, кому машет его прима, а не мне.

ты опустила букет и только теперь заметила, что коридор за спиной пьерро изобразил странное, полупрозрачное запустение: хористки вдруг увлечённо поправляли друг другу причёски, повернувшись спиной, капельмейстер изучал афишу трёхнедельной давности, два оркестранта стояли лицом к стене, ведя беззвучный, одними губами, спор. вся эта масса людей напряжённо делала вид, что её здесь нет, и делала это так неумело, что невидимым, кажется, почувствовал бы себя лишь ребёнок. пьерро медленно, не повышая голоса, обратился к пространству вокруг:

— не знаю, как принято здесь, но подслушивающим полагается хотя бы убедить владельцев их внимания в том, что они заняты.

эффект превзошёл всякое чародейство: афиша была мгновенно дочитана, причёски доведены до совершенства, оркестранты вспомнили про инструменты, и коридор опустел с такой скоростью, словно пол под ногами у слушателей оказался наклонным. одна мадам эстрелла осталась стоять, где стояла, опершись на палку и глядя на пьерро бесстрашным, колючим взглядом, который ты находила даже милым:

— вы ей кто? — серьёзно спрашивает она без тени страха или уважения. — опекун?

— не без этого, — откликается пьерро.

— тогда скажите ей, чтобы перестала краснеть, — мадам эстрелла стукнула тростью по полу, — артистка, краснеющая за удачный номер, оскорбляет собственный голос!

пьерро продолжает на тебя смотреть. плечи развернуты, осанка держится не усилием, а привычкой; руки, сжимавшие букет, больше не дрожали той мелкой, голодной дрожью, какую он запомнил на площади; щёки горели, но жаром живым, а не лихорадочным. хорошо.

— завтра вечером ты свободна? — спросил он, и вопрос прозвучал настолько буднично, что ты моргнула, не сразу понимая.

— я?.. — ты оглянулась, словно за спиной твоей могла стоять другая, более достойная приглашения девушка, — да... то есть у меня репетиция до пяти... а после пяти — да. а что?

— после пяти ты поужинаешь со мной, — произнёс он, — театр, полагаю, отпустит свою приму на один вечер. ужин будет торжественным, потому что повод того стоит: первый выход на большой сцене бывает у человека однажды в жизни, и было бы расточительством позволить ему кончиться дежурным чаем в гримёрке. кучер будет ждать у служебного входа в семь. если в семь тебе неудобно — скажи, я передвину.

ты стояла и смотрела на него с таким выражением, будто тебе только что сообщили, что завтра снег пойдёт снизу вверх:

— я... — начала ты, запнулась, сглотнула, и пьерро уже приготовился услышать вежливый отказ и уже решил, что примет его без упрёка, потому что слово он давал: твоё 'нет' ничего не испортит, — я не знаю, как... я же не знаю, как там себя вести. в местах, где вы ужинаете, я вилку наверняка не ту возьму, или...

— вилку подадут вместе с блюдом, к которому она полагается, — невозмутимо ответил пьерро, замечая, что решение твоё всё же было принято, пусть и спрятано за неуверенностью, — возьмёшь не ту — значит, возьмёшь не ту.

— тогда... тогда да, — сказала ты. улыбка прорвалась сквозь смущение, как солнце сквозь снежную бурю, — только я вас предупредила!.. любой позор окажется на вашей совести.

— принимаю на свои плечи, — отозвался он, и где-то на границе сознания отметил, что шутишь ты с ним уже совсем свободно. тоже хорошо.

мадам эстрелла, слушавшая весь этот диалог, как любопытный спектакль, стукнула палкой по полу. ты рефлекторно повернулась к ней.

— в семь она будет у служебного входа, — заявила она тоном, не терпящим возражений, и поглядела на тебя строго, — а репетицию ты завтра отработаешь как следует, дурёха. плохо поющая прима позорит не красивый ужин. опоздаешь хоть на минуту — палкой отлуплю.

пьерро склонил голову в коротком, почти вежливом кивке, и направился по коридору к выходу, где его уже ждали; за спиной остался тихий всплеск голосов, твоё счастливое, растерянное лицо и театр.

его расписание, выстроенное на месяцы вперёд, не рухнет от одного перенесённого совещания, а польза от того, что он откажет себе в ужине, не прибавится ни на грош. жертва имела смысл лишь там, где что-то спасала, и завтрашний вечер ничего доблестного не требовал. он хотел узнать, как тебе спится, как ты питаешься, смешна ли мадам эстрелла в своей злости, страшно ли было петь, и что ты почувствовала, когда зал раскрылся в аплодисментах. это желание не имело никакого отношения к кхаенри'ах, — и именно поэтому он не стал от него отмахиваться.

'она рада тебе, — подумал он с сухой беспощадностью к себе, глядя в окно кареты на плывущие фонари, — и ты рад ей'.

здесь ней нет ничего, что требовало бы оправданий перед кем бы то ни было.

дело, укравшее у него вечер, ввалилось в его кабинет в половине шестого — в тот самый час, когда он уже поднялся из-за стола, и секретарь подавал ему пальто с тёмным меховым воротником. дверь распахнулась без стука, что само по себе было дерзостью, прощаемой лишь паре человек в этом здании: на пороге стоял дотторе, несущий вести одновременно гибельные и восхитительные. лаборатория под мондштадтом разворочена, архив частично выкраден, три агента мертвы, и предатель — бывший интендант, имени которого пьерро пока не знал, — ушёл с образцами и схемами в неизвестном направлении. дотторе излагал это с обстоятельностью, смакуя технические подробности, сравнивая методику взлома с работами, которые он сам делал двадцать лет назад, и не замечал — или игнорировал, — как взгляд его начальника тяжелеет с каждой минутой. пьерро слушал, стоя посреди кабинета в пальто, которое так и не успел снять, и часы на каминной полке тикали с наглым напоминанием.

разумеется, дело было настоящим, и в этом заключалась вся неприятность. утечка схем такого рода требовала решений в ближайшие часы, а не дни: приказов о мобилизации агентов на четырёх трактах, извещения канцелярии царицы, перекрытия двух гаваней, пересмотра допусков целой вереницы лиц. отложить это ради личного вечера было бы не мягкостью, а преступной халатностью, и пьерро, много лет живший по закону 'цель выше удобства', даже не позволил себе прикидывать такой возможности всерьёз.

в семь кучер должен был стоять у служебного входа театра. в семь ты должна была выйти к карете — в лучшем своём платье, вероятно в том самом вишнёвом. ему думалось, что сначала ты подождёшь терпеливо, потому что привыкла ждать: ждать милостыню, ждать тепла, ждать, пока кашель отпустит. потом начнёшь волноваться и искать объяснения, потому что добрая вера иссякает последней. а потом... потом ты подумаешь то, что думают люди твоей жизни, натыкавшиеся на обман достаточно часто, чтобы верить долго: что богатый господин позабавился, перехотел, забыл, что слово его стоит ровно столько, сколько любое другое.

ему было стыдно — не перед организацией, не перед царицей, не перед памятью погибшей родины, а перед двадцатилетней певицей. стыд этот имел вполне определённый адрес. он опаздывал на совещания десятками раз и не испытывал ничего, кроме досады на потерянное время, потому что совещания ждали его работой. никто из сидевших за столом не вкладывал в его приход ничего личного. здесь было иное: он сам этого хотел, сам назначил, сам пообещал девушке, которая, вероятно, весь день репетировала с мыслью о вечере, и которая сейчас, в эту самую минуту, стояла у дверей и считала удары сердца, споря сама с собой о том, придёт он или нет.

— дальнейшее изложишь письменно, — прерывает пьерро.

дотторе открыл рот, чтобы возразить, встретил ледяной взгляд и — ко чести своего знаменитого интеллекта, — возражать не стал, однако изнурённого раздражения не спрятал.

семенящий рядом секретарь слушал диктовку: гонца — немедленно к служебному входу театра, пусть передаст, что господин задержан, но будет, что ждать следует внутри, в тепле, и никак не на улице; карету — ко входу немедля; совещание с пульчинеллой перенести на завтра к полудню; распоряжение о гаванях исполнить без него, всё уже и так подписано. он шёл быстро, гораздо быстрее своей обычной размеренной поступи, и дежурные в коридорах прижимались к стенам, провожая глазами директора.

карета повернула в переулок за театром, и пьерро увидел тебя раньше, чем лошади успели остановиться: ты стояла у служебного входа, тонкая фигурка в голубом, подсвеченная жёлтым светом фонаря над дверью. платье было новое, другое, не вишнёвое — нежно-голубое, цвета зимнего утра, с высоким воротником и длинными рукавами, а поверх него — тёплая шаль и вуаль, купленные, судя по скромной добротности, на те самые деньги, которые ты так бережливо поделила на части. ты оделась тепло, оделась разумно, и всё равно мёрзла: он видел это по тому, как ты переступала с ноги на ногу, как прятала руки, как поднимала плечи к ушам при каждом порыве ветра, залетавшего в переулок. гонец, стало быть, передал его слова, и ты всё равно вышла ждать на улицу — то ли не расслышала, то ли не захотела сидеть внутри, то ли слишком долго ждала и вышла подышать. часы в его голове отсчитали сорок минут. сорок минут на весеннем ветру после насыщенного рабочего дня.

первое, что он прочёл в твоей фигуре, когда выходил из кареты, было то, чего он больше всего не хотел прочесть: опущенные плечи, голову, повёрнутую к земле, — позу человека, который ждал, надеялся и устал надеяться. воображение его за три шага позволило нарисовать ему весь сценарий целиком: ты подумаешь то, что думают обманутые, ты улыбнёшься вежливо и пусто, ты скажешь 'ничего страшного, господин пьерро, я понимаю, вы занятой человек'. вежливость эта вернёт вас в положение власть имущего и рыночной нищенки, которая там ещё хоть как-то была бы понятна. пьерро открыл было рот, чтобы произнести что-то достойное, — и остановился, потому что ты подняла голову, и выражение твоего лица не возымело ничего общего с обещанной вежливой пустотой:

— почти час, господин пьерро! — возмущённо протягиваешь, и голос твой, ученически воспитанный мадам эстреллой, прозвучал на весь переулок с усталой, хрипловатой претензией, — я замёрзла, и я три раза оправдывала вас перед самой собой, и все три раза были очень убедительные, давая вам все шансы выйти из положения нетронутым! — ты хмуришься, — вам следует запомнить, что местами встреч в снежной нельзя называть улицы. я подозреваю, что вас ждали и куда дольше, но, пожалуйста, не делайте меня одной из тех многих людей, которым ничего не остаётся, кроме как терпеть. я этого делать не стану.

пьерро застыл, удивлённый; внутри у него разливалось медленное, глубокое, совершенно неуместное удовольствие. просто, честно и по существу ты сообщила ему, что он поступил плохо, назвала срок, назвала цену и предложила поправку на будущее. в тебе, овечке с вымученными запястьями и вечно вспыхивающими щёчками, жило именно то, что он ценил выше покорности: знание собственной цены, и скидка на его титул, благо, не последовала. ты посчитала вправе ждать от него того же, чего ждала бы от любого опоздавшего человека.

— извините, — вскоре поправляешься ты, опуская взгляд вниз с усталостью и смущением; наверное, выдохнуть это всё было невежливым поступком.

— ты права во всём, и спорить я не намерен: дело нашло меня за час до выезда, и было из тех, что не ждут, но это объяснение, а не оправдание, — откликается пьерро, — записку прислать не успел — прислал гонца. ты вовсе не была обязана ждать меня на улице.

— до театра далеко. вдруг вы бы не зашли?

пьерро странно усмехается. насколько глупым он выглядит в твоих глазах?..

— берите на заметку, что я обязательно зайду в следующий раз в ближайшее здание, и если даже захотите, то в несколько, — мягко говорит мужчина. подавая тебе руку к открытой дверце кареты.

в следующий раз. стыдно признавать, что тебе нравится это нелепое, странное словосочетание. ты принимаешь его ладонь — большую, в тонкой перчатке, удивительно тёплую даже сквозь кожу, — и поднимаешься внутрь, придерживая голубой подол. в карете оказывается жарко, как в хорошо протопленной комнате. напротив твоего места сложена дорожная шуба, которую пьерро, не спрашивая, накидывает тебе на колени, как только усаживается напротив. ты со смешанным чувством собираешься было возразить, что ты и так в вуали, но холодный воздух переулка всё ещё сидит в твоих пальцах, и ты вместо возражения благодарно зарываешься в мех по самый подбородок, отчего видимой остаётся одна голова с гребнем в волосах.

за окном проплывает вечерняя снежная — фонари на набережной отражаются в тёмной, ещё ледяной воде реки, сани шелестят мимо, где-то хлопает дверь трактира, выпуская облако пара и далёкий смех.

— а куда мы едем? — спрашиваешь ты наконец, когда любопытство пересиливает даже уют, — вы сказали, что на торжественный ужин, но не сказали где. я всю репетицию гадала. мадам эстрелла гадала тоже, хотя скорее умрёт, чем признается.

— на набережную, в 'чайку', — отвечает он, — старый дом, держит его одна семья третье поколение. там нет лишних ушей, всегда спокойно и тихо.

— 'чайка'?.. — ты приподнимаешься из меха. стоит прекратить удивляться: конечно, в место, куда невозможно попасть без брони на месяцы вперёд, у пьерро есть спокойная возможность занять столик.

карета вскоре сворачивает на набережную. гребень в твоих волосах чуть съехал набок, пока ты зарывалась в шубу, и он отмечает это с каким-то странным, почти болезненным чувством умиления, которому нет ни названия, ни оправдания.

— вы смотрите так, будто на мне что-то не так, — произносишь ты с лёгким подозрением, приглаживая юбку.

— наоборот, — коротко отвечает пьерро, — я привык смотреть на людей внимательно, и забываю, что больше всех этот взгляд смущает именно тех, кого смущать не хочу. потерпите: я стар и плохо поддаюсь перевоспитанию.

ты хмыкаешь. карета замедляется, въезжая в тихий угол у самой воды, где между двумя старыми липами прячется невысокий каменный дом с резными наличниками и вывеской, на которой расписана чайка с распахнутыми крыльями. в окнах горит тёплый, медовый свет. за стёклами не видно толпы.

— приехали, — говорит пьерро и выходит первым, чтобы подать тебе руку на обледеневших ступенях, и хотя лёд здесь давно посыпан песком, ты цепляешься за его локоть с готовностью, которой сама, кажется, удивляешься. на пороге тебя обдаёт запахом — свежий хлеб, жареная рыба, что-то сладкое с корицей.

внутри ещё очаровательнее пахнет воском и деревом. хозяин, пожилой человек, чем-то напоминающий моряка, выходит навстречу и кланяется пьерро коротко и без раболепия. они знакомы, этого достаточно. вас провожают в маленькую обустроенную комнатушку на втором этаже — с одним окном во всю стену, за которым темнеет река, пока на снегу дрожат отголоски света, со столом на двоих, накрытым белым полотном, и с камином, в котором уже потрескивают дрова. никаких соседей, никаких подслушивающих стен, никакой позолоты — только тепло, свет и природный источник воды под носом. ты оглядываешься, медленно вращаясь на месте, и шёпотом, будто в церкви, спрашиваешь, можно ли тут, в этом милом, нежном месте, в котором чувствуешь себя как в родном доме после дорогущего ремонта, дышать.

— можно, конечно же, — отвечает пьерро, отодвигая для тебя стул. ты садишься, как на тонкий лёд, а потом, всё-таки решившись, снимаешь вуаль, оставаясь в голубом платьишке, и он замечает, как пламя камина позолотой ложится на твои скулы. слуга принимает заказ — пьерро называет блюда коротко, по памяти, не открывая меню, и только в конце поворачивается к тебе: — вино или горячий морс? врач, полагаю, прописал бы морс.

— но врач сейчас дома, а я в 'чайке' в первый и, возможно, последний раз в жизни, так что я прошу вина, — слуга бесшумно исчезает, и вы остаётесь одни.

— рассказывай, — опираясь локтями о стол и переплетая пальцы, начинает пьерро, — что произошло с того вечера, как ты уснула с кружкой в руке?

ты несколько секунд смотришь на пьерро с недоумением:

— ...с какого?..

он чуть щурится. ну, конечно. это его последнее здравое воспоминание о тебе и твоей жизни — ты, наверное, вовсе и не помнишь такие мелочи.

— с момента нашей последней встречи до театра, — мягко поправляет себя пьерро, — как проходило лечение? и правда ли, что ты стала платить за лекарства самостоятельно?..

— ох, а вы про лекарства откуда узнали? — ахаешь и тут же сама себе отвечаешь: — домоправительница докладывает, разумеется, докладывает, о чём это я... — вздыхаешь, — ну, да. плачу сама, потому что... потому что так нужно. вы мне дали не деньги, понимаете? вы мне дали возможность, чтобы эти деньги у меня вообще были. если бы я позволила вам молча оплачивать счета за моё здоровье, получилось бы, будто я вам в карман залезла дважды.

он неудовлетворённо щурится. спорить явно не собирается.

— а лечение шло хорошо. сперва я только спала, честное слово, недели две сурком. потом доктор сказал, что лёгкие почти чистые, — он замечает, что ты рассказываешь о болезни легко, уже почти как о чём-то минувшем, и это подтверждает слова врача.

— как в твоей жизни появилась мадам эстрелла?

— ох, она отличная женщина! когда я захотела петь, взялась за меня. очень душевная, хотя издалека и кажется, что совсем ёж. когда убийство перестало быть достаточной мерой, она начала угрожать своей тростью. чудовищно добрый человек, на самом деле. она никому не писала рекомендаций для хора — а мне сделала исключение, — ты умолкаешь, с теплом вспоминая свою наставницу.

— и как ты попала в хор?

ты рассказываешь — про жуткий страх, про капельмейстера, который вечно всем недоволен, про то, как заболела солистка и как ты, сама не веря своей наглости, подняла руку. он слушает и местами задаёт короткие вопросы — о режиме, о нагрузке, о том, не кашляешь ли ты после репетиций, — и ты отвечаешь, поначалу удивляясь дотошности, потом понимая, что это тоже и есть его участие в разговоре.

где-то в недрах его памяти складывается твоя жизнь, запоминаемая целиком. приносят рыбу — речную, в хрустящей корочке, с топлёным маслом, — и вы на время забываете о беседе.

— а как живёте вы? — спрашиваешь ты вдруг, — чем вы занимаетесь? я знаю, что вы представляете фатуи, но я едва ли имею предположения, из чего состоят ваши дни. расскажите, начиная с самого утра!

пьерро усмехается. он перестаёт понимать, почему на самом деле позвал тебя сюда; беседа с тобой занимает его вечно уставший разум расслаблением.

— по утрам я читаю доклады, — отвечает он после короткой задержки, в которой решает, сколько правды можно отмерить без вреда, — много докладов. о поставках, о людях, о деньгах, о том, что сломалось, и о том, что кто-то сломал нарочно. в полдень — встречи. вечером — решения, которые потом приносят мне новые доклады к утру. если совсем коротко, я наблюдаю, чтобы машина, которую мы строим, не рассыпалась и не раздавила тех, на кого не смотрят.

— а за вами кто смотрит? — ты постукиваешь краем вилки по тарелке.

— собственный опыт, — пьерро отвечает со спокойным кивком.

— собственный опыт? — ты приподнимаешь бровь, и в глазах твоих пляшет смесь дерзости и любопытства, — звучит всё ещё одиноко, господин пьерро, а у нас говорили: одинокий зеркала боится. вернее, это говорила моя мама. она всегда была кладезю пугающих поговорок.

— твоя мать была мудрой женщиной, — откликается пьерро, — и всё же поговорка требует уточнения. наш замкнутый круг устроен довольно просто: за мной приглядывает царица. в свою очередь, я приглядываю за ней. но, между нами, опыт всё ещё является самым надёжным советчиком.

ты слушаешь с лёгким наклоном говори, будто перед тобой сидит птичка, а не человек, после чего качаешь головой с задумчивой серьёзностью:

— понимаю, что вы 'большой человек' с 'большими делами', но менее грустно это не звучит. вы сейчас сидите здесь, со мной, и ужинаете. а если бы в тот день я не пела на рыночной площади? вы бы тосковали за докладами? — ты смело полагала, что твоё общество было приятнее рабочей обстановки, и не безосновательно.

— именно, — признаётся он, — как делал последние... многие годы. не могу сказать, что это причиняет страдания, — наблюдая, как ты поднимаешь брови, он добавляет с сухой усмешкой, — но ужин в компании новой примы снежной оперы определённо нравится мне больше того вечера, что у меня мог бы быть. я был рад услышать твой голос окрепшим. мне хотелось убедиться, что ты встала на ноги.

ты наклоняешь голову в сторону с искренним любопытством:

— зачем?

пьерро выдержал паузу достаточно долгую, чтобы ты успела пожалеть о своём вопросе, но недостаточно долгую, чтобы тишина стала отказом беседовать дальше:

— затем, что язык, на котором ты пела на той площади, был языком моего дома. родным. я говорил на нём раньше чаще, чем на любом другом, и пятьсот лет я полагал, что больше никогда не услышу его из живых уст. представь, если сумеешь: весь мир, в котором ты выросла, исчез. не изменился, не обеднел, не попал под чужую власть — исчез, весь, целиком, до последнего камушка. прошло пять столетий. ты давно смирилась, похоронила, построила новую жизнь поверх могилы. и в одно утро какая-то девушка беззаботно стучит со дна гроба.

пять столетий. это действительно огромный срок.

— я бы расплакалась, — искренне и просто выдыхаешь ты.

— цивилизация называлась кхаенри'ах. она была велика, горда и очень умна, — пьерро прикрывает глаза, — всех выживших я знаю, и их единицы. ты кашляла так страшно, что старуха крестилась; спрашиваешь, зачем мне было убеждаться, что сейчас ты в порядке? — он мрачно отводит взгляд в сторону, и затем возвращает его на тебя, будто решив, что правда будет всем, что он несёт до конца, — затем, что ты выглядела последним, что осталось от целого мира. и твоя болезнь стала моей обязанностью вмешаться.

— жаль, что вы не услышали, как чудесно пела моя мать, — ты виновато улыбаешься ему, — возможно, я когда-то говорила, что от неё заполучила учение, будто песни — то наследство, что никак нельзя разворовать, и каждый вечер она сама обогащала улицы нашей холодной столицы, раздавая золото своего голоса всем подряд.

ему казалось, что сейчас ты скажешь, будто тебе жаль, что он не услышал именно её. не успел помочь. но мысль твоя почему-то миновала эту ветвь: всё, что несло студёные сердца снежной, было любовью, и поскольку мать твоя ни о чём не сожалела, ты также не испытывала лишней горечи.

— мне очень грустно за вас, — искренне говоришь ему, — но я восхищена вами ничуть не меньше. и теперь даже чуточку больше.

пьерро откинулся на спинку стула. сочувствия он ждал — и вновь был готов отвести его. но ты не стала ни охать, ни причитать, ни разливаться в жалости, которая, по мнению пьерро, всегда приятнее тому, кто жалеет, чем тому, кого жалеют.

слуга потревожил ваш покой, принося десерт: торт, сладкий, с тёмной карамельной корочкой, и ты ласково ахнула. какой красивый и торжественный!

— сколько же здесь работы, — глаза твои приятно блестели, — господин пьерро, это официально лучший вечер в моей жизни.

ты рассмеялась — тепло, раскатисто, запрокинув голову. зал, хлопавший тебе тысячей ладоней, видел лишь половину тебя: приму, артистку, голос. вторую половину — девочку, которая воркует над тортом, — не видел никто, кроме него. это было... приятно.

весна сменилась коротким снежным летом, и ты привыкла к тому, что ваша жизнь обрела ритм, похожий на лунный календарь. раз в месяц, не чаще и не реже, в левой ложе третьего яруса появлялась высокая неподвижная фигура, и хотя ты ни разу больше не решилась помахать — урок оказался усвоен на всю жизнь, — ты всегда знала, что он там. знала ещё до того, как находила его глазами.

мадам эстрелла, стоявшая за кулисами, ворчала: 'сегодня опять запоешь как на экзамене, я вижу', и была права, потому что ты всегда пела лучше всего именно в те вечера. после спектакля, когда последние цветы долетали до рампы и хор расходился, он приходил сам — по тому же коридору, той же неспешной поступью, — и приглашал тебя поужинать. ты соглашалась каждый раз.

слухи, разумеется, пошли — город, где зима длится двенадцать месяцев, греется историями чужого жара не хуже, чем печками. в хоре девушки шептались, что у новой примы есть тайный покровитель. костюмерша, хорошо складывавшая одно с другим, утверждала с явным намёком, что кареты, на которых ты уезжаешь, не заказывают люди, о которых можно безопасно сплетничать. в ресторане 'чайка' к вам обоим привыкли. на набережной вас пару раз видели вместе, и по городу поползли ненадёжные рассказы о девице, идущей под руку с самим шутом. одни говорили, что ты его родственница из дальних краёв, другие — что внебрачная дочь какого-то богача, которую он опекает по древнему долгу, третьи шептали мерзкое, но третьих быстро одёргивали, потому что даже сплетницы чувствовали: тут что-то не то, что-то тут нельзя обглодать, как кость.

ты смущалась этих разговоров поначалу до тошноты, а потом эстрелла сказала тебе великую мудрость: 'когда о приме перестают шептаться, с нею случилось что-то страшнее смерти, так что радуйся, дурёха'.

вечера с ним были похожи один на другой только снаружи. он спрашивал, как прошёл месяц, слушал по-настоящему, запоминая имена, донимавшие тебя, и песни, которые ты разучивала; ты рассказывала ему про мадам эстреллу, и он один раз — ты до сих пор не уверена, не почудилось ли, — тихо рассмеялся над историей о том, как она гоняла палкой работников. ты спрашивала его о его делах и научилась различать, когда он отвечает правду, когда половину правды, а когда правдиво молчит, и совсем не обижалась. он рассказывал тебе о дальних странах, где ты никогда не бывала, — о винодельнях мондштадта, о гаванях ли юэ, — и однажды, помолчав, сказал: 'когда-нибудь ты это увидишь'.

не 'если', а 'когда-нибудь'.

вы говорили об отцах, о матерях, о том, как пахнет улица после бурь, почему люди боятся тишины. ты не знала, как это назвать, и долго не решалась называть вообще никак. он был старше тебя не на годы — на эпохи, на века, на целую умершую цивилизацию, и когда ты думала об этом отдельно, перед сном в постели поздней ночью, тебе становилось не по себе от разрыва. но рядом с ним эта вечность почему-то умещалась в обычного человека. ты замечала, как он менялся за вечер: входил тяжёлым, окаменевшим, с лицом человека, волочившего за собой гору, а к десерту глаза его оттаивали, плечи опускались, и он позволял себе быть просто уставшим. это казалось тебе честью, которой не удостаивался больше никто, и ты берегла её.

несмотря ни на что, вы оба нашли друг в друге место, где можно обнажить душу.

письмо ты писала четыре вечера, и это было хуже предыдущего, потому что теперь ты знала его руку, его голос, его привычки, и впервые писать человеку, которого знаешь, оказалось во сто раз труднее, чем писать благодетелю-сказке. начало ты перекроила раз десять: 'господин пьерро' казалось слишком формальным после всех ваших ужинов, просто 'пьерро' — дерзостью, от которой у тебя горели уши, и в итоге ты начала без обращения вовсе, просто с середины, ведь он и так поймёт, кому адресованы слова.

ты писала, что театр готовит новый спектакль к началу сезона и что тебе поручили большую партию, первую настоящую большую партию, что капельмейстер ругается, а эстрелла стучит палкой в два раза чаще, что, исходя из её математики, означает двойной успех. а потом, подойдя к главному, ты долго держала перо над бумагой. капля чёрных чернил упала на лист раньше, чем ты решилась: ты приглашала его послушать репетицию. даже не спектакль, а всего-навсего репетицию тем поздним вечером, когда уйдут работники, погаснут большие люстры. потому что ты хотела спеть не при полном зале, а для него. ты писала, что прекрасно понимаешь: мол, он не обязан, у него дела государственной важности и, возможно, репетиции молодой примы стоят в этом списке где-то между чисткой сапог и подкидыванием дров в печь, и что если он не придёт — а ты не знаешь, увидит ли он вообще твоё письмо — ты не обидишься, как не обиделась тогда, когда писала ему благодарности. в конце ты приписала время, потом трижды перечитала, порвала лист, переписала заново — короче и суше, — и отправила.

письмо это легло на стол пьерро в середине дня, между рапортом о перевалке груза в гавани и прошением о расширении лазарета. к удивлению самого мужчины, тебя он узнал по почерку.

он прочитал послание дважды. доклады он не перечитывал никогда. твоё первое письмо дошло до него тогда, — дошло вопреки твоему убеждению, что оно утонуло в канцелярской машине, — и он помнил его отлично. он не ответил. тогда это решение казалось ему правильным, аккуратным и даже добрым: ему ли, чья тень ломает судьбы, переписываться с двадцатилетней девочкой, чья жизнь только-только начиналась? теперь, держа в руках второе письмо и видя между строк, как старательно ты прячешь надежду под вежливыми оговорками, он признал наконец: тогдашнее его молчание было трусостью — маленькой, холодной, выращенной за столетия привычкою не начинать то, что нельзя контролировать. он вынул из ящика стола лист плотной бумаги без герба, обмакнул перо и написал три строки:

обязательно приду,
жди без четверти девять,
пьерро

он не стал ни объяснять предыдущее молчание, ни извиняться за него — к тому же, извинения, присланные письмом, казались ему нечестными, — но, отдавая конверт секретарю, велел доставить до заката и проследил, чтобы распоряжение встало в очередь раньше государственных. сам он заметил эту подмену приоритетов, и сам он решил ничего с ней не делать.

конечно же, всё доставили вовремя. на репетиции следующим днём мадам эстрелла трижды заставила тебя начинать заново, в четвёртый раз просто опустила палку и сказала: 'у тебя сегодня голова не здесь. ступай домой и приведи её в порядок'. впервые за долгое время ты утаила от неё, чем будешь заниматься, но то, что ты хотела спеть и для кого, не подлежало ничьей оценке.

день у пьерро выдался из тех, что он внутренне называл похоронными. утром пришло известие о гибели двух агентов на дальней границе — молодых, исполнительных, полезных. их имена он подписывал в приказе о назначении собственной рукой, теперь их же подписал в списке потерь тем же пером. в полдень состоялся тяжёлый, ядовитый спор с пульчинеллой о финансировании, в котором оба сказали друг другу больше, чем следовало. после обеда он три часа лично допрашивал изменщика — человека жалкого, сломанного, который продал своих даже не за золото, а за страх, и в ком пьерро, как ни старался, не мог найти ненависти, только усталость. к вечеру на стол легли бумаги о вдовах и сиротах, и он просматривал их медленно: уважение не разрешало ему делать это быстро. когда часы пробили восемь, секретарь осторожно напомнил о вечере, и пьерро поднялся из-за стола с ощущением, будто весь день его волокли по гравию.

у него была возможность не прийти. у него всегда она имелась, и он даже мог бы прислать гонца с извинениями, что было бы честно, обоснованно и никем не было бы осуждено.

вместо этого пьерро поднялся, надел пальто и поехал в театр.

театр после отбоя пах иначе, чем днём: остывшей пылью, воском, убранными декорациями. звук его шагов разносился по пустым коридорам, будто он шёл по священному собору. предупреждённый сторож открыл ему дверь в зал, выглядевший, как дно высохшего моря, и растворился в темноте. над сценой горело несколько ламп, бросавших жёлтый круг света на рампу, и в этом круге стояла ты, напоминавшая ангела — одна, в простом репетиционном платье, без макияжа, с собранными наспех волосами. по тому, какой огонёк сочувствия тут же мелькнул в твоих глазах, пьерро понял, что последствия трудного дня лежат на его плечах снегом в пустыне.

— вы пришли, — в пустом зале твой голос звучал непривычно голым. ты хотела порадоваться, но не получалось. — у вас бы плохой день.

— скорее длинный, — поправляет пьерро, замирая перед сценой, — плохих не бывает.

— ох, садитесь, — откликаешься ты и указываешь на кресло первого ряда, с которого, как он заметил, было снято покрывало, — садитесь и не думайте ни о чём десять минут.

принять твои условия оказалось удивительно просто. пьерро хотелось, чтобы иногда всё требуемое с него было настолько простым. он усаживается, кресло непривычно скрипит под ним, и зал заполнился тёплой, пустой тишиной. ты стояла перед ним и глядела чуть вниз с невысказанным участием. с течением времени ты прекрасно понимала, что пьерро сам расскажет всё, что захочет, и что больше одного вопроса на интересующую тебя тему задавать не нужно.

ты выпрямляешься, закрываешь глаза, собираясь с мыслями. ты хотела исполнить что-то сложное и трудное, хотела впечатлить, выступить перед ним, но разница сил поразила дух. теперь ты хотела выступить для него, и это тут же навело тебя на другую, отлично знакомую мелодию:

— это просто песня, — спокойно делишься с ним, — но каждый раз, когда я сталкивалась с ней, я думала о вас.

без оркестра, хора за спиной, фортепиано ты запела. один тоненький голос в огромном, мёртвом зале, сильный и летящий прямо вниз, к первому ряду, к одному единственному слушателю. простая до наивности мелодия: четыре ноты, раскачивающиеся, как лодка. ничего сложного.

пьерро слушал тебя. медленно, очень медленно выдыхал. он слышал гимны, оды, парадные хоры. ничего никогда не звучало только для него. он сидел неподвижно, лицо было обращено к твоему свету, и никто в мире — к счастью, никто в мире, — не смог бы сейчас прочесть ничего на его лице, кроме внимания.

он хотел ни о чём не думать, и ты позволяла ему выставлять из головы по очереди все те маленькие трудности, нажимавшие на него весь день. так, должно быть, ощущают себя люди, когда возвращаются после работы домой.

последняя нота растаяла под тёмными сводами, и наступила тишина. ты открыла глаза и смотрела на него сверху, немного волнуясь, потому что он молчал.

— в самом деле, — глуховато откликается пьерро, — это просто песня.

он услышал собственные слова и внутренне поморщился; это было совсем не тем, что ему хотелось озвучить. поднимаясь с кресла, он продолжает смотреть на тебя, медленно, осторожно взводя обе руки, чтобы рассыпаться в небрежных, тихих аплодисментах:

— и всё же не помню, чтобы когда-нибудь слышал её так.

— ...как? — очень неуверенно спрашиваешь его, спешно и плавно спускаясь со сцены.

— эксклюзивно, — пьерро вымученно улыбается, — зал вмещает в себя тысячу людей. из этого числа всегда можно вычесть себя незаметно. однако поступить так, будучи единственным слушателем, невозможно, — он едва наклоняет голову в сторону.

на третьей ступеньке боковой лесенки ты остановилась, обернулась и, подумав, села прямо на неё, подобрав под себя подол платья. потом похлопала ладонью по ступеньке рядом — жест такой простой и такой безрассудный, что пьерро чуть опешил, прежде чем с ухмылкой направился подойти ближе и усесться на ступеньку пониже.

— что сегодня случилось? — спросила ты наконец тихо. — можно не называть имён и не открывать тайн. я просто вижу, что день был не 'длинный', как вы сказали. вы выглядите... — ты подбирала слово и нашла его, как ни странно, точно: — почти обглоданным.

ты ожидала отказ. на самом деле, почему-то с пьерро ты всегда ждала именно отказов, хотя толком никогда их и не получала. и, тем не менее, он очень внезапно заговорил:

— сегодня я допрашивал человека, который продал мне троих своих товарищей. двое из них погибли. я ожидал... найти в нём корысть — это было бы просто, понятно, это можно презирать чисто, ясно, без остатка, — пьерро вздыхает и потирает переносицу движением руки, ненадолго замолкая, а ты, преисполненная внезапной ответственностью, слушаешь с ужасающей внимательностью, — однако он продал их за страх, даже не за деньги. это не такая уж и необычная идея: его запугали, сломали, и он отдал чужие жизни, как одежду грабителю на дороге. дрожа и... сразу. это может даже вызывать жалость, сострадание. а я смотрел на него и всё ждал, когда проснётся хоть что-то в нём, кроме первобытного испуга, а во мне — кроме равнодушия, и всё же... — пьерро говорил ровно, глядя перед собой, в тёмную яму зала, — не понимаю, почему я думаю об этом. о том, насколько глубоко теряется этот мир, раз в нём есть души, в которых не осталось ничего, кроме страха. о том, что мы оба в тот момент были по-своему пусты. не имели ничего. ни он, ни я. я устал, и, изнурённый, я подписал его приговор с безразличием.

пьерро замолкает, а ты всё ждёшь.

— я нередко выношу подобные приговоры. едва ли хоть какая-то их часть меня трогает. и всё-таки, время от времени, меня беспокоит, что время выучило казнить без сочувствия. не подозреваю, сколько во мне останется от человека спустя очередное столетие.

ты смотрела на него сбоку, на его прямую спину, на белые волосы, прибранные назад, на тёмную линию маски, и думала, что вот он сидит рядом, в шаге, нет, в полушаге, ближе, чем когда-либо за все эти месяцы, — и всё равно держится так, будто внутри него натянута струна, которую нельзя отпустить даже на минуту, даже здесь, даже перед тобой, даже в мёртвом пустом театре, где нет ни одного врага.

— жизнь никогда не идёт по одной ровной линии, — вступаешься ты, — через столетие вы, совсем напротив, можете оказаться самым переживающим и эмпатичным созданием всего тейвата. то, что вас это беспокоит, и есть то, сколько человека в вас осталось, и поскольку нельзя быть человеком только наполовину, не думаю, что вы однажды превратитесь в лёд, — ты мотаешь головой из стороны в сторону, и пьерро почему-то становится чуть проще только потому, что ты веришь в то, что говоришь о нём, — вам есть дело до своих рук?

он не слишком понимает твой вопрос:

— есть?..

— а чудовищу до них дела не бывает.

пьерро несколько секунд смотрит на тебя, после чего прикрывает глаза и усмехается.

сердце у тебя сжалось от чего-то большого и безымянного. ты не стала спрашивать разрешения; медленно, давая ему время отстраниться, подняла руку, положила ладонь ему на затылок и потянула к себе, к своему плечу. пьерро рефлекторно напрягся всем телом, ты почувствовала это кончиками пальцев, и одно долгое мгновение его решение металось из стороны в сторону. внутри него пять веков кричали, что слабость есть брешь, что голова, склонённая на чьё-то плечо, есть голова, отданная под удар занесённого тесака, что он не имел права, не имел права, не имел никакого совершенно — а потом он позволил. неуверенно, но с достоинством, даже устать пытаясь с честью, он склонил голову тебе на плечо.

маска обожгла холодом тебе ключицу сквозь тонкую ткань платья, белые волосы рассыпались по твоей руке.

— вы человек. а людям нужен отдых, поэтому отдыхайте, — шепчешь ты в его виски, — никто не смотрит, никто ничего не ждёт, никому ваше начальство сейчас не нужно. я подежурю, чтобы наверняка, не бойтесь.

— ох... знаешь, — произнёс он наконец, глухо, не поднимая головы, и голос его звучал так странно и так беззащитно близко, что у тебя перехватило горло, — с меня просили многое. казнить, миловать, молчать, ждать. но отдыхать...

ты сидела неподвижно, боясь шевельнуться, и смотрела перед собой в полумрак. так, наверное, сидели над впервые уснувшим рядом диким котом. лампы над вами горели с сонной лукавостью, пыль кружилась в золотом свете, и огромный театр теперь осторожно держал ваше одиночество. время, которое всегда торопилось, здесь, на этой лесенке, остановилось и село рядом.

жёсткая ступенька пустого театра не имела ничего общего по сравнению с его кроватью. и всё равно здесь он чувствовал, что сон имеет над ним больше власти, чем в постели. ум, привыкший держаться даже в усталости, становился рассеянным. всё внутри пьерро находило отклик в той человеческой близости, что ты ему дарила. он чувствовал, как ты дышишь: медленно, ровно, с лёгкой задержкой перед каждым выдохом, боясь лишний раз пошевелиться. плечо твоё было узким, костлявым для такой тяжёлой головы, как его, и где-то на краю затухающего сознания он подумал, что тебе, наверное, неудобно, рука, скорее всего, затекает, и что сидеть статуей на жёстком дереве — непосильная работа для существа столь живого и молодого. он даже собрался было подняться, и это намерение прожило в нём секунд десять, после чего умерло бесславной смертью, поскольку ты, словно прочитав его, едва заметно качнулась ближе и положила щёку ему на макушку.

в твоём парфюме присутствовала едва уловимая горечь трав из докторских порошков, которые ты всё ещё пила по вечерам раз в недельку. под всем этим слоем — что-то настолько тёплое и нежное, что встречалось только у людей, в чьих душах не завелось льда. он вдыхал тебя в себя медленно, неосознанно, как свежий воздух у распахнутого окошка в бессонной ночи.

в последний раз он ощущал такую безопасность где-то далеко-далеко не здесь. где-то дома, где-то в детстве. в месте, которое больше не нанесено ни на одну карту. сравнение это было несправедливым по отношению к тебе, ты никак не могла оказаться чьим-либо бледным подобием, но твоё присутствие продолжало возвращать ему чувство надёжного беспамятства и спокойного, миролюбивого удовольствия от простой жизни.

говоря честно, крупная часть его, что позволила пережить катастрофу, наблюдала за происходящим с откровенным осуждением и тревогой: слишком близко, слишком долго, слишком добровольно. ослабленная бдительность, растущая привязанность к простой смертной, срок жизни хрупкого организма которой был равен по меркам его бессмертия одной пурге. всю эту правду он слушал вполуха, не споря и не подчиняясь, потому что ты была по-простому милой собеседницей, чуткой слушательницей, надёжной душой. ему нравилось ощущение твоей щеки, тяжесть твоего доверия, чувство твоих ладоней около себя. нравилось, что ты поднимаешь их, чтобы прочесать его волосы, и что всего этого было достаточно, чтобы добраться до горячего сердца, закованного в тиски льда.

в работе, в мелочах, в ровном ритме протекает целый год. ты расцвела — и это замечали все, кто видел тебя хотя бы раз в полгода. болезнь отступила окончательно, оставив после себя только привычку пить травяные чаи по вечерам и лёгкую одышку после долгих подъёмов по лестницам, с которой доктор велел просто смириться. твой голос окреп окончательно, оброс силой и глубиной, и мадам эстрелла, стучавшая палкой всё реже, однажды сказала за завтраком, не поднимая глаз от газеты: 'теперь из тебя есть что портить. раньше было нечего'. приняв это за комплимент, ты была права. театр дал тебе вторую большую партию, потом третью, афиши начали печатать твоё имя крупнее, чем название спектакля, и на улицах начинали узнавать.

пьерро появлялся на спектаклях всё с той же регулярностью, но теперь с букетами. первый раз это случилось осенью со сцепкой белых морозников, которые он передал не лично, а через служителя, с карточкой, на которой стояло всего одно слово: 'прекрасно'. ты держала эту карточку в руках всю дорогу домой, а потом поставила цветы в единственную приличную вазу. зимою он прислал снежноцветов с карточкой 'лучше, чем прекрасно', весной — ветки вербы с открыткой 'спасибо, что продолжаешь петь'. ты не пела из-за него; но вы оба понимали, что твой голос... утешал его.

в обществе ваша связь приобрела форму, которую никто не мог определить одним словом, и именно поэтому она перестала быть добычей сплетен: ты не скрывала, что знакома с шутом, при случае говорила об этом просто и открыто, как будто старшем друге семьи. к счастью, эта открытость разоружала любопытных. пьерро со своей стороны никогда не афишировал вас, но и не прятал: он появлялся в театре, не таясь, здоровался с тобой при посторонних сдержанно и ровно, и если кто-то осмеливался спросить его напрямую — а таких находилось немного, — получал ответ, что госпожа прима находится под защитой фатуи по причинам, касающимся лично фатуи, и что дальнейшие вопросы следует оставлять при себе. людям, которые не были посвящены в его историю, ответ казался неправдоподобным, но вполне сносным.

вы виделись раз в месяц, иногда дважды, если месяц выдавался щедрым. ужины в 'чайке' сделались привычкой, о которой ты думала весь месяц, раскладывая в памяти, что расскажешь ему в следующий раз: что эстрелла сказала то-то, что костюмерша клава вышла замуж, что новый капельмейстер оказался человеком с чувством юмора. пьерро слушал всё это с неизменным вниманием и иногда, всё чаще, рассказывал в ответ. разница между вами никуда не делась, но совсем уже перестала быть пропастью. ты давно перестала думать, сколько ему лет.

'дурёха, — однажды говорит мадам эстрелла, — влюбилась в шута, а ему потом по тебе слёзы лить'.

ты замерла с нотами в руках. она сказала это так, как говорят о простуде, об утреннем голоде, о закате. ты стояла посреди пустого репетиционного зала и чувствовала, как внезапно ударившее по щеке слово, брошенное в нутро, ищет место, куда можно осесть. ты не поняла второй половины фразы. ты вообще её почти не расслышала, потому что первая гремела слишком громко.

лёжа в постели, глядя в потолок, ты перебирала: влюблена ли? неужели?.. ты сравнивала себя с героинями спектаклей, которые пели через тебя о любви на сцене. задыхались, теряли сон, бросались в пропасть. ты спала хорошо; елa с аппетитом; работала лучше, чем когда-либо. при этом ты ловила себя на том, что весь месяц ждёшь одного вечера. что читаешь двухсловные карточки по десять раз. что, увидев в толпе высокую фигуру с белыми волосами, вздрагиваешь сердцем раньше, чем успеваешь понять, что это не он. что рядом с ним тебе спокойно так, как не бывает спокойно ни с кем, и что мысль о том, что он однажды не придёт, пугает тебя. ты решила, что не знаешь. что если это и любовь, то какая-то другая, тихая, похожая не на пожар, а на домашнюю печь, согревающую зимой, и о которой не думаешь, пока она горит.

о чём обычно шла речь в гримёрке за горяченьким чаем? конечно, о пикантных, интересных вещах. скромность здесь превращалась в одну большую сдержанную сплетню.

одна девушка сидела во главе стола с бумажной шляпкой на чёлке, хористки теснились на сундуках с костюмами. речь зашла о дамочке, что 'сохла' по флейтисту из оркестра — человеку женатому, вежливому и, по всеобщему убеждению, слепому, как крот. дамочка краснела и отпиралась, а девушки смеялись и давали ей советы. один бестолковее другого, хотя не лишённые дружелюбия.

одна взрослая, замужняя актриса отпила чаю и произнесла с убеждённостью: 'оставь, девочка. мужчина всегда знает, когда женщина в него влюблена. всегда. если он делает вид, что не замечает, — значит, замечает и не хочет обязательств. притворяться им удобнее, чем отказывать'. все согласно загудели.

ты сидела с чашкой в руках и чувствовала, как эта фраза, оброненная между тортом и самоваром, медленно, как камешек в колодец, опускается куда-то в глубину тебя. ты прислушалась к себе ещё внимательнее, пользуясь поводом узнать новую сторону себя получше, и не нашла ничего, кроме спокойного, почти весёлого любопытства. портрет, нарисованный взрослой женщиной, не совпадал ни одной линией с тем человеком, о котором ты думала: пьерро никогда — ни разу за всё время вашего знакомства — не притворялся ради удобства: когда он не хотел отвечать, он говорил 'на это я не отвечу', когда не знал — говорил 'не знаю', когда считал тебя неправой — говорил это прямо, не подслащивая. человек, который не поленился честно назвать тебе причину опоздания вместо красивой лжи, не станет разыгрывать слепоту там, где видит отлично, — такое притворство показалось бы ему, подумала ты, не бессердечием даже, а просто дурным стилем.

но сам вопрос — знает ли он? — остался стоять посреди твоих мыслей, как возникший посреди пустой комнаты стул. ты поняла, что будешь об него спотыкаться, пока не уберёшь его хоть как-нибудь. любопытно было то, что вопрос этот касался сперва тебя самой: ты ведь и сама до конца не знала, что носишь внутри, а если мужчина всегда знает, когда женщина влюблена, то он, быть может, знает о тебе больше, чем ты сама. мысль эта была настолько забавной, что ты улыбнулась в чашку. ты представила, как спрашиваешь его об этом напрямую, да хотя бы в той же 'чайке' за десертом, и как он — ты видела это почти зримо — откладывает ложку, смотрит на тебя долгим ледяным взглядом и отвечает. он мог сказать 'да', мог сказать 'нет', мог, в конце концов, сказать 'на это я не отвечу'.

домой ты собиралась вернуться пешком, несмотря на поздний час и ворчание клавы, потому что хотела продлить это странное, ясное состояние, в котором всё казалось простым.

тук-тук-тук.

все головы повернулись к двери. клава, сидевшая ближе всех, поднялась и отворила, и на пороге, заполняя собой весь дверной проём, стоял он — в тяжёлом пальто с тёмным меховым воротником, под которым угадывалась строгая парадная ткань. взгляд медленно обвёл комнату: сундуки с костюмами, бумажные шляпки, замершие девушки — и остановился на тебе. в гримёрке стало гораздо тише:

— добрый вечер, — произнёс пьерро глубоко и негромко, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности, — прошу прощения за вторжение.

ты сидела с недопитой чашкой и несколько секунд просто смотрела на него с изумлением. ты только что думала о нём, о пьерро — явленный твоей мыслью персонаж, вызванный из-за кулис точно в свой выход.

эстрелла опёрлась на палку и произнесла со вздохом: 'вы забираете у меня приму прямо из-за стола'. в её голосе было только хозяйское недовольство.

— ненадолго, — ответил пьерро, его взгляд смягчился при виде старой наставницы, которую он, по всем признакам, давно зачислил в союзники, — верну её домой целую и до полуночи. сегодня случай... — он помолчал, подбирая слово, и подобрал самое неожиданное: — праздничный.

ты была собрана к улице ещё до его стука, намеревающаяся прогуляться пешком, и потому поплелась к пьерро с улыбкой. женщина, авторша твоего великолепного заключения о мужчинах, смотрела на тебя с выражением, в котором читалось что-то среднее между 'ну вот, а начиналось всё так хорошо' и искренней завистью.

— идём, — сказал пьерро уже тебе, тихо, и протянул руку. ты положила кисть на его ладонь с чувством, будто садишься в лодку. в дверях ты обернулась: мадам эстрелла смотрела тебе вслед, и на её лице, обычно колючем, как терновник, лежало странное, мягкое выражение.

в коридоре было пусто и сумеречно. ты всё норовила выйти вперёд от нетерпения и всякий раз сдерживала себя.

— а какой сегодня праздник? — спросила ты наконец, когда любопытство прожгло в тебе дыру. — перебрала весь календарь и ничего не вспомнила.

— календарь не всеведущ, — ответил пьерро, глядя прямо перед собой, и в ровном голосе его пряталось — ты научилась слышать это за год — то самое, редчайшее, почти неуловимое: веселье. — сегодня ровно год и два месяца с того вечера, когда одна маленькая нищая согласилась поужинать со мной и весь вечер боялась взять не ту вилку. я посчитал, что это достойная дата, — он усмехается. явно выдумал повод, чтобы выкрасть тебя, — у меня кое-что есть, и хранить это в кармане дольше, чем до 'чайки', был не в силах.

ты остановилась посреди коридора, и он, прошагав ещё шаг, обернулся к тебе — высокий, мрачный. вся та спокойная, печная теплота, которую ты полгода отказывалась называть, поднимается в тебе медленным, неудержимым огоньком.

— о чём задумалась? — спрашивает пьерро, глядя, как ты едва сдерживаешь любопытство.

ты пожимаешь плечами, всем своим видом умоляя его просто поскорее достать то, что он хранит в кармане, и пьерро, к своему собственному удивлению, поддаётся на провокацию. он останавливается, не дойдя до выхода каких-нибудь десять шагов, и из внутреннего кармана пальто достаёт узкий, длинный футляр тёмной кожи.

— я собирался дождаться 'чайки', — поясняет пьерро, протягивая футляр тебе, — но ты смотришь так, что отложенное удовольствие теряет смысл. открывай.

крышка поддаётся легко. внутри, на тёмном шёлке, лежит гребень. ты сначала даже не понимаешь, из чего он сделан: металл бледный, почти белый, гладкий, без единого лишнего завитка, тонкой и чистой работы, а над зубцами, в самой середке, — одна-единственная восьмиконечная звезда, в центре которой сидит маленький синий камень.

— твой гребень я видел вблизи, — говорит пьерро, пока ты молчишь, — у него сточены зубцы и треснуло основание. не предлагаю его выбросить: пусть останется для будней. этот — для сцены и для дней, которые хочется запомнить.

— он... — ты проводишь подушечкой пальца по гладкому металлу, и горло у тебя сжимается, — очень красивый, господин пьерро. я боюсь спросить, сколько это стоит.

— правильно боишься, — сухо отвечает он, — я бы всё равно соврал.

ты смеёшься. в голове проносится дюжина смущённых возражений — что так нельзя, что это слишком, что ты не заслужила, — и все они, одно за другим, умирают под его спокойным взглядом. ты поворачиваешься к нему спиной, вынимаешь из причёски свой старый, треснувший гребень и протягиваешь новый через плечо:

— заколите. я сама не справлюсь без зеркала, а уронить его в первый же день я не переживу.

пьерро берёт гребень из твоих пальцев и на мгновение замирает, глядя на твою затянувшуюся шею, на непослушные пряди, выбившиеся у неё за длинный день. руки его, большие, привыкшие совсем к другим вещам, делают это странно бережно и почти ловко: он собирает волосы, приглаживает пряди ладонью и входит гребнем в причёску точным, единственным движением, ни разу не задев кожу. тебя прошибает мелкая дрожь, когда костяшки его пальцев случайно касаются твоего затылка.

хм.

— пьерро, а я влюблена в вас?

вопрос этот прозвучал в пустом коридоре так просто, так чисто и так невероятно, что первые несколько секунд пьерро просто не находил в нём смысла. слова знакомые, порядок правильный, за ними — пустота. ни в одном из своих планов, ни в одном из тысячи просчитанных вариантов будущего он не предусмотрел того, что однажды в полутёмном театральном коридоре у выхода, пахнущем воском и пылью, молодая прима спросит у него диагноза собственному сердцу.

ты стояла и ждала, чуть склонив голову, и синий камешек в новом гребне ловил свет дальнего фонаря.

— я... — начал пьерро и умолк. он не знает, что ему сказать. в глубине его шевельнулось почти весёлое изумление: вот, значит, каково это. ты не краснела, ты не прятала глаз, ты не отводила взгляда. — ты спрашиваешь у меня, — произнёс он наконец медленно, — влюблена ли ты в меня?

— ну да, — ты пожала плечами, и те дрогнули от сдерживаемого смеха, потому что его лицо в этот момент стоило любых плат, — сегодня в гримёрке говорили, что мужчина всегда знает, когда в него влюблены, и просто притворяется, если не хочет обязательств. я подумала: вы же никогда не притворяетесь, господин пьерро, при мне не было ни разу за всё время. значит, если кто и знает про меня правду — то вы. даже, может быть, раньше меня самой. вот я и спросила.

он глубоко вздохнул, не зная, что ему делать. солгать было бы просто. отшутиться — ещё проще. обе дороги показались ему одинаково недостойными: ты пришла к нему с единственной монетой, которая у тебя была, — с доверием, — и он не имел права дать ей сдачу фальшивкой.

— я не стану отвечать на этот вопрос вместо тебя. то, что говорили в твоей гримёрке, — произнёс он наконец, — наполовину правда, а наполовину удобная выдумка. мужчина не всегда знает. чаще он догадывается, ещё чаще — принимает желаемое за очевидное, а потом путается в собственном самомнении. я предпочитаю не полагаться на догадки там, где речь идёт о чужом сердце. однако... — пьерро вздыхает. — я видел, как ты ищешь ложу глазами раньше, чем делаешь первый шаг на сцену. я видел, что вечера, которые мы проводим за ужином, ты вспоминаешь на протяжении всего следующего месяца — и не скрываешь этого.

ты слушала, затаив дыхание.

— не стану называть это за тебя, — пьерро чуть склонил голову, и ледяной глаз его не отпускал твоего лица, — потому что название, которое ты дашь своему чувству, принадлежит тебе, и никому другому в мире. прикажи я назвать его 'влюблённостью' — я отнял бы у тебя право решить самой. но если ты хочешь знать, считаю ли я это возможным, — он помолчал, — да. вполне.

сердце у тебя стучало где-то в горле. если бы он сказал тебе 'нет', что бы ты испытала тогда? равнодушие или... возмущение?

— а вы? — спрашиваешь довольно тихо, но всё также просто.

он знал, что ответ на этот вопрос у него есть, знал давно; знал с вечера на ступеньках, с песни без оркестра, с каждого ужина, на который он ехал быстрее, чем ездил на государственные советы. вопрос был не в том, что он чувствует. вопрос был в том, имеет ли он право говорить это вслух для тебя.

— я не приходил сюда год из благотворительности, — продолжил пьерро, и пусть его голос оставался ровным, руки за спиной сомкнулись крепче, — ты не нуждаешься во мне уже давно.

ты ждала продолжения. ты мысленно перевернула его слова и так, и эдак, пытаясь собрать из них ответ на свой вопрос, но не вышло. если бы он приходил из любви, он бы сказал это — он ведь всегда говорил прямо, ты сама только что хвалила его за это. но, вроде, нет. а он сказал обо всём, кроме того единственного слова, которое ты теперь, с неожиданной ясностью, поняла, что ждала. значит, слова этого у него не было. значит, ответ был 'нет'.

вечер оставался хорошим, гребень — прекрасным, сюрприз — трогательным, и ты по-прежнему была ему благодарна всем сердцем. всё-таки где-то внутри, очень тихо, как цветок, лишённый солнца, опустилось что-то маленькое. если тебе досадно, что он не влюблён, значит, ты уже где-то рядом с влюблённостью сама. выходило, что ты можешь в него влюбиться — или уже влюблена, — а он вот, выходит, нет. асимметрия. но не ответное чувство, а хотя бы ровная, симметричная дружба ощущалась бы справедливее.

ты окинула его мысленным взглядом и сначала решила снисходительно: конечно, не влюблён, куда бы это всё вместилось? в пять веков за спиной? потом вспомнила гребень, вспомнила, что он выдумал праздник для ужина, чтобы выкрасть тебя из гримёрки, вспомнила аплодисменты в пустом зале, — и тут же отрезала сама себе: остановись. ты не женщина, собирающая любовь из вежливости, как скворечник из щепок. ты, по крайней мере, отказалась быть такой женщиной. он не сказал: 'да'. не дал этого. а, значит, всё было предельно просто.

ты улыбнулась, сказала что-то лёгкое насчёт того, что с голоду и не такое спросишь, и что 'чайка', должно быть, уже томится для вас.

репетиции по утрам, спектакли по вечерам, новая партия. день за днём шёл непрерывно. ты работала честно, театр платил тебе тем же. внешне твоя жизнь цвела и пахла. и всё же где-то между утром и полдником, между репетицией и выступлением ты начала ловить себя на странной усталости, которая не походила на телесную. радость, приходившая сама, теперь требовала приглашения. ты смеялась вместе со всеми, причём по-настоящему, но когда смех кончался, ты ловила себя на том, что смотришь в одну точку и не можешь вспомнить, о чём только что думала. ты списывала это на всё подряд: на ранние сумерки, на метели, на тяжёлую партию. объяснений было много, и все они были удобными.

ты заметила, что считаешь дни до следующего ужина в 'чайке' не так, как прежде: раньше это было радостной традицией, в которой теперь появилась тягостная нота. прежде, разучивая новую арию, ты думала, как он её услышит, но сейчас почему-то мысли не укладывались в голове. вечерами, снимая гребень, ты с тоской смотрела на звезду. выбирая платье к очередному ужину в 'чайке', ты начинала делать это за неделю, перебирая, откладывая, возвращаясь, — и однажды, поймав себя на этом занятии, ты вдруг подумала: а зачем? он ведь всё равно...

и не додумала. к концу этой мысли ты готова не была.

между тем в театре твоё уныние совершило странную вещь: оно сделало твой голос глубже. мадам эстрелла, слушавшая тебя на репетиции с закрытыми глазами, вздохнула: 'жаль, что это всегда достаётся такой ценой'. ты не спросила. если честно, ты понимала.

глубина, даруемая только скрытой грустью, была вином для аплодирующего зала. ты улыбалась, кланялась и отчего-то чувствовала себя обманщицей. ты получала оплату за горе.

твоя печаль имела адрес и даты. странно, что вместе с болью, которую ты испытывала, как хворь, терпеливо и мрачно, ты испытывала спокойствие. и твоё уныние имело имя. знать его, обладать им означало иметь спасительный огонёк в тумане увядающего рассудка. возникший посреди комнаты стул ты так и не убрала, но начала обходить его, 'класть вещи поверх', жить с ним.

ты влюблена в него, вот и всё. в то, кем он стал для тебя, в то, кем он был с тобой, в то, в кого превращался без тебя. ясно, как солнечное утро.

в серый вторник пьерро миновал служебный коридор, никого не дожидаясь. он видел тебя дважды за последний месяц, и оба раза утащил с собой смутное беспокойство. ты всё смеялась, делилась историями, аппетит не угасал, но что-то было не так в том, как именно ты всё это делала. твой голос обнажал тоску, и в этом пьерро не сомневался. он пытался поговорить с тобой, но у него не выходило подобрать вопрос достаточно правильно, потому что отвечала ты так, что не закрадёшься глубже: трудные дни, в голове бардак, сама не знаешь.

кабинет, занятый мадам эстреллой за залом, был тесным. она сидела за столом в тёмном платьишке, правила что-то у себя карандашом, и не подняла головы, когда дверь отворилась. старуха ждала этого часа, очевидно, наполненная той частью мудрости, что обошла пьерро за несколько веков.

— вот и вы. думала, придёте раньше, — вместо приветствия эстрелла откладывает карандаш.

— у нас есть немного времени, — пьерро закрывает за собой дверь, — думаю, вы знаете, что я беспокоюсь и хочу знать, не случилось ли с ней что-нибудь.

— садитесь, — эстрелла кивком указывает на табурет напротив, на котором пьерро выглядел бы почти смешно, и, тем не менее, он усаживается, — спрашивайте, только не ждите от меня заключений. я не лекарь. если бы вернулся кашель — вам бы донесли уже.

— я, к счастью, не о нём, — медленно качает головой мужчина, — я знаю её уже достаточно, чтобы понимать, что что-то произошло. если она болеет, я найду врачей с других стран. если нужда — устраню её до конца недели. если донимает какой человек, назовите его имя.

— какой вы грозный, — эстрелла качает головой и усмехается, — со здоровьем у нашей малышки всё в порядке, вы мне поверьте. спит она хуже, ест по-разному, но это вашими докторами всякими не лечится, — старуха стучит сухим пальцем по своему виску, а потом смотрит на грудь пьерро, — вы сами-то подумайте.

он молчит с неохотой. ехидная, саркастичная, в то же время сострадательная интонация эстреллы, увы, наводит его на правильную нить размышления. пьерро собирает несколько раз заново в своей голове события последней недели, и это занимает целое усилие.

'а вы?'

а он?..

эстрелла наблюдала за ним с терпеливым неудовольствием.

— после вашего подарка она совсем не своя, — кивает на руки пьерро, — о чём говорили?

— о многом, — бормочет мужчина ей в ответ.

— вот ещё поговорите, — эстрелла берётся за свой чайник, чтобы подлить себе чаю, — вы пришли в её жизнь, перевернули всё, что в ней было, дали ей надежду, дали ей возможности. если вы что-то в ней сеете для себя, так и говорите, ежели не собираетесь — имейте мужество сказать это прямо. она добрая, она поймёт. у неё, в отличие от вас, каждый месяц на счету, потому не тяните и не ей губите юность.

пьерро смотрит на старушку несколько мгновений, прежде чем поднимается, собираясь выйти и теснясь в маленьком кабинете. в отличие от него, твоё время утекает сквозь пальцы. это была правда. и, наверное, довольно жестокая.

пьерро шёл по знакомому полутёмному коридору, ведущему к гримёркам. ему нужно было поговорить с тобой. желательно прямо сейчас. слова эстреллы сидели в нём занозой.

он остановился в трёх шагах от твоей двери, из-за которой слабо пробивался свет и едва слышно доносилось твоё напевание — ты разогревала голос, тихо, для себя, и мелодия была вновь грустной. его ладонь замерла над ручкой, и только сейчас он понял, что совсем не подготовил ни одно слово или предложение, которое хотел бы произнести.

ты влюбилась в него. он смотрел на это, как на распустившийся цветок: очарователен настолько, что подавляется первичный, животный позыв сорвать и унести домой. в глубине души он подозревал об этом ещё тогда, когда ты спросила его, взахлёб доверяя ему вердикт своего сердца, знал и уклонился, спрятался за аккуратные, безопасные слова. но срежь он твой стебель, разве ты не зачахнешь прямо на его руках?.. но разве не увядала ты прямо сейчас и здесь, через одну комнату от него?..

быть причиной твоих страданий — невыносимо. ему было страшно, и он это признавал. страшно даже не от твоих чувств, а от своих собственных. от тех, что превращаются в тёплые, в нежные, в свободные около тебя. от тех, что не омрачены ничем, кроме твоего присутствия, пока ты рядом.

потому что пьерро любил тебя. совсем не юношеской влюблённостью, не тем же чувством, какое ты преподнесла ему; он полюбил тебя медленно, по-человечески сердечно. всё около тебя таяло, обнажая его голые, мягкие муки, которые ты всегда принимала, обнимала и утешала, и он отчаянно желал отдать тебе всё то, что у него было, но что тратить было не на кого.

союз ваш был невозможен по всем пунктам, которые он перечислил бы наизусть: ты смертна, он — нет; он старше не на годы, а на цивилизацию; его жизнь — война, и всякий, кто стоит рядом с ним, становится мишенью; он уже однажды видел, как всё, что он любит, обращается в пепел под чужим небом. перечень был длинным, весомым, неопровержимым, и всё же за ним, за этим списком, стояла простая картина: ты сидишь сейчас одна в своей комнатушке, напеваешь тоскливую песню и думаешь, что он равнодушен.

ему было практически стыдно. он боялся одной жизни, предложенной ему добровольно, и ругал себя за то, что позволил тебе истолковать его уклончивый ответ не как ответное признание хоть в каких-то чувствах, а как безразличие, омрачая тем самым ценные недели твоей жизни.

ты сидела перед зеркалом на высоком табурете, в простом домашнем платье, укладывая волосы, и обернулась на звук стука в дверь. пение оборвалось.

— господин пьерро?.. — ты наклонила голову, — что-то случилось?

— я только что разговаривал с мадам эстреллой, — начал пьерро, — о твоём самочувствии.

этого было достаточно. вы оба знали эту женщину. мурашки понеслись по телу: эстрелла не намекала, не смягчала и не щадила. она практически стреляла в чужие слабые места, предоставляя собеседнику в дальнейшем возможность уползти в пещеру и зализать раны. лицо твоё вспыхнуло и тут же сделалось бледным. ты посмотрела в сторону.

ты не стала отпираться. даже удивительно было, насколько мало в тебе осталось желания прятаться. стоять перед ним теперь с невинным лицом значило бы унизить вас обоих. ты положила шпильку на столик перед зеркалом, повернулась на табурете всем корпусом и посмотрела на него снизу вверх — спокойно, устало, почти весело. пьерро отметил про себя, как ты изменилась: год назад ты бы умерла от стыда, рассыпалась в извинениях, убежала бы прочь по коридору.

— ты влюбилась в меня? — произнёс он негромко.

— да, — ответила ты. без дрожи, без вздоха, ты смотрела на мужчину перед собой.

пьерро ожидал услышать именно это. и всё же подтверждение оказалось совсем не похожим на догадку: слово вошло под рёбра. он медленно опустился на единственный свободный стул.

— я не подхожу на роль твоего мужчины, — сказал пьерро.

— возможно, — согласилась ты.

он чуть приподнял бровь: он ждал возражений, слёз, обид — всего того набора, которым принято отвечать на такие фразы. а ты смотрела на него безо всякой надежды. он вдруг понял, что пришёл сюда с набором аргументов против человека, который и так ни о чём его не просит, и, наверное, ему стоило бы привыкнуть к твоему характеру.

— я не хочу, чтобы ты оказалась в опасности из-за меня, — продолжил он тише, — у моей жизни есть цена, и нередко платят её всегда те, кто стоят рядом.

— знаю, — кивнула ты.

— ты путаешь безопасность, испытываемую только потому, что между нами ещё остаётся расстояние, с любовью, — сказал он почти мягким, умоляющим тоном. это был последний и самый милосердный его довод. — я появился, когда ты умирала. я дал тебе крышу, врачей, сцену. благодарность и привязанность в таких случаях носят облик любви, и отличить их трудно.

— совсем нет, — ответила ты.

ты встала с табурета, подошла к узкому окошку, за которым темнел театральный дворик, и вздохнула:

— послушайте меня. со мной всё в порядке, господин пьерро. правда. я не собираюсь ни томиться, ни погибать, ни устраивать трагедию там, где её нет. я влюбилась — такое случается с людьми. вы тут ни при чём. я не прошу у вас взаимности. более того: я не хочу, чтобы вы любили меня в ответ, — ты чувствуешь, как от стыда начинает дрожать твоё горло, — это было бы по-настоящему жестоко, и ни вы, ни я этого не заслуживаем. я разберусь со своим чувством сама. оно хорошее, оно мне даже нравится, честное слово. просто позвольте мне иметь его и не делайте из него проблему, у вас их и так много.

'дурёха'. голос мадам эстреллы напоминает о себе. ты полюбила его. полюби он в ответ — будет страдать.

не сейчас — потом, когда тебя не станет. ты смертна, а он нет; если бы он проникся тобою также, то единственной наградой за эту любовь было бы гарантированное место у твоей могилы, а потом века, в которых есть лишь твоя тень. эстрелла жалела не тебя. она жалела его.

пусть не любит. это самый добрый вывод, что у тебя есть.

пьерро заготовил честные слова о своём непостоянстве, а ты сама произнесла их за него, да ещё и утешила его напоследок. что делают в таких случаях?..

пьерро смотрит куда-то в область твоей шеи, пытаясь подобрать слова, и ты вздыхаешь, проникаясь скорее сожалением к тому, насколько трудно ему это, по всей видимости, даётся:

— всё в порядке, — снова напоминаешь ты, — мы можем жить дальше.

завтра он пригласил тебя к ужину, и ты ответила тёплым письмом, что месяц выдался бешеный, что эстрелла гоняет до седьмого пота, что ты непременно напишешь, когда старушка выдохнется. в следующий раз ты пришла на ужин, но привела с собой только те истории, тот смех и ровно столько тепла, сколько нужно для дружбы, и ни щепоткой больше. ты даже перестала искать его ложу глазами при выходе на сцену.

первый отказ он принял как должное: театральный сезон и вправду пожирал людей целиком. второй вежливый отказ он прочёл повторно и отложил с лёгким, непонятным осадком. на третьем месяце он осознал внезапно, что сидит в 'чайке' совсем один, — что столик на втором этаже уже дважды бронировался впустую. ты горячо и искренне извинялась, но ощущалось это лишь расширенной дистанцией; он перестал быть приоритетом. а ты становилась всё значимее для пьерро.

вся его жизнь была устроена так, что дистанцию держал именно он: он решал, к кому приблизиться, кому открыть, кому ответить молчанием, и мир подстраивался. теперь мир в лице одной маленькой певицы вежливо отошёл на шаг — и пьерро с изумлением обнаружил, что не умеет делать шага навстречу.

проигнорировать твоё решение, взять тебя за плечи и потребовать всё вернуть — так поступил бы человек, который не слышал ничего, кроме собственной воли. почтить же твою волю и отступить окончательно он попробовал; вечера растянулись, нажимая на его нервы. оставался третий путь, безымянный и неотёсанный.

он, никогда прежде не являвшийся без повода, теперь находил поводы с изобретательностью. на самом деле, в любом другом человеке она выглядела даже комично, а в нём — трогательно.

у театрального выхода его карета 'случайно' оказывалась в тот вечер, когда кусалась метель, и ему 'было по пути'. он прислал в театр редкие ноты из личной коллекции — партитуру, которую ты однажды, полгода назад, упомянула между делом. он стал появляться на репетициях — молча садился в тёмный партер, слушал сорок минут и уходил, не требуя ни твоего внимания, ни разговора, ни ужина, как будто ему достаточно было самого факта, что ты есть, что ты поёшь, что ты жива и находишься в пределах досягаемости его глаз.

ты не знала, как реагировать на это молчаливое, упорное присутствие, которое не нарушало ни одной из выстроенных тобой стен, но и не позволяло им стать непроницаемыми.

эстрелла наблюдала за всем этим с выражением человека, читающего давно знакомую книгу, которую вдруг начали писать заново.

именно в эти недели в театре появился мирон; по фамилии упоминая — лыков. наследник одного из богатейших купеческих домов, тридцатилетний, широкоплечий, румяный. дом его отца вложился в ремонт сцены и новые декорации, и потому мирон имел полное право бывать в театре когда угодно, чем и пользовался с первого дня. он влюбился в тебя со спектакля, на котором присутствовал по делам отца, он был хорош собой, необидчив, щедр, умел танцевать и рассказывать истории, кратко говоря, по всем человеческим меркам он был находкой, подарком свыше, и весь театр, от хористок до капельмейстера, понял это немедленно и дружно возликовал за тебя.

ухаживал он так, как умели ухаживать купеческие сыновья: широко, шумно, неудержимо. цветы приходили в гримёрку каждое утро — не букеты, а корзины, от которых некуда было ставить гримёрные предметы. он ждал у служебного выхода после каждого спектакля и отвозил тебя домой, даже если ты честно признавалась, что устала и мечтаешь пройтись одна. он знал твои любимые пирожные, твой любимый чай, твой выходной, потому что расспрашивал об этом всех. мирон был добр, и это было хуже всего, потому что доброго человека нельзя прогнать, как прогоняют нахала, — его можно было бы только отвергнуть, тот есть объяснить. объяснение, стоявшее за твоим отказом, носило чёрное пальто и ледяной глаз и не подлежало огласке. ты улыбалась, благодарила, принимала руку при выходе из кареты. ты чувствовала, как тебя тихо, мягко, со всех сторон обложили добротой, внутри которой не оставалось ни одной щели, куда можно было бы выдохнуть.

пьерро узнал о мироне из сводок — не потому что следил за тобой, а потому что лыковы, вкладываясь в театр, автоматически попадали в поле зрения его канцелярии.

вот молодой человек: здоровый, богатый, добрый, законопослушный, с ровным характером и чистой родословной. он может дать тебе дом с садом, детей, которые будут похожи на тебя, спокойную старость, в которой вы состаритесь вместе и умрёте с разницей в несколько лет, как положено людям. он может любить тебя открыто, на виду у всего города, и эта любовь будет не тайной, не угрозой, не обещанием скорой могилы, а простой жизнью. рядом с этим списком пьерро не мог поставить собственный: бессмертие, приговор небес, война без конца, и единственное, что он мог бы тебе завещать, — вдовство. расклад был ясен до жути. он сказал себе, что обязан отступить, и даже сумел почувствовать в этом решении что-то похожее на покой.

а потом он пришёл на репетицию и увидел вас двоих.

мирон стоял у рампы с корзиной цветов возле ног и что-то говорил, смеясь; эстрелла смотрела на вас с отстранённой грустью; девушки поглядывали из-за кулис с умилением.

а ты стояла с прилежной улыбкой хорошо воспитанной девушки и слушала, и пьерро, знавший все твои улыбки, видел, что глаза твои оставались пустыми и уставшими. ты чуть отступала назад, когда мирон подходил ближе, ты прикасалась к горлу — жест, который у тебя означал усталость, а не волнение. вся ты, от причёски до каблуков, излучала вежливое, ровное, никому не заметное страдание человека, которого душат объятиями.

пьерро просидел в тёмном партере всю репетицию, не шелохнувшись, и когда ты запела, он услышал, что голос твой, ещё недавно обретший глубину, снова стал осторожным и приглушённым.

расклад оставался прежним: мирон был правильным выбором, сам пьерро — нет. он и сам не заметил, как начал ставить себя в противовес. цифры сходились, логика держалась, и всё это рассыпалось перед простым фактом. вся его честная, самоотверженная математика утверждала, что отступление подарит тебе счастье, — а ты стояла посреди этого дарованного счастья и чахла в нём.

ты не улыбалась мирону так, как когда-то улыбалась ему. ты не смеялась, не спорила, не требовала, чтобы он запомнил маленькие притчи. ты была с молодым купцом ровно так же, как была в последние месяцы с самим пьерро: тёплой, ровной, осторожно настроенной на расстояние.

ты не выбирала между ними. ты вообще не выбирала себе ничего. ты жила так, чтобы никому не причинить боли: берегла его от страдания, которое пришло бы с твоей смертью, берегла мирона от отказа, который ранил бы его самолюбие, берегла эстреллу от беспокойства, театр от скандала, — и в этой круговой заботе о всех живых не оставила ни капли для себя. пьерро сидел в тёмном кабинете, глядел на гаснущий камин, и решимость его отступить — честная, взвешенная, благородная решимость — тихо трескалась по всем швам. потому что он, быть может, и не имел права на твою жизнь, но позволить тебе раствориться в чужой благополучной судьбе, как сахар в чае, он не мог.

на следующий день пьерро пришёл в театр к концу репетиции и дождался, пока зал опустеет. ты спускалась со сцены последней, уставшая, и, увидев его в полутёмном проходе между рядами, вздрогнула — не от испуга, а от той внезапности, с которой он теперь появлялся в твоей жизни.

обрадовалась — и тут же приказала себе не радоваться.

— господин пьерро, — ты приветствовала его ровно, с той самой выстроенной теплотой, — вы что-то хотели? я сейчас освобожусь, только отнесу ноты.

— я подожду, — ответил он.

ты направилась за кулисы; стоя у окна в коридоре, пьерро внезапно зацепился взглядом за мирона, который как раз проходил мимо с очередной корзиной — купец шёл лёгкой, уверенной походкой, и всё в жизни у него складывалось замечательно. насвистывая и кивая пьерро с беззаботной вежливостью, мирон не узнавал, кто перед ним стоит.

это было почти смешно.

пьерро не стал ходить вокруг да около. когда ты наконец вернулась к нему, мужчина заговорил:

— расскажи мне о лыкове, — произнёс он.

ты замерла на полушаге. в голове твоей пронеслось сразу несколько мыслей: откуда он знает, зачем ему это, что он подумал, — и поверх всех них одна, усталая: опять. опять этот человек, опять разговоры о нём, опять его имя, которое сегодня утром произносила клава, вчера — хористки, позавчера — сам капельмейстер. ты подумала, что могла бы ответить что-нибудь лёгкое и ничего не значащее — 'в расцвете сил, ухаживает, все в восторге', — как отвечала всем остальным. но пьерро не был 'всем остальным'.

— а что вы хотите услышать? — спросила ты тихо.

— правду, — сказал пьерро, — какую сочтёшь возможной.

ты смотрела на него несколько секунд, и потом что-то в тебе — та самая плотина из вежливости, которую ты месяцами возводила камешек к камешку, — дрогнуло. ты устало опустилась на подоконник напротив, прямо в коридоре, подобрав юбку.

— вы, наверное, и так видели всё это со стороны мирона. в том смысле, что он ничего не прячет. я ему нравлюсь. я ему несколько раз отказала, — сказала ты, глядя на свои руки, — прямо, как умею. я говорила, что не могу ответить на его чувства. я говорила, что не стоит тратить на меня время. я говорила это спокойно, потом твёрдо, потом совсем просто. а он... — ты вздыхаешь, — он улыбается, кивает, соглашается, что я права, что он поспешил, что он подождёт, и на следующее утро присылает новую корзинку. он не слышит меня, господин пьерро. совсем! он слушает мои слова и слышит только то, что хочет: девичью скромность, которую положено преодолевать. ему говорили, что девушки отказывают для вида, и он в это верит больше, чем мне.

— и почему ты не сказала об этом раньше?

— а кому? — ты подняла на него глаза, — эстрелле? она возьмёт палку и пойдёт бить этого мецената, а театр останется без денег на декорации. капельмейстеру? для него лыковы — это спасение сезона. хористкам? они готовы выйти за мирона все разом и не понимают, чем я недовольна, — ты пожала плечами, — я просто устала с ним бороться, понимаете? бороться — это значит каждый день быть злой, грубой, колючей, а я... ну, не хочу так жить. я не умею быть такой каждый день, это высасывает из меня всё, что потом должно идти в голос. проще улыбнуться и переждать. я думала — надоест, охладеет, найдёт себе другую. а он не охладевает всё никак.

пьерро молчал. внутри него укладывалась очень спокойная, очень холодная ясность — не гнев даже, а то, что предшествует решениям. 'а кому'. действительно, а кому? неужели вся твоя доброта, за неимением защиты, обратилась привычкой терпеть?..

он медленно, глубоко вздохнул. ты услышала, как в этом вздохе умещается совсем всё: и досада на мирона, и на театр, продавший твой покой за декорации, и на эстреллу с её палкой, и на тебя саму, смирившуюся, и на себя, позволившего этому длиться месяцами у него под носом:

— так продолжаться не может, — произнёс он наконец, — повторять я буду не склонен: с этого дня по всем подобным вопросам ты обращаешься ко мне. сразу. человек донимает тебя — ты сообщаешь мне. долг давит на тебя — ты сообщаешь мне. ты не обязана справляться со всем в одиночку, — он выдержал паузу, глядя на тебя в упор, — для меня это не проблема. я решаю вопросы такого масштаба до завтрака и не вспоминаю о них к обеду.

ты открыла рот, и он уже знал, что ты скажешь: что ты не хочешь быть обузой, что ты и так в долгу, что это неправильно. он не дал тебе произнести ни слова:

— с мироном я поговорю сам. спокойно и, надеюсь, без шума. он глухой глупец. глухота, как ты верно заметила, лечится не палкой и не терпением. что до театра: финансирование лыковых будет замещено. фатуи возьмут содержание этого театра на себя — декорации, ремонт, сезон, гонорары. господин лыков сохранит и деньги отца, и, к сожалению, гордость и возможность найти себе женщину, которая ответит 'да' с первого раза и по собственной охоте. это справедливо для всех сторон.

ты смотрела на него с недоверием; ты знала, что всё, что он говорит, это правда, но не могла найти причины, по которой он бы хотел и дальше твои проблемы решать своими усилиями. это не имело выгоды для него. чем ты расплатишься за театр? за избавление от мирона? за то, что он влезает в твою жизнь так глубоко, что выбраться из этой помощи потом будет уже некуда и некогда?

откуда-то из зала донёсся стук — работнички сцены возвращали декорацию на место, — звук этот вам показался неприлично громким в сравнении с разгорячённой, висящей тишиной. раньше ты смотрела на него иначе — открыто, снизу вверх, с тем тёплым любопытством, от которого у него каждый раз что-то оттаивало в груди, а теперь ты глядела на него, как смотрят на благодетеля из анекдота: почтительно, признательно и через стену.

— я помню, как ты смеялась в 'чайке', — произнёс он наконец, и голос его звучал глуше обычного, — как ты радовалась десерту. ты сказала тогда, что это лучший вечер в твоей жизни, — он помолчал, подбирая слова, — я хочу, чтобы ты снова смеялась так. но теперь я стою перед тобой и вижу, что ты улыбаешься мне так же, как улыбаешься лыкову. и это... — он медленно выдохнул, — это очень горькое, кислое чувство.

ты почти не дышала; пьерро стоял перед тобой — огромный, мрачный, вечный — и говорил нежные вещи, глядя куда-то в сторону окна, туда, где за стеклом темнел обыкновенный театральный дворик с резким уклоном вниз.

— я собирался сделать это правильно, — продолжил пьерро. — я перебрал все сроки и все порядки, и в каждом из них этот разговор стоял не сейчас. позже. когда ты будешь спокойнее. когда я буду увереннее. когда всё уляжется, — он качнул головой почти мальчишески беспомощно, — только вот не знаю, когда это 'позже' наступит. у тебя нет столетий на то, чтобы я созрел для честности. поэтому я говорю сейчас.

он сделал шаг ближе — один, неторопливый, давая тебе возможность отступить, хотя лишь призрачную; скорее вжаться в подоконник.

— ты сказала мне тогда, в гримёрке, что не хочешь моей любви. почти решила за меня то, что не имела права решать, и решила из самых добрых побуждений, какие только бывают у людей. я не стал спорить, потому что ты выглядела такой спокойной, и я принял это за облегчение, — взгляд его наконец вернулся к твоему лицу и остановился на нём, — я дурак. скажу как есть. мои дни устроены так, что я не жду от них ничего, кроме работы, и за последний год каждый из них начинался с мысли о том, когда я тебя увижу. прежде я придумывал поводы, чтобы оправдать свой человеческий интерес. после того, как я перестал, ждать тебя стало даже проще. и всё равно...

пьерро делает ещё один шаг к тебе, опираясь теперь обеими ладонями по обе стороны от твоих колен. его близость ощущалась не запирающим образом, совсем нет; между вами была приличная дистанция, и ты почти не чувствовала его одеколон.

он смотрит ровно, прямо перед собой. ты видела то, чего не видел, наверное, никто в этом мире: как дорого ему даётся каждое слово. ты отошла, чтобы ему было легче, — а ему стало тяжелее. ты отказалась от него ради него самого, и вышло, что отказалась напрасно, вышло, что всё это время вы оба, каждый со своей стороны, хотели обратного. ты смертна, но он уже пропустил тебя внутрь, уже считает дни до встреч, уже сидит в пустом ресторане и уже смотрит на чужого купца с корзиной цветов глазами человека, у которого отнимают единственное светлое место за пятьсот лет.

ты подняла руку — медленно, давая ему время отстраниться, как когда-то он давал время тебе, — и положила ладонь ему на щёку, на ту сторону лица, что не была скрыта маской. кожа под твоими пальцами была тёплой и чуть шершавой, и он замер.

— я убеждала себя, что это пройдёт, что с течением времени всё станет иначе, что достаточно просто не видеться лишний месяц, и всё рассосётся. а оно не рассасывается. оно только ровнёхонько сидит во мне и ждёт вас.

твои пальцы дрожали у него на щеке. из зала снова донёсся стук, потом чьи-то далёкие голоса, и мир снаружи продолжал жить своей жизнью, которой не было никакого дела до двух людей на подоконнике.

в коридоре, где в любую секунду к вам могли приблизиться, заметить вас краем глаза, целовать приму было поступком, которому не нашлось бы оправдания ни в одном из его своде правил. он знал это. он знал также, что человек в его положении не имеет права ни на такие слабости, ни на такие аудиенции, ни на такую гласность, и что каждая пара глаз, увидевшая вас, станет ещё одной нитью, за которую потянут его враги. весь этот перечень промелькнул в его голове в последний раз — привычно, чётко, по слогам, — и впервые за пятьсот лет не произвёл на него никакого впечатления.

ему хотелось почувствовать любовь — не рассуждать о ней, не охранять её на расстоянии, не переводить в опеку, жалованье, — а просто почувствовать, вот эту, живую, сейчас касавшуюся его лица тёплыми пальцами и смотрящую на него глазами, в которых не было ни страха, ни поиска, ни следа того почтения, что окружало его всюду. он устал сражаться с этим чувством. пьерро накрыл твою ладонь своей — большой, в перчатке, — и на мгновение просто задержал её у своей щеки, последний раз давая вам обоим возможность остановиться. ты не отняла руку. тогда он склонился к тебе.

его губы коснулись твоих едва-едва, вопросительно, и в этом 'едва-едва' было больше власти над ним, чем в любой казни, которую он когда-либо подписывал. ты ответила сразу, без той паузы, которой он на всякий случай боялся, — и тогда он позволил себе настоящие движения: рука его легла тебе на затылок, бережно и твёрдо, и он поцеловал тебя с большей настойчивостью, с голодом, с поиском. гулкий коридор, далёкие голоса, театральная пыль — всё это куда-то отодвинулось. он чувствовал твоё дыхание, дрожь твоих пальцев на своей щеке, тепло, которое шло от тебя, и думал смутно, сквозь странный, незнакомый туман в голове, что вот оно — то самое, ради чего люди соглашаются жить.

встречу ему пьерро назначил на собственной территории в небольшом особняке на набережной, который организация содержала для требовавших тишины и приличия одновременно дел. театр отпадал, потому что там были глаза и уши, дом лыковых отпадал, потому что разговор на чужой земле заставил бы хозяина чувствовать себя осаждённым и держаться дольше, чем требовалось. нейтральная земля была отличным выбором. скромная снаружи и безупречная внутри.

пьерро велел подать чай и не ставить ничего лишнего — это был не обед и не допрос. он был честен с собой в том, что касалось мотивов этой встречи: одна половина её была защитой, а вторая половина — защита и гнев.

мирон лыков вошёл в гостиную лёгкой походкой человека, привыкшего, что двери перед ним открываются сами по себе. он был в отличном тёмно-зелёном сюртуке, румяный с мороза, с добродушной самоуверенностью, дарованной молодостью, здоровьем и отцовскими капиталами. приглашение он получил утром — вежливое, короткое, с гербовой печатью, — и пришёл с любопытством, полагая, что речь пойдёт о расширении меценатства или о чём-то действительно важном. последнее было правдивым, но не для мирона. узнал он пьерро не сразу: несколько секунд он смотрел на высокую фигуру у камина и на орнаментированную полумаску, пытаясь совместить их с тем молчаливым господином из театрального коридора, а потом в глазах его что-то медленно сложилось, и лёгкость в осанке заметно убавилась.

имя шута в снежной знали все, знали его и в купеческих гостиных, где о фатуи говорили нервным полушёпотом.

— господин лыков, — произнёс пьерро, поднимаясь почти любезно. — благодарю, что не заставили ждать. садитесь, чай сейчас подадут.

мирон сел, машинально расправив полы сюртука, и пьерро отметил про себя с сухим одобрением, что парень не растерялся — только насторожился.

— я позвал вас по делу короткому, — начал пьерро, когда лакей бесшумно расставил чашки и вышел, притворив дверь, — и потому не стану тратить ваше время на окружности. речь о приме городского театра. вы ухаживаете за ней с начала сезона. она отказывала вам — насколько мне известно, четыре раза, прямо и без двусмысленности, — он говорил негромко, размеренно, глядя на мирона через стол с тем спокойным вниманием, рядом с которым люди начинали слышать собственное сердцебиение, — я пришёл сказать вам с грустным неудовольствием, что мои слова вы услышите слова лучше человека, которого вы хотели бы полюбить. её слова означают ровно то, что они означают. отказ — это отказ, господин лыков, а не 'девичья скромность, которую полагается преодолевать'. ухаживания прекращаются с сегодняшнего дня.

мирон слушал, и румянец на щеках его стал гуще от внутреннего жара, поднявшегося от возмущения. несколько секунд он молчал, пережёвывая сказанное, а потом выпрямился в кресле и ответил с достоинством, которого пьерро, в сущности, от него ожидал, хотя наглецов и не любил:

— с позволения сказать, господин пьерро, — произнёс он твёрдо, — мои намерения самые честные. я не гуляка и не охотник за актрисами, я готов жениться на ней уже завтра или да хоть сегодня, и отец мой, как бы ни ворчал, благословит. я знаю, что у неё нет рода, мне это всё равно, — пьерро чуть щурится на этих словах; 'нет рода' звучало паршиво по отношению к тому, какое богатое наследие нёс за собой твой голос, — а то, что она отвечает 'нет'... — он чуть улыбнулся, снисходительно и по-доброму, — простите, но вы мало знаете женщин. они все отвечают 'нет' сперва, так устроено. честная женщина не может сказать 'да' сразу, её обесценит собственное согласие. я терпелив, я не тороплю, и со временем она увидит, что я не шучу.

пьерро приходилось скрывать свою тошноту. как устроено мышление таких глупцов он знал; его печалило, что собственное никчёмное неудобство мирон прикрывал глупой установкой, позволяющей относиться к отказам, как к игре, без порицания обществом.

— я достаточно знаю людей, — ответил пьерро, сохраняя прежний тон голоса, — чтобы отличать 'нет', произнесённое скромностью, от 'нет', произнесённого душой. вы же за полгода не удосужились научиться этому различию, хотя оно лежит на поверхности: она отступает от вас на полшага, господин лыков. каждый раз, когда вы приближаетесь. вы не охотитесь за ней, это правда, и, к тому же, охотник был бы честнее: он знает, что добыча против.

в мироне боролись обида, замешательство и упрямство, и победило, как это обычно бывает с молодостью, последнее. пьерро было почти смешно с того, что юнец не осознавал, какой вес за собой несёт беседа с самим шутом.

— позвольте, — сказал он уже суше, и в голосе зазвучала купеческая жилка, по которой дом лыковых стоял сто лет, — а вы-то кто ей будете, чтобы вести этот разговор? опекуном вы не числитесь, родни нет, о помолвке не слыхано. я человек честный, дом мой известен, моё слово стоит денег. а вас, господин пьерро, город видит рядом с ней раз в месяц, и толкует об этом всякое. с чего вдруг судьёй в её судьбе становитесь вы?

вопрос был дерзким, пусть не глупым, зато хитрым, и пьерро принял его без тени обиды:

— тот, к кому она имеет полное право прийти, если ей понадобится защита. и она пришла.

на этом пьерро переменил тон — перевёл разговор из комнаты чувств в комнату дел, где ему не было равных.

он сообщил, что обязательства дома лыковых по финансированию театра с текущего числа считаются исполненными сверх всякой меры, что внесённые суммы будут зачтены с благодарностью, а дальнейшее содержание сцены, декораций, труппы и гонораров организация берёт на себя — по контракту, который дирекция получит завтра и который, на его взгляд, дирекция примет с облегчением. он не унизил мирона отказом от денег и не швырнул ему в лицо суммы — он аккуратно, почти учтиво вывел его из положения, где он бы имел вес.

мирон слушал всё это, и пальцы его, лежавшие на коленях, медленно сжались в бессильную горсть:

— а если я не соглашусь? — спросил он наконец, и голос его был уже не твёрд, а просто молод, — если я скажу, что финансировать театр — моё право, а любить — моё дело?

— тогда я скажу вам две вещи, — ответил пьерро, после чего откинулся в кресле, глядя на мирона долгим ледяным взглядом, — первая: права ваши я уважаю, и потому говорю вам прямо, чего вы добьётесь: того, что она будет избегать театрального выхода, потом репетиций, потом города. певчие птицы замолкают там, где им тесно. вы любите её, говорите вы. человек, который любит, не строит клетку и не называет её ухаживанием. — он выдержал паузу, позволяя юнцу осознать, — вторая вещь проще. дом лыковых держит три ссуды под закладные на судах, два контракта с казной, которые пересматриваются весной, и поставки южного чая, зависящие от пропусков через границу. я ничего с этим не сделаю, господин лыков. но вы должны понимать, что я мог бы, и что ваш отец, человек весьма разумный, объяснил бы вам цену этого события гораздо грубее, чем я.

мирон сидел, глядя на свою нетронутую чашку, и пьерро видел, как внутри этого здорового, доброго, глухого человека ломается картина мира.

— уходите спокойно, господин лыков. вы ничего не потеряли, потому что ничем из этого не владели.

контракт с дирекцией театра был подписан в среду, деньги лыковых аккуратно возвращены с благодарственным письмом, составленным его канцелярией в самых учтивых выражениях, а сам мирон, по донесениям, уехал к отцу в имение 'по семейным делам'. об этой истории пьерро тебе не сообщал ничего, и ты не писала.

в четверг он приказал себе не думать об этом. в пятницу приказ повторил.

на улице была свежая зима. солнце едва согревало щёки, и вы гуляли, посмеиваясь. пьерро надел пальто с капюшоном, что позволяло избегать лишних взглядов, хотя, конечно, время от времени те, кто знал его лично, всё-таки оборачивались на вас.

— так, стой же, — ты подняла палец, — мы ушли от самого главного. ведь ты так и не ответил на мой вопрос. мирон. что ты с ним сделал? — ты прищурилась с напускной строгостью, — потому что я знаю эту твою манеру, пьерро, 'речи'. у тебя 'поговорил' может значить, что угодно!

— манера у меня безупречная, — ответил пьерро, — и разговор был. он жив, здоров, не обеднел и, полагаю, уже утешен. я перечислил ему причины, по которым слово 'нет' не нуждается в переводе, и он, к чести своей, выслушал их до конца. упирался, но недолго.

— а если бы упирался дольше? — не удержалась ты.

— никакое моё решение бы не изменилось, — сказал пьерро сухо, и ты фыркнула, — разум торговца устроен просто: он очень быстро взвешивает прибыль и убыток. я лишь помог ему с починкой весов.

— ох, бедный мирон, — вздохнула ты и тут же посмеялась, закрыв рот рукавом, потому что сочувствие выходило совершенно неискренним, — прости. это ужасно, я не должна хихикать, — ты расслабляешься, — знаешь, чего мне больше всего хотелось весь этот год? — сказала ты вдруг, уже тише, и взяла его под руку. — вот этого. чтобы можно было выйти, дойти до тебя, дёрнуть за рукав и погулять без обусловленных за недели дат.

— ты всегда могла так сделать.

— но не знала, что могла. а, кстати, пьерро, — внезапно наступаешь ты, чуть задумываясь, — а где ты живёшь? вот правда. я вдруг подумала, что понятия не имею. у тебя же должен быть дом? — ты окинула взглядом его пальто. — или дворец. я просто никогда не видела же.

подчинённым об этом знать было не положено, предвестникам — не нужно, царица не спрашивала никогда за ненадобностью, а посторонних, способных поинтересоваться его жилищем из простого человеческого любопытства, в его жизни давно не водилось. дом. он шёл рядом с тобой по скрипучему снегу и перебирал в уме то, что мог бы назвать этим словом: дворец в кхаэнри'ахе, сгоревший пять веков назад, десятки резиденций, особняков, кабинетов со спальнями при них, разбросанных по снежной и за её пределами, комнаты, в которых он спал, работал, старел, не старея. ни одно из этих мест он не назвал бы домом.

— вопрос сложнее, чем кажется, — произнёс пьерро наконец, — жилищ у меня несколько. официальная резиденция при дворце — для приёмов и для тех, кому нужно знать, где меня искать. там я бываю редко и не по своей воле. есть дом на северной окраине города, за рекой, — в нём я провожу больше всего времени.

— вот, — ты ткнула в него пальцем торжествующе, — а говоришь — сложный. это же и есть дом, разве нет?

он посмотрел на тебя сбоку, пожимая плечами. ты была права, и он, видимо, сильно усложнил всё.

— а можно я приду? — попросила ты, и твой голос почти дрогнул. ты смотрела на него в ожидании, разрумянившаяся с мороза, такая очаровательная, что его сердце сжалось.

— можно, — ответил пьерро.

ты замерла на полушаге, и он остановился следом, глядя на тебя сверху вниз.

— серьёзно? — ты не поверила.

— я часто шучу?.. — хмыкает пьерро, — дом стоит давно и обособленно... не слишком далеко от города, но час езды займёт. зато он никому не принадлежит, кроме меня, — лицо твоё светлеет с каждым его словом.

— когда? — спросила ты.

— когда пожелаешь. я не назначаю дат для дел, которые мне приятны.

— а сейчас? — выпалила ты, и тут же, спохватившись, добавила тише: — если можно. если ты не занят. я просто подумала, что откладывать бессмысленно, а завтра у меня репетиция только к вечеру, и...

— сейчас так сейчас, — ответил пьерро, не дав тебе поделиться лишними оправданиями.

ты не верила своему счастью. узнать, чем живёт пьерро, для тебя было сродни окунуться в горячую ванну посреди ледовой проруби.

вы ехали около часа. город постепенно редел за окном, уступая место заснеженным огородам, потом редким избам, потом просто белому полю с тёмной лентой реки, и ты прижалась лбом к стеклу, комментируя всё подряд: вон печка дымится, вон ребятишки гору осадили, вон заяц, правда — заяц! ты видела уши. пьерро слушал и думал, что едет по этой дороге сотни раз в год, ничего о ней не помня, а теперь, по всей видимости, не запомнить не получится. дом стоял на невысоком берегу, за голыми вязами — двухэтажный, каменный, без всяких красот.

внутри пахло деревом, дымом и сухими травами, прихожая была тесной и тёмной, с крючками для одежды и низкой лавкой; пьерро помог тебе снять пальто — медленно, чуть неловко, — и повесил рядом со своим. ты вошла в дом, оглядываясь во все стороны: низкие потолки, тёплые деревянные стены, книги — повсюду книги, стопками на столе, на лавке у окна, на лестнице, ведущей наверх. большая печь, побеленная и тёплая, занимала полстены главной комнаты, и у неё стояло глубокое кресло, обращённое к огню.

— это самое немилосердное место во всём доме, — произнёс пьерро за твоей спиной, наблюдая, как ты идёшь по комнате, трогаешь корешки книг, заглядываешь на лестницу. — прислуга приходит раз в неделю с утра.

— тем лучше.

— я не был уверен, что когда-нибудь будет смысл приводить сюда кого-то ещё.

ты остановилась посреди комнаты и обернулась к нему, затем подошла к печке, протянула к ней озябшие ладони, обернулась и посмотрела на него через плечо — счастливая, раскрасневшаяся, домашняя.

пьерро развёл огонь в печи сам, отклонив твою помощь с сухой непреклонностью. ты смотрела, как директор фатуи на корточках возится с растопкой, руководя процессом, задумчиво хмурясь, и не могла удержаться от улыбки. чайник он поставил тоже сам, заварил крепкий, тёмный, с горечью чай. ты сидела в его кресле у печи, закутанная в плед, который он достал откуда-то сверху, и грела ладони о чашку. за окном стемнело быстро, по-зимнему, и весь мир сузился до одной тёплой комнаты, догорающих дров и двух людей.

разговор шёл сам собой.

он сидел напротив, в простом кресле без всякой парадности, с расстёгнутым воротом, с чашкой, которую давно допил и держал из привычки и лени перекладывать куда-либо, и слушал. в какой-то момент ты зевнула — внезапно, предательски, прямо посреди собственной фразы, — и испуганно зажала рот ладонью.

— замёрзла, — констатировал он, глядя, как ты поёжилась, несмотря на плед, печь и чай.

— не замёрзла, — возразила ты, — просто устала чуть-чуть. сидеть мне, а не тебе, вот что.

пьерро встал. ты подумала, что он пойдёт за дровами или за ещё одним пледом, — а он подошёл к твоему креслу, протянул руки и, прежде, чем ты успела сообразить, легко поднял тебя вместе с пледом. ты ахнула, машинально обхватив его за шею. он опустился в кресло и усадил тебя к себе на колени, закутав пледом уже вдвоём, так что ты оказалась прижата к его груди всем телом. у тебя было богатое воображение, но оно никогда бы не подумало о такой вольности, совершаемой столь смело и столь просто.

ты смущённо засмеялась ему в ворот рубашки. так вы и сидели: ты — у него на коленях, склонив голову ему на плечо, он — обнимая тебя одной рукой, другой накрыв твои ладони поверх пледа, потому что пальцы твои оставались холодными дольше всего. иногда ты поднимала голову и что-то говорила — о пустяках, о театре, о том, что эстрелла, кажется, всё знала давно, и пьерро тихо отвечал. ты слышала его щекой, лежащей у него на груди. ты чувствовала его сердце: ровное, неторопливое, живое.

поцеловал он тебя первым — подождал, пока ты в очередной раз поднимешь на него глаза, и встретил твои губы на половине фразы. ты обмякла, смеясь, и тогда он поцеловал тебя снова, уже не перебивая, а всерьёз: медленно, обстоятельно. у вас есть вся ночь и ни одного часа спешки в ней. рука его лежала у тебя на затылке, пальцы едва касались волос.

ты целовала его в ответ, прижавшись ладонями к его груди, и чувствовала, как ровное сердце под твоими руками всё же сдаёт и бьётся чаще. за окном шёл снег, стёкла заледенели окончательно.

и никто во всём мире не знал, где вы.

когда вы наконец разомкнулись, чтобы перевести дыхание, ты прижалась к нему теснее, уткнувшись лбом ему в висок. всё тело твоё говорило то, чего ты не решалась произнести. тебе было жарко — от печи, от пледа, от него самого, от того медленного огня, который разгорался где-то внизу живота всякий раз, когда его губы касались твоих. ты поймала себя на том, что мысли, всегда такие приличные, побрели куда-то в сторону, куда ты не смела заглядывать даже в одиночестве. ты подумала о его руках — больших, неторопливых, — и о том, какими они могут быть без перчаток. ты подумала о том, что рубашка у него расстёгнута у ворота, и что под тканью, наверное, тёплая кожа.

от этой мысли перехватило дыхание.

он снова нашёл твои губы, и на этот раз в поцелуе не было вопроса — было неспешное, уверенное намерение, от которого у тебя закружилась голова. его ладонь скользнула с твоего затылка ниже, легла на спину поверх платья, и даже через ткань это прикосновение обожгло тебя, как спичка сквозь рукав. ты невольно выгнулась навстречу, прижимаясь к нему всем телом, и почувствовала, как под тобой напряглись и тут же усилием воли расслабились его руки — будто он держал себя в узде, которую не собирался ослаблять без твоего позволения. это сдержанное, терпеливое напряжение волновало тебя. ты хочешь большего — хочешь его ладоней без пледа и без ткани, хочешь стать ближе, чем позволяют кресло и приличия, — и что смущение твоё тает с каждым его прикосновением, как снег на ладони.

— пьерро, — выдохнула ты ему в губы, голос прозвучал хрипло, чуждо, — я... не хочу, чтобы ты останавливался.

он замер. несколько секунд он просто смотрел на тебя внимательно и пронзительно, во взгляде плясал отсвет огня. казалось, он проверяет, не слово ли это, сказанное в тумане, не уступка ли, не дань ли его заботе; ты выдержала взгляд и повторила, уже твёрже, глядя прямо в него: не хочу, чтобы ты останавливался.

— смотри на меня, — произнёс он негромко, и ты послушалась. его лицо было совсем близко, суровое и непривычно открытое.

— смотрю, — тянешься, чтобы поцеловать.

он ответил на поцелуй. его ладонь, лежавшая на твоей спине поверх платья, наконец двинулась вдоль позвоночника. ты ощутила всю её тяжесть и тепло даже сквозь ткань. она остановилась на твоей талии, его пальцы негрубо сомкнулись, провоцируя ряд несносных мурашек. ты никогда не думала, что обычная, ничем не примечательная линия твоей собственной талии может стать для тебя чем-то вроде откровения.

вторая его рука легла тебе на колено поверх юбки без всякой дерзости. сдержанное спокойствие взволновало тебя едва ли не сильнее самой смелой ласки: ты чувствовала, сколько в нём удержанного, сколько напряжения стоит за этими неторопливыми, почти осторожными движениями. он не мял тебя, не хватал, не торопился, но вместе с тем в каждом его прикосновении читалась такая глубокая, давняя жажда, что у тебя перехватывало дыхание.

ты прижалась к нему теснее, почти вскарабкавшись выше на его коленях. твои руки наткнулись на расстёгнутый ворот его рубашки — на полоску тёплой кожи над ключицей. ты коснулась её кончиками пальцев совсем уж несмело и услышала, как его дыхание сбилось — едва заметно, на одну долю секунды, — и как сердце под твоей грудью ударило сильнее. это маленькое открытие опьяняло: он-то, невозмутимый, державший в руках судьбы государств, дрогнул от того, что ты дотронулась до него едва-едва!.. тебе захотелось большего — и ты, преодолевая собственную робость, просунула ладонь чуть глубже под ворот, погладила его ключицу, шею.

— осторожнее, — произнёс он хрипло тебе в висок, и в голосе его звучала странная, почти страдальческая усмешка, — я всё-таки человек.

— я знаю, — ответила ты и нарочно провела ладонью по его шее снова, от подбородка к затылку, погружая пальцы в длинные белые волосы.

он поцеловал тебя — уже не церемонно, а по-настоящему требовательно, глубоко, так, что мысли разбежались, — и его ладонь поднялась от талии вдоль твоего бока, медленно, останавливаясь, давая тебе время отстраниться, которым ты ни разу не воспользовалась. ты только дышала чаще и цеплялась за его плечи, и тихий звук — полувздох, полустон, — вырвавшийся у тебя, когда его пальцы скользнули по ребру, прозвучал в тёплой комнате неприлично звонко. ты отпрянула от неожиданности, вспыхнув, но он не позволил тебе спрятать лицо — мягко, двумя пальцами, приподнял твой подбородок и заставил смотреть себе в глаза. ему нравилось тебя видеть, и в его взгляде не было ни насмешки, ни торжества — только тёмное, внимательное, почти голодное требование.

от того, как он на тебя смотрел, слушая каждый твой вздох, как музыку, тебе становилось жарко до самых кончиков ушей. он снова поцеловал тебя, медленнее, успокаивающе, и его рука вернулась на талию — очевидно, решив, что дальше торопиться не следует. он всё ещё держал себя. ты ощущала это всей кожей: в том, как его пальцы, скользнув вперёд, всякий раз возвращались назад; в том, как он глухо, размеренно дышал тебе в волосы между поцелуями, явно сдерживая что-то, чему давно пора было бы вырваться; в том, как бережно, почти благоговейно он поправил плед на твоих плечах, обнажившихся в какой-то момент, — словно отгораживал тебя от самого себя.

— ты вся дрожишь, — заметил он, и большим пальцем медленно погладил твою щёку.

— от нетерпения, — честно ответила ты, и он тихо, глухо рассмеялся.

твоя смелость росла вместе с жаром, который разливался по телу от каждого его прикосновения. улёгшаяся поверх него, ищущая в нём точку опоры, ты была слабо растрепленной. ты целовала его шею — несмело, короткими, осторожными прикосновениями губ, — и чувствовала, как он каменеет под тобой, как его дыхание делается всё глуше, реже. внутри тебя всё тянуло и пело, и слова, которые ты никогда не произнесла бы днём, при свете и в здравом рассудке, теперь сами просились наружу, потому что рассудок твой мягко отступал:

— пьерро, — прошептала ты ему в кожу за ухом, — я хочу тебя. хочу... быть с тобой по-настоящему.

ты приподнялась, чтобы видеть его лицо, и взяла его ладонь в свои руки — и сама, медленно, не сводя с него глаз, положила её себе на грудь, поверх платья. сердце твоё колотилось под его пальцами так, что он не мог не почувствовать. ты ждала, что он ответит, что его терпение наконец лопнет, что он подхватит тебя и понесёт наверх, или что произойдёт хоть что-нибудь из того, что происходило в романах, которые тайком читали хористки. а он не шевельнулся. ладонь его лежала там, куда ты её положила, тёплая и тяжёлая, и оставалась неподвижна.

первым чувством пьерро было желание — огромное, реальное, давящее, пятьсот лет не знавшее такой силы, — и он позволил себе почувствовать его целиком. вторым пришёл страх. страх был глубже и старше желания. рядом с этим страхом ходили другие, помельче: что ты скажешь 'да' сегодня и проснёшься с ним утром, а жара в твоём голосе окажется лишь жаром пледа и печи; что он, приняв твоё слово сейчас, лишит тебя возможности отозвать его потом.

— ты говоришь это мне, впервые в жизни оказавшись вот так близко. я не имею права воспользоваться этим вечером, — произнёс он наконец. его пальцы медленно, почти неохотно, отодвинулись с твоей груди обратно на талию; отступление стоило ему заметных усилий.

ты открыла рот, чтобы возразить — что ты взрослая, что ты знаешь, чего хочешь, что решать за тебя он снова вздумал, — и он остановил тебя, прижав палец к твоим губам, мягко, без всякой властности. он боялся. ты вдруг поняла это со всей ясностью. боялся сломать, обжечь, утратить раньше срока. это было так похоже на твой собственный страх, который ты носила в себе все эти месяцы, что тебе стало одновременно смешно и щемяще нежно. вы оба, оказывается, прятали друг от друга одно и то же чудовище:

— ты снова решаешь за меня, — сказала ты тихо, убирая его палец от своих губ, но не отпуская его руку.

— решаю за нас обоих, — поправил пьерро, не отпираясь.

— давай же хоть кто-нибудь из нас перестанет быть таким благородным, например, я. а я не пьяная, пьерро. я не лишена рассудка. я думала об этом днём, при свете, в здравом рассудке — думала недели назад, если хочешь знать. я знаю, чего хочу, и я прошу тебя: не обращайся со мной, как с хрустальной. я прожила голод, мороз и болезнь, и не погибла. не погибну и от счастья.

пьерро внутренне вздыхает; видимо, его доводы защищают тебя от человека, которого ты сама, взрослая и ясная, выбрала и к которому тянешься. он смотрел на тебя по-особенному долго, пытаясь выловить момент, когда ты сдашься и откажешься. этого не происходило.

— тогда... я буду медленным. если я сделаю что-то, от чего тебе станет больно или страшно, ты скажешь, и я остановлюсь. это единственное условие, на котором я согласен, и оно не обсуждается.

— принимается, — прошептала ты, и улыбка твоя дрогнула от волнения и счастья одновременно.

он поднялся из кресла, держа тебя на руках, и ты обхватила его за шею, пряча лицо у него на плече. спальня наверху была маленькой и холодной после тёплой комнаты; он опустил тебя на край кровати, вернулся к лампе, зажёг её — ты обрадовалась этому, потому что хотела видеть его, — и подбросил в маленькую железную печку у стены несколько поленьев из корзины. огонь занялся ими быстро, и тёплый свет пополз по простым деревянным стенам. ты сидела на краю его постели, в его доме, и сердце твоё стучало так, что, казалось, его слышит весь лес за рекой.

пьерро подошёл и встал перед тобой, принимаясь медленно раздеваться. перчатки, сюртук, рубашка через голову. ты смотрела во все глаза. тело его было старым и сильным, широким, исписанным шрамами, о происхождении которых ты не решилась спросить сейчас, — и оно показалось тебе прекрасным. как взрослое дерево, пережившее бури. потом он опустился перед тобой на колени — предвестник фатуи! на коленях! на полу собственной спальни! — и занялся пуговицами твоего платья, глядя на тебя снизу вверх.

— тебе не холодно? — ты тревожно смотришь на нагую кожу.

— нет, — спокойно говорит пьерро. ты веришь.

твои руки лежали на его плечах — ты сама не помнила, когда положила их туда, но теперь не могла оторвать. ткань платья расходилась под его пальцами, обнажая тонкую сорочку, а под ней — тело, которое ещё никто никогда не видел при свете. тебе было страшно ровно настолько, насколько бывает страшно перед прыжком в реку в жаркий день: ты знаешь, что вода тёплая, что ты умеешь плавать, что берег близко, и всё же сердце колотится так, будто стоишь над пропастью.

пьерро чувствовал. он чувствовал всё, стоило твоим пальцам дрогнуть на его плече, и всякий раз замирал, давая дрожи улечься. после чего наконец стянул с тебя одежду.

— ты прекрасная, — просто, тихо шепчет пьерро.

платье он снял с тебя через голову, осторожно, высвобождая волосы, и сложил на стул у стены.

пьерро смотрел на тебя, стоя над кроватью, и взгляд его двигался почти неуверенно по линии плеч, по ключицам, по рукам, которые ты машинально хотела поднять к груди, — и он мягко перехватил твои запястья и опустил их обратно на одеяло. он не сказал ничего. потом он снял с тебя чулки — снова опустившись на колени, развязав ленты под коленом, стянув тонкий шёлк вниз по икре, по щиколотке. его ладони, большие и тёплые, скользили по твоей ноге от щиколотки вверх, к колену, и останавливались там.

ты потянула его за собой на постель, и он подчинился твоей руке, лёг рядом на бок, подпирая голову рукой. его ладонь легла тебе на щёку, большой палец провёл по скуле, спустился к губам, обвёл их, едва касаясь, и ты не выдержала — повернула голову и поцеловала его палец, а потом и ладонь, прижавшись к ней губами. он издал короткий, низкий звук, похожий на смешок и на стон одновременно. в следующее мгновение его губы были на твоих, а его тело — над твоим, опирающееся на локти, осторожное, удерживающее вес, чтобы ты дышала свободно. ты обняла его за спину, и впервые твои ладони легли на его обнажённую кожу целиком — на широкую, жесткую от старых шрамов спину, и ты почувствовала под пальцами, как напряглись и медленно оттаяли его мышцы под твоим прикосновением.

сорочку он снимал дольше всего. он целовал каждую открывающуюся линию: ключицу, ямку между ключиц, плечо, внутренний изгиб локтя, — и двигался так неспешно, что ты, сначала смущённая до кончиков пальцев, постепенно перестала понимать, где кончается смущение и начинается что-то другое, горячее и нетерпеливое.

когда ткань соскользнула окончательно, он на мгновение замер, глядя на тебя, и взгляд его был таким открытым и таким голодным, что ты рефлекторно потянулась прикрыться. ты выдохнула. он поцеловал тебя в шею, потом ниже, и ты выгнулась ему навстречу, уже не помня ни о каком стыде. его щетина щекотала твою кожу, и это странное, грубоватое прикосновение вперемешку с мягкостью губ вызывало у тебя короткие, сбивчивые вздохи, которые он собирал.

ты хотела дотрагиваться до него так же, как он до тебя. когда он наконец отпустил твои запястья, ты немедленно воспользовалась свободой: провела ладонями по его груди, по старым шрамам, по животу, и почувствовала, как он сдерживает дыхание, как весь его самоконтроль натягивается.

твои пальцы спустились к завязкам его брюк и замерли там нерешительно. ты подняла на него глаза — вопросительно, но так смело, что пугала саму себя. пьерро взял твою руку и сам помог справиться с завязками.

в его взгляде ты прочла разрешение, доверие и предупреждение одновременно — дальше пути назад не будет, и он это понимает, и он всё равно идёт.

какое-то время вы просто лежали рядом, кожа к коже, под одеялом, которое он натянул на вас обоих, потому что печка ещё не успела протопить спальню. он целовал твои волосы, лоб, закрытые глаза. ты гладила его грудь и слушала сердце, которое билось уже не так ровно, как в начале вечера. тихое нарушение его вековой ровности наполняло тебя странным, пьянящим чувством силы. ты поцеловала его в грудь, над самым сердцем, и он перекатился, укладывая тебя на себя. его руки скользнули по твоей спине вниз, вверх, снова вниз, медленно, изучающе, и ты растеклась по нему, зарывшись лицом в его шею, вдыхая запах его кожи — дым, холодный воздух, что-то горькое и травяное.

— ты всё ещё можешь остановить меня, — сказал он тихо, шепча в волосы.

— это ты всё ещё можешь остановить меня, — мягче откликаешься.

пьерро смотрел на тебя снизу вверх — растрёпанные волосы, потемневший тёплый взгляд, губы, дрогнувшие в подобии улыбки.

он осторожно перевернул вас, укладывая тебя на спину, и одеяло соскользнуло окончательно, оставив вас обоих обнажёнными в тёплом свете лампы. ты больше не пыталась прикрываться — стыд твой растаял где-то между первым и двадцатым его поцелуем, уступив место открытому, почти исследовательскому любопытству. пьерро наклонился к твоей груди, и ты затаила дыхание, не зная, чего ждать. его ладонь накрыла её сначала целиком, просто согревая, тяжёлая и неторопливая, а потом пальцы его сомкнулись мягко, изучая вес и форму со вниманием. ты выдохнула дрожащим выдохом, и этот звук заставил его чуть улыбнуться.

он не спешил. большой палец его обвёл сосок, едва касаясь, потом вернулся снова, чуть настойчивее, и ты ощутила, как тело отзывается без твоего разрешения. сосок затвердел, кожа покрылась мурашками, а внизу живота потянуло горячей, тягучей нитью. пьерро наблюдал за твоим лицом, а не за своей рукой. он собирал каждую твою реакцию, запоминал, откладывал. после мужчина наклонился ниже и коснулся груди губами — сначала просто поцелуем, потом медленно и влажно языком. ты вздрогнула всем телом, вцепившись пальцами в его плечи. звук, который вырвался у тебя, был тонким и удивлённым, и пьерро на мгновение оторвался, чтобы посмотреть на тебя. ты кивнула ему, не доверяя собственному голосу, и он вернулся, переключив внимание на вторую грудь, даря ей те же неторопливые ласки, пока ты не начала тихо постанывать ему в волосы.

его рука скользила по твоему животу, по бокам, по бёдрам — везде, кроме того места, где ты уже совершенно отчётливо и почти мучительно хотела её почувствовать. пьерро явно делал это нарочно: обходил, задерживался рядом, возвращался назад, и каждый такой обход заставлял тебя подаваться бёдрами навстречу, самой искать его ладонь. ты, задыхаясь, простонала что-то похожее на жалобу. пьерро издал низкий смешок, грудной и довольный, и поднял голову от твоей груди.

— терпение, — произнёс он хрипло, — я обещал быть медленным.

— ты обещал остановиться, если будет больно или страшно, — выдохнула, — будет больно и страшно, если ты не продолжишь.

твои слова вывели его из равновесия на несколько секунд. он прикрыл глаза, вновь усмехаясь, и медленно выдохнул через нос, собирая себя обратно.

твоя рука осторожно скользнула вниз по его животу, ниже, и впервые коснулась его члена целиком. он был горячим, твёрдым, тяжёлым под твоими пальцами, — и таким живым, что ты невольно замерла, поражённая. пьерро задержал дыхание над твоим ухом, удивлённый. ты испугалась, что сделала что-то не так, но он не отстранился. напротив: мужчина медленно опустился рядом на бок, давая тебе доступ и пространство, и разрешил смотреть.

ты наблюдательно трогала, сначала несмело, кончиками пальцев, обводя длину, изучая странную, непривычную анатомию с искренним изумлением. кожа оказалась неожиданно мягкой — бархатной поверх каменной твёрдости. ты провела ладонью сверху вниз, сжала осторожно, прислушиваясь к его дыханию, и услышала, как оно сорвалось — глухо, низко, почти рыком. пьерро лежал с закрытыми глазами, и его лицо, всегда такое сдержанное, сейчас было открыто совершенно: напряжённый лоб, приоткрытые губы, жилка на шее, натянувшаяся от усилия держать себя неподвижно.

— покажешь мне?.. — прошептала ты. — я не знаю, как правильно.

он открыл глаза, несколько секунд просто глядя на тебя, дыша тяжело, ровно, и потом его ладонь легла поверх твоей — большая, горячая, — и он повёл её сам, сжал твои пальцы чуть крепче, направил движение вверх и вниз, медленно, задавая ритм. ты повторяла, не зная, за чем наблюдать интереснее.

он отпустил твою руку, когда понял, что ты запомнила, и отныне только смотрел, а ты двигалась сама всё увереннее, подбирая силу и скорость по его реакциям: по тому, как сжималась его челюсть, как учащалось дыхание, как пальцы его впились в простыню. ты почувствовала, как внутри тебя разгорается что-то, похожее на гордость и на власть одновременно.

власть над человеком, перед которым трепетали послы.

— подожди, — произнёс он вдруг, и голос его был сорванным, низким, почти чужим. его пальцы сомкнулись на твоём запястье мягко, но решительно, отводя руку, — если ты продолжишь, этот вечер кончится раньше, чем мы хотим.

ты хотела возразить, но он уже навис над тобой, целуя так глубоко и требовательно, что возражение растаяло на языке. его колено раздвинуло твои бёдра, и он устроился между ними.

рука пьерро наконец скользнула вниз, туда, где ты ждала её уже, казалось, целую вечность. первое прикосновение заставило тебя вскрикнуть и выгнуться дугой: его пальцы двигались медленно, осторожно, изучая тебя так же внимательно, как ты изучала его, находя и обходя, возвращаясь и проверяя; ты уже совсем была мокрой под движениями его аккуратных подушечек, изучающе раздвигающих половые губы и поглаживающих сердцевину клитора. ты цеплялась за его плечи, дышала ему в шею, шептала что-то бессвязное, а он целовал твой висок и не останавливался, терпеливый и неумолимый, пока ты вся не растаяла под его рукой.

— вот так, — глухо произнёс он тебе в волосы, когда пальцы его нашли точный ритм, а твои бёдра сами начали двигаться им навстречу.

его свободная ладонь обхватывала грудь снизу, чуть приподнимая, большой палец рисовал медленные круги вокруг соска, не доходя до него, — приближаясь, отступая, снова приближаясь, пока ты не начала тихо, сквозь зубы, просить его не останавливаться. только тогда он коснулся середины — сначала подушечкой пальца, потом губами, потом, осторожно и очень влажно, языком. ты выгнулась, вцепившись ему в волосы.

в этом человеке жила привычка пяти столетий ничего не делать вслепую, если можно делать со знанием. он узнал, что лёгкое, едва ощутимое покусывание у основания заставляет тебя задерживать дыхание, а вот посасывание, напротив, выбивает из тебя долгие, удивлённые стоны, от которых ты сама краснела и зажимала себе рот. он мягко, не споря, убирал твою ладонь от губ всякий раз, когда ты это делала. он хотел слышать.

пока его пальцы на твоей киске хорошо работали, свободная рука опустилась, начиная бродить по тебе неторопливо и вдумчиво: по ребру, по впадинке талии, по округлости бедра, по внутренней стороне колена, которая оказалась предательски чувствительной — ты вздрагивала там, как от щекотки и от ожога одновременно.

он хотел тебя. ты была тёплой, мягкой, девственно-живой под его руками, и пьерро беспокойно думал о том, что выглядит совсем не так; его кожа, изъеденная веками и шрамами, лежала на твоей, гладкой, как страница, талии, которую ещё никто не опорчил. ему приходила в голову мысль, которую он тут же отгонял и которая всё же возвращалась: что ты вся — 'впервые'. первая близость, первое доверие, первое 'да'. и он, получивший в своей жизни власть над армиями и тайнами, держал сейчас на ладонях нечто несравнимо более хрупкое, и единственным его намерением было не уронить это, не раздавить собственной нетерпеливостью, не украсть у тебя ни одной секунды, которую ты не отдала бы сама. ты говорила ему, что не хрустальная. он слышал. но он также видел, как ты вздрагиваешь, открываясь, — и решил, что его осторожность не помешает твоей смелости.

движения руки на влагалище стали чуть медленнее, наполнились ещё одной неспешной волной сознательности, скользя вдоль, повторно изучая, как ты устроена, где отзываешься резче, где мягче, чтобы понять, как можно ублажить тебя лучше, и вскоре нашёл более подходящий ритм, от которого ты вцепилась в его плечи, не замечая царапающих движений. он смотрел на твоё лицо — раскрасневшееся, растерянное, с выбившимися влажными прядями по вискам, и очаровывался:

— скажи, если нужно остановиться, — произнёс он, не прекращая движения.

ты покачала головой, не находя слов, и потянула его за шею к себе, требуя поцелуя. пьерро поцеловал тебя — глубоко, неторопливо, в том же ритме, что двигалась его рука. ты целиком ушла в его ласку, отдалась ему, доверилась, и он чувствовал наступающий жар. твои пальцы нашли его снова — ты потянулась вниз, обхватила член, начала двигать рукой так, как он научил, растерянно сначала, потом увереннее, и он на несколько секунд уткнулся лбом тебе в плечо, собирая себя, не прекращая ласкать тебя. вы двигались так вместе, подстраиваясь друг под друга, обучаясь, пока он не изменил положение — чуть приподнялся на локте, чтобы видеть твоё лицо, не отрывая от него глаз, и его пальцы задвигались иначе: размеренно, целенаправленно. он уже знал, где ты вздрагиваешь сильнее, знал, что короткие круговые движения вытягивают из тебя тонкие звуки, а медленные, глубокие заставляют цепляться за его плечи и прикусывать губу. теперь он соединил одно с другим, добавил ладонь, надавил ею чуть выше, и ты ахнула так, будто из тебя выбили воздух.

ты приближалась — он видел это по признакам, которых ты сама о себе ещё не знала. дыхание твоё разбилось на короткие, неровные толчки. пальцы на его плечах то впивались, то разжимались бессильно. ты начала что-то шептать — обрывки, его имя, просьбы, — и голова твоя металась по подушке, а по коже, от ключиц к щекам, разливался густой румянец. пьерро замедлился нарочно, один раз, и ты вскрикнула с таким отчаянным укором, что он едва не рассмеялся. он вернул ритм и больше уже не сбавлял.

сам пьерро горел. это было почти невыносимо — лежать рядом, прижимаясь бедром к твоему бедру, чувствовать, как ты мокнешь под его рукой, слушать, как ты ломаешься, — и оставаться неподвижным. его собственное возбуждение стало пульсирующей, требовательной, стыдно нетерпеливой болью. ему хотелось раздвинуть твои колени и войти в тебя немедленно, сейчас, пока ты вот так, раскрытая, вся тянешься к нему. столетия дисциплины, и вот он лежит, едва сдерживаясь, как юнец. он приказал себе смотреть на тебя и думать о тебе. помогало дурно.

твоя рука всё это время оставалась на нём — ты не выпустила его, даже теряя остатки собранности, — и движения твои, ещё недавно такие старательные, рассыпались. ты сжимала его то слишком сильно, то судорожно, рывками, в такт собственным вздохам, и каждый такой рывок подбрасывал его к краю, на котором он стоял. в какой-то момент ты сжала его внезапно туго, на выдохе, выгибаясь, — и пьерро понял, что ещё секунда, и он кончит в твою ладонь, как мальчишка, не дотянув до главного. он перехватил твоё запястье — мягко, но быстро — и отвёл твою руку, прижав её к подушке рядом с твоей головой, сплетя ваши пальцы. ты не заметила. ты уже ничего не замечала, кроме его руки между твоих бёдер.

ты выгнулась, задохнулась, вцепилась в его пальцы одной рукой и в простыню другой, и долгий, дрожащий стон вырвался у тебя, оборвавшись его именем. пьерро наблюдал за твоим оргазмом, за тем, как твоё тело сжималось вокруг его пальцев снова и снова, и он не останавливался, вёл тебя через это, замедляясь постепенно, по мере того как спадали судороги, пока ты не обмякла под ним — взмокшая, тяжело дышащая, с закрытыми глазами и распахнутыми губами. внутри него всё натянулось до звона. желание стояло в нём непреклонно, от шеи до колен, и он позволил себе ровно одно: опустить лоб к твоему плечу и несколько секунд просто дышать, собирая разбегающееся самообладание по кусочкам.

ты открыла глаза медленно, как из-под воды, и посмотрела на него растерянно, сияюще, с той обнажённой благодарностью. пальцы твои потянулись к его лицу, улеглись ладонью на щёку, и ты улыбнулась слабо, счастливо, ещё не вполне вернувшись. пьерро поцеловал твою кисть.

он успел подумать, что на сегодня, пожалуй, достаточно — что ты получила своё, что он может подождать, что терпеть он умеет лучше, чем кто-либо из живущих, но ты приподнялась на локтях, притянула его к себе за шею и прошептала ему в губы то, чего он не позволял себе просить:

— войди в меня. я хочу тебя. всего.

он замер над тобой, опираясь на руки, и несколько секунд молчал, изучая твоё лицо. ты смотрела твёрдо. ты даже пальцами провела по его губам, будто запечатлевая своё решение. тогда он медленно кивнул и опустился к тебе, целуя — долго, вдумчиво, давая себе время собрать то, что осталось от его выдержки.

его пальцы вернулись на твои бёдра; лоно было горячим и скользким, готовым настолько, насколько неопытное тело может быть. он вошёл в тебя сначала одним пальцем — медленно, до дрожи осторожно, давая тебе привыкнуть к самому ощущению наполненности, — и ты ахнула, округлив глаза, потому что это было ново, странно и совсем не больно. он продвигался неторопливо, изучая изнутри то, что уже знал снаружи, чувствуя, как ты облегаешься, как поддаёшься, как постепенно расслабляешься. потом, очень бережно, добавил второй, и вот тут ты всхлипнула и напряглась — растяжение было непривычным, тесным, — и он замер немедленно, целуя твой висок, бормоча что-то тихое, дожидаясь, пока твоё тело само ответит ему доверием. оно ответило. твои мышцы оттаяли под его терпением, и он продолжил, готовя к себе, потому что знал: сам он больше двух пальцев, и небрежность здесь будет стоить тебе боли.

ты смотрела на него над собой, но под своими же руками. его тело, старое и огромное, исполосованное шрамами, рваными следами через рёбра, белёсыми отметинами через плечи. а под ним — ты, девственная в буквальном смысле, нетронутая, чистая, как первый снег, на который он сейчас обязан был ступить так, чтобы не оставить грязи. он держал на ладонях женщину, которая отдавала ему то, что не отдавала никому, — и единственное, чего он хотел, это чтобы завтра она об этом не пожалела.

когда он решил, что ты готова, он убрал пальцы и устроился между твоих разведённых бёдер, первым делом вновь целуя — медленно, глубоко, уводя твоё внимание снизу наверх, туда, где было привычно и безопасно. твои руки лежали на его спине, и он чувствовал, как пальцы нетерпеливо блуждают по лопаткам, как ты сама подаёшься к нему, не зная ещё толком, к чему именно тянешься. он провёл ладонью по бедру, приподнял его, устраивая под собой, и пристроился ко входу — горячая, влажная теснота коснулась головки, и у него на мгновение потемнело в глазах от одного этого чувства. он выдохнул через нос, медленно, заставляя себя держать ритм, который он себе назначил. спешить было некуда. даже иначе: спешить было нельзя.

— будет больно — скажешь сразу, хорошо?

как только ты кивнула, он приступил ко входу. головка прошла первой — туго, с усилием, теснота обхватила её жарко и влажно, и пьерро на мгновение зажмурился, потому что ощущение было таким острым, что резало напрочь всю его неторопливую выдержку. ты под ним вздохнула, но пока не от боли.

— всё хорошо, — шепчет пьерро, — расслабься.

он подался дальше, на сантиметр, не больше, и ты заелозила, вынуждая его остановиться в ожидании. его ладонь скользнула между вашими телами, нашла пальцами влажный клитор, и начала ласкать — мягко, кругами, в том ритме, от которого ты раньше плавилась. это подействовало: дыхание снова сбилось в стон, тело под ним оттаяло, мышцы вокруг него ослабили хватку и впустили глубже. он пошёл вперёд, миллиметр за миллиметром, раздвигая тебя изнутри, и влагалище обволакивало его всё плотнее — жаркое, скользкое, живое, подрагивающее вокруг него.

ты застонала один раз, коротко и рвано, когда он преодолевал последнее расстояние. он снова застыл, весь собранный в напряжённый комок над тобою, давая боли уйти.

— прости, — выдохнул он ей в губы, — прости. всё, самое трудное позади. больше болеть не будет, обещаю. просто лежи, дыши, привыкай ко мне.

пьерро углубился до самого конца — медленно, не разрывая взгляда с твоим лицом, — и остановился окончательно, уткнувшись лбом в твой висок, тяжело дыша. внутри всё было невозможно тугим, горячим, обжимающим со всех сторон ровно и плотно, малейшее твоё движение отдавалось в нём ударом. он чувствовал, как твоё сердце стучит сквозь обе ваши грудные клетки, чувствовал твою дрожь, чувствовал, как мышцы внутри тебя пробуют его, сжимаются и отпускают, приспосабливаясь. ты лежала под ним, прикрыв глаза, растерянная, переполненная ощущением, и твои пальцы разжались на его плечах, погладили.

— так... странно, — прошептала, — ты весь... я всё чувствую.

— скажи, когда можно двигаться, — произнёс он низким, сорванным, едва держащимся голосом, — я никуда не тороплюсь. мы можем лежать так, сколько потребуется.

ты сделала несколько медленных вдохов, прислушиваясь к себе, потом нерешительно качнулась бёдрами — проверяя, выдыхая стон, — и протянула:

— только медленно.

каждое мелкое движение отдавалось в нём раскатом: теснота раздвигалась перед ним и смыкалась за ним, жаркая, влажная, послушная, и он чувствовал всё до предела — и как ты принимаешь его, и как дрожишь вокруг него, и как постепенно, минута за минутой, твоё тело перестаёт воспринимать его как нечто чужое. ты дышала ему в плечо сначала осторожно, потом всё свободнее. твои руки, до того лежавшие на его спине почти неподвижно, ожили: ладони скользнули по лопаткам, спустились к пояснице, задержались там, и это осторожное, ученическое прикосновение отозвалось в нём.

— вот так, — глухо произнёс он, когда бёдра твои впервые подались ему навстречу без подсказки, — ты делаешь всё правильно. всё правильно, девочка моя.

ты раскраснелась, растрёпанная, с влажными от напряжения ресницами, и смотрела на него снизу вверх с таким безоглядным доверием, что ему приходилось отводить глаза к твоим губам, к твоей шее — куда угодно, лишь бы не терять остатки собранности. лицо его, обычно закрытое и непроницаемое, стало совсем открытым: напряжённые скулы, тёмный зрачок на светлом льду, губы, которые он прикусывал всякий раз, когда ты поддавалась особенно удачно. по его плечам, по старым шрамам, стекала испарина, хотя спальня едва протопилась.

он наращивал темп по капле, сверяясь с тобой беспрестанно. твой вздох сорвался в звук, отчего он замер и проверил взглядом, всё ли хорошо. ты кивнула, притянула его обратно, и он продолжил чуть быстрее — твои пальцы соскользнули с его поясницы на бёдра, неловко, рефлекторно, пытаясь удержать его в себе подольше. он опустил голову и зарылся лицом в твою шею, потому что смотреть больше не мог. твой запах, твои звуки, твоя жаркая теснота вокруг него — всё сливалось в одну огромную, гудящую волну.

ему хотелось дать тебе больше. он спустил руку между вашими телами и снова нашёл пальцами то место, которое уже изучил, и задвигался там в такт собственным толчкам — медленным, глубоким, размеренным. эффект был немедленным: ты ахнула, выгнулась, ногти твои впились ему в спину, и он почувствовал, как всё внутри тебя отозвалось, сжалось, потекло.

пьерро закрыл глаза, стиснув зубы. сдерживаться становилось упражнением, причём достойным. он хотел разогнаться, хотел утонуть, хотел кончить в тебя, не вылезая, — и вместо этого вёл тебя ровно, терпеливо.

— посмотри на меня, — попросил он вдруг, хрипло, и ты посмотрела, — вот так. не закрывай глаза. я хочу видеть тебя.

ты старалась. удерживала взгляд, хотя глаза твои то и дело сами закрывались от накатывающего удовольствия, и всякий раз он тихо, настойчиво возвращал тебя: 'смотри'. его ладонь лежала у тебя на щеке, большой палец гладил скулу, и в этом жесте было столько непрошеной нежности, что тебе хотелось плакать от счастья. он двигался в тебе всё увереннее, находя угол, при котором ты вздрагивала и стонала громче, и возвращался к нему снова и снова, методично отмечая.

боль давно растворилась в тебе без остатка. осталась только тяжесть, жар и растущая, нетерпеливая потребность в большем, которую ты сама не умела ещё назвать по имени. ты обхватила его бёдрами. он глухо, протяжно выдохнул тебе в губы — почти стон. кровать поскрипывала под вами в такт, железная печка гудела, снег шуршал по стеклу снаружи, но все звуки мира смиренно отошли на второй план, уступив вашему дыханию.

он скользнул ладонями тебе под колени и подогнул твои ноги, приподнимая их выше. угол изменился, он вошёл глубже, и ты вскрикнула, вцепившись в его предплечья. пьерро тут же убавил напор, замер, вопросительно глядя на тебя сверху вниз, и ты торопливо кивнула, сказала:

— п-продолжай, умоляю, — потому что это было на грани и оттого восхитительно.

и он продолжил, осторожно покачиваясь в тебе широкими, глубокими толчками, после чего наклонился, целуя то, до чего мог дотянуться: твою щёку, висок, уголок рта.

— моя хорошая, — выдохнул он тебе в лоб. ты смущённо отвернулась, пряча лицо в подушку, а он мягко вернул твой подбородок обратно и поцеловал уже в губы.

пьерро полагал, что знает о себе всё, что стоит знать. предел своей выносливости он измерил давно, цену своему терпению — тоже, глубину своей памяти исследовал до дна, и казалось, удивляться уже попросту нечему. но сейчас он лежал между твоих колен, дрожал от сдерживаемого напряжения, повторял твоё имя низким, сорванным голосом, и с трудом узнавал свой же голос. он смотрел на твоё лицо — раскрасневшееся, доверчивое, с выбившимися прядями по вискам — и понимал с пугающей отчётливостью, что запомнит эту секунду навсегда.

тебе хотелось быть к нему ещё ближе, хотя ближе, казалось, идти было уже некуда. ты обвила его ногами, притянула к себе за шею, и он опустился, лёг на тебя всей тяжестью, бережно распределяя её на руки и колени, укрывая тебя собой целиком, и продолжил проталкивать себя внутрь с каждой секундой всё глубже.

ты гладила его спину, спускалась ладонями по лопаткам к пояснице, задерживалась там, чувствуя, как работают мышцы под твоими пальцами:

— я люблю тебя, — выдохнула ты ему в губы.

— я давно нуждался в твоих словах, — шепчет пьерро, — я люблю тебя, — он двинулся снова, и уже иначе: сильнее, увереннее, с силою.

ритм стал плотным и настойчивым, комната наполнилась мелодией постоянных мокрых шлепков. он спустил руку между вашими телами, нашёл пальцами знакомое уже место и задвигался там в такт собственным толчкам. ты задохнулась, выгибаясь ему навстречу.

— расслабься, — глухо произнёс он тебе в висок, — я хочу видеть, что тебе хорошо.

ты цеплялась за его плечи, металась головой по подушке, повторяла его имя, и он держал тебя взглядом, подхватывал, подгонял бережно и безжалостно одновременно. напряжение в тебе трещало туже и туже, и ты уже понимала, куда оно ведёт, и тянулась туда всей собою.

ты кончила с его именем на губах, содрогаясь вокруг него судорога за судорогой, и теснота твоя сжала его так сильно, что удержаться не осталось никакой физической возможности. пьерро выдохнул мучительный стон, забываясь, ускоряясь в своих толчках, лишь бы успеть подхватить твой оргазм своим собственным, и головка его члена забила по тебе болью, отсылая вяжущую пульсацию в глубине живота; это, на удивление, вызывало только приятные ощущения от собственной заполненности. пьерро вошёл в тебя последний раз — глубоко, до предела, — уткнулся лицом в твою шею и отдался тебе с низким, сорванным звуком, который ты запомнишь, пожалуй, наравне с ним до конца жизни. тело его дрожало от напряжения в твоих объятиях, пальцы впились в простыню рядом с твоей головой, и ты держала его, обняв, принимая в себя и эту дрожь, и эту тяжесть, и эту долгую, с гулом отпущенную выдержку, чувствуя, как его член изливается и заполняет твоё узкое влагалище целиком.

он оставался в тебе ещё долго, не двигаясь, и ты чувствовала, как ствол пульсирует внутри в затихающих толчках, как разливается глубоко в тебе горячая влага, наполняя тугое, только что освоенное пространство, которое ещё подрагивало вокруг него мелкими ответными сжатиями. ощущение было странным и интимным до невозможности — чужое семя, чужое тепло, ставшее вдруг твоим, внутри тебя, — и ты лежала, приоткрыв губы, и слушала собственное тело. пьерро тяжело дышал тебе в шею. рука его разжалась на простыне и медленно, будто через силу, поднялась к твоей голове, зарылась пальцами в твои мокрые волосы у виска. ты погладила его по спине — по взмокшей, горячей, судорожно расслабляющейся спине.

пьерро шевельнулся первым — не выходя ещё, только приподнялся на локтях, чтобы увидеть твоё лицо. взгляд его был затуманенным, уже привычно мягким.

он вышел из тебя медленно, придерживая за бедро, и ты тихо пискнула — пустота и влага нахлынули одновременно. вместе с ним из тебя потекло: горячая дорожка его семени, смешанной с твоей собственной смазкой, стекла по внутренней стороне бедра, за ней вторая. твоё влагалище было мокрым, распухшим, невозможно чувствительным, розовым от трения — вход болезненно сокращался. ты рефлекторно попыталась сжать колени, стыдясь этой обильной, липкой раскрытости, — а он не позволил: мягко, но настойчиво удержал твои бёдра разведёнными и посмотрел. просто посмотрел вниз. что-то тёмное мелькнуло в его лице — довольство, собственничество, тут же придавленные заботой. он провёл ладонью по твоему боку, успокаивая, и прошептал: 'сейчас, сейчас, потерпи'.

большим пальцем он провёл по твоему бедру, собирая стекающую дорожку, и вернул её обратно, вверх, к твоему ещё чувствительному, пульсирующему лону. ты задрожала от этого жеста — вопиюще интимного, владельческого, кажется, даже языческого.

— прости, — произнёс он глухо, поднимая на тебя глаза, и в голосе его звучала усмешка над самим собой, — это было... необдуманно. я должен был выйти раньше. ты понимаешь, чем это может кончиться, и даже если я и не могу оплодотворить тебя, всегда есть непредусмотренные случаи.

ты понимала. где-то на краю сознания, сквозь тёплый дурман, ты понимала совершенно отчётливо — и ответила тем, что потянула его обратно к себе, в постель, обняв всем телом. сказала, что не жалеешь ни о чём, что решение твоё было таким же обдуманным, каким могло быть, и что поговорить об 'этом всём' можно утром, а сейчас ты хочешь только лежать вот так. пьерро слушал, глядя на тебя долго и внимательно.

между твоих бёдер всё было горячим и липким, его семя продолжало медленно выходить из тебя, и ты, замирая, ощущала каждую каплю этого нового, взрослого, невероятного опыта. смущение удивительным образом не возвращалось: в его прикосновениях не было ничего, кроме заботы. он вытер тебе бёдра, промокнул влагу между ними, наклонился и поцеловал твой живот — просто так, без продолжения, — а потом лёг рядом и забрал тебя обратно под одеяло, прижав к себе. за окном выла вьюга, догорали дрова, и ты засыпала на его груди, слушая, как он дышит.

сначала у тебя появилась в его доме за рекой собственная чашка — глиняная, с облупленной синей каёмкой, которую он молча поставил на полку рядом со своей. потом полка в шкафу, потом ящик комода, потом тёплый платок на вешалке у двери, который оставался висеть там и тогда, когда тебя в доме не было. ты приезжала сначала на выходные, потом на три дня, потом на неделю, и всякий раз уезжать становилось глупее. однажды весной, когда ты в очередной раз собирала вещи, пьерро, не отрываясь от бумаг, произнёс, что если городская квартира тебе нужна только для репетиций, то в ней нет никакого смысла, поскольку отсюда тебе добираться до театра даже ближе, а он всегда может обеспечить транспорт. это и было его предложение.

ты им воспользовалась и переехала к концу месяца.

он уезжал иногда на недели, по делам, о которых рассказывал лишь слегка, чтобы убедить тебя, что всё в порядке. в его отсутствие дом за рекой держался на тебе: ты платила приходящей прислуге, следила за дровами, переставляла его книги, чем приводила его в тихое недоумение, потому что он находил нужное теперь по твоей системе, а не по своей. ты писала ему письма — длинные, болтливые, о театре, о детях в округе, о том, что эстрелла опять поругалась и с кем. в конце каждого его письма стояло одно и то же: 'жди меня'.

с прошедшим годом ваша близость стала такой же устроенной и такой же необходимой, как печь зимой. вы знали друг друга теперь досконально: он — где тебе щекотно, а где мурашки удовольствия, ты — что он любит, когда ты сверху, хотя ни разу не сказал этого прямо, и что в первые ночи после долгой разлуки его выдержки хватает ровно до двери спальни.

в театре твоё положение изменилось само собой и почти незаметно. ты всё так же пела, но билеты на твои выступления продавались дороже, только совсем не потому, что пьерро вмешивался в твой талант, хотя содержание театра давно перестало быть тайной, а твоя связь с шутом — сплетней.

дом за рекой обрёл звук. так текли уже два года.

предложение он обдумывал с осени, хотя самому себе в этом не признавался до первых зимних месяцев. слово 'жениться' не существовало в его лексиконе уже лет четыреста — оно относилось к другой жизни, к другому миру, к человеку, которого он хоронил вместе с кхаэнри'ахом. но кольцо он заказал у старого мастера в столице, по рисунку, который делал сам три вечера кряду и сжёг два неудачных варианта в камине. простое, из тёмного золота, с небольшим синим камнем. он держал его в ящике письменного стола с середины зимы и не мог выбрать день, потому что все дни казались ему либо слишком обычными, либо слишком торжественными, и он совсем не знал, как бы ты хотела, чтобы он предложил тебе своё сердце.

а потом ты начала кашлять.

сухое покашливание по утрам, легко списываемое на холодный воздух, на перетопленную спальню, на простуду, которую ты 'подцепила в театре от суфлёра'. ты отмахивалась. он замечал, что ты кашляешь, повернувшись к стене, и прячешь платок. что по утрам ты поднимаешься медленнее, чем было осенью. что однажды, наклонившись над раковиной, ты замерла, прижав ладонь к груди, и стояла так несколько секунд, прежде чем выпрямилась и включила воду громче.

в вопросе твоего здоровья твоё согласие интересовало его в последнюю очередь, и он не счёл нужным даже ставить в курс дела: в четверг утром ты спустилась к завтраку и обнаружила в гостиной того самого доктора — пожилого, невозмутимого, с чемоданчиком, — который пару лет назад поставил тебя на ноги.

— сядь. он послушает тебя, ты выпьешь чаю, и все разойдутся довольные.

ты, разумеется, попыталась возмутиться — что мог бы сказать заранее, что зря побеспокоил человека, — но он даже не повернул головы, и ты сдалась. это действительно могло успокоить его — или убить окончательно. ты и сама знала, что болела всю свою юность слишком серьёзно, чтобы болезнь так просто отступила, и сама всегда тихо подозревала о том, что однажды она вернётся.

доктор слушал тебя долго и основательно, велел дышать, задерживать, поворачиваться, простучал спину костяшками пальцев, расспросил про сон, про аппетит, про потливость по ночам — ты отвечала уклончиво, и пьерро, стоявший у двери, время от времени давал свои комментарии по поводу твоего состояния.

болезнь возвращалась, но с нужным уходом легко должна была отступить. инструкции прошлых раз повторились.

— видишь, пьерро? — закрывая дверь за доктором, ты улыбаешься, — я в порядке.

что-то в этом благополучном заключении не ложилось ему на душу ровно. савельев был хорошим врачом, лучшим, которого можно было привезти, и его прогнозы и помощь оправдывали стоимость услуг. и всё же пьерро жил среди людей достаточно долго и потому научился отличать человека, который выздоравливает, от человека, который убедил себя, что выздоравливает.

лекарства ты пила исправно. доверие доверием, привычка привычкой, а он всё проверял. эстрелла привозила тебе вести и яблоки. всё шло по рецепту. но лучше тебе не становилось. кашель не углублялся — в том-то и была странность, что он не ухудшался никак, — но и не отступал: та же сухая, короткая рана, кусающая горло по утрам, тот же платок, отворачиваемый от его глаз, та же бледность у скул, которую ты научилась маскировать румянами со дна театральной косметички. ты была весела, болтлива, аппетит держался — и при этом за месяц не прибавилось ни на йоту того подъёма, с которым ты обычно выныривала из любой хвори.

по вечерам, когда ты засыпала у него на плече, он лежал без сна и слушал твоё дыхание — ровное, снова ровное, а потом этот короткий, сухой спазм, который ты заглушала даже во сне, уткнувшись в подушку, — и перебирал в уме возможности одну за другой. врач ошибся?.. врач не ошибся, а ты чего-то не договариваешь?.. лекарства плохие?.. дом сырой?.. и последнее, самое тихое, о чём он не думал прямо, а обходил стороной, как обходят обрыв в темноте: что бывает так, когда болезнь не хочет уходить, потому что такова судьба человека.

кольцо по-прежнему лежало в ящике стола.

ты заболела снова теперь, потому что он не уследил за температурой, за одеждой, за пищей. за чем угодно. самообвинение не мешало ему действовать — оно, напротив, подгоняло, — но оно лежало в основании всех его решений этой зимы. пьерро почти не мог работать.

он знал, что люди кашляют так, когда начинают умирать. смотреть на это нужно было здраво и спокойно, но без постоянно надламывающегося сердца сделать он этого не мог. со временем наряду с тревогой возникал глупый, ничтожный вопрос: за что? почему именно ты? будто бы ты не была одной из тысяч людей в снежной. будто бы условия страны не напоминали беспощадный убой скота.

методы зандика пьерро не одобрял, записей его экспериментов без тошноты прочитать не мог, сам человек представлялся ему коллегой только благодаря общей цели — но моральная цена вопроса была отброшена. если бы для лекарства потребовалось лично просить содействия у небес, он начал бы составлять прошение в ту же минуту. дотторе был хотя бы достижим. пьерро написал короткое письмо, изложил симптомы и велел доставить ответ вне очереди.

дотторе приехал сам, что само по себе было приметой: он не приезжал никуда, куда не влекла его охота. он осмотрел тебя с тем отстранённым, пугающим наблюдением, и ты быстро поняла, что зандику потребовался сам пьерро, а ты оказалась лишь удобным поводом. перед отъездом зандик сказал ему на крыльце, со своей обычной вежливой оторванностью, что случай 'действительно любопытный', что ткани ведут себя 'нетипично медленно', и что он, пожалуй, возьмётся — не из сочувствия, а потому что подобная инертность болезни сама по себе редкость. пьерро выслушал это молча, до конца, и только когда сани тронулись, позволил себе одну секунду ненависти — чистой, экономной, как глоток спирта, — к этому человеку, к болезни и к мироустройству, в котором спасение любимой женщины покупается через интерес палача. потом он вернулся в дом и сел читать тебе вслух, потому что ты просила.

микстуры приходили раз в неделю, в ящичках со льдом, тёмные и светлые, в пузырьках без этикеток, с точнейшими указаниями по часам. ты давилась ими каждый раз — они были густые, тягучие, пахли горькой землёй и натуральным ядом. ты пила, зажмурившись, а потом долго отпаивалась мёдом, кривясь и смешно ругая доктора, которого про себя окрестила 'некромантом'. пьерро стоял рядом со стаканом каждое утро и каждый вечер, не пропуская ни одной дозы, и ты посмеивалась над ним тоже. ему нравилось, когда ты смеялась — говори, что угодно, только не прекращай улыбаться.

в позднюю ночь сквозь сон он услышал, как ты встала — видимо, хотела уйти в умывальную, чтобы не будить его, как делала всегда, — и три секунды спустя короткий, обрывистый звук падения.

нет.

ты лежала на полу у умывальника, раскинув руки, с растёкшимися по полу волосами, и в неверном свете ночника лицо твоё было белым до синевы. пьерро подхватил тебя прежде, чем успел подумать, под коленями и под лопатками ты была лёгкой, как кошка, и горячей, как солнце: жар сжигал тебя изнутри, а он, полный дурак, за вечер не заметил, потому что твои щёки оставались прохладными. пьерро перенёс тебя в спальню, уложил, приподнял на подушках, потому что лёжа ты начинала задыхаться, и тридцать секунд стоял над тобой неподвижно, выбирая, с чего начать.

посыльный разбужен и отправлен верхом в город за доктором. второй — на станцию, с письмом к дотторе, в котором было четыре строки и ни одного вопросительного знака. затем вода, полотенца, лёд из погреба.

ночь он провёл на стуле у твоей постели. не было ночи длиннее этой. приступы накатывали через каждые полчаса: ты начинала давиться, хрипеть, и он поднимал тебя, усаживал вертикально, придерживал за плечи, давая кашлю выйти, — и чувствовал ладонью, прижатой к твоей спине, как внутри у тебя что-то хлюпает и рвётся. этот звук он готов был вырезать из мира голыми руками.

ты металась в жару, бормотала обрывки — про театр, про мать, даже вспоминала бабушку, звала его дважды, — и он отвечал тебе всякий раз, ровно и тихо, хотя ты не слышала. 'я здесь. пей. вот так. я здесь'. к рассвету жар спал до тяжёлой, мутной полудрёмы.

за окном шёл мелкий, злой снег. врач приехал к полудню и уехал к вечеру, не сказав ничего утешительного.

бумаги по работе ему всё ещё привозили, аккуратными стопками, и он пытался — читал полстраницы докладной, обнаруживал, что не помнит ни одного слова, и откладывал. на третий день какой-то секретарь, молодой и исполнительный, осмелился постучать в дверь спальни с вопросом о подписи, и пьерро вышел к нему в коридор и сказал тихо, очень спокойно, что если в пределах этого дома ещё раз раздастся стук в эту дверь, то подписывать бумаги фатуи будет некому, потому что он лично вышвырнет в реку каждого, кто посмеет его беспокоить. с той поры донесения приходили молча, накапливались в кабинете и покрывались пылью. пьерро было совершенно всё равно.

его извело всё это до состояния, которого он не знал о себе раньше. он не спал — дремал по часу, в кресле, с открытыми глазами, — не ел, пока ты не начинала капризничать вполголоса и требовать, чтобы он поел при тебе, и тогда он ел, через силу, потому что тебе было спокойнее. но злость ходила в нём кругами, как зверь во дворе, и он держал её на цепи. злился он на доктора — несправедливо, потому что старик делал всё возможное; на дотторе, чьи микстуры стояли на столике пустыми рядами и не давали ничего; на мороз, на сквозняки, на суфлёра с его простудой, на себя — на себя больше всех и без всякой несправедливости.

однажды ночью, когда ты лежала особенно плохо, с редким, свистящим дыханием, он вышел в коридор, опёрся лбом о холодную стену и постоял так с минуту, отчаянно сжимая подоконник, пока дерево не треснуло под пальцами. это был весь его слом — треснувший подоконник в пустом коридоре. потом он вернулся, сел на своё место и снова взял твою руку, потому что тебе, когда ты открывала глаза, нужно было видеть его невозмутимым.

в одну из таких просветлённых минут ты прошептала, что у него отросла щетина, и что вид у него 'как у разбойника', и что он, наверное, опять не спал. ты шутила, даже пока погибала, и ты понимала всё гораздо лучше, чем ему хотелось думать. в просветлённые часы, когда жар отступал и оставлял после себя стеклянную, выжатую ясность, ты лежала с открытыми глазами и смотрела, как он движется по комнате со страшной собранностью. тебе было стыдно. стыдно так глубоко и так беспомощно, как только оно было возможно. ты просыпалась ночью от собственного кашля, зажимала рот платком, изо всех сил стараясь кашлять тише, и ненавидела себя за каждый звук, который всё равно его будил.

эстрелла предупреждала тебя, а ты не послушала. ты могла обречь его на сотни лет страдания, когда на самом деле желала сделать хотя бы один век счастливее. и ненавидела себя за это грубо, жестоко, с бесполезным отчаянием.

ответ от дотторе пришёл на девятый день. с ним приехал курьер с двумя ящиками: в одном — новые пузырьки, другого цвета и другой густоты, в другом — письмо.

зандик писал, что пересмотрел свои заметки о 'нетипичной инертности' тканей и пришёл к выводу, что прежний состав действовал в неверном направлении: он стимулировал то, что следовало подавить, и подавлял то, что следовало стимулировать, отчего болезнь и держалась — она питалась лекарством. новый курс был составлен на противоположном принципе. в конце письма, без всякого участия, стояла приписка, что случай, впрочем, оказался поучительным.

недоверие к рецептуре зандика взвесил на весах против её отсутствия — и чаша склонилась.

но перемены пришли. во славу всем богам, которых мог бы признать пьерро, они пришли. на третий день нового курса, ты проспала четыре часа подряд — впервые за месяц, — и пьерро просидел возле тебя все эти четыре часа, прислушиваясь к дыханию и не веря. потом ночные приступы стали реже. жар спадал не сразу: он ещё возвращался к вечерам, мелкий и злой, но уже без той белой синевы в губах, которая сводила пьерро с ума.

весной ты наконец покинула спальную. глаза у тебя были живые, шутки обрели здоровое веселье и прежнее, невинное ехидство. пьерро снова начал спать ночами, спокойно и глубоко, выдыхая в спокойствии. стопка докладных на его столе стала наконец убывать, потому что он мог читать дольше трёх страниц. на самом деле, видеть его живым помогало тебе поправляться гораздо быстрее, чем эти проклятые, ненавистные микстуры дотторе.

но пусть ты и поправлялась неспешно, зато верно. доктор приезжал раз в десять дней, слушал тебя, хмурился и говорил, что доволен. голос вернулся к тебе осторожно, как весенняя птичка.

в театре твоё возвращение встретили трепетным торжеством, но больше всего тебя тронула эстрелла, соскучившаяся до безумия, расплакавшаяся, увидев тебя живой и здоровой.

пролежавшее в темноте ящика кольцо всю зиму увидело свет солнца в середине весны. у пьерро не было никаких сомнений больше. закрытый столик 'чайки' ждал своего часа, как ты ждала первых, нежных поцелуев по возвращению с театра к пьерро.

'd.d.', stanley pines

2026-07-25T13:38:06.847Z

стэнли пайнс старается использовать преимущества диско вечеринки в 'хижине чудес', чтобы найти с тобой общий язык. получается у него это странно.

теги: неловкая романтика, sfw, agegap, разгул второстепенных персонажей, типичный шарлатан стэн.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

жизнь его давно связана с лабиринтом выдуманных чудес его же хижины, но сегодняшняя афера обещает принести много зелёненьких — он задумал, в конце концов, ночное мероприятие с дорогущим входом, где глупые туристы будут платить баснословные деньги за право танцевать под старые виниловые пластинки и пить лимонад, что он разбавит водой из-под крана.

ты стоишь в углу главного зала, наблюдая, как коренастый мужчина в мятой рубашке командует своей детворой. мейбл, налепившая себе на щёки наклейки, поправляла диско-шары, созданные из кастрюль и алюминиевой фольги. она смеялась, кидая взгляд на дядю, и что-то бормотала о том, что танцы требуют великих жертв, пока диппер, склонившись над старым проигрывателем, клеил на проводку пластырь. снимая кепку с усталостью, мальчик выл об электробезопасности и возможном коротком замыкании, но стэн махал рукой, утверждая, что искры — это пикантно.

воздух в хижине стоял приятный и свежий, ёлки и сосны, окутавшие дом, наполняли его вкусным хвойным запахом. пол под ногами слегка пружинит от толстых досок, когда стэн проходит мимо тебя, таща за собой охапку красных бархатных верёвок, огораживающих 'вип-зону' — то есть от забитого доской угла, где он планирует продавать напитки по завышенным ценам. его крупные пальцы ловко вяжут узел, золотая цепь на шее покачивается, отражаясь в наклонённом зеркале.

вход стоит пятьдесят долларов, фотография с 'призраком' — ещё двадцать пять, а лимонад обойдётся в пять баксов за стаканчик меньше полулитра...

первые гости начали проталкиваться через двери. стэн стоял у входа, широко расставив ноги, с золотой цепью на груди и незакуренной сигаретой в зубах, находящуюся там чисто для поддержания образа. его ручки пересчитывали мятые купюры, пока он с жадным удовлетворением наблюдал, как толпа туристов в клетчатых рубашках заполняет танцпол, подбадриваемый скрипучими досками. мейбл верещала про необходимость добавить больше красного света, и зус, весь мокрый от усталости и сосредоточенный, вцепился в самодельный пульт, щёлкая и заставляя 'диско-шары' вращаться.

проигрыватель, который диппер чинил час назад, теперь выдавал громкую, сочную музыку, и тяжёлые виниловые пластинки семидесятых наполняли зал ритмом. в груди звенело шумом. ты, честно говоря, впервые слышала большую часть треков отсюда, но ты знала, на что шла, переступая порог и крепко сжимая за руку младшую сестру, приглашённую мейбл. она тут же рванула вперёд. тебе здесь было нечего делать — а стэнли, натренированный годами торга, тут же уловил в тебе возможность подзаработать ещё больше денег.

он бросил взгляд на твою сестрёнку, которая уже вцепилась в руки зуса, пытаясь уговорить его включить другую песню, и снова перевёл внимание на тебя, не отбрасывающую и тени туристического восторга — только усталость, лёгкое раздражение и тоска. ты выглядела чужеродно.

— не похоже, что тебе нравится наша маленькая дискотека, а? — проговорил стэнли, медленно пересчитывая деньги прямо при тебе, прежде чем спрятать их в потёртый кошелёк. он прищурился.

ты повернулась к нему полностью, луч диско-шара, вращавшегося под потолком, коснулся твоего личика, и стэн замер с зажигалкой в руке, так и не поднесённой к сигарете. в груди что-то подло ударило под рёбра, заставив забыть о купюрах, о толпе, о детях в соседнем зале — красавица!... это был нелепейший факт, вбитый гвоздём прямо между глаз: он никогда не видел никого симпатичнее и любопытнее. ни в городских барах, ни в мотелях калифорнийской глуши, ни на задних сиденьях чужих машин в техасе. уставшая, злая, настоящая красота твоего лица и шеи кусала его, как разбитая на песочном пляже бутылка, осколки которой впивались в пятки, а розочка её — в шею; ладони вдруг почувствовали себя неуверенно, глаза — неуместно.

стэн откашлялся, прикурил наконец, отводя взгляд в сторону, чтобы не таращиться, и золотая цепь на шее вдруг стала петлёй: 'так, стэн. соберись. ты же не мальчуган, чёрт возьми', — но мысли путались, и привычная бравада давала трещину. он сделал глубокий вдох воздуха, пропитанного дымом и блёстками, и протянул слова медленно, с явным затруднением, которое пытался скрыть за маской бескорыстного любопытства:

— если ты пришла только из-за мелкой, то это получается дорогое занятие. пятьдесят баксов за час няньки — неплохая ставка!.. — он усмехнулся, но усмешка вышла неровной, почти виноватой, и он стал тереть большим пальцем по краю зажигалки, не сводя глаз с твоих.

ты скрестила руки на груди. так люди делали перед сделкой, грозящей плохо закончить:

— полсотни за то, чтобы стоять в душном сарае под кастрюлями вашей прабабки? — ты слегка приподняла бровь, — вы, должно быть, очень, очень любите дурить людей на деньги.

он откашлялся, отводя взгляд на мгновение, чтобы собрать остатки своего самомнения, и снова уставился на тебя, на этот раз с ленивой, натянутой ухмылкой, которая никак не хотела становиться естественной.

позади раздался звонкий смех мейбл, а диппер начал ругаться.

— деньги — это святое, детка, — проговорил он, — а ты, похоже, святое не особо уважаешь, раз так нос воротишь.

стэнли почувствовал, как к его щекам подступает тепло. он-то, владелец хижины чудес, человек, обводивший вокруг пальца тысячи туристов и выходящий сухим из воды, вдруг почувствовал себя уличённым мальчишкой, пойманным на воровстве яблок!.. мужчина потёр затылок, и мысли заметались, ища способ развернуть разговор в свою пользу, но язык вдруг стал неповоротливым, словно приклеенным к нёбу.

— боооги, оставь свои проповеди о деньгах для тех, кто ещё верит в чудеса, дядя.

'дядя' ударило его прямо в мягкое место самолюбия, и стэн невольно потёр щетину на подбородке. 'дядя'. вместо обиды в груди разлилось странное, теплое оживление — тебе было плевать на его авторитет, на всю эту выстроенную им империю дешёвого блеска. тц.

— эй, — он поднял ладонь в защитном жесте, уголок рта дёрнулся вверх, но улыбка вышла неровной, почти смущённой, — я тебе не дядя, а генеральный директор этого заведения, стэнли пайнс, если по паспорту, а ты, раз уж так разочарована в нашем сервисе, заслуживаешь... личный тур!.. без очереди — и даже без платы.

он сделал шаг ближе, и запах твоих волос на мгновение выбил его из колеи. он опёрся ладонью о стену рядом с твоей головой, поза получилась неловко-юношеской, и он, конечно, тут же осознал это, но отступать было поздно:

— увидишь, где привидения тусуются, — проговорил он грубовато, голос сорвался чуть ниже обычного, и он мысленно выругался.

'что за чушь, стэн? она подумает, что ты придурок'.

ты приподняла бровь, и в уголке твоих губ мелькнуло что-то похожее на изумление, смешанное с ухмылкой:

— привидения, дядя стэн, — ответила ты отчётливо и тихо, — умирают от скуки в вашем придорожном цирке. вы правда думаете, что я поведусь на бесплатную экскурсию за кулисы?..

стэн сглотнул. он хотел, чтобы ты осталась, хотел вытянуть этот разговор, в котором он чувствовал себя неуклюжим медведем, танцующим на льду, в позитивный лад!...

— знаешь, — он наклонился чуть ближе, и его голос стал густым шёпотом, — если привидения умирают от скуки, то мы можем пойти и отпраздновать их похороны, — его крупная ладонь легла на твою талию с тяжестью хватки, в его прикосновении чувствовалась грубость человека, привыкшего тягать жизнь за ворот. он улыбнулся самой обольщающей своей улыбкой.

ты отшатнулась, на лице появилось выражение искреннего отвращения. стэнли тут же убрал руку, словно обжёгшись:

— фу!.. — выдохнула ты, — упаси тебя господь от флирта, дядя... — ты повернулась, поправив волосы; сестрёнка отныне показалась спасительным маячком, к которому ты рванула.

в зале продолжала играть музыка. стэн не стал следовать за тобой взглядом слишком долго, боясь, что кто-то заметит его осечку — хотя было уже поздно;. вместо этого он закурил, пряча дрожащие губы за облаком дыма, и уставился в пол, где его тень растекалась жирным пятном среди блёсток. где-то в глубине груди, там, где обычно восседала жадность, теперь кипело презрение к своему отражению. он медленно оттолкнулся от стены и поплёлся к бару, чтобы долить себе разбавленного лимонада. а может, открыть бутылочку чего покрепче?..

— дядя стэн, ты выглядишь так, будто твой золотой слиток только что обменяли на последнюю упаковку шипучек и обманули на сдачу, — мейбл возникла на пустом месте. стэнли отпил глоток липкой жидкости, не глядя на малышку.

она фыркнула, откидывая назад прядь, что немедленно упала обратно на лоб:

— а я всё видела!.. — заявила мейбл, и в её тоне мелькнула театральная важность, от которой стэнли невольно напрягся, — ты разговаривал с той девушкой. с красивой!.. но сердитой. и она тебя... — мейбл замолчала, наслаждаясь моментом, — ...от-ши-ла.

стэн зажмурился. 'господи. даже ребёнок видит, какой я никчёмный?..' — думалось ему; он хотел возразить, сослаться на возраст, на занятость, на то, что ему вообще-то всё равно, но мейбл уже махнула рукой, отметая его оправдания:

— не беда! — воскликнула она, хлопая в ладоши так, что звон врезался в его виски, — я, мейбл пайнс, великая мастерица романтики и свиданий, предлагаю тебе свои услуги. совершенно бесплатно! ну, почти. десять процентов от сегодняшней выручки. и одну мою картину на холодильник.

стэн уставился на неё. в её широких глазах не было ни следа насмешки — только огромная, пугающая уверенность и доброта.

— мейбл, — начал он, и голос дрогнул, — мы с тобой однажды уже пытались обворожить женщину, и к чему это привело? вдруг от этой тоже придётся бегать. к тому же, я ей нахрен не сдался.

девочка соскочила со стула и хлопнула стэнли по плечу:

— именно поэтому тебе нужна моя помощь, дядя! — она подмигнула, заражая его ехидной улыбкой, — я научу тебя говорить с ней, как мужчина!

стэн покачал головой:

— ты ничего не смыслишь во взрослых отношениях, мейбл, — пробормотал он.

— а ты что, смыслишь? — она засмеялась, звонко и беззаботно, — ну так что?

стэнли вздохнул снова. он медленно поставил стакан на стойку и потёр затылок:

— ладно, маленькая чертовка, — сказал он тихо, почти шёпотом, — что у тебя за план?..

мейбл, уже схватив его за рукав и потащив к углу за барной стойкой, где, судя по всему, она припрятала свой арсенал из блокнотов и фломастеров, не теряла времени:

— доверься мейбл, ваши ж души, пайнс. я всё устрою.

она достала из кармана накидки мятую записную книжку и фломастер, быстро-быстро вычерчивая на странице схему, которой никто не воспользуется:

— слушай сюда, дядя стэн, — мейбл подняла огромные глаза, полные коварства, — ты идёшь в подсобку и ищешь букетик... хм, а помнишь те искусственные розы, что мы использовали для постановки с призраком невесты? бери вот их. иди к той девушке, лучше молча, просто протяни цветы. действия лучше слов!

— искусственные розы? — стэн поморщился, представляя себе, как он с этим дешёвым пластиком подходит к тебе, — твою душу, мейбл, это звучит как... не знаю, приглашение на похороны.

— ти-ши-на! — она топнула ногой, и он замолчал, поражённый авторитетом двенадцатилетней племянницы, — и это романтично, к слову. ну, пригласить похороны. сразу к делу, так сказать. ладно. слушай. я подойду сзади и ловко столкну вас обоих на танцпол: вы сливаетесь в красивейшем танце, она тает, и победа за мной.

мейбл захихикала и подтолкнула его в сторону подсобки. стэн прошмыгнул, его широкие плечи задели кого-то по пути, он буркнул извинение и схватил первый попавшийся букет из красных атласных лепестков, скреплённых проволокой. цветы были пыльными, дёшевыми до боли, но он сжал их с тающей надеждой. мейбл уже стояла у края танцпола, притворившись, что разглядывает блёстки на полу.

она подмигнула ему, когда он подошёл к тебе снова. ты стояла у колонки, скрестив руки, и твоё лицо по-прежнему хранило ту самую суровость, урезающую дыхание беспомощному старику.

— слушай, — начал стэн, протягивая букет без дополнительных церемоний. его голос прозвучал грубовато, отрывисто, — я принёс это в знак перемирия. пластиковое, конечно, но от всей моей проданной в девяносто третьем году души.

ты уставилась на букет. лепестки, скреплённые ненадёжной проволокой, поблёскивали, и от них пахло старостью. твои глаза медленно поднялись от цветов к лицу мужчины. победа: хотя бы ни гнева, ни отвращения — только чистое, неразбавленное недоумение. брови твои сошлись к переносице, губы приоткрылись, но слова не шли. ты не понимала. правда не понимала, чего от тебя хочет этот мужичок в мятой рубашке.

что это? зачем? он так издевается? компенсация за разбавленный лимонад? или это очередная афера — сейчас ты возьмёшь цветы, а он потребует двадцать пять долларов за фотографию? мысли метались в голове, ни одна не находила опоры. ты смотрела на его лицо — смущённое, между прочим, — и не могла разгадать тайну.

— это, — он начал, и голос его прозвучал хрипло, чуть раздражённо, — это не... то есть, да. это розы. ну да, да, они искусственные. но они... долго не сохнут, типа?.. — он осёкся.

мейбл не выдержала зрелища застывшей сцены: маленькая девочка рванулась из-за витрины с пластиковыми сувенирами, её кеды скрипнули по доскам, и она уперлась ладонями в спину стенли, приложив весь вес своего тельца. толчок застал мужчину врасплох: тяжёлое тело, привыкшее к устойчивости, рухнуло вперёд, словно мешок с песком, опрокинутый с телеги. стэн рефлекторно выставил руки, пытаясь ухватиться за что-то, но вместо поручня или стены его ладони обнаружили твои плечи, а затем — твою талию, и тогда инерция увлекла вас обоих прямо в гущу танцующей толпы.

плюх.
вы... упали.

тебе становилось всё более неловко и в то же время забавно — музыка била по вискам хлопками грубыми и расточительными. тяжёлые гитарные риффы залили зал. он почувствовал, как его массивное бедро уткнулось в твоё тельце, а грудная клетка, обтянутая летней рубашкой и белой майкой под ней, придавила твоё плечико. запах твоих волос ударил в нос — чистый, обворожительный, — и стэн на мгновение потерял дыхание, забыв, что он всё ещё сжимает в одной руке букет пластиковых роз. туристы разошлись врозь, кто-то засмеялся, кто-то захлопал в ладоши, приняв неловкое падение за задуманный номер.

что-то было настолько юношеское и неловкое в нём, что тебе почти нравилось произошедшнее. его левая рука, покрытая густыми тёмными волосами от запястья до плеча, обвила твою спину, чтобы помочь приподняться. в это мгновение твоё личико было так близко, что он рассмотрел маленькие реснички и лёгкое дрожание нижней губы. щёки его горели. позор.

— прости, я... — он ругался, поднимая тебя, — мейбл, ты, маленькая...

из толпы донёсся звонкий смех малышки, который тут же смешался с общим гулом. стэн поднял глаза на твоё лицо, ожидая увидеть гнев или отвращение, но в твоих зрачках читалась лишь растерянность, залитая отблесками забавы. он замер, не решаясь пошевелиться, потому что любое движение грозило новым контактом, новым унижением, новым доказательством его неспособности быть изящным или романтичным.

— ладно, это пусть и было больно, — спокойно говоришь ему, чуть отряхиваясь, — но как минимум и забавно тоже.

твои слова зажигают в глазах стэна облегчённую надежду, и это не может не откликаться в тебе приятным чувством, что ты имеешь неясное влияние на этого мужчину. прийти на это дорогущее мероприятие за пятьдесят баксов и уйти с отличным воспоминанием и невянущим букетом... может быть, оно того и стоит?.. стэн кашляет в кулак, после чего несколько растерянно моргает, возвращая себе привычную уверенность:

— ну так что, станцуем и по лимонадику, мисс?

'i want it all', leon s. kennedy

2026-05-17T16:10:19.027Z

ты подрываешь три его задания, влетая в жизнь агента dso ураганом. а он всё не может понять, кто ты и что ему с тобою делать.

теги: возможное enemies to lovers,читательница — не брезгующая на убийства азартная наёмница с серой моралью; описание убийств, приставаний, agegap, много-много флирта со стороны читательницы.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

теперь вы можете отыгрывать сюжеты с моими сценариями с моими ботами в janitor.ai. (˶ᵔ ᵕ ᵔ˶) ‹𝟹

➺ тыкните, чтобы помучить этого леона

в скором времени одна из жемчужинок подгонит своих ботов в спайси. ᓚ₍⑅^..^₎♡

леон всей душою ненавидел поручения dso — даже не те, где нужно было вытаскивать людей из горящих лабораторий или расстреливать очередную партию ходячих — те хотя бы имели смысл; нет, он ненавидел мелкие поручения по изъятию образцов, которые федералы почему-то считали критически важными, хотя на деле представляли собой пыль в пробирке или древний жёсткий диск с данными десятилетней давности. леон считал, что на это дело можно было послать кого-то другого, даже понимая, что, скорее всего, этот 'кто-то другой' бы просто не справился, но... он просто устал.

и это задание показалось ему особенно идиотским — три дня перелётов, потом шесть часов в грязи под проливным дождём, чтобы украдкой пролететь мимо непутёвой охраны частной коллекции какого-то мёртвого олигарха, и всё ради металлической коробки размером с пачку сигарет, в которой, по слухам, хранились исходники ранней разработки чумы, что он уже встречал в испании много лет назад, но приказ есть приказ.

на складе был тихо; даже слишком тихо. он двигался осторожно, чувствуя, как хрустит под ботинками высохший налёт от остатков прошлых экспериментов, что-то, что непременно связано с гниющими паразитами, может быть, или это была лишь плесень, которую его разум болезненно разукрашивал. воздух залит химикатами и затхлостью. он уже видел эту коробочку вдалеке посреди похожих.

и твою же мать...

чёрная тень выпорхнула из вентиляционной шахты над его головой с юркой плавностью, режущей глаз после его привычки к грузной тактике; фигура была махонькой и лёгенькой, совсем уж молодое тело, поскольку настолько податливое и быстрое. лицо скрывала какая-то маска под капюшоном, в темноте он разглядел только закрытые перчатки, жадно схватившие коробку раньше него.

он дернулся вперёд, рефлекторно целясь, но ты уже метнулась к окошку. леон рванул вслед, чувствуя, как гнев поднимается горячей волной из желудка: не страх, не удивление, а чистейшая, бешеная ярость. осложнение, которое ему видеть не хотелось, вынуждающее его задержаться.

ты скользила по карнизу, перепрыгивая на соседнюю крышу, двигаясь с кошачьей лёгкостью, которую он не видел с поры своей молодости. леон бежал за тобою, тяжело дыша, чувствуя, как старые раны ноют в коленях, как алкоголь вчерашнего вечера стучит в висках; ты обернулась на мгновение — один короткий взгляд — и он запомнил только форму глаз: хитрые, смеющиеся. потом ты нырнула в узкий проход между зданиями, исчезнув в темноте, где он уже не мог преследовать тебя.

он стоял на краю крыши, сжимая перила. возможно ли это счесть за унижение и провал?... правительство послало его за ничтожным куском металла, и какая-то девчонка в маске украла его прямо у него из-под носа, не произнеся ни слова, не оставив ни следа, кроме лёгких нот парфюма и ощущения, что он постарел, раз уступил тебе. леон пнул ближайшую трубу, и глухой звук ударился эхом по мёртвым улицам — в следующий раз, подумал он, стискивая зубы, — он сорвёт с тебя маску.

но лучше бы следующего раза не было. одного провала, как ему казалось, достаточно.

год спустя он снова оказался в деле — запах сырости, меди и крови. миссия казалась простой: вытащить низкоуровневого информатора из подпольного казино в пригороде, человека, который торговал координатами передвижения биооружия за доллары и кокаин. леону было всё равно, живым или мёртвым — главное, чтобы он говорил, а, значит, и дышал. но когда он выбил дверь туалетной кабинки, чтобы найти хоть что-то в этом затхлом подвале, он увидел лишь тело с перерезанным горлом и застывшими глазами.

кровь ещё не свернулась окончательно, лужа медленно растекалась по плитке, находя щели между нею. леон опустился на колено, и его взгляд зацепился за белый прямоугольник, торчащий из нагрудного кармана мёртвого — бумага была тяжёлой и дорогой, с лёгким и знакомым ароматом.

он извлёк её и развернул. почерк был игривый, уверенный, с завитками на концах букв:

'упс, ты опоздал'.

ниже, в правом углу, красовался отпечаток губ — ярко-алой помады, идеальной формы, словно кто-то тщательно подготовился к этому моменту. леон смотрел на этот поцелуй, чувствуя, как жар поднимается от шеи к вискам, и его пальцы смяли листок. не профессиональная подпись, не шифр, не логотип организации. твою мать, это простое личное послание, интимное насмешливое касание губ, кричащее, что он снова уступает тебе.

это уже не результат работы. ты играла с ним?.. чего ради?.. просто для своей самооценки?..

знал бы леон, что всё дело в том, что он просто оказался достаточно харизматичен, чтобы привлечь твоё внимание.

за год он успел проверить все каналы, всех шпионов, всех контрактников моложе тридцати, работающих в одиночку. ничего. ты была ничем, тебя не существовало ни в каких базах данных, в списках агентов, в архивах пропавших без вести, но снова оказывалась неподалёку от его заданий, и он понимал, что следующий раз — а он обязательно будет — обязан быть жестоким.

труп под ногами уже остывал, а леон продолжал стоять, сжимая в кармане мятую бумагу. ему захотелось навернуть бокальчик-другой.

он пробивался через заросший парк, топорщащийся сухими ветками; гниющие тела, одетые в остатки комбинезонов лабораторных техников, окружали, сужая пространство для манёвра с каждым выстрелом. увы, патроны кончались, что он чувствовал по весу истощённого пистолета, по ощущению пустоты в магазине, — а дверь в подвал, где держали дочь какого-то сенатора, всё ещё была заперта. сценарий казался настолько знакомым, что вызывал тошноту: ещё одна принцесса в башне, ещё одна партия ходячего заражённого мяса, ещё один день, когда он должен был чувствовать себя героем, но оставался простым уборщиком; последний выстрел глухо ударил в череп ближайшего заражённого, и щелчок, означавший отсутствие боезапаса, вынудил его отпустить пистолет, позволив тому упасть в мокрую траву, и выхватить тяжёлый томагавк с пояса.

тридцать лет он кромсает их вручную, а люди всё продолжает страдать этой хренью. может, если он перестанет, может, если весь мир заполнится подобной дрянью, человечество одумается?..

когда кровь брызнула ему на лицо от разрезанной артерии, он услышал лёгкий, звонкий смех. леон замер, прижав спину к стволу дерева, и поднял глаза.

ты сидела на толстой ветке дуба, свесив ноги, словно ребёнок на лавочке. чёрная маска скрывала нижнюю часть лица, но глазки горели весельем:

— может, тебе уже трость подыскать? — голос был свежим.

леон с чавканьем крови выдернул томагавк из черепа и грузно выдохнул:

— ну-ка спустись, — к удивлению самого леона его голос звучит излишне злобно и требовательно. он делает замах в сторону ходячего.

— я тебе только мешаться буду, — ты приподнимаешься на ветви, — не хочу отвлекать тебя от спасения девчонки.

вокруг вас, вернее, него, собирались новые трупы — медленные, шаркающие, с отвисающими челюстями. леон оценил расстояние до бункера — метров сто, но путь оставался перекрыт. он сжал рукоять и снова посмотрел вверх: ты склонила голову набок, продолжая насыщать любопытство.

— ты убила охрану и открыла клетки с подопытными, да? — зная ответ на этот вопрос, бормочет леон.

— неужели агент кеннеди следит за мной? это жутко, знаешь ли.

— серьёзно? — устало вздыхает леон.

— мог поблагодарить меня. я тебе оказала услугу, — ты взмахиваешь рукой, воздух рассекает маленькая металлическая граната, ударившаяся о землю у его ног. самодельная.

— сука...

хлопок был глухим, но вспышка всё же ослепила ближайших заражённых, заставив их замереть, растерянно блуждая пустыми глазницами. леон прикрыл лицо рукой, чувствуя жжение в сетчатке, и когда зрение вернулось, ветка была уже пуста.

— дочка сенатора уже передана биотеррористам! — ты откликаешься где-то вдалеке. — можешь не волноваться, она далеко-далеко отсюда. но если хочешь проверить — дверь бункера открыта. ещё увидимся, агент кеннеди!

леон обернулся, но увидел лишь тень, мелькнувшую между стволов. он стоял среди оглушённых мертвецов с томагавком в руке и пустым магазином, чувствуя себя дураком. он должен был заметить тебя раньше и потратить на тебя последний патрон.

он видел много мразей — но ты, видимо, была какой-то исключительной.

всё в его жизни было последним: последняя миссия, последняя спокойная ночь, последняя стопка. леон сидел за барной стойкой почти в углу, свет едва добивал до столика, и бармен уже знал, что можно не спрашивать, а просто ставить перед ним следующий стакан виски. он был недорогим, возможно, палёным, с привкусом плесневелого дыма, но леону было всё равно. мир понемножку приятно расплывался по краям, голоса вокруг становились гулом, меланхолия отступала на достаточное расстояние, переставая душить.

три года! три чёртовых года этой игры в кошки-мышки, где он был, по всей видимости, мышью, а ты — кошкой; это унизительно. ты подбрасывала его, отпускала и снова ловила. леон поднёс стакан к губам, чувствуя, как пламя скользит по глотке, и закрыл глаза.

— повтори, — пробормотал леон. бармен — толстый мужик с татуировкой какого-то кораблика на предплечье — молча плеснул новую порцию. леон знал, что выглядит жалко: немолодой дядька с сединой на висках да в мятой кожанке, одиноко пьющий. он видел своё отражение в зеркале за стойкой и ненавидел его — усталое лицо, мешки под глазами, складки у рта, напоминавшие что угодно, но не улыбку. сорок шесть лет, а выглядел на все шестьдесят, стало быть.

леон сделал глоток, потом ещё один, чувствуя, как алкоголь растекается по венам, согревая, расслабляя. мысли путались. дверь бара скрипнула, впуская порыв влажного воздуха и запах дождя — леон не поднял голову; ему было плевать, кто приходил и кто уходил. он сидел за своим столиком, сжимая стакан, удовлетворённый приглушёнными чувствами.

ты вошла тихо; толстовка тёмная от воды, на щеках — последствия ливня. леон поневоле обращает внимание. ты молодая, может, чуть за двадцать?... и в таком-то дрянном местечке. леон мельком глянул и отвернулся, но что-то зацепило его внимание, напоминая; ты села за стойку, заказала что-то тихонечко, повернула голову в сторону кеннеди, и бармен кивнул, не глядя. какой-то мужчина отделился от компании у стенда с дартсом. крупный, краснолицый, с пивным животом, выпирающим из-под грязной футболки, подошёл и навис над тобой, опираясь на стойку:

— эй, малышка, ты одна? — голос был громким, размазанным градусом, — могу составить компанию.

вздыхая, ты не обернулась. плечи дёрнулись скорее из раздражения.

— нет, спасибо.

— да ладно, — он придвинулся ближе, и его рука легла на стойку рядом с твоим стаканом, отрезая путь к отступлению, — я не кусаюсь. ну, если только ты не попросишь.

ты повернулась наконец, и леон увидел твой профиль.

— я же сказала: нет, — голос ровный, чуть взбалмошный, и леон понял, что слышал его раньше. неужели... он замер, затем медленно опустил стакан. не может быть. он присмотрелся сквозь алкогольный туман, ища подтверждения.

мужичок не унимался, его рука скользнула по твоему плечу, пальцы сжались на ткани толстовки:

— давай я куплю тебе выпить...

леон не впервые собирался заступиться за женщину, но сейчас его вёл за собой ещё и исследовательский интерес. он пересёк расстояние за три шага, алкоголь бушевал в крови, но тело помнило то, что разум пытался стереть: доминантность в ситуациях. рука леона легла на плечо мужчины:

— она сказала нет.

краснолицый обернулся, и его лицо сморщилось от раздражения. он был выше леона на голову и шире в два раза, но леон видел это тысячи раз — в таком теле дураки просто несуразны и беспомощны. мутанты и то могут дать больший отпор; глаза рыбовидные, челюсть расслаблена, равновесие нарушено.

может, и он выглядит не лучше?..

нет; три секунды, может четыре, если тому как-то повезёт, чтобы вывести этого тухляка из себя.

— а ты кто такой? её парень? — он хмыкнул, пытаясь стряхнуть руку леона. не получилось, — вали отсюда, дед, пока...

леон сжал пальцы чуть выше, и мужчина взвыл, его колени подогнулись; нарушитель твоего спокойствия рухнул на пол с выражением полного недоумения. бар зашушукался, кто-то даже рискнул посмеяться.

— пошёл-ка прочь, — леон направляет дурака в сторону выхода с охраной, и только потом, убедившись, что униженный хрыч ковыляет в сторону, поворачивается к тебе. мужчина нахмурился, пытаясь соотнести твоё лицо с тем, что вообще мог помнить.

— спасибо, — лукаво отзываешься в ответ, — было бы неприятно метелить его, тут же камеры, аукнется при устройстве на работу, всё такое.

— ну да, камеры, — повторил он сухо, приподнимая бровь. ты посмеялась.

чёрт подери, мелодия твоего смеха достигла его ушей с близостью, и он понял. да, да, это точно была ты, воровка. он поневоле посмотрел на твои губы, чтобы сверить цвет помады с тем отпечатком, что ты оставила прежде на бумаге, и, кажется, будто ты нарочно выбрала тот же оттенок. леон почувствовал, как кровь приливает к лицу от невыносимого, лихорадочного удовольствия, что он наконец видит тебя настоящую, и что ты вовсе не результат его бреда, а, значит, теперь можно будет перестать терзать себя поисками твоей идентичности.

ты пришла в этот бар не случайно и не за виски; ты знала, что он будет здесь, потому что следила за ним неделями. сейчас, глядя на его шаткую стойку, на убеждённость во взгляде, ты испытывала не столько победу, сколько головокружительное наслаждение от игры, которая наконец перешла на новый этап.

— что тебе нужно? — голос вышел грубым, скрипучим от виски и сдерживаемых эмоций. он скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть угрожающе, но знал, что создаёт лишь уставшее, старое, может, даже смешное впечатление. ты наклонила голову набок, и капля воды с волос упала на стол, оставив тёмное пятно:

— ты, — сказала просто, в голосе не было насмешки, только странная, неожиданная искренность, режущая слух после всех лет дразнилок, — я пришла за тобой, леон скотт кеннеди.

он фыркнул, отвернулся. бред, нет?

— не смешно, — в то же время он предполагал, что будь желаемым результатом что-то другое — ты бы выловила его не здесь, — просто напомню, что я не побрезгую разнести этот бар в случае какой-либо твоей выходки.

ты знала, что он лжёт. и ты знала, что бармен, услышавший его реплику, неуютно покосился в вашу сторону.

ты невесомо поднимаешься со стула, чуть приблизившись к леону, занося руку вверх — он не мигнул, хотя ожидал, что ты осмелишься на беспричинную пощёчину. только вот твоя ладонь ласково пронеслась по чёрной кожанке на его груди:

— я не шучу, — с пугающей близостью мурлычешь, — три года я могла убить тебя в любой удобный момент, и что? я пришла сюда не из профессионального интереса — ты мне понравился, леон, — ты замолчала, и он увидел, как дрогнули твои ресницы, как твои пальцы сжались на его груди, цепляясь за мятый воротник.

леон замер, опешив:

— ты что такое выпить успела?.. — он отступил на шаг, отводя грудь от твоих пальцев; спина пешки dso врезалась в угол стены, откуда уже некуда было деться. воздух между вами неприятно сгустился, становясь тяжелее, наполняясь неуместным жаром, — не дури, — твёрдо отсекает леон, стараясь придать голосу уверенность, используемую разве что на допросах в потребности сломить подозреваемого.

ты продолжаешь хищно, лукаво улыбаться. он делает глубокий безнадёжный вдох, грудь его поднимается с хрипом; ты не отступила, совсем напротив, сделала шаг вперёд, сократив дистанцию до того предела, где он чувствовал тепло твоего тела сквозь мокрую ткань, чувствовал, как твоё дыхание касается его шеи, когда ты приподнимаешься на цыпочках. ты совсем лишилась страха.

— знаешь, что самое интересное? — твой голос напоминал ему запечённые яблоки, — я так долго смотрела за тобою, что наверняка знаю тебя лучше, чем кто-либо, с кем ты имел дело. будь то рабочая связь, спасающая или пьяная, — твоя рука вновь настойчиво скользнула по его груди, но уже вниз, пальцы зацепились за ремень, пока ещё сохраняя границу, — дашь мне узнать тебя ещё лучше, агент кеннеди?

леон застыл. его руки повисли в воздухе, не зная, куда деться — обнять тебя, оттолкнуть, схватить за горло, в конце концов. аромат молодой кожи ударил в мозг, смешавшись с запахом виски, и он понял, что вполне может проиграть соблазну из-за того, что ему нечего терять — твоё безумие разодрало старые раны, что он латал, и сейчас пропихивает туда лезвие ножа, наслаждаясь тем, как он дрожит.

мужчина смотрел на тебя сверху вниз; ты была так близко, что он видел каждую каплю дождя на ресничках, уже почти высохшую, каждую родинку на радужке глаз — и внутри всё задрожало от той несправедливой, острой красоты, что излучало твоё лицо без маски. ты была молодой, невыносимо живой, лишена шрамов и последствий алкогольных отравлений, с губами, слегка приоткрытыми в ожидании; он вновь почувствовал, как кровь приливает к лицу, расплавляя градус в венах, заставляя сердце колотиться чаще. твою мать, ты была невероятной красавицей.

и эта мысль тут же обернулась горькой кислотой осознания, что поддаться тебе будет тем же самым, что обмануть правду. ты не для него, он — не для тебя. мир, в котором он живёт, был лишь игрой для твоего юного разума. он завидовал этой лёгкости, прочности; леон сглотнул, чувствуя сухость в горле, и отвёл взгляд, пытаясь упереться глазами в мутное пятно на стене бара, чтобы заземлить себя, но зрачки сами собой возвращались к тебе, скользили по линии шеи, по мокрой ткани, прилипшей к телу, по изгибу бёдер. какая глупость.

глупость, что леон продолжал стоять, опешив, выдыхая часто, громко, чувствуя, как ты наслаждаешься его молчаливым распадом, его борьбой с самим собой; наслаждение в твоих глазах было пугающим, потому что оно говорило, что ты знаешь, ты всё видишь, и тебе нравится ломать его медленно, раскладывая по кирпичику.

ты ведьма — потому что это было единственной причиной, по которой он упустил из виду то, что ты уже давно заметила.

холодное, ощутимое внимание, не имевшее ничего общего с любопытством пьяных посетителей или завистью местных громил; медленно, не спеша оборачиваться, он поднял взгляд от твоего лица к зеркалу за стойкой.

в отражении... трое. нет, четверо, если считать того, что прикрыл дверь. они стояли в полутени, разбросанные по периметру, перекрывая углы и выходы так, чтобы ни рыбка не выбралась из сети. их позы были одновременно и расслабленными, и напряжёнными, видимо, они ожидали какого-то сигнала. тяжёлые куртки скрывали очертания оружия, это леон тоже заметил. что, тоже наёмники?..

только вот они смотрели не на него, а на тебя.

ты привела сюда свои проблемы и нагло вмешала в них него.

несмотря на бешеное желание схватить тебя за плечи и швырнуть прямо в стаю псов, чтобы самому выйти за дверь и забыть твой запах, его тело сдвинулось, ведомое приказом морали, обходя сознание; леон повернулся боком к стойке, слегка сдвинувшись вперёд, так что его левое плечо и часть спины оказались между тобой и ближайшим из них — высоким лысым мужиком с шрамом через бровь и толстыми пальцами, сжимающими бутылку нетронутого пива. рука леона соскользнула с барной стойки и легла на рукоять ножа, спрятанного за поясом:

— твои поклонники? — бросил шёпотом, не глядя на тебя. леон следил за тем, как лысый делает шаг вперёд, опуская крупную подошву на доски пола со скрипом бруса. стоя между тобой и этими мудаками, он испытывал странное, скорее болезненное облегчение: наконец-то перед ним враг, которого можно ударить кулаком, разбить нос, почувствовать кость, а не пытаться понять женщину, мучившую его три года. он не знал, на что они охотятся, и ему было почти плевать.

почти, потому что тогда в этот бар ему дорога закрыта, а он его слишком любит, чтобы лишаться такого удовольствия из-за тебя. вздыхая, примиряясь с судьбой, леон хватает тебя за запястье, вытягивая к выходу, не глядя на реакцию громил; дверь бара грохнула о стенку, и холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя окончательно, выгоняя остатки алкогольного заблуждения из крови. ты попыталась вырваться, но его хватка была железной. мужчина втягивает носом воздух: ливень грызёт асфальт. несмотря на шаткость, бывшую ещё минуту назад, он тащил тебя через мокрый тротуар к припаркованному у бордюра автомобилю — низкому, чёрному, агрессивному. старый, но ухоженный порше.

он распахнул пассажирскую дверь и буквально швырнул тебя внутрь, не церемонясь:

— пристегнись, — рявкнул он, захлопывая дверь.

заводя мотор, он уже видел в зеркале заднего вида, как из переулка выскакивают мужички, ползущие к своим припаркованным мотоциклам, вскоре зарычавшим, как дикие кошки. фары вспыхнули, ослепляя.

— ты же пьяный, — возмущаешься ты.

— я тебе сказал пристегнуться, нет?.. — ругается леон, вдавливая педаль газа в пол.

резина взвизгнула, ты откинулась на спинку сиденья, поворачивая голову к окну. погоня — а ты для неё рассмеялась. леон старается сосредоточиться на дороге, но твоя возня беспорядочно лишает его любого центра внимания:

— а быстрее можешь? — мурлычешь с восторгом.

— тебе жизнь не мила?

— скучная — нет.

в груди что-то ёкнуло. возможно, это был... азарт?.. тот самый, что гнал его в раккун-сити, когда он был молодым идиотом; леон повернул руль, и машина врезалась в поворот, скользя боком по луже, брызги воды взметнулись вверх, как беснующие фонтаны. мотоциклы не отставали — их фары танцевали в зеркалах, приближаясь.

ты рассмеялась снова, когда он резко перестроился, обгоняя грузовик и протискиваясь в щель между двумя полосами, где едва хватало места для зеркал. вой сирен где-то вдалеке приятно заставлял сердце биться не из-за угрозы смерти, а из-за жизни — той, что бурлит, рискует, смеётся над бездной. в этом был ты была права. некоторые вещи привносили в его быт смысла.

— ты серьёзно при угрозе преследования просто воспользовалась знанием того, в каком баре я пью? — с возмущением и придыханием выпаляет леон.

— а ты серьёзно помогаешь девушке, осложнившей три твоих задания одним своим появлением? — ты поднимаешь обе брови и хихикаешь.

леон знал, что должен ненавидеть тебя за то, что ты втянула его в это, за то, что ты смеёшься, пока он рискует шкурой ради твоей безумной задницы, но в этот момент, выжимая из машины последние силы, чувствуя, как мотоциклы пытаются обогнать его с обеих сторон, он впервые за годы почувствовал себя не усталым мясником, живым, дышащим, пьяным не от виски, а от скорости человеком.

ты облизываешь губы и смотришь на профиль сосредоточенного леона с игрой во взгляде. он проклинает это. ты сердишься, что он делает это молча. когда кажется, что вас уже больше ничего не преследует, леон резко крутит руль, вгоняя машину в узкий проход между двумя кирпичными стенами склада и заброшенной мастерской, где кузов едва не задел выступающие трубы. резина стерпела мокрые булыжники, и он нажал на тормоз. ремни безопасности впились твои в плечи, порше остановился с глухим вздохом, задние фары освещали стену впереди, а из выхлопной трубы поднимался пар, клубящийся в холодном ночном воздухе. за спиной на главной улице спустя полминутки разлетелся рёв моторов. мотоциклы, не замедляя хода, пролетели мимо вашего укрытия, и затем звук преследования растворился.

в салоне повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием леона и тиканьем остывающего двигателя. он откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя голод и сухость во рту. ты сидела, прижавшись боком к двери, ноги подобраны под себя на сиденье:

— ты что, греешься?.. — с недоумением возникает леон. — будто перед камином сидишь.

волосы твои были растрёпаны, мокрые пряди липли к щекам, но в глазах плескалась стихающая энергия. мягкая, смущённо-восторженная улыбка с лёгким прищуром около глаз украшала твоё лицо:

— можно уже выйти?

он кивнул, подозревая, что голос его поневоле дрогнет после пережитого. к некоторым вещам тело не привыкает, даже если разум переживает их не так бурно, как в первые разы.

вы вышли из машины, и леон опёрся о капот. дождь превратился в моросящего ворчуна, не дающего передохнуть. ты протянула руки вверх, изогнулась в спине. кеннеди невольно следил за линией твоего тела; затем ты снова — чертовка — подошла ближе, чем следовало бы:

— настоящий герой, — благодарно подчёркиваешь, — не удивлена, почему на каждое второе задание, где нужно вызволять какую-нибудь девчонку с рук плохих парней, отправляют тебя.

— это причина помнить, что я стараюсь не потому, что это ты.

— конечно-конечно, — ты снова посмеялась. он наконец повернул голову, встречаясь с тобой взглядами. в полумраке переулка под тусклым светом фар порше ты выглядела заблудившимся после клубной ночи молодняком. а ведь всё равно помнил, что в этом теле заточена страшная сила.

— кто они?

ты опёрлась на капот рядышком с ним, соприкасаясь бёдрами:

— ну, мягко говоря, бывшие работодатели, — с неловкостью откликаешься, — они не любят, когда их рабочая сила уходит без предупреждения, так что я наверняка ещё не раз от них побегаю. но такова жизнь! они недостаточно выплатили мне за мои услуги.

он должен был отступить, должен был сказать, что ему всё равно, что он скоро уедет и забудет всё, что было, но продолжал стоять, прижавшись спиной к холодному капоту машины, позволяя тебе сохранять близость.

— я могу попросить тебя больше не вмешиваться в мои задания?.. — со знанием, что услышит лишь отказ, спрашивает леон.

мотоциклист появился в проёме переулка — он не замедлял ход, напротив, нажал на газ, считая, что проскользнёт мимо машины и стены. кеннеди рефлекторно развернулся и увидел поднятую руку, заметил отблеск оружия в свете фар собственной машины. время, кажется, замедлило свой ход — в него целились. кеннеди не успел двинуться — ты оказалась быстрее его намерения, быстрее его мыслей. твоя ладонь ударила его в грудь со внезапно появившейся силой, и он отлетел назад, едва ухватившись за приоткрытую дверь машины. выстрел. твою мать.

леон был готов поклясться в том, что уже ощутил свою смерть.

край твоей толстовки вздрогнул, разорвался, пуля, укусившая тебя в том месте, где секунду назад была его грудь, пробила лобовое стекло. осколки разлетелись в разные стороны, вынуждая его на секунду зажмуриться.

ты пошатнулась, плечо повелось в сторону, но ты не упала. левая рука метнулась к бедру леона, пальцы проскользнули под край его куртки, нашли тяжёлую, тёплую от тела его кобуру и вытащили револьвер.

ты подняла оружие одним плавным движением. локоть ровный, запястье устойчивое.

выстрел прогремел, когда мотоциклист был уже в пяти метрах от вас; фары освещали твоё личико белым сиянием. пуля попала точно в центр его маски, может, и лица или шлема — в ту точку, где должны быть глаза. голова мужчины отшатнулась назад, как ударенная боксёрская груша, и тело выбросило из седла железного коня.

мотоциклист ударился о мокрый асфальт с мокрым, тяжёлым звуком, лишённый водителя мотоцикл начал бить из стороны в сторону — колёса занесло, он врезался в стену слева, отскочил, метнулся направо, упал на бок и проскользил по булыжникам, искрясь, пока не уткнулся в мусорный контейнер и не замер, издавая последние судорожные тики мотора.

дождь размывал текущую лужу крови.

леон стоял, прижатый к двери машины. он сразу посмотрел на тебя.

когда это он стал уступать в рефлексах кому-либо вообще?..

ты держала револьвер опущенным вдоль тела, дым медленно поднимался от ствола, а из-под разорванной ткани толстовки на твоём плече проступала кровь. с выдохом ты повернулась к нему и вздрогнула:

— ну, попросить-то ты можешь, не факт, что буду, — отвечаешь спустя мгновения, — леон, у тебя... — ты потянула руку к его щеке, не рискуя прикасаться. леон посмотрел в боковое зеркало пострадавшей машины и выудил маленький осколок со стороны скулы. он даже и не понял.

виски, адреналин, нервозность — всё смешалось в голове, создавая странное, эфемерное состояние, в котором боль приходила наступающими волнами, отстранёнными и не принадлежащими ему. но когда он поднял глаза от осколка к тебе, мир резко вернулся на своё место, и его взгляд зацепился за тёмное пятно, расползающееся по ткани твоей толстовки у плеча.

не артериальная, не смертельная, но достаточно серьёзная, чтобы его желудок сжался от странного, неуместного страха. он сделал шаг к тебе:

— ты сошла с ума, — выругался леон, — почему ты решила собою защитить меня? ты могла сдохнуть так, — последнее, чего ему хотелось, это жертвы ради его жизни.

ты отступила на полшага, и его рука соскользнула с твоего плеча. ты посмотрела на пятно крови, потом на него, и улыбнулась — легко, с той же игривой дерзостью, что и в баре:

— стареешь, агент кеннеди, — хихикаешь, — если б не я, вы бы валялись здесь мёртвым тельцем, — и киваешь в сторону трупа. не глядя на леона, ты подносишь револьвер ко рту, целуя белый ствол. помада оставляет свой след.

он хочет сказать, что ты хорошо стреляешь, но комплименты таким вещам делать не стоит.

— это не шутка, — он сжал кулаки, отбросив осколок, — ещё раз...

— о-о, ты собираешься встретиться со мной снова? я восприму это приглашением на свидание, — ты поправляешь прядь волос, возвращая ему оружие. тебе больно, но не настолько, чтобы это мешало тебе играться с его ворчливостью.

ты сделала шаг назад, потом ещё один. уходила. разворачивалась, чтобы раствориться — леон прекрасно знал, что ты ещё не один раз выведешь его из себя, но в то же время понимал, что будет этого ждать.

— как тебя зовут-то? — неуверенно спрашивает леон, сцепив руки на груди.

— лучше побеспокойся, как ты отсюда уедешь, — фыркаешь, останавливаясь под фонарём, — я тебе в этом помогать не буду, удачи вытащить машинку с передряги.

он вздыхает. ты безнадёжна, чёрт подери.

— ты теперь знаешь, как я выгляжу, — ты махаешь ему ручкой, — пробей там в этих своих базах данных или типа такого...

леон вздыхает снова и потирает переносицу. ты тихо рассмеялась, заворачивая за угол переулка, оставляя его в одиночестве около остывающего тела и раздробленным стеклом машины:

— сама мне ещё ответишь.

'nothing's new', flins

2026-05-07T15:22:29.060Z

художница: mokkkunn

кирилл теряет любовь всей своей жизни. спустя пять веков он видит её вновь — но ведь разве это возможно?

теги: смерть от болезни, heavy angst, упоминание алкоголя, присутствие лаумы, лёгкий оос лора геншина, читательница переродилась, но, конечно же, ничего не помнит, neutral ending.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

началось всё с лёгкого кашля, который ты пыталась скрыть за ладонью — тебе казалось, что это просто аллергия на пыль, а, может, лёгкая простуда в связи с холодным климатом снежной. кирилл наблюдал, как розовый оттенок покидает твои губы, заменяясь призрачной синевой, и отбрасывал подозрения. флинс продолжал отрицать всё тех пор, пока ты не перестала играть на свирели и слишком ослабла для рисования — он убеждал себя, что это просто повышенная температура, что зима здесь слишком сурова для твоего нежного организма, что несколько дней отдыха и горячих чаёв вернут силы.

кирилл носил тебя на руках к окну, чтобы ты могла видеть снегопады, укутывал в шерстяные пледы, усаживаясь рядышком, но когда кашель обрёл глубокий, мокрый и тяжёлый оттенок, как будто в твоей груди что-то страшно трещало и ломалось, он начал понимать тяжесть судебного приговора.

он молился. представь себе его, презирающего богов и архонтов, считающего себя выше смертных слабостей, стоящим на коленях в пустых храмах, брошенных людьми веками назад посреди заснеженных равнин — он шептал заговоры на забытых языках, пронзал свои ладони кинжалом, чтобы капли его бессмертной холодной крови стали проклятием твоего вечного здоровья, но твоё тело отвергало его дар, и он видел, как ты корчишься от боли, мучаясь из-за несовместимости его силы и своей болезни, и он останавливался, трясясь от неспособности что-либо сделать, понимая, что его сила, способная сдвинуть горы и погасить звёзды, проигрывает расползающейся в твоих лёгких подобно чёрным лишайникам змее.

кирилл не спал — дни сливались с ночами в бесконечный кошмар, где он сидел у твоей постели, держа за руку. он чувствовал, как ты, ещё живая, уже превращаешься в воспоминание, в то, что невозможно удержать в объятиях, и видел, как твои скулы становятся острее, глаза — темнее, кожа — светлее. карта уходящей жизни, начертанная судьбой на твоём теле, и бледнеющие вены — как иссушённые реки. он считал твои вдохи, каждый из которых давался тебе с борьбой, с судорожным движением хрупенькой грудной клетки, и каждый выдох был для него маленькой смертью, потому что он знал, что последний приближается, как прилив, вот-вот смоющий детские рисунки на песке.

флинс не мог перенести того, как ты смотрела на свирель, не в силах сыграть на ней снова. не мог смириться с мыслью, что есть даже маленький шанс того, что он больше никогда не услышит, как ты ведёшь кистью по холсту.

он обращался к лекарям других регионов, бегал по знахарям, по ведьмам, прячущимся в зыбкостях тундры, предлагал им свои услуги, свою душу, свою смерть в обмен на одно-единственное твоё утро, на один безоблачный день без боли. он стоял перед дверями врагов, готовый продаться им, предать свои принципы, стать их шпионом, убийцей, орудием в грязных руках, чем угодно, лишь бы они дали ему доступ к к зельям, способным остановить разложение твоей плоти. но даже самые безжалостные ублюдки снежной страны, глядя в его жёлтые глаза, полные безумной, дикой агонии, качали головами, говоря, что это не болезнь, а проклятие, что-то древнее, что пришло за ним в отмщении за любовь к смертной, и что ни одна наука и ни одно чудо не способны вырвать тебя из объятий гибели, уже положившей на твои плечи свой ледяной плащ, и он, увы, верил им, потому что видел, как ты угасаешь, несмотря на все его усилия.

он не ел, не пил, не согревался и не чувствовал холода, хотя снежная буря била в окна горного особняка. кирилл превратился в статую изо льда и боли, прикованную к твоей постели. он менял тебе простыни, ложился рядом, обнимая, передавая тебе тепло, которое, как он знал, временно, обманчиво, потому что жизнь скоро не будет принадлежать тебе, потому что смерть не отступает перед нежностью. он разговаривал с тобой часами, рассказывал истории о древних лесах, о птицах, помнящих первые песни, о светоносцах, и его голос дрожал, ломался, становился шёпотом, когда он видел, что ты уже не всегда узнаёшь его, что твой взгляд блуждает где-то далеко за пределами комнаты, за пределами жизни, туда, куда он не мог последовать за тобой.

он плакал, тоже правда. живший столетия, видевший падения цивилизаций, рождение новых гор, гибель старых лесов, он выл, как потерянный ребёнок, уткнувшись лицом в твою истощённую грудь, впитывая аромат кожи, становящийся всё слабее из-за запаха лекарств, горечи и приближающейся смерти.

в последние дни, когда ты уже не могла говорить, флинс впал в кислое безумие, стараясь заключить сделку с самой бездной, призывая теней, нашёптывающих ему о вечной жизни в обмен на службу, он, чёрт подери судьбу, был готов стать чудовищем, порождением бездны, чем угодно, лишь бы только твоё сердце продолжало биться. он черпал силу из самых тёмных источников нод-края, из мест, куда не ступала нога человека, рискуя своей душой, своим разумом, превращаясь в то, от чего всю жизнь бегал, но каждый раз, когда он возвращался к тебе с новым эликсиром, с новым заклинанием, он видел, что ты уже далеко, что тебя уже почти нет, и его мир распадался до размеров твоего последнего вздоха, до трепета иссыхающих ресниц, до стука сердечка, бившего всё реже и реже, как последние капли дождя в пустыне.

он был с тобой, когда ты умирала, он чувствовал, как тепло покидает твоё тело, как руки расслабляются, как жар растворяется вместе с духом, он сжимал тебя в объятиях, не отпуская, пытаясь удержать волей своего желания, древней магией привязать твою душу к своему телу, но ты была хрупкой, ненадёжной, как паутинка, скользящая меж пальцев, оставляющая кирилла в вечном одиночестве.

он долго сидел с твоим бездыханным телом, разговаривая, расчёсывая волосы, напевая колыбельные, целуя закрытые веки, пытаясь вернуть тебя обратно, пока тело не начало остывать окончательно, превращаясь в лёд, в напоминание о том, что даже любовь вечного существа не способна остановить тиканье часов человеческого тела. никто и не узнал вовремя, что ты умерла, поскольку никто и не знал, когда кирилл в последний раз выходил из особняка, готовый убить любого, желающего разлучить его с тобой, и когда он наконец отпустил тебя, когда сердце его окончательно окаменело, превратившись в отголосок былой любви, он понял, что жизни больше нет.

из десятилетий сложились столетия, прежде чем его пальцы перестали дрожать при виде акриловых красок, напоминавших твои любимые, или белых платочков, развевающихся на ветру подобно тому, как развевались твои волосы в зимнем саду — не было отрицания, не было принятия, не было момента, когда боль отпустила бы его грудь. то, что люди принимали за достоинство и самообладание, на самом деле было ничем иным, как эмоциональным отчуждением. он перестал посещать балы, перестал разговаривать с теми, кто не был необходим для выживания, перестал смотреть в глаза женщинам, чьи черты даже отдалённо напоминали твои — его существование стало одной длинной серой полосой.

он захоронил тебя. спустя десятилетия ещё и сжёг особняк, пропитанный запахом твоих духов и эхом твоего кашля, уходя в глубь нод-края, туда, где земля становится ещё чернее. он искал опасности, бросался в драку с дикой охотой, позволял их когтям рвать его плоть, оставляя шрамы — единственное, что он ценил, ибо то была боль, отвлекающая от той, что кипела внутри его рёбер постоянным, ноющим призраком твоего имени. он помогал странникам, терявшимся в метелях, но делал это механически, без той теплоты, что была когда-то, выполняя долг перед миром, продолжающим существовать нагло, глупо, безжалостно, несмотря на то, что ты в нём больше не дышала.

именно так судьба привела кирилла на старый маяк на самом краю нод-края, туда, где земля обрывается, туда, где небо нависает над застывшей водой, как гильотина. маяк был разрушен, заброшен, его свет погас век назад, и вокруг него сгущались тени дикой охоты.

время — и вот он отстроен заново. маяк стал высоким бурчащим сооружением, торчащим над пропастью, а флинс — его неотъемлемой частью. он учился искусству светоносцев у духов прежних хранителей, научился видеть потоки энергии, угрожающие миру, и перекрывать их своим присутствием. он больше не спал, или почти не спал, потому что сны возвращали его к тебе, к моментам, когда ты ещё дышала, и просыпаться от этого было хуже, чем бодрствовать в вечной темноте. он стал собранным, саркастичным, холодным — тем, кем его знают ныне, потому что любая трещина в его броне грозила обрушением всего, что он выстраивал.

но флинс так и не смог выбросить твою свирель — нет, никогда. она всегда была с ним. в его сумках, в его походах, в его спальном месте. чем больше проходило времени, тем труднее ему было вспоминать твоё лицо — за что он ненавидел себя и ненавидел свою память; единственным доказательством вашей любви был этот музыкальный инструмент и его израненная судьба.

лаума сидела за треснутым столом в передовом форпосте. стены здесь жутко взвывали от мороза и от постоянного давления извне — серая мантия заплатанная, руки — в перчатках с вырезанными кончиками пальцев, чтобы можно было держать перо, — дрожали не от холода, хотя в комнате было минус двадцать, а от напряжения, гудящего в воздухе. за окном, за толстыми слоями льда на стеклах, слышался неистовый вой того, что пришло вместе с ветром. дикая охота билась о барьеры. они трещали.

она перечитывала набросанные строки и добавляла новые. перо царапало пергамент, оставляя резкие, неровные буквы. она знала, что пишет ему — тому, кто закрылся в своей башне век назад и не показывался среди живых, если только катастрофа не угрожала полным уничтожением региона. кирилл чудомирович флинс. светоносец.

она описывала ему положение: три передовых поста уничтожены за прошлую неделю, не оставив выживших. охота просачивается сквозь любые щели, гильдия отступила к центральным укреплениям, оставив окраины на произвол судьбы. фатуи молчат, прячутся в своих пещерах, занятые собственными делишками. обычные люди — купцы, охотники, беженцы — скапливаются в низинах, дрожа, а ночью исчезают целыми семьями. по утрам находят лишь чёрную пыль на месте их палаток.

'нам нужен ты, — писала она, кусая губу, — мы не сможем удержать линию без тебя. если ты не придёшь, здесь не останется ничего, ради чего стоило бы сражаться'.

лаума не подписывалась. отчаянный клич. она сложила пергамент, запечатала его воском, наряду рассматривая трещину в стене, откуда сочилась чёрная слизь, пахнущая гнилью. затем вышла наружу, обдаваемая резким ветром, и приподняла пергамент — ворон донесёт.

— передашь ему, что я не обратилась бы, будь хоть один иной выход?.. — вздыхает лаума и, поскольку никто, кроме ворона, не видит её, приобнимает себя за плечи.

письмо дошло к полуночи. флинс стоял на вершине своего маяка — как удобно для птицы, опустившейся на его плечи. ворон обмёрз, тут же распушился и каркнул.

кирилл взял письмо длинными, бледными пальцами. он узнал печать — воск был настоящий, цвета старого льда. читал он медленно, будто нехотя. дикая охота... разрушенные посты... отступление гильдии... тц. и даже стихшие фатуи.

был ли у него выбор?.. было ли у него хоть что-то?..

он свернул пергамент в трубочку, и пламя светоносца, горевшее в чаше позади него, вспыхнуло ярче, отбросив его тень на стену — огромную, искажённую.

флинс долго молчал, глядя на чёрную полосу горизонта, где небо встречалось с бездной. он думал о том, что может остаться здесь. позволить миру снаружи сгореть. пусть дикая охота поглотит нод-край — что ему до этого? он вздохнул, и этот вздох был тяжёлым, будто полным пыли. ладно, впрочем, ладно.

ворота, обитые железом и заклеймённые защитными рунами, приоткрылись с жалобным скрипом, выпуская облако пара и запах гари — следы ночного ремонта барьеров. флинс шёл по утоптанному снегу мягко и бесшумно, мантия развевалась за спиной, в правой руке он нёс фонарь. лаума ждала у входа. она выглядела так, словно не ложилась в постель с тех пор, как отправила письмо: тёмные круги под глазами, впалые щёки, руки, спрятанные в рукавицы, но всё ещё дрожащие от переутомления. когда олениха увидела его, спина сразу же выпрямилась, в глазах вспыхнула искра — не надежда, но горькое облегчение.

— вы пришли, — будто не веря, тихонечко радуется лаума. флинс остановился в двух шагах от неё, осмотрел линию горизонта. воздух там искажался от незримого давления. кивнул коротко, экономно, словно каждое движение давалось ему ценой усилия.

— покажете?..

они прошли внутрь. командный блок представлял собой низкое, тесное помещение, обогреваемое печкой, хотя холод грубо просачивался сквозь стены и осязал кожу липкими пальцами — на столе, состоящем из досок, сколоченных в спешке, лежали карты, разукрашенные пометками, красными крестами там, где погибли посты, чёрными пятнами там, где прорвались тени. лаума двигалась торопливо, разворачивая пергаменты с эскизами:

— три дня назад, — она ткнула пальцем в точку к югу от форпоста, — здесь стоял аванпост девятнадцать. стены из чёрного камня, барьеры третьего круга. сейчас там нет ничего, кроме воронки и льда, растущего со скоростью плесени. мы послали разведчиков. один ратник вернулся без глаз, порван рот, но живой. он говорил — если это можно назвать речью — о том, что они больше не вылезают от случая к случаю. они стали организованнее.

флинс склонился над картой, его длинные волосы соскользнули на плечо, закрывая часть лица. он не касался пергамента руками, но воздух между его пальцами и бумагой начал гудеть, чёрные нити вспыхнули, впивающиеся в ткань реальности, питающиеся страхом и смертью, тянущиеся к центру, к этому самому форпосту:

— здесь, — он коснулся точки на карте, — разрыв, они готовятся к прорыву.

лаума сглотнула:

— мы не удержим. у нас осталось двенадцать ратников, и те на пределе. кристаллов хватит ещё на два дня. фатуи... — она фыркнула с презрительной усталостью, — слишком заняты собой. отказали в поддержке перед лицом общего врага.

флинс выпрямился:

— фонарь будет установлен здесь, — произнёс он, — в центре двора. я буду поддерживать барьер лично. но ты должна понимать, лаума: я не смогу защитить каждого. я остановлю поток, но...

олениха посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть что-то человеческое, тёплое, сочувствующее, но увидела лишь отражение собственной усталости и старую печаль:

— мы попробуем, — пообещала она тихо, — что угодно, лишь бы остановить их.

первый удар пришёл не с юга, откуда ждали, а с востока — со стороны, считавшейся защищённой скалами. стена вспыхнула пурпуром, и кто-то на валах закричал — не от боли, а от испуга, потому что сквозь щель просунулись покрытые чешуёй когти.

флинс поднял фонарь, пламя взметнулось ввысь, превращаясь в столб холодного огня. чувствуя, как древняя сила вытекает наружу, заполняя трещины в реальности, кирилл направил свои старания на укрепления барьера, и щель сомкнулась с шипением пара, когда во внутреннем пространстве черепа уже зазвенела первая нота боли.

со всех сторон послышался вой множества голосов, лишённых человеческой речи, жаждущих только поглощения. тени двигались по снегу, оставляя за собой чёрные следы, как ожоги на белой коже. флинс видел их краем зрения, и его губы сжались в тонкую линию. он знал этот вид организованной, направленной, ведомой разумом атаки дикой охоты. лаума откликалась где-то сбоку, распределяя людей по секторам, но её голос оставался приглушённым.

здесь он хотя бы не бессилен. здесь он может что-то изменить.

фонарь в его правой руке превратился из спокойного голубого в режущий стальной поток. теперь у него был повод воспользоваться копьём, и он не побрезговал им. с каждой атакой внутри его груди нарастало жжение.

кирилл стоял в центре, окружённый замерзшими останками, его дыхание было тяжёлым, неуместным для бессмертного существа, снег падал на его волосы и таял, оставляя мокрые пряди на лице, его глаза, жёлтые, пустые, смотрели в темноту за пределами барьера, где двигались новые силуэты, где что-то огромное просыпалось и собирало силы для следующего рывка.

он сделал шаг назад, чувствуя, как разрыв предельно растягивается, готовый лопнуть. флинс поднял обе руки, пытаясь перекрыть поток, но сила уходила из него быстрее, чем успевала восполняться. слишком серьёзно здесь дело. флинс не удержит — а если не удержит, то все погибнут.

когда стена из голодных теней готова была обрушиться на него лавиной, пространство между ним и разрывом исказилось плавным, текущим движением — воздух закружился, образуя спираль из кристально чистого лазурного света. в центре вихря возникла фигурка, покрытая плащом цвета морской волны, лицо коей было спрятано капюшоном. мужчина успел заметить лишь детали: стремительное почти танцующее движение; ботинки, плавно находящие опору на сугробах, не проваливаясь; руки, описывающие в воздухе плавные дуги. на животе или бедре — он не смог разглядеть точно из-за скорости и угла — вспыхнул свет, формируя узнаваемый символ: глаз бога анемо, ветра и свободы.

девушка — он интуитивно определил пол по изгибу талии и лёгкости походки — двигалась так, словно снег и лёд под ней превращались в подвижную воду. она взмахнула рукой, и вихрь, сосредоточенный вокруг её ладони, превратился в остриё из сжатого воздуха, пронзившее передовые ряды теней с такой силой, что они рассеялись не в чёрный дым, но в безвредный снег, мгновенно оседающий на землю.

затем она повернулась — флинс увидел её спину, широкий плащ, — и подняла обе руки к небу. ветер, дувший от разрыва и тащивший с собою запах бездны, резко изменил направление, обернувшись против пурпурных чертей. воздух засверкал, наполнившись тысячами лезвий из ледяной пыли, которые она удерживала в подвешенном состоянии силой своей воли, видимой в свечении глаза бога на её груди. флинс использовал возникшую паузу, глоток воздуха, которую она ему предоставила, чтобы восстановить хватку копья. он выдохнул, чувствуя, как пульсирующий в его висках гул немного утихает, и бросил взгляд на незнакомку.

он не мог разглядеть её лица — капюшон скрывал черты, оставляя лишь намёк на подбородок и линию скул, да и расстояние между ними, заполненное беснующими снежинками, мутило взгляд.

какие бы вопросы ни мелькали в голове кирилла, не было времени искать ответы. следующая волна наступала. флинс снова погружался в бой, чувствуя странное, незнакомое облегчение от того, что на его фланге появился кто-то, кто не ломается, не отступает, и чья сила, хоть и иная, подходит в бою его собственной, создавая удобную гармонию.

рассвет размывал небо цветом дымного серебра, когда последняя тень рассеялась. снег под ногами был изъеден чёрными ожогами, воздух пропитался копчёной шерстью, но стояли все — измождённые, но живые. люди опускались на колени, хватая ртом воздух, оружие выпадало из онемевших пальцев, и только флинс продолжал стоять на ногах, сражаясь с приступом усталости.

лаума, сняв перчатку и смахнув со лба выступающую кровь, подошла к девушке, отряхивающей себя от грязи:

— город ветров услышал мои просьбы, — благодарно говорила она, — пришёл ли кто ещё на другие участки?

флинс стоял обособленно, опираясь на копьё. он поднял глаза, чтобы взглянуть на незнакомку, которая только что спасла им жизни, и замер.

— да! — оживлённо откликаешься ты, — какой же кошмар у вас здесь творится. лоэн и его отряд остались на той части внешних границ, но, кажется мне, там никого могло и не остаться к их приходу. я направилась сразу в центр. мы думали, что центр-то точно защищён и не нуждается в подмоге...

капюшон был сброшен. снег ложился на твои волосы. глаза блестели, как сотни лет назад.

нет.

внутри всё сжалось, остановилось, тут же взорвалось, кирилл сделал шаг назад, не замечая того сам, и его пальцы неловко выпустили копьё, позволяя тому упасть, воздух перестал поступать в лёгкие.

'это невозможно. она мертва. она умерла на моих руках, я чувствовал, как уходит тепло, я помню холод, я знаю, где её могила, я сам закапывал её тело...'

но сердце — то, что осталось от окаменевшего огрызка, — вопило о другом. ты не была повтором того человека, которого он любил. и, конечно же, ты не была ею. у тебя иная укладка волос, более молодое лицо и тело — ты в самом расцвете своих сил. глаза предельно похожи — их он бы никогда и ни за что не забыл. даже родинки... даже те же родинки... они будто в тех же местах... господи, кирилл не мог дышать. снег мучил щёки, но он не чувствовал холода. он смотрел, не моргая, боясь, что призрак исчезнет, и в то же время переживая, что это не призрак, а плоть, которая снова будет отнята у него судьбой. перед глазами вспыхнули картины — руки, смех, звук шагов, музыка — и всё это наложилось на фигуру перед ним, на тебя, создавая головокружение.

лаума продолжала говорить, докладывая ситуацию, теперь уже почти убеждённая, что с помощью соседей нод-край сможет одолеть или хотя бы удержать оборону. флинс стоял, застывший во льду собственного отчаяния и безумной, запретной надежды, дрожа от боли, которую он думал, что успел закопать под толщей веков и одиночества. в какой-то момент ему даже казалось, что одной могилы его любви — это уже много. это уже то, чему он должен быть рад.

к сожалению для кирилла, ты сделала шаг к нему, не замечая того странного напряжения, которое вдруг сгустилось вокруг его фигуры:

— у вас восхитительный стиль!.. — вырвалось у тебя со светом, с лёгким дрожанием от усталости и восторга. ты рефлекторно подобрала упавшее копьё кирилла, возвращая ему в руки, затем улыбнулась широко и искренне, — я никогда не видела ничего подобного. это ведь не элемент, верно?.. здорово, — ты сделала ещё шаг, рефлекторно желая поделиться эйфорией победы, разливающимся в груди теплом после отступившей тьмы. твои руки всё ещё слегка тряслись от усталости и долгого напряжения, анемо глаз бога тускло мерцал. ты хотела узнать загадочного хранителя света получше, но когда ты приблизилась, то заметила, как он едва заметно, словно от касания ледяного ветра тёплым летом, вздрогнул, его плечи напряглись, спина выпрямилась, точно прижатая к гладкой поверхности, и кирилл поднял янтарные глаза, забитые ужасом и искренним недоумением:

— не подходи, — он сжал фонарь сильнее, — не стоит, — внутри него бушевала метель. он чувствовал удары молота по железной двери в обитель его самообладания. он не хотел слышать комплименты, не хотел видеть твое восхищение, потому что это обжигало память о ней, о настоящей ней.

'это не она. реинкарнация — выдумка смертных, утешение для слабых. она мертва. эта девушка — просто носительница схожих черт, случайное совпадение, иллюзия. если я позволю себе, если я поддамся, я предам её память. я заменю её пустой тенью ради обманчивой надежды, нет, нет, нет...' — но тело предавало. руки дрожали желанием коснуться твоего лица, проверить, настоящее ли оно. кирилл чувствовал запах твоих волос, что-то чудное, нездешнее, идущее от мондштадта, и жадно хотел заполнить твой запах своим, свой — твоим.

ты запнулась, смутившись, но радость победы не давала тебе отступить: 'что же... знаете, а вы так спокойно сражались, я бы хотела научиться такому самоконтролю!..'

флинс закрыл глаза. 'боже, зачем ты пришла по мою душу?..' — его сердце рыдало, он хотел крикнуть, чтобы ты ушла, исчезла, развеялась, как утренние тени, но внезапно подошедшая лаума, заметившая напряжение флинса, постаралась вмешаться:

— я думаю, нам пора восстановить свои силы, — предлагает олениха, обхватывая твои плечики.

кирилл кивнул и отвернулся — боялся. не боялся тебя как врага, но боялся тебя как искушения, как зеркала, показывающего то, что он потерял и что никогда не вернётся. он боялся, что если он откроет глаза и посмотрит на тебя ещё раз, он разобьётся, растает, потеряет ту последнюю нить, которая держала его разум целым все эти века, и самое страшное — он боялся, что может полюбить тебя не за то, кто ты есть, но за то, кого ты напоминаешь, превратив тебя в куколку для своей памяти, в оскорбление её светлой души.

ты замерла, глядя на уходящего кирилла, и в твоих глазах мелькнуло замешательство, затем — упрямая, детская решимость. ты не отступила. что же за дела? загадка его отчуждения по случайности стала для тебя поводом для разрешения интриги... ась? что это там в снегу лежит?..

нод-край медленно отвоёвывал себя из рук дикой охоты. ты чувствовала, словно вытаскиваешь друга из зыбучего снега, хотя флинс совсем не помогал дружеской атмосфере. его фигура, облачённая в потускневшую мантию, напоминала о поддерживаемом расстоянии.

территории возвращались под контроль. сначала был отвоёван перевал, затем — разрушенная застава, потом — пещеры, и с каждой победой на лицах ратников проступало облегчение, пока ты замечала в глазах кирилла лишь усугубляющуюся тень. он не мог избежать тебя, пока требовалась работа плечом к плечу.

а ведь тебя любили все члены отряда, кроме его сердца. ты пыталась разговаривать с флинсом о другом: о птицах, прилетевших к форпосту после отступления дикой охоты, о сладостях, которые ты нашла с лаумой на заброшенном складе, о цвете неба над нод-краем, медленно обретающим чистые оттенки. он отвечал уклончиво, коротко, иногда молчал так долго, что ты думала, что ты и вовсе ничего не говорила. лишь когда ты отворачивалась, кирилл смотрел на твой профиль с жадностью. и ужасом.

к концу недели ситуация стабилизировалась. беспощадные разломы удалось запечатать, дикая охота отступила за линию горизонта, и лаума начала говорить о закреплении безопасности, но между вами тремя оставалось невысказанное напряжение. флинс знал, что должен уйти, вернуться к своему маяку, к одиночеству, но каждый раз, когда он собирался сказать о своём отъезде, то видел, как ты улыбаешься кому угодно или как поправляешь волосы, смотришь на закат или собираешь травы, и слова застревали в горле.

— она убивает меня, — произнёс флинс наконец, закрывая за собой дверь в центральную комнату форпоста. его голос был таким изнурённым, что лаума сразу же отвлеклась от пергамента. — каждый раз, когда она поворачивается ко мне, я вижу её. не эту... не эту девушку, ветер у неё в голове гуляет, а ту, что похоронил пять столетий назад.

лаума положила перо. сначала она пыталась понять, что именно пытается сказать кирилл, и только потом вспомнила далёкую-далёкую историю флинса, из которой ещё давно сложили старую, забытую легенду, но слышать это от прямиком него, видеть, как он унимает дрожь в плечах, было душераздирающе:

— это не она, кирилл. это смертная, носительница глаза бога, моя помощница. она не помнит тебя, не знает тебя... — лаума старалась выбирать слова аккуратно, думая, что это будет тем, что утешит его.

— я знаю, — он резко отвернулся, почти вредничая, — я это понимаю, но всё равно стою, как идиот, и жду, когда она назовёт меня по имени почти также, как и жду, когда она умрёт снова, потому что такова цена моего присутствия рядом со смертными, — кирилл осаждённо вздыхает. он знал, что предаёт её, свою любовь, знал, что позволяет себе наслаждаться простой идеей вновь зажить, и знал, что это делает его грязным, гадким, мерзким.

— ты должен уйти, — сказала лаума тихо, сосредоточенно, мрачно, — если это разрушает тебя, вернись к маяку. мы справимся без тебя теперь.

это то, чего он боялся услышать — такой выбор вынудит его сознаться в том, что он не хочет уходить:

— я не могу, — прошептал флинс, наконец поворачивая голову к оленихе, — пытался. каждую дрянную ночь я собирался уйти.

лаума молчала, глядя на него. кирилл боится, что если он позволит себе привязаться, то непременно обманется.

— она не требует твоей любви, — сказала лаума мягко.

флинс раздражённо вздохнул.

— слава всему на свете, что в этом ты права наверняка.

он не спал всю ночь, сидя на краю лагеря, глядя в белый снег, в котором тонули сапоги. его же взгляд, прикованный к палатке, где ты, скорее всего, спала, испытывал терпение кирилла на прочность. это несправедливо. нужно уйти. он чувствовал, как желание приблизиться к тебе начинает разъедать последние опоры его разума. он боялся не смерти, но собственного желания позволить тебе заполнить пустоту, и тем самым предать память той, кого он клялся любить вечно. нужно уйти. кирилл почти насыщает себя этой мыслью, знанием того, что побег решит все проблемы, и уже даже встаёт, чтобы вернуться к лауме и оставить записку о своём уходе, потирая переносицу, как слышит её.

мелодия донеслась неожиданно, тихая и выстраданная, неуверенная, кажется, почти сонная, боящаяся разбудить лагерь. он замер. это была свирель. время остановилось, кровь в жилах превратилась в кипящую ртуть, расплавляющую сердце — он повернул голову медленно, боясь, что движение развеет звук, сделает его миражом, но нет, в редких движениях можно было увидеть твои колени и корпус, когда ты наклонялась, чтобы поиграть с мелодией. ты сидела у задней стенки палатки, скрытая пологом от чужих глаз, и дула в костяной ствол, извлекая из него музыкальный голос.

нет. это даже не похоже на совпадение, это издёвка, это садизм... кирилл рефлекторно сунул руку под плащ, чтобы найти там свирель, которую он всегда носил с собой, её свирель, но её там не оказалось. нет, нет, нет.

как? он с ней не расставался. он никогда...

вместо ответа него нарастало ощущение изуверского совпадения, переходящего в насмешку. ты играла такую похожую мелодию на...

и дышала.

кириллу стыдно радоваться, что ты дышишь, что он не слышит болезненные хрипы, не чувствует кашля. но ведь это было невозможно. это было жестоко, точно кто-то вытащил его воспоминания из черепа, выжал их досуха и вложил в твои пальцы, в твои лёгкие, в свирель твоей жизни, звучавшей голосом его погибшей любви.

кирилл сделал шаг, потом второй, не чувствуя ног; снег захрустел, а ты, погружённая в музыку, не слышала. он хотел крикнуть, чтобы ты замолчала, разбить свирель, схватить тебя за плечи и встряхнуть, требуя объяснений — откуда ты знаешь, где свирель, как ты украла его тайну, его боль, кто ты такая, но горло саднило. кирилл остановился за углом, чуть наклоняясь, когда ты прекратила игру, вздрогнула и подняла голову. твоя кисть с ней опустилась на собственные колени, когда ты поправила на себе согревающий плащ:

— не спишь? — мягко спрашиваешь, постукивая коленями между собой в какой-то детской игре.

— откуда? — спрашивает флинс и указывает на свирель.

— на поле боя, — откликаешься и протягиваешь ему, — твоя флейта? или... — неприятные подозрения заставили тебя замолчать. ты смотрела на него с недоумением, но он не мог объяснить, что ты не просто нашла какую-то там свирель, а вернула ему гроб.

— это не флейта. это свирель, — поправляет неловко. флинс хотел ответить на твой вопрос о сне, но из него вырвался лишь тихий, судорожный вздох, похожий на проигрыш:

— откуда ты знаешь эту музыку? — спрашивает.

ты пожимаешь плечами: 'не знаю, как ответить на вопрос... снилась, скорее всего. хороший музыкант умеет импровизировать. я не всегда понимаю, как именно я играю...' — флинс резко укладывает ладонь поверх твоей свирели:

— это невозможно, — прошептал он, переживая, что чудо, что вера в него, сделают больно. ты впервые слышала, чтобы его голос звучал... так.

'если это правда, если она вернулась... что это может значить? что боги сжалились? что я заслужил прощение? или это последнее испытание, финальная жестокость судьбы — дать мне увидеть её, услышать, прикоснуться, лишь чтобы отнять снова, когда я уже не смогу выжить без неё?..' — кирилл погибал. он наклонился, желая почувствовать тепло твоего дыхания, а ты рефлекторно выпрямилась, чтобы выбить себе немножко свободного пространства.

— что ещё? что ещё тебе снится?

он боялся ответа. боялся услышать описание садов, где они гуляли, запах её любимого парфюма, что угодно, боялся, что ты скажешь о мраморных ступенях, о синем пледе, о болезни, но ещё сильнее он боялся, что ты промолчишь, что это всё — случайность. несмотря на страх предать смерть, он стоял перед тобой, вымученный твоей детской игрой на костяной свирели, и не знал, падать на колени или бежать прочь.

ты сжала плащ одной рукой, тебе казалось, что любой ответ может стать последней каплей, переполнившей чашу его терпения, но ты не могла соврать, не могла придумать, потому что это выглядело важным:

— а что снится простой путешественнице?.. — откликаешься ты, — всякий бред, — начала ты неуверенно, глядя не в его глаза, а на свирель в его руках, которую сама уже полностью отпустила, — пустыни, в которые я ещё непременно попаду, снег, который я наконец увидела, люди в одеждах, которой не существует, животные, точно сошедшие со сказочных страниц. иногда снится, как я лечу над морем вдоль инадзумы, над горами пика, иногда... иногда я вижу лица, которые мне кажутся знакомыми, но я не помню их имён, а иногда я превращаюсь в завриана и гуляю по просторам натлана, что, кстати, вполне осуществимый сюжет, — ты замолчала, прикусывая губу, пытаясь унять дрожь. воздух между вами был тугим, электрическим, словно перед грозой. — она тебе дорога? эта ф... свирель? я не знала... прости, я не имею права... — голос твой дрогнул, и ты отвернулась, чувствуя, как щёки горят от смущения и страха. ты не понимала, почему твои сны вызывали в нём тоску. ты просто хотела поиграть, чтобы развеять тишину лагеря, а теперь чувствовала вину.

он медленно опустился на снег рядом с тобой, не размыкая сжатых пальцев на инструменте. тишина. кирилл сидел, склонив голову, пряди снова закрывали лицо, и в его позе был след бесконечного изнеможения.

ты краем глаза наблюдала за ним, но напряжение немного спало — в его безмолвии не было угрозы, только... скорбь. ты поняла. да, он скорбел. ты двинулась сесть чуть ближе, обняла колени руками, прячась в плаще, и подумала о том, что, пожалуй, ты уже скучаешь по родным мельницам и тёпленькому ветерку.

время текло вязко. снег покрывал ваши плечи тонким слоем, и никто не двигался, чтобы стряхнуть его. вскоре кирилл поднял руку медленно, словно против воли, протягивая свирель тебе. ствол блестел, старый, потёртый, с малюсенькой трещинкой, которую он так бережно хранил:

— сыграешь?.. — пробормотал он, — если ты можешь... то играй, — он не смотрел на тебя, будто обращаясь к ночи. и замолчал, сжав кулаки на коленях, когда ты неуверенно взяла свирель в руки, готовый снова слушать голос, который он думал, что навсегда потерял в прахе времени.

ты поднесла губы к краю. первый звук вырвался дрожащим, неуверенным, но затем дыхание само нашло ритм, и мелодия потекла — облегчённая, наполненная свежестью морозного ветра. флинс слушал с закрытыми глазами. снег продолжал падать на его волосы и плечи, в груди разлилась непривычная нежность — оттепель, медленная и неприятная, но спасительная. музыка, идущая из твоих лёгких, успокаивала беснующий разум кирилла. он всё больше убеждался, что ты была не незнакомкой, а отголоском его закопанной любви.

боль оставалась — глубокая, гудящая в костях, — но она переставала направляться внутрь, острые края превращались в грустную тяжесть, которую можно было нести, как фонарь. он позволил себе на мгновение отпустить бдительность, позволил себе поверить, что вселенная не так жестока, как он думал, что возвращение этой мелодии — не издёвка, но необъяснимый дар прощения.

когда последняя нота улетела в ночь, растворяясь в снежном покрове нод-края, кирилл со вздохом открыл глаза. голова его медленно повернулась к тебе?

— как ты получила его? — осторожно спросил кирилл. он посмотрел на твои бёдра. анемо глаз

— даже не знаю, как ответить, — ты неловко посмеялась, передавая ему свирель, — двенадцать мне было, наверное, может, чуть больше. я тогда... я не знала своих родителей. росла там, на улицах, у ворот собора, каким-то боком не стала монашкой. но у меня были друзья!.. и много.

голос твой был мягким, наполненным любовью к детству:

— и потом я... ну, сильно заболела. прямо-таки очень. слегла за месяц, — ты и не заметила, как на этих словах кирилл вздрогнул, — решила, что хочу увидеть всё, пока не окажусь в земле. не только мондштадт и его холмы. хотела знать, что за горами, за морями, что находится там, где заканчивается земля и начинается свобода. собрала свой моток — немного было: одежда, хлеб, нож старый. легла спать в последний раз в своём старом месте, в чулане таверны, где я помогала работать, думала, что на рассвете уйду в путь, одна, как перышко. а когда проснулась... — ты замолчала, и в глазах твоих мелькнуло тогдашнее удивление, чистое и тёплое, — он лежал под подушкой. светился, тёплый был, хотя камень должен быть холодным. я сначала испугалась, думала, что это ошибка, что архонт перепутал адресата, или кто-то из друзей подложил шутки ради. я ведь была никем. просто бродяжкой, которая хотела сбежать прочь. и... знаешь... я не сразу поняла, что я больше и не болею. не было никакой слабости. не было кашля. что-то... исцелило меня — и подарило глаз бога. вот... такая история.

кирилл вздохнул. может ли это быть?..

— я не хотел задавать такие вопросы, и всё же, — мужчина поднимается, не спеша отряхивать с себя снег, — я не кажусь тебе знакомым?..

ты поправляешь прядь волос и глядишь в сторону:

— не уверена, что знаю, как ответить на этот вопрос... — ты сглатываешь и пожимаешь плечами, — я сразу же захотела узнать тебя получше, как только увидела. но ты отстранился. мне ничего толком не оставалось, как принять это, впрочем, за факт. я уже и не знаю, какое у меня было первое впечатление.

флинс вздохнул:

— прости. ты... несёшь в себе отголоски того, что я похоронил, — продолжал он, считая, если он не будет достаточно честен, то и за это окажется наказан, но и сказать что-то большее кирилл не смог, даже стараясь превозмочь себя.

— ты так думаешь?.. — ты неуверенно поправляешь плащ. пожалуй, вам пора возвращаться в палатки.

— я вижу, — бормочет флинс.

на следующий день, когда солнце застряло в полуденной арке неба нод-края, флинс оказался у входа в твою палатку; приподнял полог, решив, что эта вылазка должна оставаться тихой и скромной, и скользнул внутрь, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. как ещё ему узнать тебя?.. прислушиваясь к отсутствию любой души, к тишине, говорящей о твоём уходе по делам гильдии, кирилл позволил себе двигаться дальше.

здесь не было ничего удивительного. к тому же, он не собирался залезать туда, куда было бы неэтично. разбросанные вещи, коих на удивление было маловато, целый отряд резинок, намотанных на расчёску, где-то там же — зубная щётка. взгляд кирилла вскоре метнулся к простенькому импровизированному столу из ящиков и застыл на потрёпанном пергаменте, закреплённом камнем снега, лежали рисунки особняка.

— флинс? — внезапный голос лаумы разрезал пространство. мужчина вздрогнул, переводя взгляд на заходящую внутрь олениха. девушка вопросительно подняла бровь. — она вернётся к вечеру, если ты её потерял.

сердце его ушло в пятки, затем ударилось о глотку. кирилл он узнал линии на бумаге, поскольку он знал каждый изгиб крыши, каждую колонну веранды, каждое оконце, всё, что ты изобразила с точностью архитектора, никогда не видевшего руин. особняк. его особняк, нет, ваш, тот, что стоял в глубине снежных низин, за тремя перевалами от нынешнего форпоста, тот, что он сам сжёг до тла через столетие после её смерти, чтобы не видеть пустых комнат.

ты изобразила его таким, каким он был до превращения в кучку пепла. детали, которые невозможно было знать постороннему. виноград у южного крыла, который она любила, и который флинс сам выращивал у стены, каменная плита у заднего входа, однажды треснувшая, и сад, упирающийся в горные корни.

— флинс, — окликает лаума, подходя ближе. он всё ещё не поворачивается к ней. руки мужчины дрожат, когда он поднимает бумагу; линии уверенные, словно рука помнит каждый камень, каждую балку, но ведь это было невозможно. дом сейчас разрушен до основания, стёрт с лица земли временем и его собственной волей, никаких записей не осталось, никаких свидетелей, кроме него самого...

— незнакомка не могла бы узнать, — внезапно говорит кирилл, кивая на бумагу и поворачиваясь к лауме, — это она, она вернулась... — встревоженно и нервно бормотал кирилл, усаживаясь на твою постель, не разрешая себе думать о неприличии вторжения.

лаума задумчиво цепляет руки на груди: 'а это возможно?..'

но кириллу-то было плевать на законы мироздания, на то, как это возможно — душа, архонт, случайность или чудо, он не требовал объяснений, он просто знал с непреложной ясностью, что она здесь, в этом теле, в этом ветре, и что он больше не будет бояться.

две недели спустя флагман бил ключом. флинс сидел рядом с тобой за угловым столиком; сейчас на нём была нетипичная чёрная рубаха, расстёгнутая у ворота, благодаря которой он выглядел... живым. за прошедшие дни он изменился до неузнаваемости: тот, кто прежде избегал людских глаз и прятался в тени маяка, теперь сам искал твоей компании, сам приходил к твоей палатке на рассвете с горячим чаем, сам предложил сегодня вечером сбежать от обязанностей в город.

— ещё? — спросил он, наклоняясь ближе. он наливал тебе вино из графина.

кивая, ты продолжала смеяться и разгонять шутки над историей. флинс смеялся редко, поэтому ты ценила то, как красиво звучал его голос — глубокий, немного хриплый, искренний. ты и не замечала, как кирилл замирал, наблюдая за тобой, словно боясь, что ты снова погибнешь. он утешал себя мыслью, что боги смилостивились над твоей судьбой и излечили тебя от болезни вместе с глазом бога.

вокруг кричали пьяные торговцы.

— ты пьёшь слишком медленно, — бурчишь ты с улыбкой, — боишься завтрашнего похмелья?

— ох, если бы похмелье было тем, что меня волновало, — кирилл отстраняется и запрокидывает голову, утыкаясь затылком в спинку стула, — где ты выучилась играть музыку?

ты обрадовалась поводу рассказать ему о том, как в мондштадте один бард — пьяный и непутёвый, с зелёными косами — учил тебя флейтам и арфам.

— ...мы часто сидели в лесу и пели дуэтом. один раз нам составили компанию волки, — посмеялась, — они выли и то красивее меня.

— вот уж сомневаюсь, — кирилл умиротворённо улыбается, а затем переводит взгляд на пузырящуюся настойку. он давно хотел спросить тебя. всё готовился. — в мондштадте, — осторожно начал он, круговыми движениями пальцев гладя стакан, — или даже не в нём... — кирилл почувствовал самое неясное и трудное чувство: смущение. он давно не испытывал ничего, что напоминало бы о нём. — я... всё хотел полюбопытствовать...

вопрос повис в воздухе. кирилл неловко смотрел на тебя.

— нет-нет, я никогда не влюблялась, если ты об этом, — внезапно и резко откликаешься.

кирилл наклоняет голову в сторону — как стыдно и жутко признавать, что это те слова, которых он искал, но которых также боялся. разве это не значит, что ты не любила и его? и всё же счастье окутывает душу. теперь у него есть возможность. он воспользуется ею, выжмет из неё всё.

— а ты?

он не ожидал этого вопроса. он вздрогнул, выпрямился, нахмурился. растерялся.

как ответить? что сказать?

он смотрел на тебя, на живую, дышащую, смеющуюся девушку, сидящую напротив, сохраняя неприлично мерзкую дистанцию, освобождающую тебя от него, оставаясь невинной, не обременённой прошлым...

— я... — голос предательски дрогнул. он отвёл взгляд к окну, где снег бил о ставни, словно пытаясь пробиться внутрь. если он скажет правду, ты убежишь, верно? кто бы не убежал. если скажет, что любит — он закроет эту дверь для тебя, для той, кого любит. кирилл выдыхает. — было. давно.

ты отвела взгляд, прикусывая губу, и в твоих глазах мелькнуло сожаление. ты чувствовала, что перешла границу, и теперь сидела, сжимая край стола, и, конечно же, кирилл увидел твои опустившиеся реснички и напряжённые плечи. что-то внутри него сдалось. флинс вздыхает и поднимается:

— пойдём, — сказал он, протягивая руку, — я покажу тебе её.

он вывел тебя из флагмана, кивнул в сторону привязанных коней, потому что иначе в ту часть гор попасть без приключений не удастся. ты забралась к нему за спину.

путь занял полдня — солнце ползло по серому небу, словно по льду, совсем уж не согревая.

— ветер крепчает с запада.

— да, — откликалась, — снег пойдёт скоро...

— значит, метель к вечеру.

внутри кирилла всё сжималось от предвкушения неприятного столкновения. он никого не приводил на эту могилу, и надеялся, что это так и останется — но сейчас, убеждённый в том, что ты вернулась к нему, что ваша любовь неизменно окрепнет со временем, никаких преград не оставалось.

когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая снег в медовый оттенок, вы подъехали. конь устал подниматься в гору и звонко фырчал. перед вами возвышались руины особняка, сожжённого столетия назад. сгнившие и заледеневшие балки торчали из сугробов чёрными, обугленными костями, похожими на рёбра выброшенной рыбы.

— ого, — выдыхаешь ты, — выглядит... чёрт, — ты начинаешь искать свою сумочку, но вспоминаешь, что не брала с собой блокнота, — я рисовала особняк месяц назад, я тебе покажу по возвращению, прям... — ты хочешь сказать, что похож, но тебе не хватает уверенности. кирилл давит щемящую улыбку и помогает тебе спуститься.

— здесь, — кирилл кивает, — она жила. и здесь умерла.

ты неуверенно наклоняешь голову в сторону:

— ...а как?

кирилл ведёт тебя дальше: 'болела', — он остановился у небольшого возвышения, едва заметного под пеленой снега. кирилл опустился на колени, церемониально начиная счищать снежную корку с тёмного гранитного плитняка оледеневшими пальцами.

— а перчатки где? — внезапно обеспокоенно спрашиваешь ты и тут же стихаешь, переживая, что отвлекаешь его от того, от чего права на имеешь. кирилл грустно улыбается тебе. под слоем инея проступал чёрный барельеф, выветренный веками, но от этого не менее чёткий — изображение женщины.

ты замерла. лицо на надгробии поразительно походило на то, что ты видела по утрам в зеркалах — выцарапанное сверху имя звучало знакомо.

— это она, — спокойно говорит кирилл.

ты смотрела на камень, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как реальность расщепляется на две половины. это дурное совпадение, стало быть:

— мы похожи, — отрезаешь ты и вздрагиваешь, — погоди... — ты подняла глаза на него. всё вставало не на свои места и жестоко.

его внезапная близость в последние недели, возникшая нежность к твоему присутствию, его желание слышать твою игру на свирели — всё это было не для тебя. не для девчонки с улицы, нет. всё это было для неё. для той мёртвой, что лежала под этим камнем, чьё лицо он мог увидеть только на надгробии, но которое, наконец, нашёл и на тебе в случайном сходстве черт.

отчаяние подступило к горлу вместе с вином. слепая издёвка, сделавшая тебя жертвой чужой скорби. ты отступила на шаг, споткнувшись о снежный сугроб:

— так вот почему. так вот почему ты... — ты замолчала, потому что думала, что между вами зарождается что-то настоящее — дружба, тепло, возможно, что-то большее, — а оказалось, что ты всего лишь тень его горя. кирилл увидел, как меняется выражение твоего лица, увидел, как застывает тепло, как умирает лёгкость, гуляющая между вами то в таверне, то перед сном в палатках, как в твоих глазах вспыхивает тоска, смешанная с отчуждением. он понял. он понял мгновенно и со страшной ясностью, что ты думаешь — что он использует тебя, что его внимание было не подарком, а воровством ради обманчивых мгновений, что он видит в тебе лишь сосуд, в котором ожила его погибшая любовь.

это было чистой правдой и мерзкой ложью одновременно, потому что ты была ею, ещё не узнавшая этого, а сам он, дурак, не мог сказать об этом вслух, не рискуя показаться безумным или, что хуже, тем, кто навязывает тебе чужую личность, лишает тебя права быть собой. кирилл замер, руки его повисли в воздухе, уже не касаясь снега на камне, застывшие в жесте безмолвной мольбы. он не знал, что сказать. 'нет, ты не похожа, ты и есть она'? а ты бы поверила, да? не приняла бы за безумие или за жестокую попытку удержать около себя?.. 'да, ты и правда напоминаешь'? это подтвердило бы твой страх, разгрызло бы единственную нить, что ещё держала вас вместе.

— ты не так поняла, — удивлённо и расстроенно проговорил кирилл, — нет, — вырвалось у него, когда ты сделала ещё один шаг назад. кирилл мучился от отчаяния. он поднялся, снег с его колен осыпался. мужчина протянул к тебе руки, словно мог удержать тепло, ускользающее сквозь пальцы. — послушай, это не так... я не...

но слова застревали в горле, потому что как объяснить то, что сам едва понимал?.. как сказать, что ты не тень, не замена?.. ты смотрела на него с таким спокойным, разрушающим разочарованием, что он чувствовал, как каждая секунда молчания превращается в ещё один мучительный век расплаты.

— мне жаль, — тихо пробурчала, — что у тебя такая судьба. но... не надо. видеть её. во мне. это не... нам не стоит поддерживать связь, — ты отступила ещё на шаг. ветер, всегда послушный твоей воле, подхватил тебя, словно невидимая ладонь. анемо глаз бога вспыхнул, помогая тебе запрыгнуть на далёкий уступ.

он дурак, если рассчитывал, что вы вернётесь на одной лошади и ты не сможешь уйти, не поговорив с ним. кирилл замер, запрокинув голову, следя за отдаляющимся силуэтом. он хотел крикнуть, хотел бежать следом, взобраться на камни, силой удержать, объяснить, в конце концов, умолять, но он остался, он позволил тебе уйти, потому что видел в твоих глазах ту грань, за которой любое слово стало бы оскорблением, любое прикосновение — насилием. он дал тебе пространство, время остыть, собрать мысли, найти себя вне его тени, это то, что тебе нужно, и то, что нужно ему, чтобы понять, что делать дальше.

кирилл знал: он не сдастся. если ему нужно будет, он докажет. любым способом докажет, что он не сумасшедший. а если и узнает, что на самом деле был неправ — господи... нет, такого быть не может.

кирилл стоял, пока твоя фигура не превратилась в точку на фоне скалистого выступа, пока ветер не унёс последний звук твоего существования здесь. скоро будет метель. мужчина поворачивает голову к холодному надгробию и выдыхает.

в конце концов, всё, что останется ему после тебя — это скорбь. он научен обращению с ней.

'nobody is comin' here to save ya', alucard hellsing

2026-04-16T15:25:47.580Z

художница: tequilafunk_

алукард использует касулл, чтобы доставить тебе удовольствие, потому что ему нравится видеть, как твой страх смешивается с раболепным доверием.

теги: долгие нездоровые отношения с age gap'ом, gunplay, подробное описание убийства и смерти второстепенных персонажей, кровь, dirty talk, белая-пушистая, но жертвенная читательница.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

да, пожалуй, если и говорить откровенно о причине твоего интереса к алукарду — тебя манила сама идея абсолютного, всепоглощающего горького зла, которое, тем не менее, оберегало тебя от остальных хищников, зла, того что становилось для тебя убежищем, под кромкой которого таилась гибель, но вершина его сулила твёрдую опору и холодное, безусловное покровительство, которого ты так жаждала. ему нравилось чувствовать тяжесть твоей зависимости, наслаждаться тем, как ты ищешь его взгляда в толпе солдат, пытаясь обнаружить в нём того единственного, который не спросит, а укажет, не посоветуется, а сделает, и алукард приторно обожал, когда ты пряталась за его плечом; чёрт подери, а кто бы не прятался за ним, если бы тот позволял пользоваться собой? он источал уверенность в своей силе, был способен защитить от любой угрозы; было бы глупо не пользоваться выданной привилегией, поэтому, честно говоря, тебя даже осудить за это нельзя — только позавидовать.

лондонский дождь — назойливый и серый — размазывал город в одно блёклое пятно. ты шла по тротуару, стараясь не отставать от широких шагов алукарда, отстукивающих в ритм твоего сердца, чувствуя себя крошечной и хрупкой на фоне его огромной, закутанной в багровый плащ фигуры. впереди, под высоким фонарём, собралась группка шумных парней, переборщивших с уровнем градуса в крови — они громко смеялись, толкая друг друга, и когда вы поравнялись, один из них нарочито громко сделал тебе непристойное замечание, связанное с тем, какие у тебя сладкие ножки под юбкой, не имея никакого страха из-за пьянства. ты вздрогнула, словно потерпев пощёчину, и шаг на секунду сбился, потому что ты предчувствовала их смерть и свою собственную кислую уязвимость перед ними. они сильнее и грубее — тяжело не испытывать страх, будучи мокрой овечкой, наткнувшейся на стаю шакалов.

но алукард рядом. это то, что помогало тебе сохранять рассудок и чувствовать свою неприкосновенность. мужчина оборачивается и бросает на тебя внимательный взгляд, не на них. он смотрит, как ты трёшь руки, молча ускоряешь темп, чтобы не отстать от алукарда, и это зрелище доставляет кровопийце томное удовольствие. ему нравилось наблюдать, как страх насыщает баночку твоей преданности к нему. в этот момент ты была идеальна — маленькая, напуганная девочка, что пропадёт и растеряется, если алукард решит оставить тебя.

— ты уверена, что тебе стоит опасаться именно их, а? — с убеждающим бархатом в голосе подзывает мужчина, медленно разворачиваясь, оставляя тебя под защитой своей тени, и его лицо прогревается искренним презрением.

эти парни, эти самонадеянные вошки даже не понимали, с кем именно решили связаться, эти дрянные шумящие пакеты с мусором, о которые можно случайно споткнуться в тёмном переулке... они совершенно не заслуживали того, чтобы он тратил на них своё время или красноречие. пьяный выкрик потенциального лидера группы, требовавшего убрать 'улыбку с лица красного шкафа', повис в воздухе, звуча жалко и нелепо. алукард не ответил словом, извлекая касулл, долгий золотой ствол которого блеснул под лучами фонаря, словно клык хищника, и щёлчок взвода курка прозвучал приговором, обрывая дерзкие насмешки на полуслове.

— вы слишком сильно шумите для трупов, — рычание древнего чудовища, коим он являлся в действительности, звучало наперевес с безумной ухмылкой, расцветающей под ночным ливнем, возбуждая в тебе восхищённый страх при виде его пасти.

без прелюдий или розыгрышей выстрел грянул, оглушая эхом узкую улицу, и голова осмелившегося поднять на тебя руку и выкрикнуть грубость разлетелась на куски, окрашивая кирпичную стену и тротуар густыми, тёмными брызгами, от которых тебе пришлось закрыться распахнутым зонтом. парни позади падающего тела замерли, глаза их расширились от первобытного ужаса, они с голодом пытались осознать произошедшее, но алукард уже не давал им времени на осмысление. ещё два выстрела, сухих и чётких, прорезали ночную тишину, и тела повалились, превратившись в бездыханные тёплые мешки мяса.

опустив оружие, он стряхнул с плаща невидимую пыль и снова обернулся к тебе. его лицо было утешающе спокойным, лишь уголки губ искривлены довольной, хищной усмешкой. этот момент был для него важен — он хотел, чтобы ты видела броскость и бесконтрольность его жестокости, впитывала всё в себя и понимала цену его защиты, но ты не боялась, ты не сожалела, ты не проникалась переживанием к этим пьянчугам, распластанным перед вами, и за это алукард тебя уважал: ты понимала, почему он не переносил таких особей человеческого вида и почему не считал их за людей.

— как стало тихо, — тепло и приятно произнёс он, наклоняясь к твоему лицу. красные глаза его горели холодным триумфом.

он любил тебя не за силу, не за хитрость, коих у тебя не было и в помине, поскольку и срок твоей жизни не занимал века, и не за воинские таланты, совершенно нет, он вовсе не любил, когда ты брала в руки оружие; его тянуло к тебе именно потому, что ты была воплощением хрупкой человечности, которую он потерял так давно, что уже забыл, каково это — чувствовать сердцебиение от страха или волнения, а не от жажды крови. рядом с тобой, втягивая запах твоих волос и ощущая тепло твоего податливого тела, он мог на короткие мгновения сбросить с себя тяжесть продолжительного существования и забыть, что он — древний дьявол, питающийся болью и душами.

вернувшись в особняк, он сбросил тяжёлый плащ и, даже не снимая ботинок, рухнул на мягкий диван в гостиной. веки стали противно тяжёлыми, и он без слов потянул тебя за руку, усаживая рядом. затем, с тихим, довольным ворчанием, он положил голову тебе на колени, закрывая глаза и утыкаясь лицом в ткани блузки на твоём животе. его чёрные волосы рассыпались по твоим коленям, словно густая река, а огромное, обычно напряжённое тело наконец расслабилось, обретая опору. ты заботливо уложила ладони на его головку, мягко прочёсывая корни волос:

— устал? — ласково и отчуждённо шепчешь ему.

— предположим, — пробормотал он; его голос был лишён привычного громкого эгоцентризма, звуча теперь глубоко и поразительно мягко, — поменьше говори, ладно? мне становится труднее слышать, как внутри тебя течёт жизнь.

рука алукарда нашла твою ладонь и сжала её, поднося к своим губам; его дыхание обожгло чувствительную кожу внутренней стороны кисти. алукард вовсе не спешил, целовал каждый пальчик по очереди, затем его губы переместились к запястью, к тому месту, где под тонкой кожей тихонечко постукивал очаровывающий его пульс — всё самое древнее и злое затаилось в нём, прислушиваясь. следом его язык едва коснулся венки. алукард открывает глаза и смотрит на твоё заинтригованное, но ласковое лицо:

— сегодня эти дураки могли бы тебя сломать, если бы меня не было рядом. всего пары пьяных ударов хватило бы, чтобы твоё тело приблизилось к смерти, — он вновь прижался губами к твоей вене, на этот раз чуть дольше, оставляя зудящее чувство холода по отстранению. голос алукарда был недовольным, будто бы ты была виновата в том, как устроена, хотя на самом деле ты прекрасно понимала, что он имеет в виду совсем другое, — но ты сидишь здесь, живая, тёплая, и даже не представляешь, как легко всё может превратиться в стынущую умирающую плоть... однако об этом не могу не думать я, — алукард закрывает глаза; говорить такие вещи и сохранять зрительный контакт с тобой ему трудно, — но тебе не нужно об этом думать. мир жесток, но я останусь твоим личным чудовищем. кошмаром для всех тех, кто захочет причинить тебе вред. ты доверяешь мне в этом, да? ты чувствуешь, что с твоей ручкой ничего не случится, пока она в моих руках... — а он всё говорит да говорит, переводя взгляд на твоё лицо, ища подтверждение своих слов, наслаждаясь тем, как ты смотришь на него сверху вниз, но затем вскоре снова закрывая глаза, чтобы только продолжить.

— алукард, — говоришь ему, прерывая. ты опускаешь вторую ладонь на его щёку, — смотри на меня, даже если не хочешь этого делать, ладно?

ты была поразительна и в том, что алукард позволял тебе делать с собой всё. он не любил такие сентиментальности и считал их унизительными, хотя ничего не мог поделать со своим желанием болтать о тебе, про тебя и с тобой, но ты не позволяла ему избегать зрительного контакта. если для тебя было важно видеть, как он переступает через себя — он не был против.

он перевернул твою ладонь и прижался к ней щекой. его кожа была прохладной, но не ледяной, и она постепенно пропитывалась твоим теплом.

— тц, садистка, — хмыкает он, а затем вздыхает, продолжая только после двухсекундной паузы, — скажи честно, маленькая, что ты чувствуешь, когда видишь, как я убиваю? это трепет, родственный тому, что охватывает тебя, когда стоишь на краю пропасти? — о, он знал, что ты не питала к нему никакого отвращения, — страх — это такая интересная штука... горчит во рту, но разогревает кровь. ты боишься меня, не так ли? — алукард прикусывает твоё запястье, — боишься того, что я могу сделать, но это всё ещё именно то, что заставит тебя вернуться ко мне в поисках грани, где кончается безопасность и начинается безумие.

его взгляд постепенно лишался ленивой теплоты, позволяя проявляться нотам голодного страстного хищника, наслаждающегося тем, как жертва, в чью шею он впивается, обессиленно опускается на траву. его рука скользнула по твоей кисти выше, к локтю, сжимая его с настойчивостью, оставляя белые отпечатки пальцев. ты понимала: он говорит о власти, которую он имеет над твоим сознанием и телом, о власти, которой ради обеспечивает тебе защиту.

— давай проверим, насколько далеко ты позволишь мне зайти, — прошептал он.

из темноты под его рукой возник касулл, от которого веяло маслом и порохом, и теперь он смотрел прямо в твои глазки, но алукард лишь лениво провёл им по твоей щёчке, словно обращаясь с щекочущим пером. металл прикасался к коже, и ты невольно пыталась отстраниться. мужчина не отпускал.

— холодит, да? — усмехнулся, проводя стволом по твоим влажным губам.

— опасная игрушка, — бормочешь ты, заглядывая в глаза алукарда.

— эта игрушка отнимает жизни, ты права. но ты ведь чувствуешь, что между этим оружием, — он постукивает им по твоей нижней губе, — и моими руками нет никакой разницы?

он был почти прав. почти. касулл был лишь продолжением алукарда в твоих глазах. холодный металл дула, скользящий по твоей коже, вызывал у тебя противоречивую реакцию, и вместо того, чтобы застыть в ступоре или впасть в истерику, ты почувствовала, как в низу живота разливается тяжёлый липкий жар. чёртов азарт, своего рода игра с огнём. ты понимала, что находишься во власти существа, для которого убийство — такая же обыденная рутина, как дыхание. твоя безопасность теперь зависела не от морали общества или законов полиции, а исключительно от каприза хищника, лежащего на твоих коленях. это хрупкое, граничащее с расстройством доверие казалось тебе единственной нитью, связывающей тебя с жизнью, и ты, к своему собственному ужасу и наслаждению, готова была перерезать все остальные связи ради чувства абсолютной зависимости от алукарда.

ты не могла отвести глаз от его тонкого и грубого лица, когда он, чувствуя твоё напряжение, будто испытывая тебя на прочность, приоткрыл рот в своей фирменной, пугающей усмешке. его губы натянулись, обнажая два ряда идеально белых, остро заточенных клыков, белых-белых, напоминающих осколки льда. эти зубы созданы, чтобы драть плоть, ломать кости и высасывать жизнь. ты завороженно следила за каждым движением его мышц, представляя, как эти острые клыки вгрызаются в твою шею — странное удовлетворение вызывает у тебя возбуждающая мысли о том, как он обрезает твою жизнь.

— и на что же ты засматриваешься? — его язык нарочно скользит по остриям собственных клыков, проверяя их угрозу для игры твоего воображения.

он слегка надавил касуллом на твою нижнюю губу, опуская её, но вскоре отстраняет оружие вплавь по щеке в сторону.

— он заряжен, милая, — напоминает алукард. он медленно проводит дулом по твоей скуле, опускаясь ниже, нажимая чуть сильнее на уязвимую косточку; ты слабо напрягаешься, но у тебя нет и мысли о том, чтобы попросить его перестать. твоя отчаянная покорность была для него сладким лакомством.

— когда ты смотришь на меня так... — шепчешь в ответ, спокойно прикрывая глаза, — я не могу ничего поделать с чувством разве что растущего доверия к тебе. безумие, верно?... — алукард улыбается твоим словам, и ты продолжаешь, — но какой бы я ни была, я хочу быть твоей.

алукард издал низкий, вибрирующий звук одобрения, напоминающий тебе мурлыканье огромного хищника, и сместил ствол пистолета ниже, к центральной ямочке на шее, в пересечение косточек ключиц. ты запрокинула голову, подставляя горло, словно овечка, наклоняющаяся, чтобы в неё было легче вонзить ритуальный нож. алукард любил тебя, но его любовь проявлялась в красках лишь в те моменты, когда ты с отдачей разрешала делать с собой всё, что ему взбредёт в голову.

— умничка, — шепчет, целуя твоё запястья повторно, — как же ты так хорошо подбираешь, что мне сказать, м? — алукард приподнимается с твоих колен, — что ты чувствуешь, — он обводит указательным пальцем курок, — когда я взвожу его?

ты обращаешь всё своё внимание на алукарда. глаза его горят ожиданием, желанием, намерением, а ты замираешь, как кролик, видящий, что на него собирается прыгнуть хищник:

— это возбуждает меня, — выдохнула ты, глядя ему в глаза с мольбой и искушением, не в силах совладать с накатившим желанием. ты не смогла сдержать признания, слова сорвались с твоих губ, дрожащих от напряжения и приятного стыда, но в тоже время наполненных сладким восторгом и уверенностью, что тебя вознаградят за искренность, — знание того, что всё решает одно твое движение, и желание чувствовать, что ты позволяешь мне жить... — ты пытаешься прикрыть глаза.

алукард наверняка бы упрекнул тебя, что его ты просишь удерживать зрительный контакт, а сама охотно пренебрегаешь им, если бы не расхохотался. его глаза полыхнули красным пламенем, он был в истинном восторге от твоей испорченности, от того, как легко он исковеркал твою мораль, превратив страх — в разврат:

— ну что за порочная маленькая тварь? — прошептал он, и ствол пистолета медленно пополз ниже, по ключице, к вырезу блузки, — я дам тебе всё, о чём ты попросишь меня. если ты хочешь бояться — о, позволь мне пугать тебя. если ты хочешь желать — я сделаю так, что ты будешь желать. очаровательно знать, что страх возбуждает тебя.

невыносимо, стыдно, приятно и хорошо. он говорит и говорит, и всё, что тебе останется, если ты не возьмёшь толику инициативы — это молча ждать, когда он решит сделать следующий шаг. ты тянешься руками к его запястью с касуллом, обхватывая его и направляя чуть выше. алукард покорно позволяет тебе взять главенство себе, утопая в интриге предстоящего выступления. ты медленно подалась вперёд и высунула кончик языка, проводя им по холодному стволу. металлический привкус зашипел во рту. ты целовала, ласкала твёрдую сталь, с удовлетворением прикрывая глаза.

алукард выдыхает. твой влажный язык скользит по металлу, губы нежно обнимают дуло. этот образ мгновенно ударяет в живот; в его воображении тут же развернулась картинка того, как ты делаешь то же самое, но уже с его членом, с такой же жадностью и дрожью, смешанной с желанием угодить:

— о, чёрт возьми... — хмыкает алукард. его рука, лежащая на твоём бедре, судорожно сжалась, ногти впились в кожу, причиняя серьёзную боль, но тебе это нравилось. ты запустила опасный механизм, который теперь уже невозможно было остановить, — надеюсь, ты представляешь, как оно заполняет твой рот? или, может быть, твой маленький мозг рисует картинку, где вместо пистолета у тебя во рту что-то гораздо более тёплое? — он лениво, но настойчиво, почти одержимо двинул рукой, слегка вдвигая ствол пистолета тебе между губ, имитируя те движения, которые он хотел бы совершить своим телом. — ты так хорошо смотришься с забитым ртом, малышка. ты бы так же старательно ублажала и меня, надеюсь? — тебе хочется проникнуть языком в щёлочку, и алукард усмехается, наблюдая эту попытку, — я точно не отпущу тебя, пока ты не обслужишь меня также, как мой касулл.

алукард отнимает пистолет, позволяя тебе сделать выдох, и огромной рукой сжимает твою шею сзади — пальцы впились в корни волос, заставляя запрокинуть голову. мужчина укладывает касулл себе на плечо. его красные глаза впиваются в тебя, читая страх и голод, желая утолить и то, и другое.

— на колени, миленькая моя, — приказывает он, и ты даже не задумываешься о том, чтобы оказать сопротивление, — если ты доставишь мне удовольствие, может быть, я даже отвечу тем же. а если нет... — алукард с усмешкой кивает на пистолет, лежащий у него на плече, — мой старый друг всегда наготове.

ты спустилась. алукард возвышался над тобой и не спешил, наслаждаясь предвкушением, позволяя тебе приглядеться к крупному стояку. его рука, сжимавшая пушку, медленно спустилась к ремню. лязг молнии последовал за ней, и ты замерла. когда он освободил член от ткани, ты начала нервно переминаться, умирая от желания поскорее приступить к работе.

— ну же, малышка, — желанное разрешение.

его пальцы, сильные и холодные, вьющиеся в твоих волосах, сжали твою бедную головку стальным хватом, не оставляя возможности отступить. он подтолкнул тебя вперёд, и ты поддалась его давлению, чувствуя, как горячий, налитой кровью ствол касается влажных губ. если пистолет был холодным, мёртвым, то член был горячим, требующим. ты приоткрыла рот, позволяя ему войти, и тут же почувствовала, как он наполняет тебя, тяжело ложась на язык, рефлекторно обвивающий головку. ты издала тихий, давящийся звук, когда он начал углубляться, медленно, проверяя твою глубину, заставляя тебя чувствовать каждую жилку.

алукард наблюдал за тобой сверху вниз, его красные глаза сияли, заполненные садистским умиротворением. он всё ещё держал пистолет в свободной руке, заигрывая с ним, холодным металлом постукивая по твоей щеке. тебе хотелось стараться достаточно, чтобы заставить его забыть обо всём, потерять контроль, разлиться в стонах, но он слишком хорошо умел владеть ситуацией, чтобы сорваться только потому, что его член сейчас в твоём рту.

— хороша... — с удовлетворением и спокойствием мурлычет алукард, позволяя себе запрокидывать голову и постанывать. крутящаяся пушка в его руках время от времени издавала звенящие звуки.

он сделал резкий, глубокий толчок вверх, доставая до дна твоей глотки, почти вынуждая тебя захлебнуться. слёзы выступили на глазах от напряжения, но ты не посмела остановиться. сейчас ты была для него просто сосудом для удовольствия, но чувство полной принадлежности, того, что он использует тебя и будет использовать только тебя для своего наслаждения, было слаще предстоящего оргазма — ты знала, что алукард не позволит тебе остаться без награды. он медленно, не торопясь, перенёс дуло пистолета с твоей щеки прямо к виску. движение было неупрямым, но окончательным. сталь вдавилась в податливую плоть, и ты отчётливо почувствовала, как металл касается тонкой кости. алукард не убрал палец со спуска, он лишь слегка расслабил хватку, чтобы ты не стала причиной случайного выстрела, что никчёмно выдавало его заботу.

— как мило. ты делаешь всё, чтобы я был доволен, даже когда пока я угрожаю тебе. это трогает до глубины души, малышка... не останавливайся, что же ты? — он нажимает на твой затылок. — так старательно сосёшь, так глубоко заглатываешь, м-м... ты достойна всего моего внимания.

он слегка пошевелил бёдрами, не для того, чтобы ускорить приближение развязки — до неё было ещё очень далеко, секс с алукардом почти никогда не был быстрым или простым, — а просто чтобы почувствовать, как твоё горло сжимается вокруг него в ответ. ему нравилось видеть твои красные, залитые выступающими слёзками глаза, смотреть, как ты отчаянно глотаешь что член, что воздух, не смея отстать от ритма, который он задавал.

— хорошая малышка, — прошептал он, наклоняясь чуть ближе, но не убирая оружие, — ты так мила, когда боишься... твою мать, — алукард посмеивается, запрокидывая голову, — ты перестаёшь справляться, — он временно отстраняет касулл от твоей головы, оттаскивая за волосы и тебя, позволяя сделать глубокий вдох. пару мгновений алукард позволяет себе осматривать беспорядок — твоё лицо около своего стояка. затем тянет тебя вверх за шкирку, как непоседливого котёнка, и сажает на свои колени, задирая складки юбки ближе к твоему животу. его мокрый член с тяжёлым глухим стуком упал тебе на бедро, почти соприкасаясь с киской под тканью нижнего белья.

алукард выглядит волшебным образом маняще. он огромный, его плечи во много раз крупнее твоей фигуры, и смотрит он на тебя с грубой улыбкой, показывая острые зубы.

мужчина опускает к твоим коленям касулл, проводя им по внутренней части бедра. холодная текстура касалась нагретой чувствительной кожи, заставляя тебя вздрагивать и сжиматься, но он не позволял тебе сдвинуться даже на сантиметр, удерживая на месте сильным корпусом. он наслаждался разницей температур, которую дарил тебе: слева на твоём бедре лежал его пульсирующий, горячий член, требующий твоего внимания, а справа — холодный, безжизненный ствол пистолета, медленно продвигающийся к центру твоего наслаждения.

— ты вся трясёшься, малышка, — тихо произнёс он, глядя тебе в глаза с болезненной нежностью, — и мокнешь.

дуло пистолета коснулось твоего белья там, где начинались половые губы. он начал двигать им, медленно и методично, нажимая холодной сталью на клитор через ткань, используя оружие как самую извращённую игрушку. ты невольно пискнула и прогнулась, прижимаясь к его руке, и это движение заставило его член скользнуть по твоему бедру, оставляя влажный след на коже:

— а-алукард, — неуверенно шепчешь и выдыхаешь.

мужчина с удовлетворением продолжать водить и нажимать на чувствительные зоны долгие секунды, в которые притягивает тебя к себе ради первого поцелуя за вечер, который, по его мнению, ты заслужила с большой скидкой — его рот властно смыкается наедине с твоим, и алукард стонет в твои губы, выдирая с твоих лёгких весь воздух. твоя дрожь кажется ему до одури симпатичной.

— я могу трахнуть тебя этой пушкой, — хмыкает он, — тебе стоит всего лишь попросить меня об этом.

но ты хотела его члена, и вы оба знали об этом. алукард усмехается продолжительному молчанию, позволяя тебе оставить его без ответа, затем берёт твою руку в свою, прижимая твою ладонь к рукояти касулла, заставляя пальцы сомкнуться на грубой резине. его огромная кисть накрыла твою сверху, полностью скрывая её под собой. ты почувствовала тяжесть оружия, весь его вес, но прежде, чем ты успела бы понять его замысел, он повёл сцепкой вниз к истоку своего возбуждённого члена.

он начал двигать вверх и вниз по своему члену крайне медленно и тягуче, и ты почувствовала, как металл скользит по твёрдой, наполненной кровью плоти, что давало тебе головокружительное, опасное ощущение контроля, которым он делился.

— чувствуешь эту власть, малышка? — тихо, с наслаждением прорычал он тебе в ушко, — тебе кажется, что это мне дрочишь, правда? что ты держишь в руках и пистолет, и мой член, и можешь сделать со мной что угодно?

— сладкая иллюзия, — шепчешь ему, — и ты используешь её на мне.

— права, милая, ты снова права, — довольно откликается алукард, расслабляясь. в его глазках был недобрый огонёк. ты знала, что скоро тебя оттрахают так, что ты не сможешь выговорить первые три буквы алфавита. алукард достаточно быстро отстраняет касулл в сторону, лишая тебя и мнимой власти из-за своего вскипающего желания, и его обе руки смыкаются на твоих бёдрах с волчьей силой. больше никаких прелюдий, никаких долгих приготовлений; он решил, что ты достаточно готова, и потому приподнял тебя над собой, оторвав от своих колен. ты повисла в воздухе, беспомощная и маленькая, чувствуя, как раскалённая головка его члена касается твоего входа, мокрого и сжимающегося от предвкушения. он не стал церемониться, не стал ждать, пока ты привыкнешь или настроишься. медленно, но неумолимо он начал опускать тебя вниз, используя вес твоего тела и нечеловеческую силу, насаживая на себя.

ты ощутила, как член начинает проникать в киску; он был огромен, твёрд, и казалось, что твоё тело просто не способно принять его целиком, что ты сейчас разорвёшься пополам под этим натиском. головка, широкая и тёплая, проскальзывала внутрь, насильственно раздвигая нежные стенки, растягивая, вызывая острый, смешанный с болью писк, застревающий у тебя в горле, превращаясь в сдавленный вой. ты чувствовала, как каждая клеточка тела натягивается, как мышцы судорожно пытаются сопротивляться, уступая под давлением его силы. он входил глубже и глубже, заполняя собой всё доступное пространство, не оставляя внутри ни миллиметра свободного места, и это сокрушительное чувство переполненности лишало тебя дара речи, оставляя место лишь благоговейным стонам.

твои ягодицы с глухим звуком шлёпнулись о его бёдра. алукард находился внутри целиком, достигая края матки, едва умещаясь; мужчина тяжело дышит, наслаждаясь твоей тугостью, тем, как сжимается твоё тельце вокруг него в отчаянной попытке привыкнуть. он не двигался, деликатно позволяя тебе чувствовать его внутри себя — тяжёлого, живого, занимающего каждый сантиметр. глазки твои, полные слёз, потеряли всякий страх, который он так ценил, и на дне их плескалось лишь оцепенение от изобилия физических чувств и безграничная благодарная покорность алукарду.

это не устраивало его — он хотел видеть, как ты дрожишь, сжимаешься, цепляешься за него и его расположение, как за саму жизнь. не выпуская тебя с объятий, он вскидывает касулл, направляя его в пустой уголок гостинной, и нажимает на курок. выстрел оглушил тебя, дуло вспыхнуло, на мгновения освещая ваши лица, и горячий запах пороха ударил в ноздри; что-то разбилось и начало падать в другой конце комнаты.

ты вздрогнула, точно оглушённая хлыстом, всё, что было в тебе, закричало об опасности. с жалобным писком ты примкнула к нему, прижимаясь лицом к груди, пытаясь спрятаться от звука, от света, от мира, найти в нём свой безопасный оплот. именно в этот миг ты насытила его голод — ты сжималась, напряжённое влагалище стискивало его член, почти причиняя дискомфорт. алукард сдавил зубы, насмешливо порыкивая и запрокидывая голову. было приятно владеть твоим страхом, нажимая на него правильно и вовремя. твои влажные сжатия отправляли волны наслаждения в его пах, и он был опасно близок к потере рассудка:

— вот так... — выдохнул он с трудом, чувствуя, как ты всё ещё дрожишь и сжимаешься вокруг него каждые несколько секунд, — это то, что мне нужно. твоя маленькая испуганная дырочка так крепко меня обнимает, когда ты боишься.

алукард начал поднимать и опускать тебя — первый толчок был резким, грубым, он вытащил тяжёлый член почти до самой головки, а затем с неистовой силой вогнал его обратно, заставляя тебя закричать, запрокинуть голову. ты чувствовала, как он движется внутри тебя, раздирая и заполняя одновременно. каждое его движение отдавалось судорогой во всём теле, но острая боль тут же превращалась в густой, приторный и головокружительный экстаз. он был 'слишком' в каждом доступном для перечисления параметре — большим, приятным, страшным, голодным, наполняющим. член алукарда физически не влезал в тебя под таким углом, и тем не менее, он пробивался дальше, насильственно растягивая твои стенки, заставляя тебя принимать его форму, подстраиваться под его размеры. ты повисла у него на руках, совершенно беспомощная, и твои попытки ухватиться за его плечи оставались тщетными.

алукард смотрел на твоё милое личико, искажённое болью и неземным, пугающим восторгом, и его губы искривились в хищной, лишённой человечности усмешке. красные глаза горели во мраке, в них плескалась древняя бесконтрольная жажда, смешанная с холодным намерением брать тебя. ему нравилось видеть, как ты теряешь управление своим телом, как твоя речь превращается в невнятный, мычащий лепет и стоны, как слёзы текут по твоим щекам. он наслаждался каждой секундой грубого, беспощадного процесса, ощущая, как твоя обильная влага обволакивает его ствол, делая движение всё более скользким, глубоким и чавкающим.

ты не могла уловить ни ноты удовольствия, ни боли, ни приближающегося оргазма. его было слишком много. алукард, точно назло, ускорился, растворяясь в едином потоке ощущений. ты была абсолютно бессильна, плескалась вещью в его руках, но осознание своей полной, тотальной принадлежности ему вызывало у тебя дикий, пьянящий трепет. в конце концов, он хотел видеть тебя совершенно бессильной, распластанной под ним, и резким, грубым рывком он сорвал тебя с колен и бросил на диван лицом вниз. ты ударилась о мягкую обивку, но не успела даже перевести дух, как его вес, словно каменная плита, навалился сверху, прижимая твоё тело к дивану и лишая возможности пошевелиться. его грудь прижалась к твоей спине, и ты почувствовала, как его мокрый благодаря тебе член без промедления — одним жёстким толчком — снова вошёл в тебя, заставляя выдавить в подушку захлёбывающийся стон. в этой позиции ты была абсолютно уязвима, твоё лицо было скрыто, но каждая часть твоего тела была открыта для его жестоких нужд.

его свободная рука, сжавшая касулл, опустилась на твою спину. холодный, несгибаемый ствол пистолета уткнулся тебе в позвоночник, прямо между лопатками, и он начал медленно вести им вниз, по хребту, нажимая на каждую косточку. ты чувствовала, как дуло вдавливается в чувствительную кожу вдоль дорожки позвонков, вызывая мурашки и страх оказаться парализованной — ведь один случайный выстрел, один нажим курка мог навсегда лишить тебя возможности ходить.

— спинка твоя такая хрупкая, малышка, — прорычал он тебе прямо в ухо, не переставая жестоко втрахивать тебя в обивку дивана, — одно моё желание, одно движение пальца, и ты навсегда останешься в этом положении, если только не сдохнешь с моим членом в себе.

алукард упивался твоим страхом. он чувствовал, как ты напрягаешься под весом пистолета в ужасном пропуске мысли 'что, если', и это приносило ему дьявольское удовлетворение. его лицо исказила хищная, лишённая человечности улыбка, пугающая остротой белых клыков, но ты не могла посмотреть на неё. он продолжал вонзаться в тебя с бешеной силой, а дуло пистолета он передвинул к твоей шее, прижимая тем самым голову к подушке.

— ты так мила, — продолжал он, не сбавляя темпа, его голос был полон сарказма и нежности, — признайся, ты хочешь, чтобы я нажал на спуск, пока я кончаю в тебя? — ты непроизвольно сжимаешься от этих слов.

алукард играл с тобой, как кошка с мышью, то замедляясь, заставляя тебя чувствовать каждый миллиметр своего размера, то снова ускоряясь до бешеного ритма, от которого у тебя перед глазами разливались цветные круги. дуло касулла он не убирал, продолжая водить им по твоему позвоночнику, то легко касаясь кожи, то с угрожающей силой вдавливая сталь в позвонки, заставляя тебя гадать, что сейчас будет — удар или ласка, выстрел или толчок. ты повисла между жизнью и смертью, между болью и невероятным блаженством, и этот опасный азарт доводил тебя до грани.

алукард далеко не сразу почувствовал, что больше не может сдерживать прилив своего желания. его движения стали резкими, хаотичными, лишёнными всякого ритма, и с глухим рычанием, звучащим, как триумф, он вонзился в тебя до края, замирая на мгновение. ты почувствовала, как его орган бьётся внутри тебя, извергая горячий, густой поток глубоко в твою киску, заливая целиком, до краёв. ты обессиленно застонала, благосклонно принимая всё, что он тебе дарит.

когда он наконец выдохнул и медленно, с наслаждающимся чпокающим звуком извлёк член, ты почувствовала пустоту и жар, текущий по твоим бёдрам. алукард не дал тебе времени прийти в себя — он откинулся назад и со всей силы опустил рукоять пистолета на твою покрасневшую уязвимую ягодицу. шлепок принёс неожиданную боль, вразрез с которой алукард рассмеялся:

— вот так, милая, — усмехнулся он, глядя на красное пятно, оставшееся от кожи на рукояти оружия, — иди-ка сюда, — алукард собственнически тянет тебя за волосы назад, чтобы выпрямить и усадить на диване. боже, ну и зрелище. ты вся дрожишь, глаза покраснели от слёз, колени дрожат, киска сжимается, и его сперма медленно вытекает наружу, пачкая диван, пока ты стараешься не сжать ножки, потому что знаешь, что ему нравится этот вид.

усмехаясь, алукард медленно сполз с дивана, опускаясь на колени перед твоими разведёнными бёдрами; древнее чудовище, преклонившееся перед твоей истерзанной плотью. не обманывайся — это не смирение; это его пир.

укладывая огромную руку на твоё колено, он направил дуло касулла к низу твоего живота, запечатлевая тебя в этом положении. затем мужчина наклонился, и ты почувствовала прикосновение его языка — влажного, горячего, длинного и упругого. он провёл им по твоим половым губам, собирая смесь возбуждённой влаги и густого семени.

алукард прижал твои бёдра к своим плечам, плотно зажимая тебя в своих объятиях, не давая закрыться или сбежать, и его язык, мягкий и настойчивый, проник внутрь глубоко, вычищая всё, что оставалось, в то время как дуло пистолета всё ещё лежало на твоей коже, напоминая о том, что даже в момент странной торжествующей нежности ты находишься под прицелом. он смотрел на тебя снизу вверх, наслаждаясь твоими вздрагивающими судорогами.

он не целовал, он набрасывался, притом жадно, как зверь, не знающий меры; ты чувствовала, как его острые клыки скребут по воспалённой, набухшей плоти, оставляя на мгновение уколы боли, которые тут же смывались горячими, широкими мазками его шершавого языка. он кусал твои бёдра, вгрызаясь зубами в мягкую кожу, оставляя багровые отметины, и каждый такой укол посылал разряд наслаждения.

ты перестала существовать отдельно от алукарда уже много лет назад, но сейчас, плавясь под ним, ты чувствовала отсутствие любых самостоятельных мыслей особенно остро, превращаясь в один сплошной поток чувств. его его язычок сладко приласкал твой клитор, а затем он наклонился, чтобы закусить, и оргазм ударил с такой неожиданной силой, что ты перестала дышать, выгибаясь, пальцы судорожно схватили диванную обивку, сопротивляясь намерению впиться в волосы алукарда. ты стонала, но не слышала собственного голоса, потому что внутри тебя бушевало пламя, и сжимала колени вокруг его головы, стискивая его.

ты чувствовала, как покидает твоё тело жизненная сила, как он с жадностью вылизывает тебя, не оставляя ничего, и это позорное, сладкое положение под его властью сжимало тебя в тисках.

алукард выдыхает и отстраняется. он продолжает смотреть на тебя с доброй насмешкой во взгляде. он плюхнулся на диван рядом, откинувшись на спинку, внимательно наблюдая за тобой — лицо выражало ленивое, хищное умиротворение. ты сползла по спинке дивана рядом, совершенно обессиленная.

— ты выглядишь так, словно я переборщил, малышка, — мягенько произносит он.

— почти нет... — откликаешься.

он потянулся и аккуратно, огромной ладонью провёл по твоим волосам, стряхивая их со лба. ты невольно подалась к его ладони навстречу, ища тепла, защиты, всего того, что он давал тебе сполна. алукард откинул касулл на тумбу, притягивая тебя к себе за обе плечи:

— отдыхай, — просил он мягко, но не допуская возражений, — тебе нужно восстановиться, пока я не передумал и не решил, что хочу взять тебя повторно.

'glory box', welt yang

2026-04-10T22:38:27.685Z

авторка арта: twtoooorrryy

тебе нравится стыдить вельта — это причина, по которой ты возбуждаешь его посреди кинозала.

теги: долгие здоровые отношения с age gap'ом, присутствие второстепенных каноничных персонажей и отведение им фоновой роли, игра со стыдом вельта, оральный секс (читательница — дающая сторона).

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

химеко знала тяжесть истории, которую вельт погрузил на свои плечи и которую нёс в течение многих лет, и видела, как вес этот растворялся, когда ты возникала рядом — за её спокойным взглядом скрывалось искреннее облегчение, что её старый друг наконец-то разрешил себе быть не только опорой для всех остальных, но и простым живым человеком, наделённым чувствами. в редкие моменты, когда вы оставались вдвоём в парадном вагончике, она могла позволить себе лёгкую шутку или игривый взгляд в сторону вельта, вынуждая его нервно поправлять очки и отворачиваться, пытаясь скрыть едва заметный румянец.

ты переняла у химеко привычку с её позволения, и вельт полюбил, что именно ты начала подавать ему кофе с утра; в этом махоньком незначительном действии сквозила романтическая забота, по которой ему голодом крутило желудок скупые годы. запах твоего парфюма — лёгкий, насыщенный, напоминающий ему о человеческой весне, которую он так давно не заставал — теперь смешивается с ароматом обжаренных зёрен.

ты всегда видела в нём больше, чем члена экипажа, и полюбила его не за то, кем он был для мира — героем или даже разрушителем, — а за то, кем он становился, когда оставался наедине с тобой, за то, какие рисунки он показывал тебе, какими книгами делился, какие неловкие шутки пропускал, оставаясь без роли надзирающего отца для стеллы и дань хена (хотя ты не облегчала ему задачу и не брезговала непоседничать в их компании). он никогда прежде не задумывался о том, что его седая прядь может выглядеть неприятно для девушки моложе, но и в этом ты его разубедила — она делала его только очаровательнее. твоё сердце всякий раз замирало, когда ты наблюдала за ним: как он поправляет очки, как его руки опираются о край стола. ты безумно любила спокойствие, источаемое им, и жадно желала поглощать его дальше.

это глупо, но ты обожала, и когда он совершал такие глупые повседневные действия, как открытие двери, чтобы пропустить тебя вперёд, набрасывание своего пальто на твои плечи, подача руки при спуске по лестнице. всё это приятно грело душу — что кто-то умеет заботиться так, как ты бы этого желала.

впрочем, контраст твоей живой молодости и его безмятежной терпеливости — сладкий сок твоих тайных желаний.

вельт стоял в тени коридора экспресса, наблюдая за тем, как ты перебираешь стопку журналов на тумбочке. в его руках был слегка помятый конверт с двумя билетами — он держал его с терпением и неуверенностью.

'уже который раз я убеждаю себя, что для неё это слишком просто, слишком скучно... но раз она говорила, что хочет сходить со мной в кино — значит, я предоставлю возможность', — раздумывал вельт.

он сделал глубокий вдох, выпуская напряжение вместе с воздухом, и шагнул навстречу. звук его трости о пол был глухим и ритмичным, и ты заметила его мгновенно, развернувшись ещё до того, как он подошёл вплотную.

— в последнее время ты выглядишь немного уставшей, — произнёс он негромко, — не хочешь позволить своей голове отдохнуть? — вельт протянул тебе конверт. — ты говорила о походе в кино. на следующей станции крутится классика кинематографа планеты, которая... очень напоминала мне мой дом в молодости. не обещаю, что фильм будет захватывающим, но я был бы искренне рад, если бы ты согласилась составить мне компанию.

ты отстраняешься от тумбочки и осматриваешь вельта с тёплым любопытством. ты предложила ему посетить кино — и он нашёл способ наделить это время ценностью. ты лукаво заводишь руки за спину и игриво приподнимаешь бровки: 'вдвоём?'

напряжение, сковывающее его плечи, медленно отпускает; он улыбается. в твоих глазах, прищуренных с игривым вызовом, он видел отражение того, чего ему так не хватало — лёгкости. вельт слегка наклонился вперёд, уменьшая расстояние меж вами, его рука, всё ещё сжимающая конверт с билетами, расслабилась, и он небрежно сунул его в карман жилета:

— да, вдвоём, — произнёс он мягко, — думаю, ребята найдут, чем себя развлечь и без нашей помощи.

ты включаешь лёгкую игру. задумчиво запрокидываешь голову, прежде чем глянуть в окошко — чернь и синева сливаются, где-то вдалеке вырисовывается симпатичная восьмёрка, но вы огибаете её, сосредоточившись на разгуле по цветастому миру. затем пожимаешь плечами: 'я бы хотела позвать к нам дань хена или март...'

вельт мгновенно узнал этот оттенок в твоём голосе — лёгкую, почти незаметную дразнящую ноту. проверяла его?... в глубине души ты знала, что он терпеть не может, когда редкие моменты уединения растворяются в общем шуме, но твоё предложение позвать ребят было маленькой провокацией — ты хотела увидеть, вспыхнет ли в его глазах сдавленная ревность, или, возможно, ты просто наслаждалась тем, как он старается сохранить спокойствие. может быть, он даже окажется в самом деле равнодушен к твоему предложению или даже отнесётся к нему с удовольствием?... но для вельта это была не просто шутка; скорее напоминание о том, как легко ты вписываешься в молодой, яркий круг ребятни, и как сильно он хочет выдернуть тебя оттуда из невозможности по-настоящему вписаться и насладиться тобой в нём.

мужчина посмотрел на твой профиль, освещённый холодным звёздным сиянием, и почувствовал, как внутри просыпается упрямая собственническая жилка, которую ему показывать совсем не хотелось:

— ты жестока, — произнёс он тихо, признавая поражение, — ты прекрасно знаешь, что если дань хен пойдёт с нами, он проведёт полфильма, распаляясь в критике, а март... — он слегка наклонил голову, — март будет комментировать каждый поворот сюжета, отвлекая нас.

— то есть отвлекая тебя и дань хена?

он вздыхает. ты закусила щёку изнутри в ожидании его последующего вердикта.

— я не собираюсь делить этот вечер ни с кем. я хочу сидеть в зале, чувствовать, как твоя рука греется в моей, и не беспокоиться о том, что кто-то заметит это или сочтёт неправильным, — вельт тянет свою кисть к твоим волосам, мягко закрадываясь со стороны затылка. он смотрел не в твои глаза; он наблюдал за тем, как пряди рассыпаются меж его пальцев, — позволь мне побыть для тебя единственной компанией.

твоё сердце теплеет. увильнулся без отговорок — а ты была в предвкушении оправданий.

— так и быть, — ты наклоняешь голову в сторону от его руки, просто чтобы подразнить, — через сколько мы прибудем на станцию?..

— по часам — завтра в полдень, — откликается вельт, убирая ладонь и переводя взгляд на твои глазки, — буду ждать тебя.

комната март напоминала поле битвы подушками, обёртками от сладостей и оборванными постерами — она совершала небольшую перестановку, но не успела ко времени твоего прихода и возникшему спонтанно желанию поиграть в приставку. свет от экрана телевизора отражался в её расширенных от азарта глазках, устремлённых на виртуального противника с такой концентрацией, словно от исхода матча зависела судьба, в самом деле, всего экспресса:

— да как ты это делаешь?! — воскликнула март, яростно сжимая геймпад в своих руках. её персонажка, окружённая вспышками, в очередной раз оказалась в ловушке, которую ты безжалостно закрыла и ехидно посмеялась, — я же нажала блок! я точно знаю, что нажала!

ты сидела рядом, поудобнее устроившись среди её бесчисленных плюшевых игрушек. твои пальцы виртуозно танцевали по кнопкам — вельт любил смотреть на это, но сейчас его рядом не было, — исполняя смертельную комбинацию, которую ты оттачивала не один вечер.

— это называется тайминг, — ответила ты с хитрой усмешкой, не сводя взгляда с экрана.

— тайминг?! а как я должна попасть... — девушка возмущалась, хотя, конечно же, несерьёзно, и роняла смешные фразы. дверь была открыта в надежде, что к вам придёт дань хен или стелла, но они, кажется, тусовались сейчас вместе. в коридоре мелькнула проходящая мимо тень — вельт шёл в свою комнату. он растворился спустя мгновение, увлечённый чем-то в телефоне.

как только фигура вельта исчезла, март переменилась в лице — с возмущённого и весёлого на что-то хитро-приторное. девушка опустила небесно-розовый геймпад и наклонилась к тебе, сбавляя громкость своего голоска:

— и он даже не поинтересовался, чем ты занята тут? — хихикает она.

— с чего бы ему интересоваться? — неловко потягиваешь ты. — вельт старается ложиться спать в нужное время каждый раз... режим.

— не пожелав тебе 'спокойной ночи'? а вы спите вместе? или он каждый вечер почтительно целует тебе руку и уходит спать к себе? блин, — март ехидничает.

тебе стало чуточку неловко; ты помнила удивлённое выражение лица подружки, когда она заметила, как вельт целует тебя в макушку — в её мире это оказалось чем-то из ряда вон выходящим, учитывая, что она относилась к вельту как исключительно фигуре старше и недостижимее. но это не стало преградой ни вашим отношениям, ни отношениям экипажа с вами — кроме того, вы выглядели... правильно, со слов дань хена. прилично. подходяще.

— почему бы тебе не задать эти же вопросы вельту? — хитришь в ответ.

март фыркнула, откинувшись на подушки и широко распахнув глаза от такой, по её мнению, нелепой идеи — она энергично замотала головой, заставляя розовые прядки разлететься в разные стороны:

— спросить вельта? серьёзно? — выпалила она, хихикнув, — да он бы просто покраснел, поправил бы очки и начал бы читать мне лекцию о важности личных границ или, ещё хуже, о том, как в древние времена было принято ухаживать! я бы умерла от скуки ещё до того, как он дошёл бы до сути. нет-нет-нет, ты моя единственная надежда на настоящие сведения, — она внезапно затихла, её любопытный взгляд смягчился, приняв более задумчивое оттенок. март поджала ноги под себя, обхватив колени руками, и хихикнула, — знаешь, для меня он всегда был... ну, ты понимаешь. очень взрослым, очень мудрым, почти как дедушка, который знает ответы на все вопросы в кроссвордах... уф-ф. иногда до сих пор просто задумываюсь о том, как вы уживаетесь. вот и спрашиваю так...

химеко и дань хен никогда не задумывались о ваших отношениях так, как март — но март была куда более ребячливой из вас всех.

— мы иногда спим вместе, это правда... не думаю, что в этом есть что-то особенное, — неловко откликаешься ты, — но мы не... эм-м, съезжаемся...? не знаю, какое слово было бы верно применить по отношению к экспрессу. вельт — галантный мужчина. и ухаживает он правда... так, как ты, скорее всего, подозреваешь.

разговор, перешагнувший грань простого дружеского общения и коснувшийся сокровенных тайн твоего сердца, с течением времени медленно подходил к естественному концу, оставляя в воздухе приятное ощущение облегчения и тепла. вскоре март сладко зевнула, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и её пыл, питаемый любопытством, наконец сменился дремотной расслабленностью. девчушка по-детски потёрла нос, утопая в своих ярких подушках, и её глазки, в которых ещё минуту назад плясали чёртики, теперь сияли мягкой нежностью:

— иди-ка спать, а то господин янг будет думать, что это из-за меня ты легла с рассветом, — март игриво шлёпает тебя по бедру, подгоняя. вам обеим уже хотелось приступить к лучшей части дня — отдыху.

пожелав друг дружке спокойной ночи, вы разошлись.

вельт медленно снял своё тяжёлое пальто, аккуратно повесив его на спинку стула, затем начал расстёгивать ремень. слой за слоем справлялся со всем, пока не остался лишь в брюках и светлой рубашке. вельт подошёл к зеркалу, но не стал вглядываться в своё отражение; он лишь снял очки и положил их на тумбочку, мирясь с тем, что мир вокруг стал неясным.

когда он, наконец, лёг в постель, простыни показались ему неприятно холодными. знать, что такое — спать с тобой, но при этом не спать с тобой, было трудно. мужчина потянулся к одеялу, укутываясь по подбородок и поворачиваясь набок. его мысли неизбежно вернулись к тебе.

он любил тебя. и он любил, когда вы засыпали вместе. но сегодня март заняла тебя посиделками в своей комнате — он слышал шум веселья, когда проходил мимо. скорее всего, сегодня тебя не ждать...

скрип. к его удивлению, вскоре дверь в комнатку, залитую впившимся в стены ароматом кофе, отворилась с едва слышным, мягким щелчком, впуская во мрак узкую полоску света из коридора, которая тут же погасла, едва коснувшись пола. его разум витал где-то в пограничном состоянии между сном и явью, обдумывая предстоящий вечер. ему не понадобилось открывать глаза, чтобы узнать, что это была ты.

вельт замечал каждый твой шаг, осторожный и почти невесомый, словно ты боялась потревожить тишину, которую он так ценил — он слышал, как шуршит ткань, когда ты снимаешь верхнюю одежду, тихий звон застёжки, падающей на прикроватный столик, и шелест хлопка, скользящего по телу. простыня задралась, когда ты приподняла край одеяла. вельт едва заметно напрягся, ожидая прикосновения — матрац прогнулся под твоим весом, и холодное пространство мгновенно наполнилось теплом твоей кожи. ты скользнула под одеялко, укладываясь рядом, и твоё дыхание, чуть участившееся от ходьбы и волнения, коснулось его затылка.

вельт с трудом подавил непроизвольную дрожь, пробежавшую по его позвоночнику, когда он почувствовал очередь сладких ненавязчивых поцелуев, текущих по обратной стороне его шеи. твоё дыхание, ласкающее его кожу, прожигало терпение насквозь, лишая дара речи; вельт продолжал лежать неподвижно, не зная, стоит ли ему отозваться, тяжело и размеренно вдыхая, наслаждаясь тем, как твои волосы щекочут его тело, но его сердце начинало биться звонче, выдавая притворство.

ты с удовольствием протянула холодные кончики пальцев, полные молодой дерзости, под ткань его ночной рубашки, исследуя тёплую кожу спины и упругих боков. прикосновение было одновременно и собственническим, и трепетным, — мышцы его живота непроизвольно сократились под твоими ладонями, и он издал низкий, хриплый звук, похожий на стон, который не удалось удержать в горле.

вельт тянет свою ладонь к твоей, приоткрывая глаза; ты не видишь его лица, но слышишь, как очаровательно он вздыхает, подтягивая твою кисть к своему сердцебиению:

— ты не даёшь мне даже притвориться спящим, — пробормотал он, расплавленный любовным желанием, — но я не жалуюсь. продолжай, — вельт поворачивает голову.

ты закусываешь нижнюю губу и шепчешь ему на ушко: 'если ты меня об этом попросишь, милый'.

вельт замирает, прежде чем медленно переворачивается на бок, преодолевая тяжесть собственного тела, чтобы оказаться лицом к лицу с тобой. ты любила превращать вельта в смущённого юношу, но сейчас мужчина смотрел на тебя с выражением, в котором смешалась усталость и глубокая нежность. он чувствовал свой возраст около тебя особенно хорошо, наконец позволяя себе ощущать всего себя, а не остаточную часть; его рука, большая и тёплая, сомкнулась на твоей талии, притягивая ближе.

'бывший суверен готов умолять девушку о нежности', — думает вельт не без улыбки, — 'это ли не рай?'

— как же ты всё-таки жестока, — шепчет. взгляд вельта серьёзен, сосредоточен на твоих губах, — ты прекрасно знаешь, что я не имею сил противиться тебе.

мужчина наклонился, его нос коснулся твоей щеки, и он втянул твой запах. его пальцы на твоей талии слегка сжались, не позволяя тебе отодвинуться:

— пожалуйста... — произнёс он, — не останавливайся на полуслове, — вельт сонно улыбается тебе.

ты с удовольствием тянешься к губам йоахима в поцелуе — ваше дыхание смешивается, ладони продолжают блуждать под его рубашкой, исследуя контуры мышц. каждое твоё движение отдавалось в его паху острой, сладкой болью, и когда его прикосновения возвращали тебе ласку втрое больше, ты и сама не могла ничего поделать, кроме как прижиматься к нему бёдрами, испытывая норовящее захватить твой разум желание отдать себя в его владения.

вельт подался вперёд. его губы скользнули к твоей шее, оставляя влажные, горячие следы на коже. его зубки ласкали тебя, дразнясь. тебе никогда не было так хорошо, как с ним.

вокруг суетилась толпа, гремели багажные тележки туристов на станции, но он воспринимал этот шум как далёкий фон — его внимание было приковано к выходу, и стоило ему тебя увидеть, как непроизвольный кашель вырвался, маскируя нервозное стеснение.

ты вышла не в любимой удобной форме, в которой обычно бегала по заданиям, а в лёгком платье, переходящем в юбку, живо колыхавшейся при каждом шаге. его взгляд, неподконтрольно скользнув вниз, застывая на твоих обнажённых ногах — в искусственном свете ламп они казались сделанными из фарфора — гладкими, гибкими, безупречными.

'это несправедливо... она даже не понимает, какой властью обладает...' — вельт тревожно выдыхает и закрывает глаза.

конечно же, ты понимала. стала бы ты наряжаться так по другой причине?

— пришла-а-а, — тянешь нотку и улыбаешься ему, останавливаясь и поднимая голову, чтобы встретиться взглядами.

он сглотнул, заставляя себя поднять глаза выше, на твоё лицо, но образ ног всё ещё горел в разуме, дразня и обещая. вельт знал, что он стар, что должен быть выше юношеских плотских утех, но...

— ты выглядишь ослепительно, — произнёс он, возвращая себе хладнокровие, что почти не понравилось тебе, — позволь мне сопроводить тебя, милая, — вельт улыбается и укладывает руку на твою спину.

— надеюсь, юбка не слишком короткая, а то можно будет заметить твои засосы...

спокойствие 'господина янга' уже начинало рассыпаться в прах. он резко замер, пальцы его второй руки сжали трость; на секунду он испугался, что кто-то из проходящих мимо пассажиров услышал эту дерзкую выходку — на что ты надеялась, — но страх быстро сменился приятным безнаказанным стыдом.

— не думай, что юбка даёт тебе право дразнить меня на людях без последствий. если она задерётся, нам обоим будет нехорошо, — вельт вздыхает и нервно прикрывает глаза, — и почему-то я уверен, что эта мысль приводит тебя в приятное ожидание... пойдём, милая.

воздух внутри кинотеатра был пропитан сладким попкорном, газировками и сортами духов на выбор любителя. вельт выбрал места в самом дальнем ряду, в глубоком углу, где тени лежали плотнее, а шансы на то, что вашему спокойствию помешают, были почти равны нулю. он вежливо, но настойчиво помог тебе снять курточку, и только когда вы уселись, он наконец позволил себе немного выдохнуть. вельт задрал подлокотник, чтобы не чувствовать никакой преграды.

когда в зале погас свет, и огромный экран заискрился первыми кадрами рекламы, окрасив полумрак в холодные синие тона, вельт чуть развернулся в твою сторону. ты смотрела на экран, не отрываясь, заинтригованная трейлером какого-то триллера, слегка приподнявшая подбородок. он завёл прядь тебе за ухо и улыбнулся. вельт был искренне счастлив ухаживать за тобой.

этот фильм был основан на истории забытой планеты — вельт знал правду, случившуюся на ней, но, тем не менее, явно не режиссёр. хотя йоахим должен был отдать должное: в твоих глазах отражались тени тех давно исчезнувших городов и улочек, которые он будто бы много раз видел. сидя в прохладе, наполненной пылью и запахом попкорна, ты внимательно протягивала невидимую нить сквозь время, соединяя его прошлое со вашим настоящим.

вельт перевёл взгляд на экран.

ты пыталась понять его мир. это было приятно.

мысль о том, чтобы позволить тебе расслабиться, возникла в его голове как естественная потребность, пересиливающая стремление соблюдать любые правила приличия, и потому он бросил быстрый взгляд на пустой зал: внизу, у экрана, сидело всего несколько человек, явно две любовные пары, а ваш ряд, затерянный в кромешной тени, был приятно отрезан от мира; никто не увидит, никто не осудит, даже камеры направлены не в эту часть зала.

он наклонился вниз плавно и бесшумно, напоминая ластящегося кота. пальцы, облачённые в чёрную кожу, сомкнулись на твоей лодыжке. он действовал методично, аккуратно расстёгивая ремешок и снимая одну туфельку, затем — другую, бережно опуская их на жёсткий ковёр под креслом. воздух в зале был прохладным, и он чувствовал, как твои ноги, освободившись от оков, слегка вздрогнули. вельт не отпрянул. он взял твои щиколотки в свои ладони и, с той же деликатностью, с какой он обращался со своей тростью, если ему следовало воспользоваться её силой, помог тебе вытянуть ножки и положить их себе на колени.

это было отчасти неприлично, но в крупных залах, особенно пустых, на такое многие закрывали глаза, даже если и замечали. ты обольщённо чувствовала, как он нежно поглаживает твои бёдра, прикасающиеся к ткани его брюк.

его большие пальцы нажимали на свод стопы, делая глубокий, расслабляющий массаж. твоё дыхание становится глубже и спокойнее — отдать ему узду контроля над собой и своим телом было хорошим решением. вельт не смотрел на экран; его глаза оставались прикованы к твоим ногам, покоящимся на нём.

но разве ты могла долго терпеть такую ласку без желания ответить тем же? твоя пяточка, лёгкая и дерзкая, скользнула по ткани его брюк, спустившись с колена и решительно утвердившись именно там, где его тело выдавало наиболее откровенную реакцию на близость — вельт тихо и резко вдохнул, из-за чего воздух застрял в горле, превращаясь в сдавленный хрип. его пальцы, до этого ласкающие твою икру, мгновенно напряглись, впиваясь в кожу, словно пытаясь остановить это движение, вернуть тебя в рамки безопасных границ приличия. вельт попытался сдвинуть твою ножку, но это сопротивление было из приличия слабым, почти символическим.

ты почувствовала, как его тело мгновенно откликается на этот вызов. кровь прилила к месту, где покоилась твоя пяточка с ленивой давящей силой, превращая сдержанное тепло в жаркий, пульсирующий узел голода, разбухающий под стопой. чёрт подери, это было жутко неприлично; кто-то то мог обернуться... свет кинотеатра, хоть и тусклый, всё же выхватывал очертания ваших фигур.

его ладонь, сжавшая твою лодыжку, перестала тянуть её вниз. пальцы медленно расслабились, поглаживая твою кожу с странной, дрожащей покорностью:

— ты ведёшь себя ужасно, — прошептал он в темноту, но не отодвинулся. вельт едва заметно подался вперёд, чтобы спрятаться за спинкой кресла впереди, позволяя твоей пяточке углубиться в плоть, ощущая каждую неровность сквозь тонкую ткань костюма, — ты держишь в своих руках мой стыд и моё удовольствие одновременно. надеюсь, тебе достаточно только этого?..

ты радовалась его наивности.

он опустил голову, прикрыв глаза блеском очков, но это не поможет ему сбежать от ощущения твоего веса на самом уязвимом месте — его слабость ты только что выставила напоказ.

ты начала двигать стопой медленно и ритмично, чувствуя сквозь тонкую ткань брюк, как под твоим прикосновением меняется его тело. трение не было резким; это было ленивое, тягучее скольжение, с которым ты словно проверяла прочность его сдержанности. вельт резко втянул воздух сквозь зубы, его пальцы на твоей лодыжке сжались, оставляя белые отпечатки. когда ты слегка надавила, чувствуя, как он наполняется и твердеет, отвечая на твой вызов, его бедро предательски подалось навстречу твоей ступне.

его дыхание стало тяжелее, тише, превратившись в трудную попытку удержать себя от надлома; вам помогал шум нарастающей музыки с колонок. он смотрел перед собой, на деле — ничего не видел, кроме вспышек удовольствия, посылаемых твоими движениями. твоя стопа скользила вдоль его возбуждённой плоти, надавливая на самый чувствительный узел, и он ощущал, как в низу живота скапливается горячая, тяжёлая истома. унизительно, пожалуй — так быстро реагировать, терять лицо просто от того, что ты поглаживаешь его, но наслаждение затопляло его разум с неотвратимостью прилива.

ты медленно сползла с мягкого кресла, оказываясь на коленях перед ним в узком пространстве между рядами. вельт уже не мог дышать — он резко подался вперёд, его руки, собственнические и одновременно сдерживающие, тут же упали на твои плечи, пытаясь мягко, но настойчиво подтолкнуть тебя вверх, вернуть на безопасное сиденье. его глаза метались по тёмному залу, проверяя, не заметил ли кто-то этот дерзкий манёвр, не смотрит ли на вас кто из редких зрителей снизу.

— что ты делаешь? — пробормотал он. в его шёпоте смешались возмущение, страх и тревога, которые он с трудом скрывал за маской серьёзности, — вернись на место, немедленно...

— зачем? — мурлычешь ты. твоя ладонь ложится на его колено, для него, человека привыкшего к порядку, к выражению интимности в одиночестве, это было верхом безрассудства. ты находилась там, внизу, у его ног, а публичный характер этого акта заставлял его сердце колотиться так сильно, что он боялся, что не только ты слышишь этот гул, но и весь мир.

— это... это кошмар, — продолжал он, чуть ослабив хватку, чувствуя, как ты сопротивляешься его попыткам поднять тебя. вельт посмотрел вниз, на твоё лицо, залитое тенью, и его дыхание перехватило от одного только вида тебя в такой постыдной позе, — кто-то может увидеть. уборщица, сотрудник, прохожий... о, господи...

его голос пресёкся, когда ты положила голову ему на бедро, потираясь щекой. вельт замер, боясь, что если он двинется — ты совершишь что-то ещё более пугающее. он чувствовал твоё тепло так близко к своему стоящему члену, что это сводило его с ума.

— мне плевать на это, милый, — шепчешь ты, — у тебя стоит. я обязана с этим разобраться, разве это не моя задача?

— это вовсе не причина, — сглатывает, — ты не понимаешь, как это глупо и... или опасно, — бормочет. в его голосе зазвучали нотки мольбы, смешанной с глубокой просящей нежностью. мужчина убрал одну руку с твоего плеча и провёл ладонью по твоим волосам, сгребая их назад, открывая твоё лицо, — я слишком... я не юнец, который распробует такие шалости, моё сердце не выдержит такого, пожалуйста... — он знал, что его просьбы звучат слабо и неубедительно, что его сопротивление — то, чего ты жадно ищешь, но он не мог позволить себе перешагнуть эту черту по своей воле.

ты поможешь ему.

твои пальчики, тёплые, настойчивые, нашли металлическую пряжку его ремня, и в шуме зала, заполненного экранными диалогами, щелчок отстёгнутой пряжки надорвал способность вельта сохранять лицо. он резко втянул воздух, закусывая губу. его тело застыло, мурашки волной прокатились по спине — вельт жутко хотел остановить тебя, его руки зависли над твоими запястьями, готовые перехватить этот безумный порыв, но они так и остались в воздухе, дрожащие и бессильные.

— ты не можешь... — прошептал он, но голос его был уязвим, залит отчаянием, стыдом, — господи, пожалуйста, не здесь...

— ну почему же не здесь? — продолжаешь мурлыкать.

— потому что...

ты уже не слушала, а это заткнуло и попытки вельта облагоразумить тебя. твои ловкие пальцы скользили к молнии, медленно спуская её. холодный воздух мучительно медленно заползал под ткань, обжигая разгоревшуюся кожу. вельт невольно согнулся, закрывая лицо ладонью, пытаясь спрятать свой позор, это неопрятное, животное желание, которое он не мог сдержать, хотя извечно считал своё терпение хорошо взращенным качеством.

его член, крупный, пульсирующий, выбирается из ловушки ткани, обнажаясь перед твоими губами. ты смотрела на него с восхищением, колени неприятно тёрлись о ковёр в предвкушении, а для вельта это было постыдным унижением. он сидел в кинозале на отшибе мира с выставленным напоказ членом, твёрдым и готовым к твоим ласкам. юная девушка, которую он должен был гладить и развлекать, готовилась совершить над ним акт, о котором он не осмеливался прежде даже думать.

он точно должен остановить тебя, он не может думать о том, что ты собираешься сделать, но когда твоя ладонь, сладкая и желанная, обхватила его ствол, все мысли рассыпались в прах. ты чувствовала, как его плоть напрягается под хваткой, прося большего. организм вельта предательски требовал ещё. мужчина не чувствовал себя настолько уязвимым долгие десятилетия, а ты продолжала упиваться тем, как он выглядит.

— не смотри... — выдохнул он, отводя взгляд в сторону, к экрану, — не смотри так на меня. это стыдно, — искренне выдыхает мужчина.

ты начала двигать рукой, медленно сдвигая крайнюю плоть вниз, открывая красную мягкую головку, блестящую благодаря смазке. ты страстно стремилась принять его в свой рот и подготавливала и его, и себя к надвигающемуся наслаждению. это движение вызывало вспышку удовольствия в его паху, разливающуюся по всему животу и достигающую горящих висков.

ты наклоняешься, чтобы приласкать мужчину, пока ещё не забегая слишком далеко, и чувствуешь, как его рука, та, что закрывала лицо прежде, медленно опустилась, и он, преодолевая стыд и смущение, посмотрел вниз на тебя, обводя большими пальцами щеку. вид твоих губ, приближённых к его плоти, непристойный, грубо искушающий, мучающий.

ты улыбаешься, сладко прикрывая глаза, начиная с нежных, почти молитвенных поцелуев, спускаясь от основания к самой головке. любое прикосновение твоих губ к его верхушке ощущалось магической печатью — он чувствовал, как твоё дыхание опаляет чувствительную кожу, и это вызывает исключительное наслаждение. для тебя его член твердел, пульсировал, просил твоих касаний, и ты могла почувствовать, как его жилы под кожей набирают тяжесть, отвечая на ласку. затем — наконец-таки — последовал твой язык. ты использовала его слабо и неуверенно, пробуя на вкус, вполне устраивающий твой голод, и текстура твоего языка, скользящая по гладкой, натянутой уздечке, вызывала у него сокращения. вельт удерживался от стонов и просьб то остановиться, то продолжать, как мог.

вельт не мог смотреть. стыд, горячий и густой, затопил его лицо, заставляя сердце колотиться в глотке. он прикрыл лицо ладонью вновь, запрокидывая голову, пытаясь спрятаться от реальности, от того, что он позволяет тебе делать это здесь — и ты жадно смотрела на его прекрасное лицо, раскрываемое в те мгновения, когда ему становилось слишком приятно. очки слабо накренились, позволяя части взгляду затуманиться, но он не задумывался о том, чтобы поправить их. пока ты томительно улыбалась и метилась взять его член в рот, помогая себе ручкой, вельт чувствовал себя ущемлённым девственником, которого развращают, несмотря на его восемьдесят лет опыта. когда ты, набравшись смелости, обхватила губами его головку и начала посасывать, медленно опускаясь вниз, янг испытал, что внутри твоего тёплого рта ему слишком тесно; его размер давил на твой на язык, и чувство, что он заполняет тебя, утыкаясь головкой в глотку, вынуждало его дрожать, мучаясь от адреналина, желания и страха.

ты подводила своего мужчину на грань срыва. он страдал, пытаясь понять, стоит ли ему остановить этот дрянной спектакль или довериться тебе полностью, утонуть во влажной теплоте и забыть обо всём мире, за исключением твоих губ, охвативших его плоть. ты понемножку набираешь темп. твои губы с языком работают с возрастающей яркостью, лишая его любого проявления личной воли. во рту становится теснее: член всё труднее брать, принимая всю длину, но ты не желаешь оставить ни сантиметра от вельта неприласканным. головка упирается в самое донышко горла. твои слюнки смешиваются с его естественной смазкой, создавая влажные, чавкающие звуки, заглушённые шумом фильма. твоя челюсть ноет от напряжения, но ты игнорируешь дискомфорт, движимая жаждой довести его до предела, и пальцы вельта, которые до того сдержанно лежали на твоей голове, теперь сплетаются в твоих волосах, сжимая их, удерживая в море чувств. каждое погружение вниз ощущается сокрушительно приятно. его стон становится громче, и вельт тут же закрывает свой рот, но ты выбиваешь с него ещё один звонкий вздох.

чёрт подери, вельт бы смело сказал, что ты пытаешь его.

его бёдра начинают двигаться в такт твоим движениям, заводя член глубже во влажное горлышко, с каждой секундой становясь всё более резкими и требовательными. он теряет власть над своим телом, и это возбуждает тебя до дрожи. вельт чувствует, как спираль удовольствия внутри него закручивается, мышцы сокращаются, посылая незримые просьбы двигаться быстрее, жёстче.

— не останавливайся, я прошу тебя... — с дрожью шепчет вельт. он смотрит на тебя снизу вверх, его глаза затуманены жадной похотью и стыдом за её проявление, но он не отводит взгляда, не прячет лицо больше, — я так близко... я-я...

его дыхание превращается в короткие, сбивчивые вдохи, он повторяет твоё имя тихо одними лишь губами из раза в раз, ты чувствуешь, как его член потягивается у тебя на языке в преддверии оргазма.

вельт с трудом сдержал стон, превращая его в сдавленное, хриплое дыхание, его пальцы с такой силой вцепились в твои волосы, что это причиняло боль, но он не мог разжать их, даже если бы хотел — ты почувствовала, как его член запульсировал, выбрасывая струи густой, горячей жидкости в глотку. твой рот мгновенно наполнился вкусом своего результата — горьковатым, тёплым и обильным, что вынуждало тебя быстро сглатывать, чтобы не захлебнуться, и ты почти задыхалась, но терпеливо ждала. тело вельта сжималось в судороге наслаждения.

он прижал твою голову к своему паху, сгорая от отчаянной нужды, жажды слиться с тобой воедино. ты почувствовала трепет, смешанный с блаженством — ты слышала его прерывистое дыхание, ощущала, как его бёдра, кажется, вибрируют под твоими ладонями, и понимала: ты снова полностью владеешь им.

внутри тебя расцветало дикое, хитрое удовлетворение. ты сделала это. ты, маленькая дерзкая девчонка, заставила этого скупого на эмоции мужчину, всегда держащего спину прямо, развалиться на части вследствие оргазма, потеряв всякий стыд. радость от того, что ты можешь доставить ему настолько сильное удовольствие, смешивалась с гордостью за то, что ты смогла взять его так смело, не побоявшись отказа.

но, будем честны, он никогда тебе не откажет.

вельт медленно, с видимым трудом отпустил твои волосы, его руки бессильно упали на подлокотник со свободной стороны, и он с трудом откинулся на спинку кресла, тяжело выдыхая. смущение всё ещё грело его щёки, но теперь оно было смешано с благодарным смирением.

— ты чудовищна, — бормочет он, изнурённо и горько ухмыляясь. ты поднимаешься с места, чуть отряхиваясь, и плюхаешься в кресло рядом, — прости, я причинил боль... — мужчина тянет руку к твоим волосам, игнорируя расслабляющийся член. ты киваешь в сторону его брюк.

— это правда то, о чём ты беспокоишься в первую очередь? — игриво помечаешь, и он вздрагивает, понимая, насколько забылся.

вельт сам с трудом приводил себя в порядок: застёгивание молнии казалось ему сейчас задачей невыполнимой сложности, а его пальцы, облачённые в перчатки, почему-то не слушались. он чувствовал — что вызывало у него ужасный румянец стыда — неприятную липкость ткани на коже. запихнув рубашку обратно в брюки, он попытался восстановить образ джентльмена, но чувствовал себя фальшивкой.

— что я пропустила в фильме? — шепчешь ты ему на ушко.

ох, и это то, что тебя сейчас интересует?..

вельт не смог удержаться от глухого, измотанного смешка. он поправил очки и посмотрел на экран, где чёрно-белые тени что-то драматично выясняли под дождём. честно говоря, он понятия не имел, о чём шла речь...

— ты очень переоцениваешь мою способность к концентрации, — пробормотал он, набирая воздуха в лёгкие, — герой, вероятно, пострадал... я не уверен, — он наклонился немного ближе, обхватывая твою руку своей, — я пропустил всё, что было на экране, — тихо добавил он.

вы вышли из здания кинотеатра под руку, щурясь от резкого света уличных фонарей, который казался оскорбительно ярким после зала. воздух свеж — награда за жар, пережитый в той коробке.

юбка, казавшаяся самым милым эталоном невинности два часа назад, обнажила твои колени, когда ты повернулась к нему. вельт замер; на нежной, почти прозрачной коже, краснели явные пятна раздражения. натёртая грубым ковром кожа... чёрт. вельту стало стыдно.

он резко шагнул вперёд, закрывая тебя своим широким телом от случайных прохожих, чьи взгляды казались ему теперь подозрительными. вельт не стал спрашивать разрешения; он просто снял своё тяжёлое бежевое пальто и, накинув его тебе на плечи, старательно запахнул, чтобы тёплая, густая ткань скрыла твои ноги до самых щиколоток.

— твои коленки, — произнёс он тихо, — выглядят больно, — он положил руку тебе на плечо под пальто.

— всё в порядке. я бы даже повторила, — хихикаешь ты, довольная новой одёжкой.

— не дури, — недовольно бормочет вельт, — нужно вернуться на экспресс и наложить мазь. не возражай. это моя ответственность, ладно?

'busy being yours', arthur morgan

2026-03-24T23:40:48.885Z

артур морган помогает тебе преодолеть страх лошадей, уча верховой езде. затем ты объезжаешь его.

теги: long intro, йоу. читательница боится лошадей, легендарное 'good girl' артура моргана, описание насилия к читательнице со стороны отца, излюбленный agegap, относительно медленное развитие отношений, описание фантазий артура, описание волос на мужском теле cause это артур морган, поза наездницы, незащищённый секс с окончанием не внутрь, потеря девственности, тавтология.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

в том, как артур приводил в порядок свой револьвер, было что-то притягивающее настолько, что ты не могла не засматриваться. костерок приятно грел почти голые колени. твоё платьишко было относительно коротким и девичьим, таким чистым и опрятным. о твоей шальной жизни в банде датча говорили только изредка побитые колени или рабочие царапины.

они были ни с чем по сравнению с тем, какие раны на тебе были ещё полгода назад.

хозия научил артура залатывать себя, а артур с чарльзом научили этому тебя.

это был одновременно лучший и худший день.

глухой, влажный удар, за которым последовал сдавленный вскрик. это было больно. ты всегда думала, что смиришься — рано или поздно у тебя получится хотя бы не кричать, когда заносится рука, но удары отца были слишком тяжёлыми.

мужчина, огромный, пьяный и красный от ярости, нависал над тобой. он был похож на сгнивший помидор, летящий в твою сторону, пока ты лежала в грязи, опираясь на локти. ты не пыталась встать, потому что это было бесполезно — нужно было лишь стерпеть, чтобы потом пойти умываться. люди, стоящие по краям улочки, смотрели на бесплатное представление. кто-то даже с охотой набивал желудок пивом.

так было всегда. мужчины не помогут тебе, не полезут против такого мужика уж точно, да и не за бесплатно, зато хотя бы женщины осмелятся протянуть руку помощи, когда всё кончится.

— эй! — крикнул кто-то в стороне.

мужчина в стороне, вылетевший на главную дорогу, бросил поводья и с двух шагов налетел на твоего отца, не дав тому нанести новый удар. куртка незнакомца взметнулась, его грубая, чёрствая ладонь с железной силой схватила папу за воротник, рванув назад так сильно, что тот с глухим стоном отлетел к придорожному кустарнику. он не стал его бить — ему не хотелось марать руки больше, чем это было необходимо, вредить людям не было фетишем артура, — он просто навис над ним, отстранив угрозу, вжимая того в землю тяжёлым, ледяным взглядом.

— проваливай, пока я не передумал, — прошептал он, и в его голосе не было ничего невинного.

охотник за головами? наёмник? изобилие оружия на поясе, подготовленная к длительным поездкам чёрная лошадь, забитая ружьями. чёрт подери, ты влипла только глубже.

отец не простит такого вмешательства. он отыграется на тебе позже. ты с поражением закрыла глаза и виновато сморщилась. наверняка этот мужик захочет платы за 'спасение'.

папа хотел выругаться, но он был слишком пьян. ещё одного толчка хватило, чтобы тот, спотыкаясь и бормоча себе под нос проклятья, побрёл в сторону домов. затем 'спаситель' медленно повернулся к тебе. ты подняла голову. он увидел ссадину на твоей щеке, грустные глаза, в которых отражалось небо, синяки на локтях.

'господи...' — пронеслось в голове, — 'кто же смеет так...'

он всегда считал себя грубым, неуклюжим великаном, способным лишь дробить кости и грабить дилижансы. люди, жившие без нужды в насилии и языке грубости, но выбиравшие его, вызывали у артура отвращение. он не знал, как тебя утешать, не хотел напугать ещё больше своим видом. его руки, только что готовые к убийству, теперь повисли по швам, бессильные и неловкие. он медленно, стараясь не выглядеть угрожающе, присел на корточки:

— ты... ты в порядке, девочка? — спросил он почти робко.

он боялся, что любое его прикосновение будет воспринято как ещё один источник боли, но в его, кажется, серо-голубых глазах, затенённых полями шляпы, злость утихла, уступая мягкости.

— угу, — неохотно откликаешься и смотришь куда-то в сторону. не смеешь даже пошевелиться.

для женщин того мира не было безопасных мужчин. все они были волками, ждущими своей очереди, когда можно перестать притворяться овцами. в какой-то мере можно было быть благодарной перед теми, кто не играл в хорошенького — они не обманывали лишними надеждами на хорошее будущее.

ты смотрела сдавленно, трудно, в тебе плескался страх и примирение с судьбой, но это была даже не тревога перед — как он предполагал — отцом, а перед ним — огромным, грязным незнакомцем, который только что явил миру чудовищную силу.

'господи, я снова пугаю женщину', — внутренне вздыхает артур, — 'выгляжу, как чёртов дьявол, наверное. она думает, что я сейчас добью начатое'.

он медленно, преодолевая желание развернуться и уйти прочь, чтобы не смущать тебя своим видом, чуть отодвинулся назад. широкие, мозолистые ладони, способные переломить хребет быку, теперь безобидно были подняты вверх, показывая пустые руки. жест... мира.

— тише теперь, тише, — он запнулся, чувствуя себя нелепо. он хотел помочь, но даже протянуть руку боялся. неловко, помявшись, он начал медленно расстёгивать поясную сумку, нащупывая внутри флягу с водой. — тебе нужно попить, — бормотал он, — у тебя... у тебя губы пересохли.

— что вы от меня хотите теперь? — говоришь ты. честно, напрямую. — куда-то пойти? что-то дать?

он смотрел на тебя и понимал: чёрт, да, ты видишь в нём лишь очередного зверя, более крупного и опасного, чем твой отец, который теперь требует своей доли за 'услугу'. эта мысль была для него горше полыни. он привык, что его боятся законопослушные граждане, но чтобы женщина, которую он только что спас, смотрела на него с ожиданием насилия... на душе скребли кошки.

'да уж. взгляни на себя, артур. грязный, оборванный, с оружием на боку. что ещё ей ожидать от такого, как ты?'

артур выпрямился:

— мне от тебя ничего не нужно, — он сунул руку в карман куртки и достал мятый, но чистый носовой платок, а также перемял флягу, которую хотел предложить раньше. он протянул всё тебе, — могу отвезти тебя в город, к шерифу.

— у меня... плохие отношения с шерифами, — бормочешь ты, нехотя принимая его платок, но не флягу.

артур не стал задавать лишних вопросов. в конце концов, у него с теми тоже отношения были не очень. у некоторых брал заказы — с другими не хотел встречаться, чтобы не раздавать вынужденные пули мужикам, хоть как-то регулирующим порядок.

тяжёлый, размеренный стук копыт прервал томительное молчание, заставив артура резко вздрогнуть и обернуться. чарльз смит. наверняка приехал, потому что артура долго не было в лагере... его осанка была всегда воплощением спокойствия и достоинства, какой бы хаос ни творился вокруг, а лошадь под ним, сильная и выносливая, фыркнула, чувствуя напряжённую атмосферу, но владелец легко усмирил её лёгким движением поводьев. артур ощутил странную смесь облегчения и досады — облегчение от того, что рядом оказался свой, человек надёжный и рассудительный, и досаду на то, что его застали в этом нелепом, неловком моменте, когда он чувствовал себя неуклюжим великаном, пугающим ребёнка.

чарльз спрыгнул на землю. он не стал подходить слишком близко, интуитивно понимая, что личное пространство сейчас на вес золота. его тёмные, глубокие глаза внимательно изучили сцену: твой испуганный вид, ссадины на лице, артур, стоящий рядом с флягой в руке и выглядящий так, словно только что совершил преступление, а не подвиг. взгляд чарльза был лишён осуждения или любопытства, в нём читалась лишь трезвая оценка и тихая, мужская эмпатия, которая была свойственна этому молчаливому индейцу.

— что здесь произошло?

что-то просто подсказывало тебе, что чарльз... хороший человек.

артур тяжело выдохнул, чувствуя, как спина немного расслабляется. он кивнул в конец дороги, куда скрылся твой отец, и снова посмотрел на тебя. внутри него всё ещё бурлило недовольство собой, смешанное с сопереживанием, но теперь, когда появился чарльз, он почувствовал, что может немного отпустить поводья контроля:

— некий тип счёл возможным избить её посреди дороги, — буркнул артур, — я вмешался. она... думает, что я теперь потребую с неё плату. чёрт бы побрал мир, где люди ждут подвоха, даже когда им просто помогают.

чарльз сделал шаг вперёд, но очень осторожно, стараясь не перекрыть собой небо и не нависать над тобой, как это обычно делают мужчины, когда пытаются утвердиться. он слегка наклонил голову, и его лицо, обычно сдержанное, выразило беспокойство:

— что-то болит? — глупый вопрос, учитывая ссадины, и чарльз прищёлкнул языком, подзывая к себе лошадь. она послушно сделала шаг вперёд. ты сжалась. лошади пугали тебя, особенно пока ты была настолько низко, всё ещё не решаясь подняться. — чарльз, — представился индеец, — это артур, — кивнул на твоего спасителя, — женьшень. аляскинский. съешь? будет попроще.

артур стоял чуть поодаль, он видел, что с появлением чарльза твои плечи, что были зажаты прежде, чуть опустились, а испуг в глазах сменился настороженным, но всё же доверием.

'конечно', — подумал артур, чувствуя, как внутри закипает горькая, едкая кислота, вызывающая привычное одобрение. он не хотел, чтобы ему доверяли. на самом деле, так было даже проще. — 'конечно, ей спокойнее с ним. чарльз — хороший парень.'

он опустил руки, спрятав флягу обратно в сумку.

— спасибо, наверное... — ты приняла горсть в руки, осматривая её. есть травы для тебя было в новинку. ты не выживала так, как выживали эти парни.

чарльз аккуратно помог тебе подняться, придерживая за ту часть рук, что не болела, и осмотрел с ног до головы, пытаясь понять, что с тобой делать.

— тебе есть, куда возвращаться? мы можем подбросить.

ты с неуверенностью посмотрела на его лошадь. затем на лошадь артура. их крупные копыта, массивные морды, взгляд, едва ли что выражающий для тебя — всё это вызывало холодную дрожь. тебе было недалеко до дома.

хотела ли ты туда возвращаться?

нет.

должна была?

да.

чарльз вздохнул. он видел противоречие на твоём лице.

'мы стреляем в тех, в кого нужно стрелять, спасаем тех, кто нуждается в спасении, и кормим тех, кого нужно кормить.' артур поддерживал каждое слово, однажды произнесённое датчем.

— она не может оставаться здесь, артур, — откликается индеец, — забери её в лагерь. пирсон её накормит, датч равнодушен не останется. карен быстро её успокоит, я уверен.

— и мика быстро вытащит из неё весь здравый рассудок, — негодующе дополнил артур, — ладно, — он поворачивается к тебе, — поехали со мной.

ты поднимаешься. костерок позади подсвечивает твой стан. артур видит, что ты движешься к нему, и начинает слабо нервничать — он неловок в общении с женщинами.

ты садишься рядом с ним за стол, будто бы это самое простое и естественное, что можно сделать, и начинаешь наблюдать. чёрт подери, это выводит артура из равновесия. он не отвлекается, когда обращается к тебе:

— наши парни тебя не донимают?

— не-а, — просто и спокойно отвечаешь ты.

несмотря на то, что в первую вашу встречу ты отдала предпочтение чарльзу, очень скоро ты поняла, что медвежий вид артура — это всего лишь вид. он был одним из самых милых мужчин здесь.

— артур.

— м?

— как ты учился верховой езде?

он сначала замирает, а потом откладывает револьвер. уже смекает, почему ты спрашиваешь, но у него возникает желание поделиться с тобой чем-то. его взгляд скользнул от твоего лица к своей крупной лошади, мирно дожевывающей корм в сторонке. животное фыркнуло, чувствуя его внимание, и артур невольно улыбнулся уголком рта — с лошадьми ему всегда было легче, чем с людьми. они не ждали от него речей, не требовали доказательств верности, они просто чувствовали крепкую руку и стойкую душу.

'датч... да, датч научил меня всему', — подумал он, чувствуя привычную тяжесть на душе при воспоминании о тех временах, — 'мы были просто детьми, потерявшимися в этом огромном, жестоком мире. он дал мне поводья. тогда я и почувствовал, что я управляю чем-то живым.'

— вернее будет сказать, я учился падать, — проговорил он, отрывая взгляд от животного и снова встречаясь с твоими глазами,— датч и хозия... ты же знаешь, они нашли меня, когда я был совсем мальчишкой. ну, может, чуть постарше, но дураком таким же, как сейчас.

он тяжело поднялся, отряхнув штаны, и медленно подошел к своей лошади. она спокойно встретила его, потыкавшись мокрым носом в грубую, мозолистую ладонь. артур провел рукой по жёсткой гриве, его пальцы крепко, но осторожно прижались к шее животного. он всегда трепетно относился к скоту, ненавидя, когда кто-то обращается с ним грубо:

— они честные, — продолжил он тише, — лошади. если ты хорошо к ней относишься, она пронесёт тебя через ад, вытерпит пулю, копыта бизона или зубы волка, — мужчина усмехается и хлопает по шее, — хорошая девочка.

как же очаровательно, искренне и интимно он это произнёс. твой живот скрутило. тебе никогда не говорили таких слов, какие артур нередко дарил своей лошади.

он обернулся к тебе, прислонившись широким плечом к крупу животного и скрестив руки на груди. ему хотелось, чтобы ты поняла эту связь; это единственная часть его души, оставшаяся чистой. но он был плох в словах. артур не умел объяснять. не умел говорить.

— мне нравится видеть, как ты относишься к лошадям, — тихо говоришь ты, смелясь подойти чуть ближе, — сокровенно.

он неловко улыбается тебе:

— как иначе?

— я их... боюсь, — виновато напоминаешь.

— они большие, местами пугающие, я понимаю, — отмечал он, глядя на тебя с непривычной серьёзностью, в которой читалась искренняя забота, — но ты всё равно ездила с нами по лесам, по болотам, несмотря на свой страх. если б наши парни боялись коней, они бы на это не осмелились, клянусь.

— я ездила, потому что выбора не было. хочешь жить — умей вертеться.

артур хмыкает. он не представлял, насколько же ему отчаянно хотелось понять тебя, и считал, что задаёт такие вопросы только потому, что его интерес — всего лишь часть лагерной жизни:

— всегда так было? ну, что ты боялась. лошадей, — спросил он осторожно, не желая задеть больное место, но не в силах удержаться от любопытства, — или... случилось что-то?

— когда маленькой была, папа заставлял подрабатывать на конюшне у дяди. я плохо помню, чем я там занималась. когда ты... ребёнок... всё кажется таким большим. мне кажется, я просто не переросла свой страх.

мужчина наблюдал за тем, как ты неловко переминаешься с ноги на ногу. в его взгляде было спокойствие. артур ощущался, точно железным, сделанным из камня, сотканным из многовековых стволов деревьев. ты не боялась ничего, пока он был рядом. совсем. ни с кем другим ты никогда не ощущала себя в такой же безопасности, как около моргана — это порождало чувство привязанности, желание быть ближе, быть рядом. в его грубых руках находилась сила, способная оттолкнуть от тебя любую напасть. ты никогда не была достаточно смелой, чтобы желать проводить с ним больше времени, особенно учитывая, как часто он уезжал отшельничать на пару дней. было бы эгоистично хотеть чего-то, кроме одной-двух бесед по его возвращению в компании других людей.

— взрослые хуже детей. мне жаль, девочка. твой отец — мудак. и дядя тоже не лучше.

— у кого здесь не тяжёлая история за плечами, артур? — виновато пожимаешь плечами, — я ещё легко отделалась.

'если я смогу помочь ей обрести надежду, потерять страх, может, это искупит хоть чуточку от того черта, которым я являюсь'.

он сделал к тебе шаг, отталкиваясь от лошади:

— знаешь... — начал он, подбирая слова с медлительностью, свойственной минутам, когда он говорил о чем-то важном,— я не учитель и не какой-нибудь профессор из сен-дени, так что я ни черта не знаю... но я знаю лошадей. знаю, как с ними говорить, и знаю, что ты... могла бы победить свой страх. он... он держит тебя в кандалах. давай попробуем, — предложил он, голос его стал ниже.

— ого...

а могла ли ты отказаться? артур предлагает тебе возможность провести вместе время — даже если ты до смерти боишься этих крупных животных, составляющих огромную часть лагерной жизни, это способ узнать его лучше, познакомиться с его душой, посмеяться или погрустить.

конечно же, ты не могла ему отказать.

артур всегда стоял неподалеку, чуть позади твоего плеча. он приносил куски сахара или нарезанные яблоки, складывая их в твою ладонь, которую ты с трудом удерживала ровной.

— она тоже может тебя бояться. дай ей понять, что ты не угроза.

его руки неизбежно ложились на твои, направляя, поправляя, успокаивая. он учил тебя чувствовать животное: гладил шею лошади длинными, уверенными движениями, заставляя тебя повторять за ним, пока ты не переставала вздрагивать от каждого взмаха гривы, рассказывал о сбруе, показывал, как правильно затянуть подпругу, объясняя, что это не больно. его пальцы ловко застёгивали пряжки, и он с улыбкой рассказывал забавные байки о том, как билл однажды пьяный пытался забраться на лошадь и падал в грязь, где его радостно вылизывал кейн.

старый гнедой мерин, которого он выбрал для тренировок и прикупил в конюшне, однажды решил, что твоё пальто — это удивительно вкусное лакомство. ты испуганно пискнула и рванулась назад, запутавшись ногами в стремёнах, и только руки артура, схватившие тебя под локти, уберегли от падения в грязь. рядом как раз мельтешил кейн. он тогда рассмеялся. ох, как же тебе нравился его смех! как же тебе нравилось делать его хоть чуточку счастливее!

время у коновязи текло иначе. пока остальная банда предавалась шумным пьяным дебатам у костра или азартным играм в карты, артур и ты оставались в полумраке на границах лагеря, в ином мирке, огороженном ароматом сухого сена, терпкой кожи и спокойным теплом лошадей.

— видишь? она сейчас совсем расслабилась, — говорил он, запрокидывая голову к тебе; его голос звучал низко и бархатисто в вечерней тишине, лишившись привычной ворчливости. ты была в седле. — ты — хорошая девочка, и она это чувствует, поверь мне. для них нет ничего важнее доверия.

'как и для меня', — думал артур.

разговоры, начинавшиеся с лошадей, неизбежно скользили в сторону личного, затрагивая такие странные, непривычные темы, о которых он никогда бы не заговорил с датчем или даже джоном. он рассказывал тебе о закатах в нью-остине, о том, как дует ветер в прериях, делясь тем сокровенным, что годами лежало под замком в его сердце.

он любил тебя слушать. очень. обожал, когда ты говорила что-то. и простое, и трудное. артур никогда не знал, что беседы могут быть настолько... значимыми. имеющими вес. по которым можно скучать с утра.

и он даже показал тебе свой дневник, зарисовки, позволяя тебе улыбнуться.

но он уже и забыл, что однажды зарисовал тебя.

поэтому когда ты увидела свой портрет у костерка, около которого ты обычно читала книги, артур неловко замялся.

'не сойти бы мне с ума', — думал он, судорожно втягивая воздух носом, стараясь уловить запах твоих волос, смешанный с ароматом ночных цветов и влажной земли, — 'это просто поездка. не прижимайся так сильно, вдруг ты её напугаешь...'

ночь была густой и бархатистой, река, перекатывающая камушки по воде где-то справа, тихо плескалась о берег. его лошадь ступала мягко, стуча копытами по влажной земле. ритмичное покачивание убаюкивало тебя. артур сидел сзади, его массивное тело служило надёжной стеной, защитой от ночных ветров. он чувствовал твою спину, прижатую к его груди, тепло тела, просачивавшееся сквозь одежду и заставляющее его сердце биться в диком ритме.

— а джон? — продолжаешь спрашивать ты.

— как младший брат, которого я никогда не просил, но который появился сам. мы взяли его с улицы мелочью. маленький, ворчливый, ни черта не понимающий в жизни.

— ты так всех парней в лагере описываешь.

— разве это не правда?

в голосе артура сквозила хитрая нежность. он наклонился чуть ближе, его голова могла бы опираться на твою макушку.

— он, джон, совершил много ошибок, девочка. уходил, бросал нас... бросил эбигейл и джека. я был на него зол. чёрт, как же я зол был в своё время. я считал его предателем, трусом. но... — артур вздыхает, — он вернулся, а такие поступки требуют смелости. признать свои ошибки и попытаться всё исправить... это тяжелее, чем просто уйти. я горжусь им за это, хотя и не говорю ему этого часто. хватит с него того, что я ему всегда напоминаю, какой он дурак.

он хмыкнул, но смех вышел без малейшей злобы — только грустное признание в собственной сложности и непонятом одиночестве:

— мы все... мы все просто пытаемся не утонуть в этой грязи, правда? и он тоже делает всё, чтобы удержаться на плаву ради... семьи.

ты почувствовала, как в нём колышется что-то трудное при упоминании родственных связей.

— что для тебя семья, артур?

и колыхание в его груди стало на голову труднее. он не сразу нашёлся с ответом, смущённо отводя взгляд и провожая глазами бегущую воду, чувствуя, как это простое слово — 'семья' — раскалывает его разум..

'семья...' — мысленно повторил он, и горло засаднило, — 'те люди, ради которых ты пойдешь на виселицу, улыбаясь. те люди, кто видят в тебе дьявола, но все равно остаются.'

— мой отец был... пьяным чудовищем, возможно, даже хуже твоего, — вздохнул артур; — а мать умерла слишком рано, так и не узнав, кем я стану. датч... датч дал мне имя и цель. наверняка эта цель теперь ведёт нас прямо в ад. это не кровь. это, наверное... это выбор. это люди, которые остаются с тобой, когда у тебя ничего не осталось, когда ты весь в грязи, когда ты совершил ошибку, за которую следовало бы умереть, — он немного отстранился, чтобы посмотреть на твой профиль, озарённый холодным светом луны, — у меня... у меня, как знаешь, не было семьи до банды. датч и хозия вытащили меня с улицы, когда я был диким, голодным щенком. дали мне еду, одежду, научили стрелять, ездить... и думать. я... на многое шёл, чтобы оправдать их ожидания. на постыдные поступки тоже. иногда обманывал... не умел рыбачить — и покупал рыбу, которую якобы ловил сам, лишь бы не разочаровывать, что они подобрали такого идиота, — артур горько фыркает, и лошадь повторяет за ним, — джон, эбигейл, джек... они... они имеют право на будущее. мы грабим и убиваем, но... я делаю это ради них. чтобы они могли жить лучше, чем мы. чтобы дать маленькому джеку хоть что-то.

он умолк. ты знала, что при взгляде на джека артур думает о чём-то более тяжёлым, и что однажды он захочет рассказать тебе что-то спрятанное совсем глубоко, но сейчас его губы едва коснулись твоего уха:

— а теперь... теперь, кажется, ты тоже становишься частью этого. частью того, что я должен беречь в преступном мире. в том, что мы вечно ставим под угрозу ради жизни. я не позволю... — артур замолкает, понимая, что признаётся в трудных, постыдных вещах таким неумелым, глупым и прямым образом, — я просто не позволю ничему с тобой случиться.

ты чувствуешь, как по твоим плечам носятся мурашки. холодный ветер огибает талию. расслабляясь, ты пересаживаешься в седле, заставляя лошадь чуть покачнуться, но теперь, с небольшим неудобством, ты сидишь к нему лицом, потому что это позволяет видеть его собственное.

— мне никто не говорил такие вещи, — тихо признаёшься почти сразу.

артур выдыхает и сглатывает. он хочет увести всё в слабую шутку, но робеет, как мальчишка.

он чувствовал твои колени, упирающиеся в его бёдра, мягкое давление твоего веса на его ноги, и внезапный, обжигающий всплеск близости ударил ему в кровь микстурой адских трав. ему стало невыносимо неловко, почти телесно больно от осознания своей ничтожности. внезапно он остро почувствовал, как он пахнет — лошадьми, охотой, порохом и табаком... твою мать. ему захотелось отвернуться, спрятать шрамы и щетину, но твои глаза, блестящие в лунном свете, приковали его к месту, лишая воли к движению.

— чёрт... — он попытался было отстраниться, но его копчик уже уткнулся в жесткую заднюю луку седла; деваться было некуда, — так нельзя, девочка. ты свалишься.

его слова были пустым звуком, слабой попыткой установить границу, но это было похоже на проведённую палкой линию на песке. кто вообще её увидит? он смотрел на твои губы, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и боялся.

— не свалюсь, — говоришь ты, опуская взгляд на его руки, — я не могу слушать такие тёплые вещи и не видеть лица того, кто их мне говорит.

— зачем ты пересела?.. — он всё пытается избежать разговора и паникует, — я... грязный, уродливый, я...

— нет, — ты покачиваешь головой, — артур, послушай меня. я впервые в жизни с кем-то чувствую себя безопасно. я боялась лошадей, это правда. но ещё больше я боялась оставаться с мужчиной наедине, артур. я боялась этого больше, чем смерти.

его сердце сжимается. он хочет оттолкнуть тебя, но понимает, что, наверное, ты права — он один из немногих, кто не осмелится причинить тебе вред.

и, тем не менее, он не был хорошим человеком.

он даже не был хорошим мужчиной.

— но с тобой я чувствую себя спокойно. я чувствую себя правильно. я хочу, чтобы ты знал об этом. я хочу, чтобы ты знал, что я ценю каждое сказанное тобой слово, всё, что ты преподносишь мне, как есть. я хочу, чтобы ты тоже. тоже чувствовал себя безопасно со мной. чтобы твоя душа не металась, как огонёк на ветру. я сохраню твоё тепло, я не позволю чему-либо потушить тебя, пока ты позволяешь мне держать твоё пламя в своих руках.

артур смотрит на тебя с недоумением. его губы слабо раскрыты. в его мире, когда кто-то хотел выразить свою признательность или любовь, обычно говорили оскорбления. они звучали как-то привычнее, приятнее. ты не пользовалась тем же. ты не защищалась отказом. ты шла напрямую.

это обезоруживало его. артур чувствовал себя голым. ты тщетно пыталась стереть всю грязь с него. чёрт тебя подери...

'она слепа. она должна быть слепа...' — пронеслось в голове в панике, — 'спокойно? со мной она себя чувствует спокойной?..'

он сглотнул, кадык потянулся в горле. мужчина хотел отвести взгляд, спрятаться в полях шляпы, но не был способен.

— ты... ты не в своём уме, девочка, — пробормотал он, и голос его дрогнул, сорвавшись на искренность, чего он так не хотел, — я всего лишь... всего лишь старый бандит.

— да, ты почти прав. вернее, если это — твоя правда, она меня устраивает. старым бандитам можно быть ласковыми или злыми, честными или лгущими. мне плевать на это, артур. ты знаешь, что я имею в виду совершенно не то.

артур хмыкнул и мотнул головой так, что шляпа качнулась на затылке. он попытался было отстраниться, но в седле это было невозможно, и каждое твоё движение отзывалось в нём щекоткой. ему стало неестественно жарко, воротник рубашки показался удушающим, привычная ворчливость куда-то исчезла, оставив его беспомощным перед напором твоей искренности. артур чувствовал себя мошенником, пойманным за руку на самой грязной сделке.

— эй, полегче... — неуверенно говорит артур, — это не то, чем должны забивать свою голову прилежные женщины. не бандитами точно. я... — он хочет что-то сказать и тяжело выдыхает, опуская лицо в руку со звенящими поводьями, потирая свою переносицу с хрипящей усталостью, — твою мать... я не трелони, чтобы беседовать о таких вещах, но... просто повернись обратно в седле, иначе...

он бы говорил и говорил, оправдывался и оправдывался. тебе всё нужно было брать в свои руки, если ты хотела убедить его в том, что всё, что происходит — это правильно, это то, чего вы оба можете себе позволить захотеть.

эгоистично ли ты хочешь поступить? пожалуй, да. сломает ли это всё? очень даже может.

но ты подалась вперёд.

его мозг, привыкший быстро считывать угрозы, отключился, не в силах обработать твой поступок. никогда, ни разу за все эти годы никто не целовал его так — броско, резко, внезапно. никто не выражал свои чувства поцелуем для него. они оставались пьяными, молодыми, теми, которые обошлись последствиями. были поцелуи влюблённые, робкие, это правда. но ты целовала... так, как целует смерть. беспристрастно. с желанием. с уважением. с проклятием и принятием. он непроизвольно опустил руки на твою талию, не понимая, хочется ли ему сделать с этим что-то. хоть что-то.

ответный порыв вырвался из него сам собой, грубый и неуклюжий, но отчаянно жадный. его губы, сухие и потрескавшиеся от ветра, были жёсткими, но в этом прикосновении была вся его подавленная, изголодавшаяся душа. он целовал тебя так, словно хотел выпить твою лилейность, чтобы заполнить ею пустоту внутри. он был не менее эгоистичен по отношению к тебе.

он забыл, как дышать, забыл о ночной прохладе, забыл о своей щетине, которая, должно быть, царапала твою нежную кожу. в этот момент он перестал быть старым разбойником, обреченным на виселицу, и стал просто мужчиной, которого неожиданно, без спроса, осенила благодать. но слишком быстро нахлынула реальность — страх, что он испортит этот момент, что он навредит тебе. с трудом, превозмогая желание продолжать это вечно, он резко отстранился, чуть не потеряв равновесие в седле. его грудь тяжело вздымалась, лицо в темноте пылало нестерпимым жаром.

— этого не должно быть... — бормочет артур, — что ты делаешь?.. — он нервно потёр губы тыльной стороной ладони, словно стирая прикосновение. поцелуй чувствовался грехом более тяжким, чем убийство.

— тогда почему ответил?

'зачем ты спрашиваешь?' — хочет сказать артур, но замолкает.

— потому что я дурак, — выдавил он наконец, не поворачивая головы, и голос его звучал глухо, — потому что я старый, ленивый и слабый пёс, дрянная дворняга, которая... жаждет хоть кусочка тепла, даже если оно не для него. я не думал. в ту секунду я не мог... я... не знаю, я просто не знаю, — он почти умолял тебя остановить это всё, явно хотел отпустить любые поводья и точно не хотел совершать то, что считал ошибкой.

если он позволит себе, это плохо кончится.

это никогда не кончалось хорошо.

— поцелуй меня, — просишь.

— нет, — выдохнул он резко, броско, отказывая самому себе, — нет, не буду. не надо... не проси меня об этом, девочка.

— поцелуй меня.

— ты не понимаешь, что делаешь, — продолжал он, — я... я не тот парень, который будет целовать тебя под луной и читать стихи. я... я тупой, ладно? я жестокий, и в моей голове пусто, темно.

— поцелуй меня.

— повернись лицом к лошади, пожалуйста.

ты молча смотришь на него. он начинает не выдерживать. артур видит, как ты приоткрываешь губы в намерении повторить свой запрос, и тонкая, натянутая до звона нить его самоконтроля, за которую он цеплялся изо всех сил, с жалобным писком порвалась.

'к черту. к черту всё. если я уже обречен гореть в аду... то хотя бы на минуту...'

его рука с пугающей силой сомкнулась на твоём затылке. пальцы впились в волосы, не давая ни единого шанса передумать или отстраниться. вторая ладонь стиснула твою талию с яростью, с потребностью раствориться, забыться, забранный поцелуй был восхитительным, тем, чего он так сильно хотел много лет, его губы сминали твои с жадностью умирающего, и артуру было почти больно, но все желания выражались честно, искренне, не оставляя времени на вопросы. этому он смог научиться у тебя.

он забыл про лошадь, которая беспокойно перебирала ногами, забыл про реку, про лагерь, про датча, пинкертонов, своё прошлое и несбыточное будущее. он тихо, почти неслышно простонал в твои губы — сдавленный, хриплый звук, полный мольбы и расплаты. ты поняла, что нравилось тебе больше, чем его смех. его удовольствие.

когда он наконец оторвался от тебя, его грудь вздымалась, словно он только что больше часу носился за своей же лошадью. он не отпустил тебя, продолжая крепко держать лицо в большой, грубой ладони, поглаживая распухшие мокрые губы.

он никогда не забудет. не позволит себе забыть. он запомнит всё. совсем всё.

— поехали в лагерь, — он тянет поводья лошади в сторону.

— даже не попросишь меня развернуться в седле обратно? — тихо говоришь.

он шел по траве рядом с твоим конём, намеренно оставив свою пастись в тени, чувствуя необходимость твёрдой почвы под ногами. к тому же, в случае сомнительной ситуации, он непременно поможет угомонить зверя. рука артура сжимала ремень своей кобуры, но не от угрозы, а от привычки цепляться за что-то реальное в подвешенном состоянии.

— ты хорошо держишься в седле, — откликнулся артур, — в брюках удобнее?

— да, — ты улыбаешься ему, и солнце светит на тебя, как на самое прекрасное сокровище.

— чувствуешь?

— что?

— себя. увереннее себя чувствуешь?..

— а, да, — посмеиваешься, — мне нравится езда. правда нравится.

— я рад, — кивает артур.

два дня молчания. два дня, когда вы оба походили на заговорщиков, хранящих великую тайну, но не от других, а друг от друга. другим-то всё было понятно, особенно мэри-бэт. ни одного упавшего слова о поцелуе. даже девчонкам, хотя молли, кажется, тоже смекнула, когда увидела, в каком состоянии находится артур. к тому же, ты позволяла себе смотреть на него слишком долго — ты знала, что артур робок, ты знала, что иначе он не смирится со своим желанием твоей ласки, но он старался сопротивляться в меру своих возможностей.

— локти опусти. не зажимай поводья, дай ему дышать. видишь? он чувствует, что ты сейчас главная, что руководишь, — артур идёт рядом и наблюдает за тобой.

ему вдруг захотелось, чтобы этот день длился вечно. он, ты, река и ваши лошади. это спокойно. это то, чего ему не хватает, ибо этому он обучен не был.

— вот так вот, хорошо, — хвалит тебя артур, — не устала?

— не-а, — отзываешься ты, — весь день бы его объезжала.

как звучит-то. артур усмехнулся. на тебе были брюки — дерзкое решение для женщины в нынешнем мире, которым с тобой поделилась сэди. обычно женщины в лагере прятались под юбками, если только не заставать их с утра или ночью в пижамах, что оставляло простор для воображения, но здесь... здесь всё было иначе. ткань плотно облегала твои ноги, и каждый шаг лошади отдавался в его глазах завораживающим, неотвратимым музыкальным ритмом. он видел, как напрягаются и расслабляются мышцы твоих бёдер, как они качаются в такт движению скакуна...

он не видел женщину прекраснее, говоря честно.

он чувствовал, как поднимается жар, только вот уже не от солнца, а от внутреннего беспокойства, и ему приходилось нервно расстёгивать воротник рубашки, давая коже хоть немного воздуха. он старался смотреть на реку, на деревья, на небо, но его ум рисовал только одну картину — форму твоих ног, обтянутых грубой тканью, соблазнительный изгиб талии, так отчетливо наблюдавшийся без лишних тканей.

коня что-то отвлекло — тебе пришлось сжать колени между собой и отвести его морду в изначальную сторону. это вынудило тебя шикнуть:

— упрямится.

— ты боишься?..

— в такие моменты я как-то получше чувствую его своим телом. приходится плотнее сдвигать бёдра, потому что иначе заставить его слушаться невозможно.

артур замер; твои слова, сказанные с такой лёгкой, невинной интонацией, но при этом содержащие в себе столько... явного, физического подтекста...

'она говорит о коне, артур. о коне! ты знаешь это... ты знаешь... боже', — он возненавидел затею обучать тебя верховой езде.

он представил, как ты садишься верхом на его бедра, как эти ненавистные брюки, которые сейчас сводят его с ума, сминаются или сбрасываются в сторону, и почувствовал фантомное ощущение твоего веса, распределяющегося по его телу, пока он лежит на спине, и того, как твои крепкие колени сжимают его талию, не давая шевельнуться, заставляя его подчиниться твоему ритму. в этом видении он был не артуром морганом, лучшим стрелком, а тем самым животным, которое нужно укротить, оседлать, обучить. он видел, как ты двигалась бы на нём сверху с той же грацией и силой, с какой управляешь лошадью, как ты берешь его внутрь, глубоко и полностью, или хотя бы на ту длину, на которую смогла бы, и он видит только твоё красивое, мягкое лицо, наполненное удовольствием, и слышит твой голос, командующий ему расслабиться и принять тебя.

'она о коне, артур... о коне...' — ещё более неуверенно думает он.

его лицо мгновенно воспылало, в ушах зашумела кровь.

— артур? — зовёшь ты, — что-то не так?

— всё хорошо, девочка, — откликается морган и пожимает плечами, — на сегодня хватит.

салун гудел, как потревоженный улей, наполненный запахом спирта, мокрых тряпок и табачного дыма, вившегося под потолком серыми клубами. за роялем кто-то бездарно, но внушительно колотил по клавишам, пытаясь перекричать гул голосов и звон разбиваемой посуды. артур сидел на высоком стуле у барной стойки, локтём опираясь на липкий от пролитого пива деревянный стол. в его руке покачивался бокал с янтарной жидкостью.

ты пьёшь рядом что-то послабее. тебе нравится такая компания — ты не любила салуны, поскольку в них накидывался твой отец, но, тем не менее, с артуром это ощущалось безобидно и, пожалуй, спокойно.

ленни смотрит на тебя с улыбкой... что за добродушный дурачок?.. такой очевидной для артура.

— ох, и шумно же здесь сегодня, мистер морган, не так ли? — сквозь грохот музыки прокричал ленни, широко улыбаясь, — но всё же лучше, чем сидеть у костра и слушать, как билл снова жалуется на своих блох!

артур хмыкнул, отрывая взгляд от твоего профиля, и перевёл его на темнокожего юношу:

— тише ты, — с ворчливой добротой говорил он, — билл услышит нас здесь, даже если будет спать у коновязи. ты главное в драки не влезай. я не хочу спасать твою задницу, ленни.

— ладно-ладно! — ленни посмеивается, затем поворачивается к тебе, — ты у нас теперь первоклассный ездок? может, тебе лагерем скинуться на красавицу-кобылку какую?

— я по коням, — подмигиваешь ты, — кобылы слишком норовистые. жеребцы меня лучше слушаются.

'как же это звучит... опять', — в отчаянии думает морган.

— по жеребцам, а? — ленни позволяет себе нагло поднять обе брови и усмехнуться, — то есть...

— рот свой закрой, юнец, — артур смело даёт по затылку ленни.

ты внутренне улыбаешься этому жесту. это кричало о неравнодушии артура. это позволяло тебе верить, что он не подпустит к тебе других мужчин — ты и не могла их хотеть. зачем? зачем тебе эта небезопасность, неясность, что угодно, если около артура было так хорошо и спокойно? если с ним ты могла сидеть в баре и продолжать испытывать удовольствие от жизни?

— понял-понял, — откликается ленни, — без пошлых шуток, да...

— у меня уже есть жеребец, которого я хочу оседлать, это так, на будущее, — ты позволяешь себе пьяно лукавить.

ты не знала, врёшь или нет. ты не торопилась ни в чём — и ты была девственницей. это сильно сужало спектр сексуального юмора... но, тем не менее, артур смотрел на тебя с недоумением, пытаясь понять, что ты имеешь в виду. ему было проще остановиться на варианте, что ты говоришь о лошади, а не о мужчине.

женщина в красном платье скользнула вдоль барной стойки, её опытный взгляд оценивал юнцов, пока он не зацепился за ленни. молодой парень сидел, повернувшись к залу, и совершенно не ожидал нападения, когда она легонько коснулась его плеча, наклонившись так, что её декольте оказалось едва ли не у него под носом. мальчишка вздрогнул, выронив вилку с куском холодного стейка, заикаясь и пытаясь найти место для своих глаз — ну какой же дурак, хотелось тебе сказать и посмеяться.

артур наблюдал за этой сценой с бокала. по его лицу прошла тень кривой, довольной ухмылки, скрытой под полями шляпы. он подумал о том, что, стало быть, это шанс ему остаться наедине с тобой, за который он алчно хочет уцепиться:

— эй, ленни, — фыркнул артур, наклоняясь к парню, — не будь невежливым бревном. даме, кажется, ты понравился.

ленни вспыхнул ещё гуще, бросая на артура умоляющий взгляд, полный ужаса и волнения.

— я... эм... я не думал, что...

— думай меньше, действуй больше, — отмахнулся артур, подмигнув женщине, которая хищно улыбнулась в ответ, поняв, что старший из вашей компании не возражает.

он подтолкнул ленни локтём в бок, практически сбрасывая его со стула. мальчишка, шатаясь и поправляя шляпу, поплёлся за женщиной, бросая на артура и тебя виноватые, но счастливые взгляды, пока они растворились в толпе и скрылись в темном коридоре, ведущем наверх.

и вот он остался. один. с тобой.

— бедная женщина, — бормочешь ты, — она собирается... сделать это с ленни ради денег?.. уф...

— да, выкрасть с него всё, что может быть. или они уже спали и он ей понравился.

— что-то не похоже, что они были знакомы.

— зато похоже, что он её жертва на ночь. ленни... он хороший парень, но иногда он говорит слишком много и думает меньше, чем говорит, что думает. глупый, бесполезный ребёнок, — когда артур ругался с такой усмешкой на губах, ты понимала, что это комплимент.

бокалы снова наполнились до краёв; в салуне всё ещё было было шумно, пьяный гам стоял такой, что казалось, стекла в оконных рамах сейчас треснут, но для вас двоих существовал только угловой кусочек, куда вы пересели, чтобы скрыться от основной пьяной массы и потасовок. артур сидел рядом с тобой, чувствуя, как алкоголь медленно разливается по венам тёплой, расслабляющей волной. он откинулся на спинку стула, его шляпа съехала на затылок, обнажая лоб, на котором залегли глубокие морщины забот, сейчас разглаживающиеся под влиянием жёлтой дряни и твоего присутствия.

— и этот старый дуралей... — артур смеялся, — помнишь, неделю назад? дядюшка утверждал, что он пьяный только на 'десять процентов'. и что он способен пройти по канату, натянутому между повозками, с завязанными глазами.

он изобразил, как дядя смешно размахивал руками, и его широкая грудь затряслась от хохота, который вырвался наружу низким, рычащим звуком:

— чёрт бы побрал этого старого пьяницу! — выдохнул он, вытирая выступившие на глазах слезы тыльной стороной грубой ладони, — он шагнул, да только не на канат, а прямо в корыто с водой для свиней, которое пирсон оставил позади палатки! представь его лицо... он сидит там, по уши в жиже, а его шляпа плавает рядом, как маленькая дырявая лодочка, и он орет: 'эй, я просто проверяю температуру воды, суки!'

артур рассмеялся снова, наклонившись вперёд, лбом почти коснувшись твоего плеча. ты не могла не смеяться просто потому, что он заражал тебя своей радостью. 'как же мне это нужно', — пронеслось у него в голове, пьяной и радостной мыслью. — 'смеяться... обхохатываться, как обычный человек, а не как беглый преступник'.

артур повернул голову к тебе, и в его голубоватых глазах, затуманенных алкоголем, плескалась такая бархатная, сладкая, почти обожающая теплота, которую он никогда не показывал при свете дня, если только не в неловких или нелепых ситуациях с другими людьми:

— у тебя... у тебя заразительный смех, девочка, — прошептал он вслух твои мысли о нём, точно считывая зеркало, и его голос стал тихим, бархатистым, — серьёзно. я уже забыл, когда...

он смотрел на тебя с лаской, с печалью. твоё сердце сжималось от этого — он был пьян. он хотел быть признанным тобой. а ты могла хотеть чего-то иного? если кто и был самым желанным мужчиной в твоей жизни — это артур морган, спасший тебя от отца, подобравший с улицы, как котёнка. это артур, учивший тебя верховой езде, чтобы помочь преодолеть страхи. артур. возивший тебя в города и артур, которого ты целовала, как солнце целует остужённые за ночь травы.

он влюбился.

твою мать...

да он бы умер ради тебя.

это было то самое чувство, которое он так долго подавлял, в которое он перестал верить после мэри, элизы. он думал, что его сердце превратилось в грубый камень, способный лишь биться, чтобы гнать кровь в мышцы для убийства, для преданности, отданной безвозвратно датчу, но сейчас оно взрывалось болезненно вновь, и он чувствовал себя безнадёжным и бессильным.

любить — значит быть уязвимым. любить — значит дать кому-то нож, чтобы вонзить его самому себе в горло. и он, пожалуй, просто не умел любить. не научился. он оставлял за собой череду разочарований из-за невысоких надежд. глядя на тебя сейчас, он понял, что почти желает, чтобы ты вонзила нож в его горло, потому что это единственный исход, на который он надеется.

да он бы умер ради того, чтобы не стать разочарованием в твоей жизни.

— оседлаешь меня?

ты опешила, когда услышала эти слова. серьёзно..? румянец залил твои щёки. это всё, что он сказал тебе в лицо прямо сейчас. и замер. и застыдился. что за чёрт?

'я только что это сказал. вслух. я спросил её, будет ли она ездить на мне верхом, как на чёртовом коне. я сошёл с ума. я старый, распутный дурак, и сейчас она встанет и уйдёт, и будет права... почему она так смотрит? почему она ничего не делает? почему она просто замерла? я идиот. я дурак. я не понимаю, что я сделал. она ненавидит меня, стало быть. боже, что в её глазах...? я схожу с ума, я, стало быть, схожу с ума...'

он просто накрыл твои губы своими. требовательно, идиотски. пытался заткнуть этим поцелуем собственный рот, проглотить неосторожные слова. дрянная попытка сбежать от реальности в пучину ощущений. он боялся твоего отказа, переживал, считал себя идиотом — он целовал. заставить тебя забыть этот нелепый вопрос и просто почувствовать его... его желание, его страх, его любовь, которую он умудрился испортить за одну секунду. всё это было его намерением. его дыхание сбивалось, в этом поцелуе звучал волчий крик: прости меня, не говори ничего, просто разреши.

но ты ответила. ты не могла иначе. его губы чувствовались восхитительно и правильно. он ощущался домом, крепостью, за которой ты могла спрятаться, в его руках можно было укрываться, к грудной клетке прижиматься, лицом любоваться. всем им можно было наслаждаться от и до. ты не хотела себе в этом отказывать. ты уложила обе руки на его щёки. плевать, что это был салун. плевать, что вас могли видеть — кому было дело?

он перестал стесняться, забыл про приличия, которыми так гордился. его рука, уткнувшаяся в твою шею, скользнула вниз, к поясу, и пальцы впились в ткань одежды с упорством. артур притянул тебя к себе, между вашими телами не осталось даже просвета воздуха, заставляя тебя чувствовать каждую впадину и выпуклость его грубого, напряжённого тела, его встающий член, упиравшийся в тебя мимо его воли.

это хорошо, думалось тебе.
это нехорошо, думалось ему.

нет, нет, артур — не животное. ты почувствовала, как он замедлил ритм, превратив отчаянный порыв в неспешный, тягучий танец. ты хотела утянуть его ближе к себе или прижаться вновь.

он хотел тебя. он хотел перегнуть тебя через этот бар, забыть о людях вокруг. это смешивалось со страстным желанием сберегать всё невинное и искреннее, что в тебе было:

— артур?.. — шепчешь ты, отрываясь. он ненавидел, как ты произносила его имя, потому что сердце его не выдерживало этого звука.

— я понял, — отвечает.

одну руку под твои колени, другую — под спину. он поднял тебя так, словно ты не весила ничего, прижав твоё тело к своей широкой, твёрдой груди. ноги сами собой обвили его талию; ты сидела у него на руках, и сладкая мука мгновения вызывала у артура чувство дурмана. он всё думал о своих дерзких словах и фантазиях, и теперь, чувствуя твоё тепло сквозь ткань брюк, он понял, что не может, не имеет права шутить с этим. он хочет осуществить всё, что может, что ты разрешишь. сейчас.

он развернулся, расталкивая толпу широкими плечами. он не видел никого. он только чувствовал, как ты прильнула к нему, как твои руки улеглись на его шею, как твоё дыхание обожгло его кожу, и потому артур шёл уверенно, несмотря на то, что был пьян.

'на ночь, на день, на час или неделю, на месяц или всю оставшуюся жизнь — я хочу быть её и хочу делать её своей'.

он взбежал по лестнице, не сбавляя темпа, и прошёлся по длинному, затемнённому коридору. двери по сторонам скрипели и звенели, донося странные звуки. кто-то трахался, кто-то спивался, кто-то прокручивал что-то незаконное. артур искал только одно — уединение. найдя никем не занятую комнатку, он толкнул её плечом, не выпуская тебя из объятий. она была маленькой, душной, с единственной кроватью, накрытой чистой, но грубой простыней. он вошёл, пнув ногой дверь, чтобы она закрылась за вами с глухим стуком, отрезая от остального мира, и заткнул щеколду.

он не стал сразу опускать тебя на кровать. артур прижал тебя к двери, удерживая на весу, и снова накрыл твои губы своими, хотя теперь в этом поцелуе не было прежней сдержанности — только голод и попытка его насытить. его рука скользнула ниже, большим пальцем нажимая на твоё бедро, притягивая его к своему возбуждённому паху, давая тебе почувствовать твёрдый, натянутый выступ в его штанах.

— ты ведь знаешь, что сейчас будет, верно? — отстраняется он, чтобы увидеть убеждённость в твоих глазах, и ты киваешь ему.

он не хотел задавать этот вопрос из страха услышать 'да'. и вместе с тем желал:

— ты когда-нибудь...? — артур был неловок, но искренен, мягок, серьёзен.

— нет. вообще нет.

ты никогда даже не видела полностью голого мужчину. ты не знала, что и как устроено. ты не имела ни малейшего понятия, что значит удовольствие и что мужчина способен его доставить, если он того желает. и это то, чего желал артур. то, во что ты верила.

чёрт подери. и ты выбрала его? старого идиота, который только и умеет, что... артур сглатывает.

он будет твоим первым. ему хотелось бы быть твоим единственным. он не может подвести тебя, не может не помочь. он не так хорош, как ему хотелось бы, но с тобой он готов учиться, чтобы учить.

он аккуратно, почти благоговейно опустил тебя на ноги, а затем увлёк к кровати, сажая на край:

— я был бы мягче, если бы знал, — тихо говорит морган, — ты правда знаешь, чего хочешь?

он пытался спросить о сексе. это должно было смущать тебя, но видя то, как он аккуратничает, ты почему-то не могла смутиться так, как была способна.

— артур, — говоришь ты, перехватывая инициативу вопросов, — знаю ли я что-либо? почти ноль. хочу ли я? да, очень. с тобой? да, только с тобой. почему? потому что я хочу любить тебя, артур.

когда же ты перестанешь произносить его имя так, как произносишь?.. его сердце снова трещит.

— я некрасив, — шепчет артур. он хочет, чтобы ты отказалась, но умоляет бога, чтобы настояла на согласии, — я покрыт пулевыми шрамами, тасканием вёдер, усталостью длительных охот. я не тот мужчина, который сможет... я не уверен, что смогу подойти на роль первого мужчины в твоей жизни.

— это не то, что меня волнует, — ты мотаешь головой.

— тогда что?..

— что ты хочешь только моё тело.

— это не... — артур поднимает бровь, — это не так.

— я знаю, — опускаешь взгляд вниз, — но ты сопротивляешься мне. я не хочу проснуться утром одной, артур, хотя знаю, что ты меня не оставишь. я просто хочу, чтобы ты доказал мне это.

— ох, девочка, — выдохнул он резко, отрицая твое предположение с яростной, почти болезненной убежденностью, — ты ошибаешься. дьявол, если бы мне когда-либо нужно было лишь тело, я бы нашел любую девку в борделе за доллар. я сопротивляюсь... сопротивлялся не потому, что не хочу тебя, а потому что... потому что ты слишком важна. ты... ты сама понимаешь. мы с разных жизней.

он поднял одну руку и положил её ладонь тебе на щёку:

— я не уйду. не уйду, хорошо? я не обещаю, что буду хорошим прилежным мужчиной, не обещаю, что мы будем жить вечно, как в сказке. у меня жизнь дерьмовая, и я, возможно, сегодня или завтра умру. но ты не проснешься одна. не завтра утром. я буду здесь. я буду держать тебя, пока солнце не заглянет в окно. я никогда не чувствовал себя таким настоящим и достойным дышать, как с тобой. теперь я хочу заслужить это право. я никогда не хотел ничего так сильно, как тебя. и тебя я хочу заслужить тоже. я знаю одно — я не уйду от тебя по своей воле или воле обстоятельств. я не собираюсь выбирать что-либо кроме тебя. я хочу тебя. всю тебя.

тебе было почти достаточно. это 'почти' быстро выбилось, когда артур наклонился, утягивая тебя и роняя в постель. его поцелуй пришёлся сначала в губы, затем — в макушку. он заглянул в твои глаза:

— позволишь мне сделать тебя своей? — он говорил неуверенно. это не то, что он думал, что способен когда-либо сказать.

ты сглатываешь. это то, чего ты хочешь. это то, в чём ты уверена.

— если ты научишь, — ты хочешь пользоваться полученной возможностью доставлять этому уставшему псу удовольствие, — и для начала я хочу получить ключ к твоему телу.

— у меня... у меня нет красивых слов, и тело у меня далеко не то, что в тех... книжках, которые мэри-бет читает, — пробормотал он, его голос стал низким, бархатистым, полным интимной, щемящей ласки и застенчивости, — но если ты хочешь найти ключ... — он взял твои ладони в свои большие, мозолистые руки и медленно, с благоговейной осторожностью положил их себе на грудь, прямо на сердце, которое билось под твоими пальцами, — бери.

он смотрел на тебя сверху вниз, его глаза были тёмными. никакой лампы в комнате. ничего. только луна сквозь приоткрытое окошко.

ты потянулась второй рукой к его грудной клетке. пуговки съезжали одна за одной. артур находил это естественным — сначала он обнажится перед тобой, чтобы ты не постеснялась своего тела в ответ.

— могу?

— да, конечно, — он кивает тебе.

ты стягиваешь его рубашку вниз. у него тёплое тело, слегка загоревшие руки и плечи, хорошо развитая грудная клетка — мужчина действительно выглядит как мужчина. не как неотёсанный мужик или грубый пьяница. на теле моргана были следы пуль, сражений, царапины. целое наследие — спроси о каждой метке и он расскажет тебе всю историю.

он, кажется, готов рассказать тебе всё. не только о своём теле.

артур отстегнул пряжку ремня, затем, приподнявшись, стянул тяжёлые, пропитанные дорожной пылью брюки. они сползли вниз, затем — остальная одежда. ткань была лишней. он остался перед тобой полностью обнажённым. твоё внимание к себе возбуждало его, но ты боялась посмотреть ниже.

— эй... эй, смотри на меня, девочка, — тихо произнёс он, его голос был низким и бархатистым, словно он пытался уложить ребёнка спать, — я не сделаю тебе больно, я обещаю. мы можем просто полежать так. твои правила, малышка.

ты позволяешь себе слабую улыбку. он так хорошо подводит тебя к идее о безопасности и сексуальной свободе с ним — ты не могла сделать плохой выбор, пока была с ним.

— ты можешь трогать меня только здесь, — он провёл твоей рукой по своей груди, по твёрдым мышцам плеча, — или вообще не трогать.

ты набираешься смелости, придвигаешься. позволяешь себе изучить его тело мягким взглядом сверху вниз. когда твой взор, дрогнув, всё же сполз основательно, артур с трудом выдохнул. он знал, что ты увидишь его возбуждение, полное, тяжёлое, наполненное кровью, возвышавшееся над его животом. артур знал, что у него большой член — и речь шла преимущественно о его толщине. чаще это было проклятьем, чем благословением.

у тебя этот вид вызывал странное смешение ощущений: крупный... сможешь ли ты уместить его в себе?..

— ты можешь... ты можешь трогать, если хочешь, — выдохнул он, — но... я чувствителен. там.

он всё ещё мил в своей неловкости.

ты ощущаешь, как в твоей ладони разливается неестественный, пугающий жар. словно ты касаешься раскалённого на солнце камня. он твёрдый, до жути твёрдый, натянутый так, что кажется, готов лопнуть от подступившей крови. под твоими пальцами бьётся тяжёлая, извилистая вена, и ты чувствуешь под ладонью ритм. кожа здесь удивительно гладкая, бархатистая, в отличие от грубых, шершавых рук, которые сейчас судорожно впиваются в простыню. ты видишь, как огромен он в сравнении с твоей кистью — она не может обхватить его целиком, пальцы не сходятся. головка тёмно-красная, опухшая от возбуждения, уже блестит от выступившей прозрачной влаги, и ты ощущаешь густой запах мужского тела, заполняющий твои лёгкие. видно, как каждое твоё малейшее движение отдаётся в его коленях, заставляя крупные мышцы под кожей дрожать и играть.

артур резко выдохнул, позволяя груди ненадолго расслабиться. он не смог сдержать мягкого движения бёдрами навстречу твоему прикосновению, ища большего. он опустил взгляд, зацепившись глазами за место вашего соприкосновения. его крупный член в твоей чистой ручке... и это твой первый раз. он осторожно, боясь навредить, накрыл твою руку своей свободной ладонью, направляя её, показывая, как нужно двигаться вверх и вниз, сжимая у основания и слегка ослабляя хватку у головки. с губ мужчины сорвался томный выдох.

— разденешь меня? — внезапно просишь.

— да... да, конечно. просто позволь.

он потянулся вперёд к твоей рубашке. ты чувствуешь, как его пальцы — тёплые, немного влажные от волнения — касаются твоей кожи сквозь тонкую ткань, вызывая мурашки. артур был невероятно осторожен, он боялся, потому, не спеша, начал поднимать край одежды, и ты почувствовала прохладный воздух на обнажающемся животе, тут же сменяемый жаром его тяжёлого взгляда, который не отрывался от твоей кожи ни на секунду.

когда ткань наконец скользнула выше, обнажая грудь, артур вздохнул. он не мог отвести глаз. ты видишь, как его кадык тянется в горле, как расширяются зрачки, поглощая голубой оттенок, и в них читалось первобытное, пугающее восхищение, смешанное с ребячливым изумлением. для него ты была не просто женщиной, а чем-то нездешним, святой, в которую он не смел верить.

— ты совершенна, — шепчет артур.

он стянул рубашку через твою голову, оставляя тебя абсолютно нагой перед ним, и отбросил её в сторону. она жгла ему руки. затем помог расправиться с нижней частью, ничего не оставляя. ты чувствуешь себя уязвимой и открытой, но его взгляд, полный жадной, трепетной заботы, заставлял тебя чувствовать себя желанной. его руки опустились на твои плечи, большие и тёплые, и начали медленно спускаться вниз по рукам, притягивая к себе.

как ангел.

— ты очаровательна, — снова шепчет артур, и ты неловко улыбаешься ему.

артур наконец замолкает. пусть так — пусть всё решают ваши тела. ты чувствуешь его дыхание — прерывистое, глубокое и пахнущее табаком — прежде, чем его губы накрывают твои. его рот настойчив и жаден, потрескавшиеся губы прижимаются к твоим с силой, которую он старается сдержать, но не может. его щетина щекочет твою кожу, оставляя красный след, язык, уверенный и горячий, мягко вторгается внутрь, пробуя, исследуя, владея. ты чувствуешь вкус виски и дыма. вкус артура. голова идёт кругом.

крепкие руки отрывают тебя от земли, переворачивая мир. ты приземляешься ему на колени, плотно прижимаясь всем телом к его широкой, пушистой груди. твои бёдра охватывают его мощные ноги, и прохладный воздух исчезает, уступая место обжигающему жару его кожи. ты чувствуешь, как его напряженный член прижимается к твоему низу, зажимаясь между вашими животами, и каждый тик сердца отзывается в нём глухим ударом. его грудная клетка вдавливается в твою мягкую грудь, и ты ощущаешь, как бьётся его сердце — гулко, сильно, насыщенно.

он не отпускает твоих губ, продолжая целовать тебя с возрастающей лихорадочностью, пока его ладони начинают странствовать по твоему телу, изучая каждый изгиб. пальцы одной руки запутываются в твоих волосах на затылке, слегка сжимая и отклоняя голову назад, чтобы проникнуть глубже, а вторая ладонь широким, тяжёлым движением скользит вниз по позвоночнику, ложась на твою ягодицу, сжимая. ты чувствуешь, как его пальцы впиваются в твои бёдра, помогая тебе занять положение, и этот жест — властный, но трясущийся от предельного напряжения — говорит о том, что он держится на краю. когда ты наконец усаживаешься на него, распрямляя ноги и опускаясь прямо к нему на колени, то позволяешь себе окончательно расслабиться. твои самые нежные, влажные места соприкасаются с его стоящим крупным членом, и ты чувствуешь, как он вздрагивает под тобой, а мышцы живота напрягаются.

он не отпускает твоих губ, поцелуй становится глубже, влажнее, ты чувствуешь, как его неровное, хриплое дыхание смешивается с твоим, как он с жадностью, свойственной голодному зверю, вдыхает твой запах, не желая разрывать прикосновения ни на секунду. ты ощущаешь жёсткую, густую щетину его груди, которая щекочет твои соски, посылая острые волны удовольствия вниз, к животу, заставляя тебя извиваться в его руках.

это первый раз, когда ты кого-то хочешь.

он издаёт низкий, сдавленный стон прямо в твой рот, когда ты слегка шевелишь тазом, и его пальцы впиваются в твою кожу, оставляя белые отметины, которые вскоре станут багровыми подтёками. он тянет тебя ближе, заставляя почувствовать всю длину и толщину того, что ждёт тебя, трение о которое вызывает у обоих предательскую, изнуряющую дрожь.

он полностью твой. он надеется, что ты это чувствуешь. он надеется, что ты этим воспользуешься.

артур с неохотой, словно отрывая часть самого себя, отстраняется от поцелуя, оставляя между вашими лицами щель. пальцы правой руки скользят вниз от локтя к бедру, с осторожностью прикасаясь ко внутренней её стороне, ещё не заводя руку слишком глубоко.

— позволишь мне, девочка? — шепчет артур, приоткрывая глаза, чтобы посмотреть на тебя, — я хочу почувствовать тебя.

он ждёт твоего ответа — и молчание, смешанное с робким желанием, становится сигналом. всё ещё давая тебе возможность оттолкнуть, артур медленно закрадывается к тёплому пространству между твоих ног, и от идеи от дальнейшего прикосновения его член возбуждённо натягивается. его пальцы, осторожные, несмотря на их размер, раздвигают твои влажные складки, и твой вздох застревает в горле, когда он касается самого нежного места. кожа его подушечек трётся о твою чувствительную плоть, исследуя, изучая каждый сантиметр. он вводит один палец медленно, всего на фалангу, проверяя глубину, и ты чувствуешь, как он заполняет тебя, не знавшую чужого прикосновения.

его большой палец находит твой пучок нервов чуть выше, останавливая терпкость проникновений, и начинает циркулировать вокруг него, не слишком сильно, но с настойчивостью, заставляющей твоё тело податься вперед, навстречу его руке, ища большего. он наблюдает за твоей реакцией, стыдливо надеясь, что он делает всё верно, запоминая, что заставляет тебя дрожать, что заставляет тебя хватать его за плечи.

он вновь с поражением представил, как ты седлала бы его, как твоя нежная, влажная плоть медленно, с трудом поглощала бы его массивную длину, и как раздвигались бы складки твоей киски, пока ты бы принимала его. он хочет этого. он хочет отдать тебе бразды правления, позволить тебе взять всю неудержимую, пугающую мужскую силу и использовать её для своего наслаждения. он хочет быть для тебя инструментом, покорной собственностью, ведомой твоим темпом.

артур с намерением целует тебя — иначе он просто не выкинет эти фантазии из головы. пальцы его свободной руки глубоко вплетаются в твои волосы у затылка, удерживая тебя на месте, слушая, как ты вздрагиваешь и постанываешь от его прикосновений. в то же время его ладонь, неумолимая и горячая, возвращается к твоему центру, и движения его пальцев становятся увереннее, быстрее. ты чувствуешь, как возбуждение накатывает тебя — совершенно новое чувство, которое ты никак не можешь окончательно обработать или понять, что с ним сделать. ты можешь доверять только артуру. верить в то, что он проведёт тебя вперёд.

когда твоя кисть, дрогнув, опускается вниз и наконец обхватывает его горячий ствол, артур напрягается, словно тетива лука, готовая сорваться в чьё-либо сердце. твои пальцы, тонкие и слабые в сравнении с его грубой мощью, с трудом охватывают толщину. артур мгновенно реагирует на твоё прикосновение, вздрагивая и сбиваясь. он сдерживает стон, который превращается в мычание, и его голова падает тебе на плечо, скрывая лицо в волосах. твоя рука начинает двигаться вверх-вниз, и это сводит его с ума — неопытность, но искреннее желание доставить ему удовольствие — всё это безумно разжигает похоть. он начинает двигать бёдрами в такт твоей кисти грубо и серьёзно, охотясь за удовольствием без стеснения, позволяя тем самым и тебе понять, что между вами не должно быть ничего, кроме желания наслаждаться друг другом. хотя твоя рука дарит ему дьявольское наслаждение, он чувствует ноющую, разъедающую пустоту внутри — трение великолепно, но оно сухое, не дающее того полного, всепоглощающего чувства единства, которого он возбуждённо жаждет.

артур всё же не останавливает тебя. его собственные пальцы внутри начинают двигаться яростнее, отвлечённее. он не удерживается и вводит третий палец, растягивая, заставляя взвизгнуть и сжать руку на стволе мужчины крепче. артур мастурбирует тебе почти яростно из-за недостатка внимания к своему члену, зная, что если он доведёт тебя до края прямо сейчас, то твоё собственное удовольствие, твои сжатия и стоны станут единственным, что сможет временно утолить его ненасытный голод. он хочет, чтобы ты пришла к финишу первой, прямо здесь, на его руке, пока он отчаянно трётся о твою ладонь, пытаясь выжать из этого касания хоть каплю снисхождения. в конце концов, он не может ручаться за то, что ты вообще сможешь сесть на его член, и есть большой риск того, что, попытавшись, тебе станет больно и ты откажешься от дальнейших затей, а, значит, он не справится с желанием показать тебе хорошую сторону секса с правильным мужчиной.

твоя рука, сжатая вокруг его твердого, пульсирующего ствола, мгновенно замирает, пальцы бессильно разжимаются, теряя силу, и ты перестаёшь дрочить ему, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме подступающей волны в животе. для артура внезапное отсутствие движения становится почти физической болью, резким разочарованием, которое тут же затмевается безумным, пьянящим восторгом от того, что он видит и чувствует своими пальцами.

внутри тебя всё сжимается в тугой, пульсирующий узел. поскольку это первый раз в твоей жизни, когда тело переживает подобное, это не просто удовольствие — это настоящий взрыв, ведущий почти к тошноте и разрушающий все преграды. ощущение зарождается глубоко внизу, у самого входа, где его терпкие подушечки давят на чувствительные точки, и мгновенно разливается горячей, обжигающей лавой по венам, захватывая низ живота, проникая в бёдра и подступая к лёгким. ты чувствуешь, как мышцы внутри, до того лишь послушно обхватывавшие его, начинают бешено, судорожно сокращаться в ритмичном спазме, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело и одновременно удержать его глубже, прикрепляя намертво. серия вздрагиваний, неведомая тебе ранее, пугающая своей силой, но такая сладкая, была наградой для артура — и он выдохнул с облегчением и возбуждением.

ты издаёшь звук, который невозможно описать — мелодичный надрывающийся стон, полный невообразимого блаженства и страдания. артур не отводит взгляда, впитывая каждый твой вздох, каждый подъём груди. он видит, как твоя голова запрокидывается, обнажая бледную, напряжённую шею, как вены на ней бьются в такт сердечному ритму, участившемуся до предела.

— вот так вот, девочка моя, всё хорошо, — шепчет он, прижимаясь к твоему ушку.

ты была бесконечно благодарна артуру за это чувство.

мужчина чувствует, как твои судороги начинают стихать, уступая место глубокой, изнуренной дрожи, и потому притягивает в объятия. он бережно, но настойчиво перехватывает твоё запястье, всё ещё сжимающее его член, и аккуратно убирает твою руку в сторону, освобождая его, несмотря на то, что его тело дико протестует против потери тепла.

— тише, — он целует твою шею, твои плечи, он огромный, горячий, ты тонешь в его руках и хватке. затем его рука перемещается на твою грудь, нежно касаясь мягкой кожи, чувствуя, как твоё дыхание постепенно выравнивается, переставая быть сбивчивым.

'я дал ей это. никто другой не видел её такой. я первый, кто подарил ей оргазм, я первый, кто войду в неё. чёрт возьми... я должен дать ей весь контроль над собой. она этого заслуживает'.

когда он притягивает тебя ещё ближе, пытаясь укрыть тебя собой, тела смещаются, и его крупный член, освобождённый прежде от твоей ладони, ложится прямо между твоих разведённых бедер. он чувствует, как влажная, горячая головка его плоти упирается прямо в твою ещё набухшую киску, вдавливаясь в мягкие, влажные складки, но не входя внутрь. чистейшая пытка — быть так близко к вожделенному входу, чувствовать жар и скольжение, но не двигаться. артур замирает, позволяя всему происходить, понимая, что это одновременно и утешение для тебя, и неосознанное обещание того, что будет дальше. артур терпел, ведомый мыслями о том, как ты сядешь на него, сдерживая порыв толкнуться вперёд, и наслаждается моментом, когда ты просто дышишь, прижавшись к нему. ты доверяешь. он не имеет права подвести.

артур слегка смещается позволяя тяжёлому, горячему стволу скользнуть по твоим влажным, пульсирующим половым губам, чтобы ты осознала, что упирается в твоё влагалище. он чувствует, как ты вздрагиваешь от этого прикосновения, и невольно сжимает тебя крепче, пока рука продолжает свои успокаивающие поглаживания вдоль хрупкого позвоночника, чувствуя под ладонью каждую косточку.

— это мой член, понимаешь? — мягко говорит артур. стеснение отступает на второй план из-за жгучего желания. он хочет, чтобы ты знала, чтобы ты не игнорировала. он делает паузу, вдыхая запах твоих волос, — слушай меня внимательно, девочка, — продолжает он, отводя лицо немного назад, чтобы заглянуть тебе в глаза, — я не буду лгать тебе. я не маленький... и, пожалуй, я крупнее, чем большинство мужчин, которых ты можешь встретить. когда... может быть, он не войдёт в тебя целиком. ты девственница. ты узкая, тесная внутри... — теперь он точно знал, о чём говорит, — я боюсь, что просто не смогу втиснуть его в тебя до основания, не причинив боли.

он целует тебя в уголок рта. ты знаешь, что он имеет в виду. и, тем не менее, факт того, что он уже занимался сексом значил, что вместить его член — вполне достижимая цель.

— я хочу, — настаиваешь ты, — пожалуйста.

— мы будем медленными. очень медленными. если он не войдёт весь, это не проблема. мы возьмём столько, сколько сможешь. главное — чтобы тебе было хорошо, понимаешь? я хочу, чтобы ты чувствовала себя заполненной, а не рвущейся.

— да, — ты на всё согласна, и это заставляет артура горько усмехнуться.

он помогает тебе перебраться через его широкие бедра, располагаясь точно над его возбужденной плотью. артур откидывается немного назад, опираясь на локти, чтобы иметь возможность видеть твоё лицо, его руки мягко, но настойчиво охватывают твою талию, помогая тебе найти равновесие. для него этот вид — ты, возвышающаяся над ним, с распущенными волосами и блестящими от вожделения глазами — верхушка невинности, смешанной с порочностью.

— вот так, милая... садись медленно. я помогу тебе. не торопись.

одной рукой он обхватывает свой массивный, пульсирующий ствол у основания, направляя багровую, налитую кровью головку прямо к твоему влажному, ждущему входу. ты чувствуешь, как этот горячий, твёрдый кончик касается твоих нежных, припухших губ, раздвигая их, и твоё тело рефлекторно напрягается в предвкушении наполняющей боли и сладости. артур чувствует твою тревогу сквозь дрожь в ваших мышцах и мягко поглаживает твои бёдра большими пальцами, стараясь успокоить тебя, пока ты начинаешь медленно опускаться вниз.

твоя плоть, хоть и мокрая от предыдущих усилий, всё еще кажется невыносимо узкой по сравнению с его размером. когда головка его члена, широкая и округлая, начинает протискиваться внутрь, растягивая узость до предела, ты слышишь его резкий вдох. артур отлично чувствует, как твои стенки сжимаются вокруг него, пытаясь вытолкнуть орган, но он остается непоколебим.

'я не смогу войти туда целиком, я просто разорву её. но, чёрт, как же я хочу попробовать. я хочу, чтобы она поглотила меня всего, до самых яиц', — артур тяжело сглатывает и прикрывает глаза на мгновение, после чего снова приходит в себя и опускает взгляд вниз, чтобы ничего не пропустить.

ты опускаешься ниже, и его член, толстый и усеянный выпуклыми венами, медленно погружается в глубину, раздвигая ткани, заполняя собой сантиметр. твой проход расширяется, обтягивая его головку, затем ствол, и ты чувствуешь, как стержень упирается и не хочет идти дальше, когда ты садишься всего лишь на половину его длины. дальше он не идёт — тебе тяжело, больно и сладко, ты не понимаешь свои чувства, насыщенная изобилием ощущений, и, останавливаясь, издаёшь что-то между всхлипыванием и стоном. артур видит, как напряжено всё твоё тело:

— всё... стой, стой, принцесса, — выдыхает артур, заметив твой испуг и остановив движение твоих бёдер сильными руками,— пока этого достаточно. ты хорошо справляешься...

снаружи остались ещё добрые сантиметры его твёрдой плоти, что вызывает у него глухое разочарование, но вид тебя, сидящей на нём, наполненной им до отказа, заставляет это чувство забыться. он чувствует, как твои внутренние мышцы ритмично сжимаются вокруг его головки, привыкая к его размеру. он поднимает голову, захватывая твои губы в поцелуй, и артур пьянеет от него, целует тебя, растворяясь в чувстве твоего мокрого тепла.

в этот момент, когда ваши языки сплетаются между собой, ты отчётливо чувствуешь, как внутри тебя, глубоко, не в силах оставаться пассивным в такой тесноте и жару, начинает резко и ритмично подрагивать член. спазмы проходят по всему его стволу, передаваясь прямо в твои чувствительные стенки, обжигая их изнутри. артур чувствует, как твоё тело отвечает ему. он стонет.

— ты чувствуешь, верно? — он отрывается от твоих губ лишь на секунду, шепча слова, которые тут же заглатывает новым поцелуе, — ты чувствуешь, как... как сильно я хочу тебя, верно?..

его палец давит на твою нижнюю губу, слегка приоткрывая её, чтобы насладиться доступом. толчок его члена внутри сопровождается влажным, чавкающим звуком, смешанным со звуками поцелуев, похотливая песня заставляет его краснеть от стыда и возбуждения одновременно. он понимает, что пока не может войти глубже.

ты укладываешь руки на его грудь, надавливая, и артур не сопротивляется, позволяя твоей силе перевести его в горизонтальное положение. спина мужчины тяжело ложится на грубую простыню. наконец-то. наконец-то он под тобой. артур распластан, смотрит снизу вверх, и этот ракурс открывает ему совершенно иную перспективу — ты возвышаешься над ним, ты можешь решить всё, ты можешь пользоваться им и доставлять удовольствие себе.

твой вес смещается, его массивный член выскальзывает наружу на пару сантиметров. это движение сопровождается откровенным, влажным звуком, от которого у артура вновь мурашки бегут по коже под рубашкой. ваша обильная, густая смазка стекает по его стволу, делая его блестящим и липким, и внезапное прикосновение прохладного воздуха к той части его плоти, которая только что купалась в неистовом жару твоего тела, вызывает у него томный стон. головка его члена теперь застряла прямо у входа, раздвигая твои припухшие половые губы, но не погружаясь глубже.

каждая клетка его тела, каждый отдел мозга кричит о том, чтобы немедленно исправить неполную связь. его мощные бёдра, привыкшие к управлению норовистыми жеребцами, рефлекторно напрягаются, готовясь к мощному, разрушительному толчку вверх. ему нестерпимо хочется рвануться навстречу, вонзиться в тебя, чтобы закончить начатое, чтобы заполнить терзающую его пустоту, образовавшуюся между вашими телами. его пальцы впиваются в мягкую кожу твоих бёдер с силой, оставляя белые, кровяные отпечатки, и на секунду кажется, что он вот-вот сорвётся и начнёт дико, безжалостно трахать тебя, забыв о всякой аккуратности.

но он сдерживает звериный порыв. он сжал челюсти.

'контролируй себя, артур. не испорти это. ты не дикий кабан в гоне', — твердит он себе, глядя на тебя снизу с мольбой и обожанием, — 'пусть она делает это сама. пусть она возьмет столько, сколько сможет. пусть седлает, как ей удобно. как ты её учил — медленно, доверительно, наращивая уверенность'.

— ты прекрасна сверху, девочка.

когда ты начинаешь подниматься и опускаться, медленно, с крайней осторожностью исследуя новую, пугающую глубину отношений, он чувствует, как твои мокрые стенки буквально сдирают с его разума любые мысли. мокрое, скользкое, вязкое, будто расплавленный воск чувство укрывает его. ты так непостижимо туга внутри, что каждый миллиметр его перемещения ощущается с сопротивлением. тебе тяжело справляться с этим, но ты не хочешь останавливаться, ты желаешь преодолеть свои лимиты, чтобы слиться с мужчиной, которого готова любить всей собой.

сердце артура сжимается от острой боли сопереживания, наблюдая за тем, как ты хмуришься и закусываешь губу, но его грудь также переполняет сладкая гордость, что ты готова идти дальше ради него, и он желает ответить тебе только большим, взять и умножить всё, что ты ему даёшь.

его ладони скользят с твоих бёдер по бокам, стараясь хоть как-то облегчить бремя, хотя он знает, что физически помочь не может.

— моя ты хорошая девочка, — шепчет он сдавленным стоном, когда ты снова опускаешься на него, заставляя его член с каждым разом глубже проникать в плоть, — ты справляешься, умничка.

он чувствует, как твои внутренние мышцы дрожат и сжимаются вокруг его головки, ствола, всё это передаётся ему в пах, разливаясь жаром по животу, заставляя его яички сжиматься и подтягиваться к телу. ему хочется просто лежать смирно, быть игрушкой, созданной для твоего удовольствия, но его бёдра предательски подрагивают, подкидывая его навстречу тебе вопреки его воле.

— не останавливайся. прими меня, сколько сможешь. пусть боль будет... пусть перейдёт в хорошее чувство.

ты отстраняешься назад, выпрямляясь на нём полностью. его взгляд резко падает вниз, туда, где ваши тела сливаются воедино. поза открывает ему панорамный, неприкрытый вид на то, как ты медленно садишься на него. он видит всё: твои половые губы, пухлые, покрасневшие от трения и возбуждения, что растягиваются до предела, обтекая его ствол, словно тонкая, глянцевая резинка. кожа бледнеет от напряжения, его член, толстый, отлично стоящий благодаря приливу крови, терпеливо, сантиметр за сантиметром погружается в твою глубину. это выглядит неестественно, почти извращённо — видеть, как такое огромное орудие вторгается в такое маленькое, нежное отверстие, растягивая его.

— боже, девочка... — с надрывом стонет он.

его взгляд гипнотизирован точкой вашего соприкосновения. артур чувствует себя грязным старым извращенцем из-за того, что смотрит на это с таким жадным, любовным вниманием, но он не может отвести глаз. видеть, как твоё тело поглощает его, как ты смиренно принимаешь плоть внутрь себя, жертвуя собой ради его нынешнего удовольствия и дальнейшего вашего общего. когда ты наконец опускаешься до самого основания, вынуждая вас соприкоснуться косточками, артур содрогается, с наслаждением запрокидывая голову: 'ты взяла меня всего, твою мать...'

ты начинаешь двигаться осторожно, робко, но каждая волна заставляет артура терять остатки человеческого облика, превращая его в существо, состоящее исключительно из нервных окончаний и чистого, обжигающего наслаждения, что является для тебя самым восхитительным зрелищем. когда ты ускоряешься, постепенно наращивая темп, артур не может не напрягать мышцы навстречу. он не пытается больше сдерживать звуки, вырывающиеся из его горла.

гортанное рычание, переходящее в вой экстаза, звучит, когда ты особенно резко опускаешься вниз. его голос, обычно грубый и бархатистый, ломается, дрожит и становится хриплым, пропитанным сырой, животной похотью:

— да-да, господи... — вырывается у него невнятное бормотание, обрывающееся судорожным вдохом, когда ты делаешь ещё одно глубокое движение. он запрокидывает голову назад, обнажая мощную, покрытую испариной шею, губы мужчины соблазнительно приоткрыты для новых поцелуев, и из них вырываются влажные, тяжёлые вздохи.

руки его больше не лежат без дела; они блуждают по твоим бёдрам, животу, сжимая и разжимая мясо, словно он пытается убедиться, что это реальность, а не жаркий бред умирающего под солнцем стрелка. его стоны становятся громче, превращаясь в сплошную, нечленораздельную мелодию. ему нравится своеобразно подчиняться тебе — он знает, что однажды покажет тебе, что будет, если он возьмёт верх, но сейчас сбывается самая развратная мечта, какую он когда-либо хотел.

каждое твоё движение вверх ощущается для него как маленькая смерть, но затем ты опускаешься вниз, и это возвращает его к жизни. трение вязкое, обильное, из-за которого в комнате раздаются влажные липкие звуки, и это звучит непристойно, но ты продолжаешь принимать всего его, несмотря на то, что он невероятно огромен для твоего маленького тельца. именно это сводит его с ума.

артур полностью сдаётся потоку ощущений. он больше не пытается контролировать своё лицо или голос. он издаёт звуки, которые сам от себя не ожидал бы услышать: скулящие и просящие.

— чёрт, м-м, ещё, ещё, милая, да, ещё, пожалуйста... — он, казалось бы, просто изводил себя. глаза, полуприкрытые, затуманенные чистой похотью, устремлены на твоё лицо. затем его веки закрываются, и он позволяет себе просто чувствовать. чувствовать, как твой жар проникает сквозь его кожу, вгрызается в мясо, заливается в кости. артур старается не давить слишком сильно, не нарушать твой ритм.

он чувствует, как его член подрагивает внутри тебя, раздуваясь, ему кажется, что он пропадает в тебе, и это определённо останется тем, что он будет хотеть чувствовать днями напролёт.

ты могла назвать это сексом, а артур бы никогда не смог назвать это тем сексом, который он знал. его член готов, кажется, разорваться от напряжения, и он ощущает первый предательский спазм в низу живота, усиливающийся из-за мелодии твоих стонов.

'нет, чёрт возьми, не так... я хочу ещё... не сейчас...'

он знает последствия, помнит страх, помнит, как легко можно разрушить всё одним необдуманным моментом слабости. мысль о том, чтобы наполнить тебя, оставить эту часть себя глубоко внутри, пьянит его до потери сознания, завораживает тварь внутри, и так трудно противостоять ей, когда ты такая горячая, такая мокрая, такая... ждущая его ласки.

но он должен быть мужчиной, а не одичавшим кобелём. он должен защитить тебя от похоти, от желаний, что ему шепчет дьявол. артур стискивает зубы, с горла вырывается низкое, страдальческое рычание, когда ты делаешь особенно глубокое, скользящее вниз движение, ощущая, как ствол сладко щекочет чувствительную внешнюю часть киски, тем самым ты и сама едва ли не толкаешь его за грань.

— стой, — команда вырывается резко, заставляя тебя испытать страх за возможную ошибку.

артур железно придерживал твои ладони над собой, пока ты ещё раз не опустилась на него и не добила его окончательно, не позволяя тебе сдвинуться с места; он замирает, тяжело дыша, весь трясущийся едва заметным для глазу образом, балансируя на краю пропасти, где одно лишнее сотрясение тела обрушит его в яму сокрушительного оргазма.

— не двигайся, — молит тебя, — если ты пошевелишься сейчас... я кончу. я... не могу... господи, я не могу кончить внутрь, это опасно, твою мать, — артур так прекрасно ругается.

к твоему же несчастью, ты слишком доверяешь артуру. ты позволишь ему делать с собой всё, что потребуется, всё, что захочется — если он скажет, что хочет сделать это внутрь, ты будешь готова нести ответственность, лишь бы он был рядом.

артур чувствует, как твои стенки тягуче сжимаются вокруг ствола, пытаясь высосать всё из члена, выпить всё, что ещё грезит выйти, и мужчина стонет, закидывая назад голову, сражаясь с желанием расслабиться и просто трахаться с тобой, игнорируя все заботы.

— просто... дай мне секунду, — не без мучения говорит артур.

ты подаёшься вперёд, маленькое движение вдоль члена, которое кажется артуру наказанием, и целуешь его губы. это то, что тебе нужно сейчас — чувствовать, что вы слиты воедино и снизу, и сверху. артур бы хотел воспользоваться зеркалом, чтобы видеть, как ты насаживаешься на его член, но с каждым новым движением губ он начинает забывать всё. он лишь закрывает глаза и стонет.

движения возобновляются, но теперь они другие, из резких и настойчивых превратились в глубокие, тягучие, похожие на мёд. ты продолжала целовать его, и артур не знал, что возбуждает его сильнее — твоя любовь или то, как притягательно ты насаживалась на него, выдыхая очаровательные звуки.

— я-я... — артур содрогается; с одной стороны он чувствует тебя придавливающим его волю камнем, который невозможно сбросить с себя, который остаётся лишь принять и расслабиться, и как можно этому отказать, если ему настолько хорошо, а с другой стороны лежит невероятная ответственность и неспособность подвести твоё доверие, — блять, я кончаю... — эти слова были волшебными для твоих ушей, но как же, чёрт подери, быстро тебя лишили заслуженного тепла, ради которого ты так работала, простым движением двух рук, поднимающих тебя выше, обнажая перед холодным воздухом.

едва твоё тело покинуло член, как его спина выгнулась дугой, голова запрокинулась назад пуще прежнего, тело напряглось, из его горла вырвался громкий, срывающийся стон, который мгновенно перешёл в бессвязное, захлебывающееся бормотание. сознание мутнело, перед глазами расцветали лилии. ты чувствуешь, как что-то опаляет твою тёплую киску, брызгая на неё, но не можешь свести взгляд с красивого лица артура, с того, как видны его зубы, его горло, его жмурящиеся глаза.

— боже, прости, — воет он. его член, пульсирующий и горячий, выстреливал тонкими длинными струями семени, попадая на пространство твоей распахнутой киски, раскрашивая кожу, стекая вниз, на его собственный вздымающийся, покрытый волосами живот. освобождённый член с шлепком упал ему на дорожку, продолжая извергать уже маленькие белые струйки, путающиеся в волосах. артур дрожал всем телом, издавая протяжные, влажные стоны, в которых слышалось и удивление, и облегчение, и стыд за эту поспешность.

ты воспользовалась мгновением, чтобы притянуться к нему ближе, сглатывая и укладываясь поверх его груди. его горячий член, остывающий и обмякающий после оргазма, уткнулся в твой живот, делая его влажным. ты позволила себе взять небольшой отдых. уставшая, изнурённая, ты только сейчас почувствовала, как гудели работавшие колени, ныли суставы.

артур сглатывает и открывает глаза. он целует твою макушку, ощущая, как сладко вздрагивает его член, прикрытый твоим телом, и глупо ухмыляется: 'никто меня ещё так...' — он не продолжает. он хочет сказать много чего, но не понимает, как правильно это сделать. никто его так не любил. никто его так не трахал. никто не лишал его дара речи. никто не был заинтересован в его душе, как ты.

ты была спокойна в его руках. ты всегда будешь спокойна, пока он рядом.

— я люблю тебя, — наконец, выдыхает артур.

почему-то ты уверена, что эти слова стоят дороже всего, что может предложить на продажу этот мир.

'ride or die', wriothesley

2026-03-17T21:19:40.656Z

ризли ненавидит и обожает тебя за то, что ты воруешь его победы на уличных гонках.

теги: au с уличными гонками, нестабильные конкурирующие отношения, хаотичное повествование, ризли отбивал тебя у другого мужчины, незащищённый секс и оральный секс, грубость, смешанная с лаской.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

ночь душная, пропитанная запахом перегоревшей резины и подтекающего бензина — аромат, что для ризли слаще любых духов. его взгляд, холодный и изучающий, прикован к твоей машине, стоящей рядом. он знает, что ты тоже смотришь. между вами тянутся невидимые нити соперничества, ядовитые, тягучие, делающие воздух вокруг гуще.

когда сигнал светофора меняется, внимание покалывает твои колени. ты рвёшься вперёд, и мгновение спустя он следует за тобой. машина подчиняется малейшему движению его рук, становясь продолжением его воли, адреналин ударяет в кровь горячей волной, застилая разум красной пеленой; ризли не просто гонится за победой, он охотится за тобой. каждый поворот, каждый моток — испытание на прочность. он видит, как твои фары помигивают вдали, и это приятно раздражает его.

он вжимает педаль газа в пол, чувствуя, как его притягивает к сидению машины, сердце колотится где-то в горле, и ризли видит, как ты рискуешь, срезая угол. его охватывает смешанное чувство ярости и восхищения. он ненавидит проигрывать, но ещё больше он ненавидит идею того, что ты можешь уйти от него. он маневрирует, вставая бок о бок с твоим автомобилем на прямой. стекло разделяет вас, но он чувствует твоё присутствие. оно осязаемо. гонщик бросает быстрый взгляд в твою сторону, пытаясь разглядеть лицо.

ты выглядишь поглощённой скоростью, небольшим лестным страхом, азартом, и всё это делает тебя живой, невероятно живой, заставляя его усмехнуться, обнажая клыки. ризли хочет обогнать тебя не ради кубка, а чтобы утвердиться, чтобы доказать, что он сильнее, что он контролирует ситуацию, даже когда за рулём ты. он готов таранить, идти на риск, лишь бы занять твоё пространство, твоё поле зрения, присвоить своё внимание себе, и в этот момент для него не существует ничего, кроме асфальта, скорости и тебя — его цели, его соперницы, его единственной одержимости.

помнишь ту ночь, когда воздух был пропитан разрядами молний, которые так и не ударили в землю? первая твоя гонка. тогда ты была для всех лишь милой, незаметной девочкой с глазками, полными безобидности; ты будто по ошибке оказалась в логове хищников. никто не воспринимал тебя всерьёз, особенно он, и все ставили на то, что ты вылетишь по неопытности и жестокости соперников. ризли был безусловным королём ночных трасс, чьё имя произносили шёпотом, смешанным с благоговением и страхом. он сидел в своей машине, расслабленно опустив руку на руль, уверенный в своей непобедимости, почти скучающий.

ты помнишь этот его взгляд?

ленивый, высокомерный, скользящий по твоей машине, как по хреновой шутке.

но затем всё изменилось. это был невозможный манёвр, серьёзно, который никто, даже он, не ожидал увидеть от тебя. ты помнишь момент, когда твоя боковина поравнялась с его, а затем ты нагло ушла вперёд? в эти секунды время словно остановилось — ты лишь услышала, как его машина взвыла от ярости, пытаясь догнать тебя, но ты оставалась неуловимой. когда ты пересекла финишную черту первой, оставив его позади, тишина была оглушительной. это было не просто поражение, это было публичное унижение. посягательство на его право.

ризли не устроил скандал, не стал кричать и бросаться угрозами в толпу; он вышел из машины, и люди расступились перед ним, как насекомые, пока мужчина шёл к тебе тяжёлой, упругой — отчасти даже волчьей — походкой. ты помнишь, как он подошёл вплотную? он навис, отрезая пути к отступлению, загоняя в ловушку своего присутствия, его глаза, обычно холодные и серые, в тот момент горели каким-то мрачным синим пламенем. ризли заговорил не сразу, какое-то время оставаясь в наблюдении, вынуждая чувствовать рой мурашек. в том взгляде читалась смертельная угроза и первобытная ярость, но за ней скрывалось что-то ещё — болезненный, пугающий интерес. ты была равна ему, верно?.. ризли не верил, что новичкам везёт. он помнил, как его втаптывали в грязь, видел, как теперь эта привилегия разбивать чужие мечты переходит в его руки, даже если он не делал это из злых побуждений и старался обходиться с нравоучающей мягкостью после гонок. но знание твоей стоимости привело его в тихое бешенство, смешанное с желанием сломать, подчинить, заставить признать его превосходство теперь уже не только на соревнованиях.

люди вокруг притихли, ожидая взрыва, драки, чего угодно, но он лишь уткнулся крупной рукой в крыло твоей машины; ты чувствовала исходящий от него жар — пламя тела, разогретого адреналином, и скрытой ярости:

— ты знаешь, кого ты только что обошла, милашка? — его голос был низким, азартным, он не ждал ответа, это был риторический вопрос, наполненный тёмной иронией. кажется, ризли не стеснялся своего проигрыша, напротив, он открыто признавал его.

ризли изучал тебя, как редкий экземпляр ночного мотылька, которого только что поймали за крыло, и ещё думал, что с тобой делать. его пальцы, грубые и сильные, потянулись к твоему подбородку, но ты отвернулась:

— знаю, конечно, — откликаешься, — это ты не знаешь, кто забрал твою победу прямо из-под носа.

— ты права, — ризли вздыхает и отнимает ладонь, — сегодня я почувствовал страх. это было приятно. нет, скорее, чертовски здорово. это возвращает меня к жизни.

он осознавал, что ты — достойная. да. ты достойна его не потому, что мила и послушна, по крайней мере, этой части тебя он ещё даже не увидел, а потому что опасна. потому что ты сумела унизить его. и уйти живой. но это также значило, что если ты окажешься ещё и любопытна, как женщина, как человек, вы сможете стать опасным дуэтом.

— пойдём на свидание? — никакого стыда, чёрт побери. это вынуждает опешить даже тебя, — я покажу тебе вид сверху. я о крышах, конечно же. даже если ты попробуешь меня сбросить.

— всё ещё о крышах?

он не спрашивал разрешения, он знал ответ... и ошибался, чёрт подери! его слова, звучавшие как приговор и как дар, упали в пустоту. ты просто отвернулась, демонстративно скрестив руки на груди, и твой взгляд устремился в сторону, туда, где в толпе стоял он. другой гонщик. для ризли этот парень был лишь проходным номером, орешком, который он с лёгкостью раскалывал на трассе каждую неделю, слабый, медленный конкурент, совсем не того уровня, на котором жил ризли.

но ты смотрела на него с той еле уловимой тёплой нежностью, заставляющей сердце ризли сжаться. он понял: тебе было плевать на то, что ты победила короля. тебе не нужна была его слава, его власть, его признание. ты обогнали его не ради того, чтобы затмить, а просто чтобы проехать мимо. и сейчас, когда он, самый желанный мужчина в этом городе, стоял перед тобой, предлагая тебе всё на блюдечке, ты отвергала его ради простого, ничем не примечательного неудачника. тебе не нужен был он.

ризли поражённо посмеялся. что за ночь?

безразличие и отказ ударили его по самолюбию.

вспышка твоих фар в боковом зеркале — и ты резко меняешь полосу, едва не задев его бампер своим крылом. не грубость и не попытка отправить его в занос, а лёгкий, едва уловимый манёвр, кокетливая провокация. флиртуешь, хах? ризли на мгновение теряет дыхание, его тело рефлекторно напрягается, ожидая удара, но когда ты выравниваешь машину, он позволяет мгновение расслабления.

— ну и вредина, — бросает он в пустоту, хотя знает, что ты не услышишь его голос за шумом колёс.

ризли ещё не успел остыть после гонки — в тот раз он победил с крупным отрывом, — кровь ещё шумела в ушах, когда ты подъехала в своей маленькой машинке, держа в руках два стаканчика горячего кофе. ты выглядела такой невинной, такой милой в большом свитере, вечно сползающем с одного плеча. ты просто хотела сделать приятно, угостить своего мужчину...

ризли не стал ждать вежливых приветствий. как только ты подошла к его водительской двери, он резко распахнул её и, не давая опомниться, втянул внутрь. стаканчики с кофе, к счастью, ты не выронила, но он тут же выхватил их у тебя и безжалостно швырнул на приборную панель. запах жжёных зёрен потерял смысл. единственное, что имело значение — это ты и сладостный аромат парфюма, исходящий от твоей кожи, который он ненавидел и боготворил одновременно. в замкнутом пространстве салона твой запах казался чем-то неприлично чистым и возбуждающим.

— ты думаешь, я хочу эту хрень сейчас? — пробормотал он, наваливаясь на тебя всей своей тушей. его голос звучал хрипло, сдавленно, — я хочу тебя. здесь.

его поцелуи напоминали нападения. губы с силой прижимались к твоим, разбивая их чуть ли не в кровь, язык вторгался внутрь, агрессивный и требовательный, исследуя миллиметры рта. ты была такой маленькой под ним, хрупкой, что разжигало в нём самые тёмные желания. его большие ладони, грубые и мозолистые от руля и потасовок, скользнули под твой свитер, встречая мягкую, тёплую кожу. он сжал твою грудь так сильно, что ты вскрикнула.

места в машине было мало, слишком мало, но это только добавляло остроты. он грубо стянул в сторону твои шорты, разрывая тонкую ткань колготок длинными пальцами. ты пыталась противостоять, но слабо, нехотя. его ладонь без лишних прелюдий проскользнула между твоих бёдер, чувствуя тепло киски под нижним бельём, лишь чтобы помочь тебе возбудиться, хотя это было проблемой одной минуты — ты желала его грубости, его бешенства. он впился зубами в твою шейку, оставляя багровые следы как знаки собственности. он хотел, чтобы завтра ты не надевала воротник. он хотел, чтобы каждый видел, чья ты.

ты запуталась в одежде, пытаясь помочь ему, и это было смешно и пошло одновременно. он не стал церемониться, перетаскивая тебя на заднее сиденье. там было чуть больше места, но всё ещё тесно, душно, жарко. он навис над тобой, словно гора, срывая с себя лишнюю одежду, обнажая рельефные мышцы, блестящие от влаги.

когда ризли вошёл в тебя, ты взвыла, хватаясь за его широкие плечи, впиваясь ногтями в кожу. это было не мягко, это сопровождалось грубым вздохом. он не дал тебе времени привыкнуть, сразу задавая бешеный темп. машина качалась, кожа потиралась о сиденья, а он всё брал тебя с яростью человека, который только что что-то выиграл и хочет потратить всё на удовольствие. он держал твои руки над головой одной своей ладонью, прижимая их к обивке потолка, лишая возможности двигаться, подчиняя полностью. его вторая рука сжимала твою задницу, притягивая тебя к себе с каждым толчком.

ты не могла связать и двух слов, только мычать и сжиматься вокруг члена. победа имеет вкус — металлический, обжигающий, опьяняющий. для ризли финишный флажок — это лишь сигнал к началу настоящего праздника, где главным блюдом являешься ты, особенно если он обошёл тебя и поставил на своё место, для тебя же, напротив, победа всегда была выбором. и ты выбирала ризли. секс после гонки — сладкое удовольствие бурлящего адреналина в крови. в такие минуты он видит в тебе свою законную награду, трофей, который он с честью заслужил, рискуя жизнью на асфальте.

ризли не просто не сдался; твой отказ стал для него катализатором, превратившим его интерес в одержимость. на начале вашего знакомства он начал появляться везде, где только можно было тебя ожидать. ризли врывался в твоё пространство.

он начал методично уничтожать того парня, в которого ты была влюблена. на трассе это выглядело как жестокая, публичная расправа — ризли обгонял его так медленно, так демонстративно, что казалось, он едет задним ходом, а потом, на финише, делал полицейский разворот прямо перед носом у твоего возлюбленного, загоняя того в тупик.

в этом плане он тебя пугал.

'cмотри! смотри, кого ты упускаешь!', — все его действия кричали об этом почти как у школьника.

в какой-то момент ризли наконец заметил, как ты вздрагиваешь, когда он шагает к тебе, как в твоих глазах вместо интереса вспыхивает желание спрятаться; тревога. ризли становился тем, кого ненавидел — ломающим тираном, не умеющим сохранять ценное бережно. он понял, что его напор не расплавляет лёд вокруг твоего сердца, а лишь заставляет тебя замерзать ещё крепче, так что он отступил. не исчез, конечно — ризли никогда не сдается полностью — но он снял свою тяжелую руку с твоего плеча. ризли показывал, что может уважать твои границы, что способен сдерживать свою бурную натуру, и потому терпеливо ждал в стороне, наблюдая, как ты расслабляешься, ожидая того момента, когда ты сама оглянешься и поймёшь, что можешь выбрать его, а не хлюпика, который не обращает на тебя внимание.

на старой скамейке у гаражей, сжав в руках нагревшуюся за вечер бутылку пива, ты сидела, справляясь с ноющей болью в груди. мальчик, в которого ты была влюблена, окончательно разбил тебе сердце.

ризли подошёл тихо, сел на край, сознательно оставляя между вами безопасное расстояние; в этот раз, заметив тебя подавленной, он не стал улыбаться своей привычной волчьей ухмылкой, не бросил язвительного комментария о том, что он был прав насчёт того шкета.

— разочаровал тебя, да? — тихо спросил он, глядя куда-то вдаль, в темноту, чтобы тебе не пришлось встречаться с ним взглядом.

ты кивнула:

— мы выросли с ним вместе, — спокойно говоришь, — вместе заинтересовались байками, затем — машинами, затем — гонками. мы не... ну. у нас просто были сложные отношения.

— например? — спросил, наконец повернувшись к тебе. в его голосе не было ни тени его обычного высокомерия, лишь спокойная, решительная уверенность, и она смогла тебя тронуть.

— не имеет значения. честно. просто... сегодня он оступился. сделал хрень по отношению ко мне. попросил уступить победу. будто бы я при этом ещё тебя контролирую. типа... 'эй, этот бычара бегает за тобой хвостом, я уверен, если ты попросишь его проиграть себе, а сама проиграешь мне, я заберу победу и смогу прославиться, тогда все тяночки на районе наконец клюнут на меня'. боже. я такая тупая... — ты делаешь глоток и вздыхаешь, прикрывая глаза.

ризли не смог удержаться. честно — он пытался!.. но вместо этого лишь тихо рассмеялся, прикрывая рот рукой:

— прости-прости, просто это даже звучит смешно. и ты бегала за таким мужиком?

— не зови его мужиком. это просто пиздец, а не мужик. я как прозрела.

ризли замолчал.

затем осторожно накинул тебе на плечи свою объёмную куртку, пропитанную запахом дорогого табака и холода, огораживая тебя от реальности. он не требовал ничего взамен, не пытался соблазнить или воспользоваться слабостью, просто сидел рядом, огромный зверь, превращённый в покорного слушателя, и давал тебе понять, что ты не одна в этом огромном, жестоком мире, даже если тот, кого ты выбрала, этого не заслуживает.

— я могу купить тебе какое-нибудь нормальное пиво, если нужно, — откликается ризли.

ты смотришь на него через прищур:

— ты подозрительно нормальный сегодня...

— слушай, милашка, — ризли опирается на спинку лавочки рукой. из-за отсутствующей куртки ты видишь, как натягиваются мышцы его плеч, — я думал, что, если буду настойчив и непробиваем, я смогу растопить твоё сердечко. я считал, что многие женщины хотят такого отношения к себе — но ошибся. видимо, ты не одна из многих женщин.

— может, мне бы это нравилось, если бы я не сохла по этому мудаку.

— ты права. и я это не учёл. поэтому я дурак.

— почему ты вообще решил за мной приударить?

— сначала скажи, принести ли мне тебе пива.

ты осматриваешь бутылку в своей руке, затем пожимаешь плечами: 'я уже не хочу, спасибо'.

— ты обогнала меня. разве так удивительно, что мне понравится женщина, способная занять меня конкуренций? — ризли поднимает голову к небу. — я не собирался пугать тебя своими намерениями, честно.

может, тебе и правда стоит сменить компанию?..

— эй, риз, — ты выкидываешь бутыль в мусорку, — поучи меня гонять. ты в разы опытнее.

ты сидишь на капоте его машины, металл холодит бёдра через тонкую ткань юбки — сегодня ты не участвовала в заезде. лишь болела за ризли, — и холод быстро забывается, растворяясь в пекле, которое излучает грудь ризли. он стоит между твоих ног, заставляя тебя отклониться назад и опереться локтями на лакированную поверхность. мужчина не спрашивает разрешения, он не нуждается в словах, ты и без того позволишь ему всё. его взгляд, тяжёлый и обжигающий, прикован к полости, к тому месту, где юбка задралась выше, обнажая кожу.

он опускается на одно колено, затем на другое, и его горячие ладони мгновенно охватывают твои лодыжки, резко раздвигая ноги в стороны, открывая его взору то, что он так страстно жаждал. ты дрожишь под ним в предвкушении. ризли стоит перед тобой на коленях. на это мастурбируют сотни женщин, и, тем не менее, он делает это для тебя. нет предварительных ласк, нет медленного привыкания. мужчина наклоняется и с жадностью голодного зверя прижимается своим ртом к твоему белью, чувствуя сквозь ткань влагу. его дыхание горячими порывами проникает сквозь кружево, заставляя тебя вздрагивать и прогибать спину. ризли рычит, низкий, вибрирующий звук отзывается во всём твоём теле, и одной резким движением он отодвигает ткань в сторону, обнажая твою уязвимость полностью.

в ту же секунду язык, широкий, горячий и влажный, скользит по половым губам от входа вверх, к клитору, собирая всё, что там есть, в один долгий, вымученный вздох наслаждения. он не просто лижет, он пожирает. язык кружит, давит, исследует всякую складку, изгиб, он издаёт звуки — пошлые, влажные, возбуждающие звуки, которые заставляют твоё лицо заливаться краской стыда, но в то же время подстёгивают желание.

он впивается губами в плоть, присасываясь к чувствительному узелку, и начинает яростно работать языком, совершая быстрые, жёсткие круговые движения. его руки, сильные и грубые, не отпускают бёдра, провоцируя стоны; пальцы впиваются в мягкую кожу внутренней поверхности бедер, оставляя следы от своих ногтей. ризли решает, где будет боль, а где — невероятное удовольствие. он то замедляется, лаская тебя мягко, почти нежно, словно проверяя твою реакцию, то снова ускоряется, превращая свой язык в инструмент, доводящий до грани безумия.

ризли смещается ниже, и ты чувствуешь, как его язык проникает внутрь, имитируя то, что он собирается сделать своим членом позже. он глубоко вводит его, выкручивая, стараясь достичь самых потаённых уголков, и ты не можешь сдержать стон. он слышит его. ризли хочет заставить тебя кричать, хочет, чтобы ты забыла своё имя, забыла всё, кроме его рта между твоих ног.

финишная черта маячит впереди. ризли уверен в своей победе. он чувствует машину, каждый её вздох, и считает, что уже загнал тебя в угол. однако в последний момент ты делаешь ход — дерзкий — обгоняешь его, срезаешь угол так опасно близко, что у него перехватывает дыхание. ризли хочет струсить, позаботиться о твоей безопасности, потому что любая ошибка будет стоить здесь жизни, и прежде, чем он клянётся себе играть до конца, его тело машинально подводит — ризли замедляет ход, лишь бы обеспечить тебе безопасность. он видит, как твой бампер вырывается вперёд, перекрывая ему обзор.

'пользуешься грязными привилегиями...' — внутренне клокочет ризли.

когда твой силуэт пересекает черту первым, рёв толпы доносится до него как сквозь вату. он проносится следом, вторым, останавливает машину, и первое, что вспыхивает в его серых глазах, когда он смотрит на тебя, — это дикий, ледяной гнев. мужчина сжимает руль. чертовка...

ризли видит, как ты выходишь, радостная, с горящими глазами; только ты смогла бы так сделать, только ты осмелилась бросить ему вызов и победить, только ты имела всё его тело и душу. он зол, да — но вовсе не против. ризли хочет подойти, схватить тебя, потрясти за плечи, обругать и одновременно упасть на колени, зарываясь лицом в твою киску. он любит тебя с каждой гонкой лишь сильнее.

мужчина выходит с машины и направляется к тебе, его серые глаза моментально цепляются за ткань, обтягивающую бёдра. юбка. не те джинсы, в которых ты обычно гоняла, а дерзкая, короткая, откровенная юбка.

'да она, чёрт подери, специально надела это. сучка... не просто хотела выиграть, а запланировала свою праздновать победу моим членом'.

в его крови продолжает бурлить адреналин, но теперь он смешивается с пульсирующим желанием. ну конечно, ты выбрала этот наряд не случайно.

ты чувствовала, как твой мужчина идёт к тебе, полный решимости наказать, отблагодарить, поздравить и выплеснуть изобилие скопившихся эмоций — стратегия твоя сработала безупречно. сначала сломать его на скорости, а затем использовать, как захочется, прямо здесь, в пыли и гари под криками и восхищениями.

— не притворяйся, что не знаешь, что сейчас будет, — голос его за твоей спиной звучит полушёпотом, когда он останавливается в шаге, отвлекая от раздачи автографов, — надела эту юбку, чтобы мне было удобнее признать поражение... или чтобы быстрее добраться до того, что тебе не причитается? — ризли смотрит куда-то в сторону мигающих полицейских машин. чёрт. надо б уходить...

не обращая внимания на протянутые руки с деньгами или поздравительные возгласы, без лишних церемоний он хватает тебя за запястье. пальцы в перчатках сжимают кожу:

— ну-ка пошла, — бросает он коротко, не оборачиваясь, увлекая тебя прочь от освещённого асфальта в густую тень переулка, где пахнет мусором и сыростью. ризли движется быстро, уверенно, зная каждый шаг этой территории, — вызов принят, милашка.

в тени переулка становится тихо, здесь слышно только прерывистое дыхание и удаляющийся рёв двигателей. часть машин даёт по газам — полиция явно не в восторге от ряда нарушений. мужчина прижимает тебя к холодной кирпичной стене, загораживая от мира.

ризли действует импульсивно, движимый позывами, отключающими мораль. возбуждение уже откликалось на дне твоего тела. видеть его в таком состоянии означало предвкушать хороший секс, пока его дыхание сбивается от возможности поцеловать тебя. оно обжигает твою шею, смешиваясь с собственным, прерывистым выдохом. в его груди, под этой чёрной рубашкой, бурлит хаос — ярость, смешанная с диким, неистовым восторгом. никто никогда не обставлял его так красиво. никто не рисковал так, как ты. сегодня ты была быстрее, ты была умнее, ты была лучше.

— как же ты меня возбуждаешь, — негодующе бормочет ризли.

его ладони, большие и тёплые, сжимают твои бёдра, пальцы утопающе впиваются в мягкую плоть, он чувствует сквозь тонкую ткань юбки жар твоей кожи, и это ощущение сводит его с ума. ему хочется разорвать эту одежду, уничтожить барьер между вами, но он сдерживает зверя, наслаждаясь предвкушением, и прижимается всем телом, давая тебе почувствовать свою твёрдую и жаждущую эрекцию сквозь узкие джинсы, не оставляя сомнений в том, чего он хочет. ризли ощущает себя уязвимым, обнажённым перед твоей победой. он ненавидит чувствовать себя проигравшим, но он готов пасть к твоим ногам, лишь бы ты вновь объехала его. лишь бы ты хотела побеждать только его.

— думала, сможешь просто меня обогнать и ничего за это не получить? — ризли зажимает зубами твою шею. ты пищишь, и его язык мгновенно успокаивает укус, лаская загрубевшую кожу. он поднимает твою ногу грубо и властно, обвивая её вокруг своей талии, и входит в плотное-плотное соприкосновение с твоим центром, чувствуя, как ты мгновенно реагируешь на его напор.

— я надеялась, что ты не оставишь меня ненаказанной, — лукаво мурлычешь в ответ.

— какая же ты... — ризли не находит слов, — я ненавижу, когда ты выигрываешь, но каждый раз после того, как ты обходишь меня, у нас случается лучший секс из возможных.

— и каждый раз, когда ты видишь, как я выхожу из машины...

— я горжусь тобой, — продолжает ризли и усмехается своей никчёмности.

рука мужчины, твёрдая и настойчивая, скользит под подол твоей юбки, не встречая ни малейшего сопротивления. он ожидает ткани, края кружева, хотя бы чего-то, что отделяет его грубую кисть от твоей нежности, но вместо этого его ладонь ложится на голую разгорячённую кожу киски. он замирает на долю секунды, и в этот миг хаос внутри него достигает апогея.

— сумасшедшая?.. — выдыхает он, и его голос срывается на хрип, превращаясь в сплошной, вибрирующий рык. он чувствует, как ты вздрагиваешь от его прикосновения, и эта реакция — сладчайшая награда за его унижение. ризли проводит пальцем по твоей влажной складке грубо, снова без всяких прелюдий, проверяя, насколько сильно ты хотела его всю гонку, и мурашки бегут по его коже, когда он понимает: видимо, ты весь заезд текла.

он прижимается лбом к твоему:

— тебе так нравится, когда я злюсь?..

его пальцы вжимаются в твою плоть собственнически и жадно, исследуя влажный вход. он забывает о холоде стены, о шуме города, о своём задетом самолюбии. есть только ты, распахнутая и доступная прямо среди грязи, готовая стать его трофеем. ты тянешься вниз:

— это причина, по которой я продолжаю участвовать в заездах.

он чувствует твои пальцы на поясе, маленькие, но такие решительные, дрожащие от нетерпения. они касаются пряжки ремня, и звук металлического щелчка разносится по переулку, оглушительный на фоне тихого шёпота ночи. ризли аж замирает, когда твоя рука скользит ниже, расстегивая пуговицу на джинсах. его дыхание сбивается ещё сильнее, превращаясь в тяжёлый, прерывистый рык, который он уже не пытается сдержать.

'чёрт возьми, она вообще терпеть не умеет. она выиграла гонку, а теперь хочет свою добычу прямо здесь, не отходя от кассы...'

когда молния скрипит, опускаясь вниз, и прохладный ночной воздух касается его горячего, напряжённого члена, он невольно вздрагивает. это почти больно — столько напряжения, скопившегося внутри, требующего немедленного выхода. он не останавливает тебя, лишь выпячивает бёдра вперёд, выставляя себя напоказ, и упирается лбом в твоё плечико, вдыхая запах твоих волос.

— ты так торопишься... тебе не терпится почувствовать, как сильно я тебя хочу? или ты просто хочешь убедиться, насколько меня возбуждает проигрыш? — он помогает тебе одним резким движением руки, сдвигая ткань джинсов и белья чуть вниз, освобождая пространство для твоих прикосновений.

— ты ещё не один раз проиграешь мне, — мурлычешь ты, обхватывая его член рукой, — и с каждым разом это будет всё проще для меня.

горечь поражения всё ещё жжёт ему горло, но есть только один способ превратить эту золу в пепел и доминировать над ситуацией — ты выиграла заезд, это правда. ты провоцируешь его на грубость, это тоже правда. и тебе нравится, когда он пытается отыграться хотя бы в сексе, что тоже является нерушимой правдой. его руки, большие и мозолистые, ложатся на твои плечи, и он с силой, неотрывной и тягучей, начинает давить вниз. ризли чувствует, как ты сопротивляешься лишь секунду, а затем уступаешь, и этот момент твоей покорности — сладчайший триумф, который он только способен представить.

— на колени, — приказывает он. голос звучит как хруст ветки. сухо.

он заставляет тебя опуститься на колени прямо на грязный, холодный бетон переулка. когда твои глаза оказываются на уровне его пояса, он смотрит на тебя сверху вниз, и этот угол открывает ему новую перспективу власти, а тебе — подчинения. ты выглядишь такой хрупкой, такой беззащитной с распахнутым ртом, готовая принять его крупный член и взять на себя управление его удовольствием. ты изнурена излишнем контролем на дороге. всё, чего тебе хочется сейчас — доставить удовольствие своему мужчине, не думая ни о чём лишнем.

'только что обогнала меня на двести километров в час, а теперь стоит на коленях здесь, готовая служить мне. это и есть моя настоящая победа', — сладко размышляет ризли, не скрывая удовольствия.

он выпускает из джинсов твёрдый, пульсирующий член. он приятно вырывается на свободу и ждёт твоих губ. ризли берёт тебя за волосы, сжимая пряди в кулаке, и резко запрокидывает твою голову назад, заставляя смотреть на него. его хватка твёрдая, сдерживающая, граничащая с жестокостью, но его большой палец мягко поглаживает твою щёку. контраст между грубостью на волосах и нежностью на щеках делает каждое касание насыщенным.

— ты выиграла, милая моя, — протягивает он, проводя головкой члена по твоим губам, оставляя влажный, блестящий след, — не хочешь испытать вкус победы на себе? — он усмехается.

он видит, как ты дрожишь в предвкушении, и это злит его и возбуждает. он хочет чувствовать твоё тепло, твоё смирение, он хочет, чтобы ты проглотила его сперму вместе со своей гордостью. он медленно входит в твой рот, не давая тебе возможности привыкнуть, и его голова запрокидывается от удовольствия, смывая позор проигрыша в волнах наслаждения. он не отпускает твои волосы, контролируя каждое движение, делая этот акт унижением и поклонением одновременно:

— ты кличешь себя быстрейшей в городе... сможешь ли ты также быстро довести меня до оргазма, милая моя девочка? — он облизывает свои зубы и посмеивается, упиваясь властью над тобой.

когда губы смыкаются вокруг его плоти, ризли теряет остатки человеческого облика, превращаясь в любимое тобой чистое желание — он начинает двигать бёдрами, не давая тебе времени привыкнуть к его размеру. каждый толчок глубокий, резкий, бьющий в мокрую глотку. он благоговейно чувствует, как твоё горло сужается, обхватывая его, как ты стараешься не задохнуться, и ощущение власти над твоим дыханием, над твоим телом опьяняет его.

— возьми меня целиком, — рычит он сквозь стиснутые зубы, его пальцы намертво вплетены в твои волосы, направляя каждое движение, заставляя тебя принимать его глубже и быстрее, — ты проиграла мне, милашка, и, как ты знаешь. победитель получает всё. твой сладкий ротик, твою мокренькую киску, твою симпатичную грудь.

он не сдерживается. он использует твой рот как игрушку для своего удовольствия, как сосуд для своей ярости и страсти. движения становятся хаотичными, жёсткими, кожа его бёдер ударяется о твоё лицо, но он не останавливается. он смотрит сверху вниз на твои слезящиеся глаза, на раскрасневшееся лицо, и в этом зрелище он черпает своё извращённое, мрачное восхищение. ты выглядишь так красиво, стирая ради него колени о холодный каменный пол, о который другие люди здесь тушат бычки.

чувство нарастающего оргазма накатывает, как волна, смывая всё лишнее. напряжение в низу живота становится невыносимым, пульсирующим требованием. он с силой вжимает твою голову к себе, заходя членом так глубоко, что ты не можешь даже вздохнуть, и в этот момент взрывается.

— глотай... — срывается с его губ в последнем, хриплом выдохе.

он кончает в твой рот. струи горячей, густой жидкости бьют в горло, заставляя его содрогаться в потоках экстаза. ты чувствуешь, как его сперма начинает заполнять глотку и стекать по ней, тебе и плохо, и хорошо от этого одновременно — знать, что ты позволяешь ему забрать с себя всё. он держит тебя крепко, не отпуская, заставляя проглотить каждую струйку до последней капли, отметив тебя изнутри, оставив свой вкус, свою влагу на твоём языке. для него это акт присвоения, знак того, что, какой бы быстрой ты ни была за рулём, в конце концов ты всегда возвращаешься к нему, чтобы взять всё, что он даёт, внутрь. он дрожит, колени его подгибаются в слабости, ризли медленно отпускает твои волосы, но ещё не выходит, наслаждаясь моментом полной, абсолютной победы, которую он только что отвоевал у тебя обратно.

он отстраняется. ты облизываешься. твой язык покрыт небольшой белой смазкой, которую ты растираешь, чтобы сглотнуть. глядя на тебя, ризли чувствует, как внутри него просыпается что-то чудовищное.

он никогда не сотрёт с твоего лица победной улыбки. и раздражает, и радует.

твои губы, припухшие и блестящие от его семени, раскрасневшиеся щёки, взгляд, в котором смешалось и возмущение, и дикое, животное возбуждение — это зрелище разбивает его страсть на осколки. он только что кончил, его тело должно быть расслаблено и удовлетворено, но вместо этого его член, который ещё секунду назад начинал мягко поникать, вдруг вздрагивает и, словно по волшебству, снова приподнимается, требовательный. это почти больно — такая быстрая эрекция на пике адреналина, но сладкая тяжесть только подстёгивает его.

'блять. только что обслужила своего хозяина и наслаждается. я хоть когда-то сотру улыбку победы с её лица?..'

он не даёт тебе опомниться, не даёт сглотнуть или вытереть рот. его руки, сильные и цепкие, охватывают твою талию, и одним резким, властным движением он отрывает тебя от земли. ты легко взлетаешь в воздух, и ризли вовсе не ищет удобства. он просто забрасывает твои ноги себе на плечи, практически усаживая себе на шею вперёд лицом, и прижимает твою спину к холодной, шершавой кирпичной стене. твоя юбка задирается вверх, и теперь пульсирующая от ожидания киска сжимается в предвкушении.

— ты думала, я отпущу тебя с одним лишь лишним глотком белка? нет, малышка. я хочу услышать, как ты поёшь под моим языком.

— р-ризли... — мурлычешь ты.

он не ждёт ответа. он прижимается лицом к твоей промежности, вдыхая аромат — смесь сладкого сока — и теряя голову. его язык, грубый и горячий, выступает наружу и с жадностью проезжает по всей длине мокрой щёлочки от входа до клитора. он делает это грубо, словно голодный зверь, набросившийся на добычу. он слышит твой резкий вдох, чувствует, как твои пальцы впиваются в его чёрные волосы, пытаясь то оттолкнуть, то прижать ближе, но ему всё равно. он владеет тобой. полностью.

он вводит язык внутрь, извлекая твоё удовольствие, наслаждаясь тем, как ты сжимаешься вокруг него., начинает ласкать твою маленькую, твёрдую точку языком, то поглаживая, то кусая лёгкими, покалывающими движениями, заставляя твоё тело дрожать. он чувствует, как твои бёдра дрожат на его плечах, как ты теряешь опору, полностью завися от его силы. это его триумф. ты можешь быть первой на финише, но здесь, в его руках, с его головой между твоих ног, ты всего лишь трепещущая масса, которую он может довести до безумия одним движением языка.

когда ризли чувствует, как твои мышцы начинают сокращаться, как твои бедра сжимаются вокруг его головы, предвкушая неминуемый разряд, он делает то, что умеет лучше всего — портит момент. с резким, почти злым движением он отстраняется, лишая тебя прикосновения языка ровно в ту секунду, когда удовольствие должно было захлестнуть тебя с головой. он слышит твой сдавленный, разочарованный вскрик, и этот звук для него слаще любой музыки. он не просто остановился, он оставил тебя висеть над бездной, дрожащую, мокрую и невыносимо возбуждённую.

— подожди, ты думаешь, я позволю тебе кончить так просто?..

ты стонешь — ты была близка. даже зная, что он воздаст тебе оргазмы вдвое приятнее, ты всё равно чувствуешь холодное сокращение влагалища, скучающего по теплу. хорошо, что он не отпускает тебя, а опускает ниже, выравнивая уровень ваших бёдер, и ты чувствуешь, как его твёрдый, горячий конец упирается в твой вход. он влажен от твоей слюны, соков, скользкий и готовый к бою. ризли смотрит тебе прямо в глаза.

ничего не возбуждало его больше,
чем проигрыш
или отлиз
тебе.

с резким движением бёдер он опускает тебя на себя, вгоняя член внутрь одним сильным, глубоким толчком. ты стелешься вокруг него, подвывая, тугая и горячая, и он стонет, закидывая голову назад, чувствуя, как твои стенки судорожно пытаются принять его размер. боль и удовольствие смешиваются в один плотный комок:

— как же хорошо, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы.

ты чувствуешь каждый сантиметр его члена внутри себя.

он начинает двигаться, не давая ни секунды передышки. ритм грубый, чем-то напоминает стук сердца в ушах, когда соперник на трассе рискует обойти. он проникает в тебя, затем оттягивается почти до конца, оставляя ненасытную пустоту, и снова врывается внутрь. его бёдра со стуком ударяются о твою голую кожу, влажный и чавкающий звук разносится по тихому переулку. ризли держит тебя на весу, полностью контролируя тело, используя силу своих рук, чтобы поднимать и опускать тебя на своём члене.

ты ощущаешь, как он сходит с ума — его темп бешеный, он выбивает с твоего тела всю дурь и блуждающие мысли. всё, чего ты хочешь — это его член; ты страстно желаешь выжать с него всё, что только можно, довести вас обоих до безумия страстным желанием. ты ничуть не жалеешь, что обошла его на финише — каждый твой стон подстёгивает его, заставляет двигаться быстрее, сильнее, глубже. ризли смотрит вниз, туда, где ваши тела соединяются, и видит, как его член исчезает в тебе, как ты его поглощаешь, и это зрелище сводит его с ума.

мужчина больше не чувствует тяжести твоего тела, он чувствует только то, как ты сжимаешься вокруг него, как твои стенки судорожно пытаются удержать его внутри, словно ты не хочешь отпускать. ритм становится бешеным, хаотичным, лишённым всякой техники. ты кончаешь, потому что больше не можешь сдерживаться, волны сотрясают тебя, обмякающую на его руках, постанывающую в потере рассудка; только ризли способен так хорошо трахать тебя, вонзаться с такой силой, что тебе остаётся лишь трястись, ударяясь о стену.

— чёрт, я сейчас... ха... я будто... ха... — когда оргазм настигает ризли во второй раз, это похоже на взрыв гранаты внутри черепа. ему практически больно так яро тебя трахать, он срывается на глухой, протяжный рык, закидывая голову назад и вдавливая тебя в кирпичную стену; член мужчины пульсирует, бьётся, извергает ещё одни горячие, густые струи глубоко внутрь тебя. он чувствует, что ты переполнена, мужчина разливается изнутри, и ощущение даёт ему космическое, пьянящее удовлетворение. он продолжает двигаться, короткими, судорожными толчками, выдавливая в себя всё до последней капли.

он замирает, тяжело дыша, его сердце колотится. руки ризли всё ещё держат тебя крепко, но пальцы постепенно разжимаются, оставляя на бёдрах тёмные следы. ризли медленно выдыхает, и реальность возвращается вместе с запахом гари и сырости. он делает шаг назад, высвобождая свой член из твоей мягкой, объятой жаром плоти. ты едва ли можешь стоять, из-за чего мужчине приходится придерживать тебя. в этот момент зрелище, которое открывается его глазам, заставляет его задержать дыхание. между твоими полураскрытыми бедрами, блестя в тусклом лунном свете, течёт его сперма — белая, густая и вязкая, — закрадываясь к коленям. она медленно опускается вниз и капает на грязный асфальт, оставляя на нём маленькие, мерцающие лужицы.

'блять, боже, это выглядит невероятно грязно, пошло, но чертовски красиво'.

день за днём,
неделя за неделей,
месяц за месяцем.

ризли стоял у входа, небрежно играя брелоками от машины.

ты останавливаешься в коридоре, медленно протягивая кисть к краю юбки, чтобы приподнять его.

прошёл месяц с тех пор, как ты отняла его победу.

и вот ты снова, чёрт подери, без белья.

твой жест мгновенно заставил его застыть. он прищурился, чувствуя, как привычный холодок соперничества обжигает кожу, смешиваясь с внезапным, тяжёлым жаром внизу живота.

'уверена в своей победе, хах?' — внутренне усмехается ризли.

он делает к тебе шаг, медленно, игриво проводя кончиками пальцев по твоей наготе:

— ты всё не можешь успокоиться и выиграть честно?

«Я ЗНАЮ, ЧЕМ ЭТО КОНЧИТСЯ», ЛЕОН

2026-03-14T14:45:55.226Z

авторка: h4neypot

Леон принимает решение о вашем расставании, чтобы тебе не пришлось видеть, как жестоко обращается с ним судьба.

Перевод выполнен для dvalin's home.

Ты стоишь на кухне при включённом свете и смотришь, как на плите греется чайник. Пар медленно выходит с носика и растворяется в воздухе. В квартире слабо пахнет ванилью и кондиционером для белья — привычные запахи вечеров, когда Леон приходит, и вы вдвоём сидите на диване под работающий телевизор. Он всегда предпочитал твою квартиру своей. Говорил, в ней больше характера.

Из спальни доносится звук застёгивающейся молнии на сумке, а следом — лязг металла: Леон укладывает туда оружие. Звук разносится по квартире. Он двигается с той сноровкой и опытом, что приходят только после бесчисленных повторений, собирая необходимое без малейших колебаний. Ритуал, который тебе слишком хорошо знаком.

Расставания всегда были частью вашей жизни. Задания возникают и исчезают словно из ниоткуда, утягивая его на дни или недели, а ты остаёшься в квартире, тревожно вслушиваясь, не повернётся ли в замке его ключ. Он всегда чувствовал за это вину, но ты убедила его: ты понимаешь его миссию — покончить с биотерроризмом, с теми ужасами, что довелось пережить ему самому, лишь бы он возвращался целым.

Ты выключаешь огонь, не давая чайнику засвистеть, и разливаешь кипяток по двум кружкам, где уже лежат пакетики чая. Сегодня выбрала ромашковый — успокаивает нервы и, быть может, поможет уснуть, когда он уедет. Леон и сам вдали от дома спит плохо, поэтому ты надеешься, что чай поможет ему в дороге.

Пар поднимается спиралью и тает. Ты стоишь, заворожённая этим зрелищем, пока на кухню не заходит Леон.

Ты выныриваешь из задумчивости, когда он приближается.

Кожаная куртка уже застёгнута, одной рукой он поправляет лямку сумки на плече. Свет лампы золотит его волосы, делая их оттенок светлее, и подчёркивает тени, залегшие под глазами.

— Могла бы и не ждать, — шепчет он.

— Ты уезжаешь на задание. Я всегда буду ждать, — отвечаешь ты, протягивая ему кружку, — я заварила чай.

Леон отпивает. Кадык медленно движется, когда он делает глоток. Опустив чашку, он опирается локтями о столешницу, словно позволяя себе на мгновение расслабиться.

Ты внимательно изучаешь его. Мысль, что это может быть в последний раз, заставляет вглядываться в каждую чёрточку, пытаясь запомнить его таким перед очередной разлукой.

Сегодня в нём чувствуется что-то неладное. В осанке сквозит несвойственная для дома скованность, и время от времени пальцы слишком сильно сжимаются на керамике.

— Надолго? — спрашиваешь ты.

— Надеюсь, всего на пару дней, — вздыхает он, — может, дольше.

Ты медленно киваешь. Не самое страшное, думаешь ты. Бывало и дольше. Вспоминается Испания.

Леон делает ещё один медленный глоток и ставит кружку рядом с собой на стойку. Пар всё ещё вьётся над напитком.

Твой взгляд скользит к его рукам.

Сначала кажется, что тени на них — лишь игра кухонного света. Тёмные, тонкие линии под кожей, прямо посередине ладони.

Потом он меняет положение рук, ты приглядываешься, щуришься — и свет отчётливо их высвечивает.

Они темнее, чем должны быть вены.

Цвет напоминает синяк, проступивший изнутри, глубокий, неестественный.

В животе холодеет.

— Покажи руки.

Леон поднимает взгляд, застигнутый врасплох твёрдостью твоего голоса: «Это ерунда».

— Леон, — ты хватаешь его за руку, прежде чем он успевает отступить, и поворачиваешь ладонью вверх.

Вены проступили чётко. Тёмные, почти чёрные. Они сконцентрированы в самом центре ладони, но видно, что со временем расползутся дальше.

Они извиваются под поверхностью кожи тонкими линиями, расходясь наружу, ветвясь, словно трещины на стекле.

У тебя перехватывает дыхание: «Что это?»

Он мягко высвобождает руку из твоей хватки и тянется за перчатками, лежащими в кармане куртки: «Ничего серьёзного».

В груди вспыхивает гнев: «По мне так очень даже серьёзно, Леон!»

Он отводит взгляд, сосредоточенно натягивая перчатки, скрывая пугающие отметины.

Повисает долгая, тягостная тишина.

— Что ты прячешь? — шепчешь ты.

Он молчит, будто не зная, с чего начать, но всё же решается.

— Помнишь, я рассказывал тебе про Раккун-Сити?

Конечно, ты помнишь.

Он поведал ту историю поздно ночью, сидя на краю кровати в темноте, тихим голосом описывая тот кошмар. Как вирус бушевал в людях, превращая их в нечто чудовищное. День, переломивший его жизнь надвое. Его откровенность стала первым серьёзным шагом в ваших отношениях. Ты плакала тогда, понимая, как тяжело ему делиться такой болью.

Ты медленно киваешь: «Помню».

— У Шерри и у меня появились симптомы, — говорит Леон, — этми тёмные вены проступают. Мы думаем, это из-за того, что мы нахватались там, в городе.

— И? — сердце колотится где-то в горле, — лекарство ведь есть, да?

— Не знаю, — он наконец снова смотрит на тебя, и его пугающее спокойствие разливает холод по твоим жилам, — поэтому я и еду. Разобраться. Понять, что можно сделать.

Твой взгляд снова падает на его руку. На тёмные вены, спрятанные под перчаткой.

Ты вглядываешься в его лицо: «И как давно ты знаешь?»

— Не хотел тебя волновать.

— Ты позволял мне прикасаться к тебе каждый день, зная, что происходит нечто подобное?

— Нет доказательств, что это передаётся через прикосновения.

— Я не о том. Дело не в этом, — голос дрожит, несмотря на все попытки сохранить спокойствие ради него, — ты болен. Ты всё это время страдал. И решил мне не говорить?

Он трёт шею сзади, усталость оседает в его позе так, как ты никогда прежде не видела.

Внутри всё переворачивается.

— Ты болен и всё равно едешь? Расследовать?

— Кто-то должен, — он вздыхает, — если не ради себя, то ради Шерри.

— Нельзя ли отправить кого-то другого? Кого угодно? — ты всплескиваешь руками в отчаянии, — чёрт, хотя бы Криса?

Леон усмехается: «Я знаю это дело лучше всех. Ты же знаешь».

И ты знаешь. Знаешь, что Леон — лучший из лучших. Он силён, умён, опытен, но он — твой. Ты не можешь не быть эгоисткой. Больше всего на свете хочется сказать ему: останься, пусть кто-то другой едет, борется, рискует, привозит для него хорошие новости.

Ты делаешь шаг ближе, снова вглядываясь в его лицо. Перед тобой мужчина, который делает вид, что не замечает, как ты по утрам таскаешь его кофе. Который прижимает тебя к груди во время грозы и рассказывает о странах, где побывал. Который отдаёт всем всё, а взамен не получает ничего.

— Я хочу, чтобы ты остался, — говоришь ты ровно. Мысленно усмехаешься: самый бескорыстный человек на Земле встречается с тобой, чувствующей себя последней эгоисткой за эту просьбу.

— Ты же знаешь, я не могу, — он качает головой, и ты ждала этого ответа, но легче не становится. Ты печально улыбаешься. Ты попыталась.

— Слушай, — продолжает Леон, — я не знаю, с чем столкнусь. Это неофициальное дело. Только я и Шерри.

Сердце пропускает удар. Он болен, у него нет прикрытия правительства, и он едет неизвестно куда, к неизвестному врагу? Ты открываешь рот, чтобы возразить, сказать, что это небезопасно, но он перебивает.

— Тебе не стоит меня больше ждать.

Твой рот закрывается. Короткие, резкие слова разбивают тебя в пух и прах.

Ты смотришь на него: «Что?»

— Ты заслуживаешь человека, с которым можно построить нормальную жизнь, — произносит он спокойно, словно заученную фразу, — который не уезжает каждые несколько недель и не возвращается с новыми шрамами и тайнами.

— Это тебе решать?

— Это стало моим решением, как только проступили эти вены.

Лёгкие словно опустели, ты задыхаешься:

— Ты бросаешь меня, потому что болен? Разве мы не проходили через худшее? — твой смех похож на всхлип.

— Я бросаю тебя, потому что правда не знаю, чем это кончится.

От этих слов становится только хуже. Если Леон, сам Леон, не уверен — значит, ситуация куда серьёзнее, чем ты думала. Обычно он уверяет, что задание простое, что будет вдвойне осторожен ради тебя и вернётся домой целым.

Ты подходишь вплотную, оказываясь прямо перед ним, так близко, что чувствуешь тепло его тела даже сквозь кожанку.

— Посмотри на меня, — шепчешь ты.

Леон медлит, но поднимает глаза.

Усталость в его взгляде глубже всего, что ты видела раньше, но сквозь неё всё ещё пробивается та любовь и нежность, что он берёг только для тебя:

— Думаешь, решение уйти сейчас смягчит боль? — тихо говоришь ты. — Думаешь, оборвав всё до того, как случится худшее, ты меня убережёшь?

Челюсть его заметно напрягается: «Я не хочу, чтобы ты смотрела, как я умираю».

Эта честность ранит.

— Ты не знаешь, что так и будет.

— Я видел, что этот вирус делает с людьми, — говорит он, и в голосе его звучит эхо пережитого в Раккун-Сити, — тело перестаёт быть своим. Сознание исчезает. Человека, которым ты являешься, уже нет задолго до того, как это становится очевидно.

Твои ладони ложатся на его щёки, пальцы касаются знакомой колкости щетины.

— Ты всё ещё здесь, — шепчешь ты.

— Пока что.

Большой палец гладит его по щеке.

— Так позволь мне тоже быть здесь.

С минуту Леон просто смотрит на тебя. Сомнение на его лице становится всё явственнее с каждой секундой, словно часть его хочет сдаться и остаться, а другая всё толкает к двери.

— Пожалуйста, — молишь ты.

Наконец его рука поднимается и мягко обхватывает твоё запястье:

— Я люблю тебя, — тихо произносит он, — в этом-то и беда.

Глаза начинает жечь от подступающих слёз.

— С каких это пор это беда? Я люблю тебя. Мне нужно, чтобы ты был в безопасности, — слёзы срываются и бегут по щекам, — я умоляю тебя, Леон. Прошу тебя... — ты и сама не знаешь, о чём просишь. Чтобы остался? Чтобы выжил? Чтобы по-прежнему был твоим?

Он перебивает: «Я не хочу, чтобы ты видела, как я рассыпаюсь».

Хватка на запястье слабеет, но он не убирает твою руку от своего лица:

— Я пока не знаю, что значат эти вены. Но точно знаю, что они растут с каждым днём. Что я видел такие вены в своих кошмарах. Что они — знак того самого зла, с которым я борюсь в каждой командировке.

Признание вырывается наружу, а вместе с ним — и страх, который он подавлял неделями.

— Если я вернусь ни с чем, — продолжает он, — я не хочу, чтобы последним твоим воспоминанием обо мне было то, во что этот вирус меня превратит.

В горле образуется болезненный ком: «Моим последним воспоминанием будет миг, когда ты переступишь этот порог».

Горькая правда повисает между ними.

Леон тянется и осторожно убирает твои руки от своего лица, задерживая их в своих на мгновение. Сквозь ткань перчаток чувствуется тепло твоих ладоней.

Наконец он отпускает их и отступает. Расстояние между вами восстанавливается в одно мгновение.

Он перекидывает лямку сумки с одного плеча на другое — движение, полное осторожности.

Ты смотришь, как он идёт к выходу, туда, где рядом стоят ваши ботинки. Знакомый силуэт движется по квартире, хранящей частицы вас двоих, разбросанные по всем поверхностям.

У двери он замирает, положив руку на ручку.

Секунду он стоит неподвижно.

Затем оборачивается, и ты сама подходишь, пока разделяющее вас пространство не исчезает вновь.

— Было бы жестоко уйти, не поцеловав меня на прощание, — шепчешь ты, боясь, что он не поцелует.

Леон усмехается, горько и тихо. Его взгляд скользит по твоим губам — в нём безмолвная борьба с собственным решением.

Колебание длится лишь секунду, прежде чем он наклоняется и прижимается своими губами к твоим.

Поцелуй настолько жесток, что отзывается болью в груди. Годы разделённых утр и вечеров спрессовались в единое мгновение, длящееся дольше, чем ожидали оба. Его ладонь ложится тебе на затылок, удерживая, словно он пытается запомнить это ощущение перед уходом. Пока всё не кончилось.

Когда он наконец отстраняется, его лоб всё ещё касается твоего:

— Прости, — бормочет он.

Ты закрываешь глаза:

— Прошу тебя, просто вернись живым.

Леон задерживается ещё на миг, а затем отступает.

Дверь открывается с мягким щелчком.

Прохладный воздух коридора затекает в квартиру, когда он выходит. Звук его шагов затихает в коридоре, пока тишина не возвращается вновь.

На кухонной стойке так и стоит его остывающая кружка с чаем.

«МОЯ ЖЕНА МЕНЯ НЕНАВИДИТ», ЛЕОН

2026-03-13T14:52:45.235Z

авторка: leonskluv

Между Леоном и тобой, его женой, разгорелась ссора, и теперь он делает всё возможное, чтобы вернуть твоё расположение.

Перевод выполнен для dvalin's home.

Супружеская жизнь — штука непростая, особенно когда твой муж — правительственный агент, вечно пропадающий на заданиях неделями, а то и месяцами. Ты смирилась, что быть женой Леона — дело хлопотное. Но это вовсе не значит, что ты всегда одобряешь его поступки.

И Леон это знал. И всё же в этот раз он решил испытать судьбу. Наверное, привык думать, что чтобы он ни выкинул — ты всё равно к нему вернёшься. О, как же он ошибался. После вчерашней ссоры из-за того, что он позволял новенькой стажёрке откровенно с ним флиртовать и даже не пытался обозначить границы, Леон решил, что и незачем — он же просто учит её, и ничего такого не было. Как последний дурак, он надеялся, что всё само рассосётся.

Ага, размечтался.

Леон был непроходимо глуп. Кровать оказалась пуста. Странно, ведь после вспышки в Раккун-Сити он спал чутко — как же ты умудрилась ускользнуть посреди ночи? Ты же агент ФОС, «кабинетная» женщина, которая наотрез отказалась от полевой работы, заявив, что не хочет таскать за собой психологические травмы и вонять, как собака, после каждой миссии, в отличие от Леона.

Это был первый тревожный звоночек. Он был уверен, что к завтраку ты оттаешь, поэтому не спеша принял душ, оделся на работу, мысленно проклиная необходимость писать отчёты о прошлом задании. Но едва Леон вошёл на кухню, как понял — тебя и след простыл.

Тут его уже накрыло раздражение, ведь утро — единственное время, когда он мог побыть с тобой наедине до всей этой рабочей кутерьмы. Он и так тебя почти не видел на службе — твой отдел этажами ниже, — а тут ещё и рушится годами выстроенный ритуал. Выводило из себя. Леон терпеть не мог, когда нарушали его домашние привычки, ведь это единственный островок нормальности в его жизни.

Но что взбесило пуще прежнего? Эта дурацкая неоновая бумажка на холодильнике. Он содрал её и вгляделся.

«Уехала на работу. Увидимся позже».

Холодно и отстранённо. Пальцы Леона яростно смяли записку, из горла вырвался горький, рокочущий смех. «Мы что, в детский сад играем?» — пробурчал он себе под нос. Ну правда, с чего ревновать к какой-то стажёрке, которую он обучает? Он же любит только тебя, больше никого — это же абсурд! Ладно, если ты решила его игнорировать, он тоже может устроить молчанку.

Прошёл день.

Леон сходил с ума от этого молчания. Он сломался первым. Притащился в твой отдел с пакетом еды из твоего любимого ресторана — ты отвергла угощение, скормив всё Ханниган, которая лишь виновато улыбнулась ему.

Не прокатило. Следом Леон начал выдумывать поводы, чтобы заглянуть к тебе, болтался без дела и задавал Ханниган бессмысленные вопросы, ответы на которые знала только ты, но ты даже не взглянула на него! Он с каждым часом отчаивался всё сильнее, молча хватал твои готовые отчёты (и не только рабочие, надо заметить) и таскал их пожилой сотруднице в архив.

Он без конца подливал тебе кофе, но ты перестала его пить, надеясь, что он уйдёт к себе. Не ушёл. Он пытался привлечь твоё внимание на работе любым способом — ноль реакции. Ну ничего, не вышло на службе, есть же дом.

Дома Леон принялся чинить всё, что только можно. От действительно сломанных вещей — раковины, бачка унитаза — до предметов, которые в починке не нуждались. Например, он торчал на кухне, пока ты готовила ужин, украдкой бросая на тебя взгляды и театрально вздыхая, лишь бы ты посмотрела на него.

Снова мимо. Леон вышел на улицу и вылизал твой красный «Порш» до зеркального блеска. Мало того, он взял твою же машину, рванул в самые дорогие магазины и скупил чуть ли не всё, что могло бы тебе понравиться. Вернулся домой с чувством победы, почти веря, что ты дрогнешь, и разбросал пакеты с покупками по гостиной с гордым видом.

Обернулся и прищурился. Ты даже не смотрела в его сторону! Леон сдался и с разочарованным вздохом поплёлся на кухню, чувствуя себя абсолютно разбитым.

За ужином он ходил за тобой хвостиком, как потерянный щенок, пальцами вцепившись в край твоей футболки, пока ты готовила еду. Сорок девять лет, а он, как мальчишка, не знает, как подступиться к разгневанной жене.

— Ты всё ещё меня игнорируешь, милая? — его низкий голос раздался у самого уха, он заглядывал через плечо, пытаясь увидеть твоё лицо. Тишина. Ничего. Пальцы сильнее сжали ткань, потянули. — Я знаю, ты слышишь, хватит. Тебе не из-за чего ревновать, — почти мольба.

Молчание. И наконец:

— Я поем у себя в кабинете. Накладывай себе сам.

Какая наглость! Ещё один ритуал разрушен! Леон обожал ужинать с тобой. Слушать рассказы о твоём дне, о романах в отделе, о том, как очередной стажёр напортачил с документами и как ты его отчитывала; он жаждал слышать твой голос. А ты лишила его этого удовольствия — схватила тарелку и выскочила за дверь, так что его пальцы соскользнули с ткани и бессильно повисли.

Он не чувствовал такого отвержения много лет. Леон злился весь ужин, ковыряясь вилкой в тарелке и сверля её взглядом.

Но окончательно он потерял покой, когда ты не пришла в спальню, а заперлась в своём кабинете! Леона это не остановило: он попытался вскрыть замок, но, будучи никудышным взломщиком, пошёл на крайние меры — вылез из дома и полез к окну, полный решимости заставить тебя говорить. Его лицо появилось в оконном проёме, он увидел, как ты, не отрываясь, смотришь в монитор, в ухе, без сомнения, гарнитура — помогаешь агенту на задании.

Леону стоило уйти, но ему не нравился этот агент Ксавье, которому ты вечно ассистировала. Молодой нахал порой переступал границы, но Леон молчал. Но после этой ссоры и молчанки ему было плевать, в какой передряге там Ксавье. Леон нетерпеливо постучал в стекло.

— Я знаю, ты слышишь, открывай.

Ты подняла глаза — недовольная и раздражённая тем, что Леон залез на крышу и полз по карнизу, лишь бы тебя достать. Было бы даже мило, если б он так не бесил. Ты быстро отключила микрофон и рявкнула:

— Чтоб ты упал!

И с силой задёрнула шторы, скрыв его от твоего взора.

Леон уставился на занавешенное окно. На лице — смесь неверия и злости. На мгновение он подумывал разбить стекло. Но, поразмыслив, решил, что не стоит давать тебе новый повод для гнева, глубоко вздохнул и полез обратно. Он собирался сдаться. Это нелепо — так себя вести в их возрасте.

Хотя, с другой стороны, он не мог тебя винить. Ты не раз говорила, что тебя задевает, как стажёрка к нему клеится; он, конечно, видел, но для него это была просто работа — обучение, не более.

О, Леон даже не подозревал, что скоро отведает собственного лекарства.

На следующий день Леон предпринял новую попытку. Он отправил тебе цветы, но секретарша неловко сообщила, что ты отказалась их принять. Теперь букет красовался у него на столе, и коллеги подкалывали: «Кто это тебе цветы подарил?». «Моя фея с косой», — мрачно отвечал Леон, чувствуя себя хуже некуда.

Ханниган, видимо, проведала о вашей ссоре — ты же жаловалась на стажёрку, которая никак не могла въехать, что Леон женат. А когда Леон, закрыв лицо руками, ломал голову над тем, как до тебя достучаться, она возникла в дверях с усмешкой.

— Отчаяние тебе не к лицу.

— Да? А что к лицу? Кровь? — безжизненно отозвался Леон, убирая руки от лица и лениво поворачивая к ней голову, — догадываюсь, ты в курсе всей этой драмы?

Ханниган пожала плечами:

— Неловко, когда друзья ссорятся. Шерри уже жалуется, что у её «родителей» развод.

— Развод? — Леон аж подскочил, и кресло жалобно скрипнуло. Неужели ссора из-за какой-то стажёрки может дойти до развода?

Ханниган моргнула:

— Она пошутила. Ты же знаешь, твоя девушка не станет с тобой разводиться.

Леон заметно расслабился и сердито зыркнул на неё за этот микроинфаркт.

— Хочешь совет? — спросила Ханниган.

— После того, как ты меня чуть не угробила, всё, что угодно, будет в помощь.

— Тогда слушай. Через десять минут она идёт обедать. Просто скажи ей, что ты не променяешь её на стажёрку.

— Я это и твержу, — попытался защищаться Леон.

Но Ханниган лишь скептически на него посмотрела; зная обе стороны конфликта, она могла с уверенностью сказать, что Леон ничего не объяснил.

— Серьёзно? «Ой, милая, я просто делаю свою работу, не парься», — передразнила она его голос. Услышав это со стороны, Леон аж поморщился.

Жутко прозвучало.

Он снова провёл ладонями по лицу.

— Чёрт, я идиот.

— Ещё какой.

— Надо было успокоить её, сказать, что у меня ничего нет с этой стажёркой.

— Очевидно.

— Ты мне прямо жить легче делаешь, — саркастично буркнул Леон. Он резво вскочил с кресла, отодвинув его, и направился к выходу из кабинета, минуя Ханниган, — спасибо за помощь, хоть ты и на её стороне.

Ханниган усмехнулась: она всегда была на твоей стороне.

— У тебя пять минут.

Леону дважды повторять не пришлось. Он рванул из отдела к лифтам, где нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока кабина медленно ползла вниз. Она остановилась прямо перед холлом, и в лифт впорхнула стажёрка Кармилла. Её глаза сразу же вспыхнули, едва она узнала Леона.

Чёрт, только этого не хватало перед разговором с женой. Кармилла затараторила, но он слушал вполуха — и даже не заметил, как она подобралась вплотную, — он думал только о том, что скажет тебе, когда найдёт на парковке. Он сражался с биооружием, жизнью рисковал на каждом шагу, но встреча с тобой? Он бы позволил тебе вырвать его сердце, если б это могло тебя успокоить.

— Ага-ага, конечно, — рассеянно бросил Леон.

— Правда? Отлично! — взвизгнула она так, что Леон поморщился.

Он даже не понял, на что согласился, потому что, как только двери лифта открылись, он тут же ускорил шаг. Быстро миновал холл и вышел на парковку. Глаза шарили в поисках знакомого красного «Порш» — такой же, как у него, подарок тебе на день рождения.

Эхо шагов разнеслось по парковке, сердце Леона подпрыгнуло, он обернулся, надеясь увидеть тебя. Улыбка, готовая было появиться, погасла — за ним шла Кармилла. Он остановился и приподнял бровь:

— Вам что-то нужно? Я очень спешу.

— А мы разве не на ланч идём?

Леон уставился на неё, на лице — недоумение.

— Что?

— Вы же в лифте согласились пойти со мной на ланч.

— Чего? Нет, не соглашался я... — до Леона дошло, что, пока он думал о тебе, жене и о том, как будет извиняться, Кармилла, должно быть, пригласила его на свидание. Чёрт, как некстати. Не хватало ещё, чтобы она решила, будто у неё есть шанс. — Ошибка вышла. Я не пойду с вами обедать, я женат.

Кармилла склонила голову, пожала плечами и шагнула ближе, схватив его за руку повыше локтя:

— Вашей жене не обязательно знать.

Леон аж дёрнулся от прикосновения чужих женских пальцев к бицепсу. Он открыл рот, чтобы ответить, но тут в нескольких метрах в своей машине всё это увидела ты. Дикая ярость захлестнула тебя при виде этой девчонки, лапающей твоего мужа. Любая нормальная женщина вышла бы из авто, потребовала объяснений или просто доверилась мужу, что он сам разберётся.

Но, видимо, взыграли гормоны, потому что ты поступила максимально... рационально.

Ты попыталась их сбить.

Глаза Леона расширились, когда «Порш» с включёнными фарами понёсся на них; рефлексы, отточенные годами в поле, сработали мгновенно — он оттащил себя и Кармиллу в сторону. Он неверяще смотрел на тебя, а ты медленно опустила стекло ровно наполовину, и твой прищуренный взгляд встретился с его:

— Ой, а я вас и не заметила.

— Ты с ума сошла?! — рявкнул Леон, зло отстраняясь от Кармиллы и дёргая ручку машины, пытаясь вытащить тебя наружу, — выходи из машины!

— Это была случайность, я ехала едва ли десять миль в час.

Что было правдой — уничтожать ты его не собиралась. Просто хотела слегка толкнуть бампером, и он это понимал; ты бы не стала убивать мужа из-за какой-то девчонки.

— Мы не разговаривали несколько дней, и первое, что ты делаешь, — пытаешься сбить меня машиной!

— Ой, с тобой и не такое бывало, — ты небрежно махнула рукой, и твоё лицо снова помрачнело, когда взгляд упал на Кармиллу за его спиной, — приятного вам ланча.

Стекло поползло вверх, скрывая его разъярённый взор, и разговор был окончен. Двигатель взревел, и ты умчалась на обед.

Леон стоял как вкопанный, глядя вслед жене, которая чуть не стукнула его на машине, им же подаренной. Он вдруг расхохотался, не в силах сдержаться, глядя на то место, где ты только что была:

— Ну, хоть развода не хочет.

И это было облегчением, потому что последние дни он просто с ума сходил, думая, что ты никогда больше с ним не заговоришь.

— Твоя жена — психопатка!

Ах да, точно. Она. Леон лениво повернулся, лицо его стало каменным.

— Одно из её любимых мною достоинств.

С этим надо было разобраться. Леон не мог позволить, чтобы ты злилась дальше. Он переведёт Кармиллу к другому инструктору. Он не собирался рисковать браком из-за женщины, которая не понимает слова «женат».

— Ты хоть заявишь на неё? Она пыталась нас задавить!

— Заявить? Нет, это она ещё в хорошем настроении, — парировал Леон, скрещивая руки на груди.

— Тогда я заявлю...

Леон рассмеялся.

— Нет, не заявишь, — голос его зарокотал, он шагнул к ней, сузив глаза, — если попробуешь, я спокойно заявлю на тебя за сексуальные домогательства на работе. У меня полно свидетелей твоего бесстыжего флирта, и я могу добиться твоего увольнения, учитывая, что я основал этот отдел. Или ты держишь язык за зубами, пока я перевожу тебя к другому руководителю, и будем надеяться, ты усвоишь урок: с женатыми мужиками заигрывать не стоит.

Угроза была явной, он не любил давить на коллег, но это было необходимо. Он не мог рисковать семьёй из-за похотливой стажёрки.

— Выбор за тобой.

Он её напугал — и правильно, пусть знает, как себя вести. Леон развернулся и ушёл, оставив девчушку одну. Он собирался найти тебя, когда ты вернёшься.

Леон ждал у входа в твой отдел. В ФОС все знали, что вы женаты, и его пустили внутрь, когда ты вернулась с обеда. Он не стал дожидаться, может, у тебя срочные дела; сразу прошёл в комнату, где вы работали с Ханниган. Он продумал речь, выстроил аргументы, чтобы объясниться и сказать, что наконец сделал то, что должен был сделать давно.

Он распахнул дверь и открыл рот, но тут же замолк, увидев, как Ксавье нависает над тобой, упёршись руками в стол по обе стороны от тебя, пока ты печатаешь. Белая горячка ревности, которую он не испытывал давно, обожгла изнутри. Леон всегда был спокоен в вашем браке, у него не было причин думать, что ты способна на измену.

Но один только вид этого юнца, возвышающегося над тобой, его одежды, касающейся твоих волос, пропитывающей тебя своим запахом, заставил его пальцы сжаться в кулаки, словно в старые времена выживания, когда рука сама тянется к пистолету, чтобы пустить пулю в голову:

— Не знал, что у нас тут вечеринка, — саркастично бросил Леон.

Ты обернулась, выглядывая из-за руки Ксавье. Тот самодовольно усмехнулся:

— А, знаменитый Леон Кеннеди. Она много о вас рассказывает.

Но Леон заметил, как Ксавье придвинулся грудью ещё ближе к твоему затылку. О, теперь он понимает, о чём ты говорила.

Он почувствовал то же, что чувствовала ты. Леон ощутил себя полным идиотом, что так долго тянул с переводом Кармиллы. Знал бы он, что Ксавье любит так близко к тебе стоять, сам бы попытался переехать его тачкой:

— Да? Тогда ты должен знать: я могу убить человека быстрее, чем тот моргнёт, — его губы растянулись в натянутой улыбке, — вон. Живо.

— Леон, нам правда нужно закончить...

— Вон, — прорычал Леон, не терпящим возражений тоном. Открытая злоба заставила Ксавье замереть, а затем он поспешно отодвинулся от тебя и, стараясь держаться от Леона подальше, чуть ли не выбежал вон, явно испугавшись, что тот прикончит его на месте. Удовлетворённая улыбка тронула губы Леона: угроза подействовала.

— Угрожаешь сотрудникам? — безэмоционально спросила ты, разворачиваясь в кресле и скрещивая руки под грудью.

— А ты пыталась переехать двоих. Мы созданы друг для друга, — парировал Леон, в несколько широких шагов оказавшись рядом и положив руки на подлокотники, нависая над тобой и приблизив своё лицо к твоему, — и мы квиты.

— Квиты? — фыркнула ты, не отводя взгляда. Как ни злилась ты последние дни, близость Леона заставила щёки вспыхнуть, и он, конечно, заметил, как действует на тебя. Отлично, так и надо. — Сам-то со своей подружкой на парковке миловался.

Он глубоко вдохнул:

— Ты неправильно поняла, милая. Неужели ты думаешь, я способен тебе изменить?

Ты молчала, но взгляд смягчился, и ты качнула головой: в глубине души ты ему верила, просто знала, что он не слышал твоих слов о том, как тебя задевает поведение Кармиллы. Одна его рука оставила подлокотник и легла тебе на щеку, большой палец нежно очертил скулу:

— Я никогда бы тебе не изменил. И ты была права, надо было сразу обозначить границы и отправить её к другому. Я просто... — он глубоко вздохнул и на мгновение отвёл взгляд, — просто не хочу, чтобы неподготовленный агент вышел в поле и погиб.

Ты помолчала. Леон всё ещё оставался тем парнем из Раккун-Сити, который хотел помогать людям. Который всё ещё за всех переживал. Надо было догадаться, что он не из-за симпатии не хотел прекращать тренировки, а из-за этого, пусть ему и самому было неловко, и тебе?

— Если её взяли в ДСО, значит, она достаточно подготовлена для того, что там происходит. Ты не можешь спасти всех, Леон, сколько ни тренируй.

Это была горькая правда, с которой Леону приходилось сталкиваться каждый раз, когда в морге оказывался очередной погибший коллега. Очередная жертва биотерроризма. Он смотрел в пол, пытаясь переварить эту реальность.

— Знаю, — тихо ответил он. Потом поднял на тебя глаза — и выглядел он старше своих лет. Годы сражений, и конца этому не видно. — Насчёт неё можешь не волноваться. Я... вежливо объяснил, что она переходит к другому руководителю.

— Ты ей пригрозил, да? — с лёгким смешком спросила ты.

Леон усмехнулся:

— Возможно. Но вежливо.

— У тебя всё всегда через «вежливо», — заметила ты, прижимаясь щекой к его ладони. Напряжение последних дней почти ушло. Почти. И хотя облегчение от того, что Кармилла больше не будет рядом с Леоном, было огромным, то, как Леон отреагировал на Ксавье, заставило тебя приподнять бровь, — так ты понял, что я чувствовала, когда увидел Ксавье вот так рядом со мной?

Леон хмыкнул, его большой палец скользнул по твоей челюсти и слегка сжал её — волна ревности всё ещё плескалась где-то внутри:

— Да, — признался он нехотя.

— И какой урок мы извлекли, мистер Кеннеди?

— Что если я не буду слушать свою жену, меня ждёт молчанка, — он помолчал и выдохнул смешок: — и что моя жена попытается меня переехать.

— Угу, молодец, — пробормотала ты, пытаясь отвернуться, но его рука на подлокотнике удержала тебя на месте, а вторая скользнула по горлу, заставляя смотреть на него, — Леон, мне работать надо.

— Нет, не надо. Я несколько дней с ума сходил, пока ты меня игнорировала. Всё перепробовал, всего тебе накупил, лишь бы ты на меня посмотрела.

Леон опустился на колени, придвигаясь ближе, его плечи раздвинули твои бёдра. Ткань юбки-карандаш задралась выше, обнажая чулки, его ладони легли тебе на бёдра, прижимая к месту, а сам он уткнулся лицом в отчётливо видневшуюся под тканью трусиков влажную, припухшую плоть.

— Несколько дней ты позволяла себе быть стервой, — его нос вжался в ткань, он словно пытался сквозь неё добраться до твоей кожи, глубоко вдыхая и мыча от удовольствия, истосковавшись по твоему запаху, — я каждый день сходил с ума по своей жене — и сейчас ты никуда не уйдёшь, пока не извинишься за то, что чуть не сбила меня машиной.

— Я, наверное, теперь долго ходить не смогу?

— Ага.

аккуратно! ниже лёгкий несексуальный варнинг, хи

Смех Ханниган заполнил кабинет, она откинулась в кресле, пересматривая видео, где Леон и Кармилла едва увернулись из-под колёс, а ты, положив голову ей на плечо, почти дремала — последствия того, что муж «старался» весь вчерашний день.

— Это Леон попросил перевести Ксавье к кому-то другому? — спросила она, в который раз перематывая запись ради собственного удовольствия.

— Ага, Ксавье теперь у милой, почти глухой Маргарет.

— Ого, уверена, Леон приложил руку.

— Угу.

— И-и... ты сказала Леону, что узнала о беременности?

— Он сам догадается, когда поймёт, что в обычном состоянии я бы не стала на него машину гнать.

— Спорим, сколько времени это займёт?

— Ставлю на две недели.

— А я на месяц.

— Если выиграешь, забирай все сумки, что мне Леон купил.

— По рукам.